Жанр: Социология и антропология
Социология политики
...е уходят в небытие, не остается иного выбора, как
бороться, чтобы сохранить или улучшить свою позицию
в поле, то есть чтобы сохранить или даже прирастить
специфический капитал, который зарождается
только в поле, способствуя тем самым сохранению давления
на всех других, принуждений, порождаемых конкуренцией,
которые часто переживаются как невыносимые^.
Короче, никто не может извлечь выгоды из игры,
включая и тех, кто в ней доминирует, не вступив в игру
и не увлекшись игрой: это означает, что не было бы
игры, если бы не вера в игру, и если бы не воля, намерения
и устремления, которые движут агентами, и
которые, производимые игрой, зависят от позиций последних
в игре, точнее, от их власти над объективированными
проявлениями специфического капитала -
того, что контролируется и манипулируется королем,
пользующимся той степенью свободы в игре, которую
она ему оставляет^.
276
Мертвый хватает живого
Те, кто относит, как, например, функционализм
наихудшего толка, последствия доминирования на счет
единой и центральной води, отказываются замечать
вклад, вносимый агентами (включая доминируемых) -
хотят они того или нет, знают они об этом или нет, -
в осуществление доминирования благодаря отношению,
которое устанавливается между их диспозициями,
связанными с их социальными условиями производства,
и ожиданиями и интересами, вписанными в занимаемые
ими позиции внутри полей борьбы, стенографически
обозначаемых такими словами, как Государство,
Церковь или Партия^.
Подчинение целям, значениям или интересам,
являющимся трансцендентными, то есть стоящими над
и вне индивидуальных интересов, практически никогда
не бывает результатом императивного принуждения и
осознанного подчинения. И это потому, что так называемые
объективные цели, в лучшем случае обнаруживающиеся
лишь после события и лишь внешним образом,
изначально практически никогда не осознаются и
не ставятся в качестве таковых в самой практике ни
одним из затрагиваемых агентов, даже когда речь идет
о тех, кто более всего заинтересован в осознании своих
целей - о доминирующих.
Подчинение совокупности практических действий
какому-либо одному объективному намерению,
это своего рода дирижирование в отсутствие дирижера,
осуществляется лишь благодаря согласию, устанавливающемуся
как бы вне агентов и поверх их голов между
тем, что они есть, и тем, что они делают, между их
субъективными "призваниями" (тем, ради чего они
чувствуют себя "сотворенными" - "fails"), и их объективной
"миссией" (тем, чего от них ждут), между тем,
что история из них сделала, и тем, что она от них
Социология политики
требует делать, - согласию, которое может выражаться
либо в ощущении находиться вполне "на своем месте",
делать то, что должны делать, и делать это с радостью
- в объективном и субъективном смыслах - либо в
покорной убежденности, что невозможно делать другое,
что также является - разумеется, менее радостным
- способом ощущать, что создан для того, что делаешь.
Объективированная, институционализированная
история становится действующей и активной только
тогда, когда должность - но также орудие труда или
книга, или даже "роль", социально предписанная и
одобренная ("подписать петицию", "принять участие в
манифестации"), или исторически утвердившийся
"персонаж" (интеллектуал-авантюрист или добропорядочная
мать семейства, честный функционер или "человек
слова") - находит кого-то (подобно одежде или
дому), кто находит это интересным и находит здесь
свой интерес, кто самого себя находит и узнает себя в
этом настолько, что способен отождествиться с ней и
взять на себя^. Именно поэтому столько действий - и
не только действий функционера, отождествляемого с
его функцией^ - предстают как церемонии, посредством
которых агенты - не являющиеся однако актерами,
исполняющими роли, - воплощают социальный
персонаж, которого от них ожидают и которого они
ожидают сами от себя (это призвание), и все это благодаря
тому полному и непосредственному совпадению
габитуса и одежды, которая и делает человека настоящим
монахом. Официант не играет в официанта, как
того желает Сартр. Надевая свою рабочую одежду, прекрасно
выражающую демократизированную и бюрократизированную
форму преданного, исполненного достоинства
слуги богатого дома, и, придерживаясь
церемониала предупредительности и участливости, ко278
Мертвый хватает живого
торый может быть стратегией, маскирующей опоздание,
оплошность или позволяющей сбыть негодный
продукт, он не превращается в вещь (или "вещь в себе").
Его тело, в котором запечатлена определенная
история, приноравливается к функции, то есть к некой
истории, традиции, которые он никогда не наблюдал
иначе, как воплощенными в телах или, вернее, в одеждах,
"заселенных" неким габитусом, именуемым официантами
кафе. Это не означает, что он научился быть
официантом, подражая другим официантам, конституировавшимся
таким образом в модели. Он отождествляет
себя с функцией официанта, как ребенок отождествляет
себя со своим отцом (социальным) и, даже не
нуждаясь в том, чтобы "прикидываться", принимает
характерное выражение губ при разговоре или поводит
плечами при ходьбе, что, как ему кажется, является
составной частью социальной сущности сложившегося
взрослого человека^.
Нельзя даже сказать, что он считает себя официантом:
он слишком поглощен функцией, которая была
ему естественно (то есть социологически) предписана
(например, как сыну мелкого коммерсанта, которому
необходимо заработать, чтобы основать самостоятельное
дело), чтобы осознать эту дистанцию. В то же время
стоит в его положении оказаться какому-либо студенту
(мы их встречаем сейчас во главе некоторых
"авангардистских" ресторанов), и увидим, как тот тысячей
жестов станет подчеркивать дистанцию, которую
будет стремиться сохранить, стараясь как раз изобразить
свое положение в виде роли по отношению к функции,
которая не соответствует представлению (социально
конституированному), сложившемуся у него о
своем существе, то есть о своей социальной судьбе, для
Социология политики
которой он не чувствует себя созданным и в которую
он, по словам сартровского потребителя, не желает
"быть навечно заточенным".
И в доказательство того, что отношение интеллектуала
к позиции интеллектуала не отличается какой-то
особой природой и что интеллектуал не больше,
чем официант, дистанцируется от своего занятия и от
того, что по существу его определяет, то есть сохраняется
иллюзия дистанции по отношению ко всем занятиям,
достаточно прочесть как антропологический документ^
анализ, в котором Сартр продолжает и "универсализирует"
знаменитое описание официанта кафе: "Как бы
я ни старался выполнить функции официанта кафе, я
могу им быть только в нейтрализованной форме (как
актер - Гамлетом), механически воспроизводя жесты,
типичные для моего положения, и рассматривая себя
как воображаемого официанта кафе лишь через эти
жесты, воспринимаемые как "analogon"*. То, что я пытаюсь
реализовать, это существо-в-себе-самом официанта
кафе, как если бы было не в моей власти придать
ценность и неотложность связанным с моим положением
обязанностям и правам, и как если бы мое решение
каждое утро вставать в пять часов или оставаться в
постели, рискуя быть уведенным, не зависело от моего
свободного выбора. Как если бы оттого, что я поддерживаю
существование этой роли, я не выходил бы повсеместно
за ее рамки, не конституировал бы самого
себя как бы зашедшего по ту сторону моего положения.
Однако нет сомнения в том, что в определенном смысле
я есть официант кафе, а если нет, то не мог ли бы я
* заменитель, субститут чего-либо (фр.).
Мертвый хватает живого
столь же обоснованно называть себя дипломатом или
журналистом? " ^
Следовало бы останавливаться на каждом слове
такого рода чудесного продукта социального бессознательного,
которое в результате двойной игры, допустимой
благодаря образцовому использованию феноменологического
"я", проецирует сознание интеллектуала в
практику официанта кафе или в воображаемый
analogon этой практики, производя некую социальную
химеру - чудовище с телом официанта и головой интеллектуала^:
неужели нужно обладать свободой оставаться
в постели, не подвергаясь риску быть уволенным,
чтобы открыть для себя того, кто встает в пять
часов утра, до прихода клиентов подметает помещение
и включает кофеварку, тем самым как бы освобождаясь
(свободно ли?) от свободы оставаться в постели, несмотря
на угрозу быть уволенным?
Нетрудно распознать здесь логику нарциссического
отождествления с фантазмом, согласно которой
иные производят сегодня рабочего, целиком и полностью
вовлеченного в "борьбу", или, наоборот, путем
простой инверсии, как в мифах, рабочего, безнадежно
смирившегося с тем, кто он есть, со своим "бытием в
себе", лишенного той свободы, которая другим дается
фактом располагать в числе прочих возможностей такими
позициями, как у дипломата или журналиста^ 1.
Это означает, что в случае более или менее полного
совпадения между "призванием" и "миссией",
между "спросом", чаще всего имплицитным, молчаливым
и даже тайным образом заключенным в позиции,
и "предложением", скрытым в диспозициях, напрасно
было бы стараться отличить то, что в практической
деятельности обязано влиянию позиций, от того, что
объясняется влиянием диспозиций, привносимых
Социология политики
агентами в эти позиции, и способных определять восприятие
и оценку ими позиции, следовательно, и их
способ удерживать эту позицию, а тем самым и саму
"реальность" позиции.
Эта диалектика, как ни парадоксально, не проявляется
никогда столь отчетливо, как в случае с позициями,
находящимися в зонах неопределенности социального
пространства, а также в случае с профессиями,
слабо "профессионализированными", то есть еще недостаточно
определенными как с точки зрения доступа
к ним, так и с точки зрения условий их выполнения:
эти должности, скорее, еще подлежащие созданию, чем
созданные, учрежденные, чтобы создаваться, предназначены
для тех, кто является и чувствует себя приспособленным
для готовых должностей, кто, в соответствии
со старыми альтернативами, выступает против
готового и за создаваемое, против закрытого и за открытое^.
Определение этих плохо обусловленных, плохо
отграниченных, плохо защищенных должностей заключается,
как ни парадоксально, в свободе, какую они
предоставляют занимающим их определять и отграничивать,
свободно устанавливая их границы, определение
и привнося всю ту инкорпорированную необходимость,
которая является составляющей их габитуса.
Эти должности будут тем, чем являются их занимающие,
или, по крайней мере, те из них, кому удастся
во внутренней борьбе в "профессии" и в конфронтациях
с соседствующими и конкурирующими профессиями
навязать самое благоприятное с точки зрения того,
что они есть, определение профессии. Это зависит не
только от них и от их конкурентов, то есть не только от
соотношения сил внутри поля, где они располагаются,
но и от соотношения сил между классами, которое вне
Мертвый хватает живого
всякой сознательной стратегии "восстановление контроля"
определит не только социальный успех, получаемый
от различных благ и услуг, произведенных в процессе
борьбы и ради борьбы с ближайшими
конкурентами, но и институциональную инвеституру,
которой удостоятся те, кто их произвел. А институционализация
"спонтанных" размежеваний, которая постепенно
происходит под воздействием фактов, то есть
санкций (положительных или отрицательных), налагаемых
на предприятия существующим общественным
порядком (субсидии, заказы, назначения, зачисления в
штат и т. д.), приводит к тому, что впоследствии проявится
как новое разделение труда в сфере доминирования,
план которого не мог бы возникнуть в головах
даже самых рассудительных и вдохновенных технократов^з.
Таким образом оказывается, что социальный мир
изобилует институциями, которых никто не задумывал
и не желал, и даже явные "руководители" которых не
могут сказать - даже после всего свершившегося и во
имя ретроспективной иллюзии - как была "изобретена
формула", удивляются сами, что они [институции -
Перев.] могут существовать в виде, в котором существуют,
будучи столь хорошо приспособленными к тем целям,
которые их создатели никогда формально не ставили^.
Но эффект диалектики отношений между наклонностями,
вписанными в габитусы, и требованиями,
обусловленными определением должности, не менее
существенны, хотя и менее заметны в наиболее
регламентируемых и закостеневших секторах социальной
структуры, например, в наиболее давних и кодифицированных
профессиях служащих государственных
учреждений.
Социология политики
Так, далеко не являясь механическим продуктом
бюрократической организации, некоторые наиболее
характерные для поведения мелких служащих черты,
будь то тенденция к формализму, фетишизм пунктуальности
или строгое отношение к регламентации, есть
проявления, в логике ситуации наиболее благоприятной
для ее перехода к действию, системы диспозиций,
которая также обнаруживается и вне бюрократической
ситуации и которой было бы достаточно, чтобы предрасположить
представителей мелкой буржуазии к добродетелям,
требуемым бюрократическим порядком и
превозносимым идеологией "общественной службы",
таким, как честность, аккуратность, ригоризм и склонность
к моральному возмущению^.
Эта гипотеза нашла экспериментальное подтверждение
в происшедших в течение последних нескольких
лет трансформациях в различных государственных
службах, в частности, в Почтовой службе, в связи с
появлением у молодых мелких служащих, оказавшихся
жертвами структурной деквалификации, диспозиций,
менее соответствующих ожиданиям инсти-гуции^.
Следовательно, нельзя понять функционирования
бюрократических институций иначе, как путем преодоления
надуманного противопоставления "структуралистского"
видения, пытающегося отыскать в морфологических
и структурных характеристиках основу "железных
законов" бюрократии, рассматриваемых как механизмы,
способные ставить собственные цели и .навязывать
их агентам, видению "интеракционистскому" или социально-психологическому,
стремящемуся представить
бюрократическую практику как продукт стратегий
и взаимодействий агентов, игнорируя при этом как социальные
условия производства этих агентов (и в рамках,
и вне рамок институций), так и институциональ284
Мертвый хватает живого
ные условия осуществления их функций (такие, как
формы контроля за рекрутированием, продвижением
по службе или оплатой труда).
Правда, специфика бюрократических полей как
относительно автономных пространств, образуемых
институционализированными позициями заключается
в присущей этим позициям (определямым их рангом,
движущей силой и т. д.), способности добиваться от
занимающих их людей выполнения всех практических
действий, входящих в определение их должности, и все
это - под непосредственным и очевидным, а следовательно,
и ассоциируемым обычно с идеей бюрократии,
воздействием распорядков, директив, циркуляров и т. д.
и особенно под воздействием совокупности механизмов
призвания-кооптации, позволяющих адаптировать
агентов к их должностям, или, точнее, их диспозиции
к их позициям, а затем добиться от определенного органа
официальной власти признания этих - и только
этих - практических действий.
Но даже в подобном случае было бы такой же ошибкой
пытаться понять практические действия (обусловленные
данным моментом времени, то есть являющихся
результатом завершения некоторой истории в том,
что касается их числа, юридического статуса и т. д.),
исходя из имманентной логики пространства, как и
пытаться объяснить их лишь на основе "социальнопсихологических"
диспозиций агентов, особенно, если
они отделены от их условий производства. В действительности
же здесь имеешь дело с исключительным случаем
более или менее "удачного" столкновения между позициями
и диспозициями, то есть между объективированной
историей и историей инкорпорированной: тенденция
бюрократического поля к "перерождению" в
"тоталитарную" институцию, требующую полного и
механического отождествления (perinde ас cadaver")
"функционера" с функцией, аппаратчика с аппаратом,
не связана механическим образом с морфологическими
воздействиями, размеры и число которых способны
оказывать влияние на структуры (например, посредством
ограничений, накладываемых на коммуникацию) и
на функции; эта тенденция может проявляться лишь в
той мере, в какой она совпадает либо с сознательным
сотрудничеством некоторых агентов, либо с бессознательным
соучастием их диспозиций (что оставляет место
для освобождающего воздействия осознания).
Чем больше удаляешься от обычного функционирования
полей как полей борьбы в направлении пограничных
и, несомненно, никогда не достигаемых состояний,
когда, с прекращением всяческой борьбы и
сопротивления доминированию, поле все ужесточается,
сводясь к "тоталитарной институции" - в понимании
Гоффмана, или - в строгом понимании - к аппарату,
который в состоянии требовать всего без всяких
условий и уступок и который в своих крайних формах:
тюрьма, казарма или концентрационный лагерь располагает
средствами символического и реального уничтожения
"ветхого человека", - тем больше институция
стремится пожертвовать своими агентами, которые все
отдают институции (например, "Партии" или "Церкви")
и которые тем легче приносят эту жертву, чем
меньше у них капиталов вне институции, а следовательно,
и свободы по отношению к ней и к тем специфическим
выгодам и капиталу, какие он им предлагает^.
подобно трупу {лат).
Мертвый хватает живого
Аппаратчик, всем обязанный аппарату, - это аппарат,
ставший человеком, и на него можно возложить
самую высокую ответственность, потому что он, добиваясь
осуществления своих интересов, ничего не может
делать, не способствуя ео ipso защите интересов аппарата:
как монах, он предрасположен к тому, чтобы в
полной убежденности охранять институцию против
еретических отклонений тех, кому капитал, приобретенный
вне институции, позволяет и кого подбивает
дистанцироваться от верований и внутренней иерархии^.
Короче, в случаях, наиболее благоприятных для механицистского
описания практических действий, анализ
вскрывает некоего рода бессознательное взаимоприспосабливание
позиций и диспозиций, составляющее истинную
основу функционирования институции, даже в
том, что ему сообщает трагическую видимость адской
машины.
Именно поэтому наиболее способствующие отчуждению,
наиболее отталкивающие и близкие к каторжному
труду условия работы тем не менее находят
рабочего, который на них соглашается, берется за их
исполнение, воспринимает, оценивает, обустраивает,
приспосабливает их к себе и сам к ним приспосабливается
в соответствии с собственной историей жизни и
даже с историей всего своего рода. Если описание наиболее
отчуждающих условий труда и наиболее отчужденных
рабочих звучит так часто фальшиво - и прежде
всего в том, что не позволяет понять, почему вещи
продолжают оставаться такими, какие они есть - то
это оттого, что оно, следуя логике химеры, способно
показать молчаливое согласие, которое устанавливается
между наиболее бесчеловечными условиями работы
и людьми, подготовленными нечеловеческими
Социология политики
условиями своего существования к тому, чтобы их принять.
Диспозиции, запечатленные посредством первого
опыта социального мира, способные при определенном
стечении обстоятельств предрасположить молодых
рабочих принять и даже пожелать войти в мир труда,
отождествляемый с миром взрослых, усиливаются затем
самим опытом их трудовой деятельности и всеми
изменениями в диспозициях, которые он за собой влечет
(и которые можно осмысливать по аналогии с описанными
Гоффманом как составляющими процесса
"asilisation"* изменениями). Здесь следовало бы напомнить
весь процесс инвестирования, который подталкивает
рабочих к тому, чтобы способствовать собственной
эксплуатации уже самим своим усилием, направленным
на овладение трудом и условиями своего труда,
которое заставляет их привязываться к своей профессии
(во всех смыслах этого слова) в силу тех самых свобод
(часто ничтожных и почти всегда "функциональных"),
которые им предоставляются, а также, разумеется, под
влиянием конкуренции, вызываемой различиями
(между специализированными рабочими, иммигрантами,
рабочими-женщинами и т. д.), присущими профессиональному
пространству, функционирующему как
поле.
Действительно, если исключить предельные ситуации,
граничащие с принудительными работами,
видно, что объективная правда наемного труда - эксплуатация
- становится отчасти возможной благодаря
тому, что субъективная правда труда не совпадает с его
объективной правдой. Об этом свидетельствует вызы"помещением
в дом умалишенных", - Прим. перев.
Мертвый хватает живого
ваемое ею (эксплуатацией) возмущение: профессиональный
опыт, когда трудящийся не ждет от своего
труда (и от окружающей его рабочей среды) ничего,
кроме зарплаты, переживается им как нечто калечащее,
патологическое и невыносимое, потому что нечеловеческое^.
То объективирующее усилие, которое потребовалось,
чтобы конституировать наемный труд в его объективной
правде эксплуатируемого труда, заставило того,
кто его осуществил, забыть, что эта правда должна
была быть завоевана в борьбе против субъективной
правды труда, совпадающей с объективной правдой
лишь в пределе. Именно об этом пределе упоминает
Маркс, когда замечает, что исчезновение разброса в
нормах прибыли предполагает мобильность рабочей
силы, которая в свою очередь предполагает, среди прочего,
"безразличное отношение рабочего к содержанию
его труда; возможно большее сведение труда во всех
сферах производства к простому труду, освобождение
рабочих от всех профессиональных предрассудков... '^.
При этом нельзя не вспомнить о существовании
инвестирования в сам труд, что приводит к тому, что
труд становится способным приносить специфическую
прибыль, не сводимую к денежной прибыли: этот "интерес"
к труду, который частично создает "интерес"
факту трудиться, и который является отчасти следствием
иллюзии, присущей участию в определенном поле,
способствует тому, что труд, несмотря на эксплуатацию,
становится приемлемым для рабочего. Такое инвестирование
в труд нередко способствует и возникновению
определенной формы самоэксплуатации. Оно
приводит к тому, что деятельность (например, у артиста
иди интеллектуала) переживается как свободная и
незаинтересованная при соотнесении с узким опреде289
19-6784
Социология политики
лением интереса, отождествляемого с материальной
прибылью, с зарплатой, в действительности предполагает
подсознательное соглашение между диспозициями
и позициями. Это практическое взаимоприспособление^,
являющееся условием инвестирования, интереса
(в противоположность безразличию) к обусловленной
рабочим местом деятельности оказывается, например,
реализованным, когда такие диспозиции, которые
Маркс называет "предрассудками профессионального
призвания" и которые приобретаются в определенных
условиях (например, в случае передаваемой по наследству
профессии), находят условия своей актуализации
в некоторых характеристиках самого труда, таких, как
определенная свобода действий в организации производственных
заданий или некоторые формы конкуренции
в рамках трудового пространства (премии или чисто
символические привилегии, как те, что предоставляются
старым рабочим на мелких семейных предприятиях)".
Различия в диспозициях, равно как и различия в
позициях (с которыми они часто связаны) лежат в основе
различий в восприятиях и оценках, а тем самым
- и совершенно реальных размежевании^. Именно поэтому
недавняя эволюция промышленного труда в направлении
того предела, на который указывал Маркс,
то есть в сторону исчезновения "интересного" труда,
труда "ответственности" и "квалификации" (и всеми
корреляционными иерархиями) весьма по-разному
воспринимается, оценивается и принимается теми, чей
стаж в рабочем классе, квалификации и относительные
"привилегии" заставляют защищать их "завоевания",
то есть интерес к работе, квалификацию, а также
иерархии, и тем самым существующий порядок, и теми,
кому нечего терять. Последние, будучи лишенными
Мертвый хватает живого
квалификации и весьма близкими к народной реализации
популистской химеры, подобны тем молодым людям,
кто, пройдя через более длительный период
школьного обучения, чем те, кто старше их, более
склонны радикализировать борьбу и ставить под сомнение
всю систему, - или же тем, наконец, кто, будучи
также совершенно обездоленными, как рабочие
первого поколения, женщины и особенно иммигранты^,
отличаются терпимостью к эксплуатации, казалось
бы, характерной для другой эпохи^.
Короче, в самых крайних условиях принуждения,
внешне наиболее благоприятных для механицистской
интерпретации, когда трудящийся сводится к его рабочему
месту и непосредственно выводится из его же рабочего
места, активность сводится к установлению отношений
между двумя историями, а настоящее - к
встрече двух видов прошлого^.
Wesen ist was gewesen isl*. Можно понять, что социальное
существо является тем, что было, но и то, что
однажды было, навсегда вписано не только в историю,
что само собой разумеется, но и в социальное существо,
в вещи, а также в тела. Образ открытого будущего с
бесконечными возможностями скрывал то, что каждый
из новых выборов (идет ли речь о нереализованных
актах выбора в условиях laisser-faire) способствует ограничению
универсума возможного или, точнее, увеличению
веса институировавшейся в вещах и в телах необходимости,
с которой должна считаться политика,
ориентированная на другие возможности и, в частности,
на те из них, которые ежеминутно отодвигались в
сторону.
Существо есть то, что существовало (нем.).
Социология политики
В процессе институциализации, становления, то
есть объективации и воплощения как акк
...Поділитися у соцмережах
