Жанр: Социология и антропология
Социология политики
...вен и не склонен к
оппозиции еще и потому, что аппарат многое дает ему
в награду за его сговорчивость и ничтожество. Именно
благодаря этому в 50-е годы какой-нибудь двадцатипятилетний
интеллигент, являясь уполномоченным аппарата,
мог иметь ex officio такую читательскую аудиторию,
на какую смели рассчитывать разве только самые
именитые интеллигенты, да и то, так сказать, за авторский
счет.
И этот своего рода железный закон аппаратной
жизни тесно связан с другим важным процессом, на
котором я хотел бы немного задержаться и который я
257
17-6784
Социология политики
назвал бы эффектом бюро. Сошлюсь при этом на результаты
анализа процесса большевизации, проведенного
Марком Ферро. В начале русской революции в
местных советах, заводских комитетах, т. е. в спонтанно
складывавшихся группах могли участвовать все, все
могли свободно говорить и т.д. Но потом, с назначением
"освобожденных" работников, люди стали приходить
все реже. Институализация (советов), воплощенная
в таких работниках и в бюро, все перевернула.
Так как бюро стали стремиться к монополии на власть,
число участников собраний не могло не сократиться.
Созывались бюро, собравшиеся использовались, вопервых,
для того, чтобы подтвердить представительность
своих представителей и, во-вторых, чтобы утвердить
их решения.
"Освобожденные" работники начали упрекать
рядовых членов за то, что они не достаточно часто
посещали собрания, где им отводилась такая роль. Этот
процесс, в результате которого власть сосредотачивалась
в руках доверенных лиц, представляет собой как
бы историческую реализацию ситуации, описываемой
в теоретической модели делегирования. Люди собираются,
говорят. Но потом появляются "освобожденные"
работники, и люди начинают приходить реже. Потом
возникают бюро с их особой компетенцией и специфическим
языком. Можно было бы здесь напомнить историю
бюрократизации научно-исследовательской
деятельности. В ее структуре существуют научные сотрудники
и научные администраторы, призванные обслуживать
научных сотрудников. Для научных сотрудников
непонятен их бюрократический язык:
"иселедовательский пакет", "приоритеты", так же, как
в последнее время им непонятен язык технократическодемократический
с его "социальным заказом" и т. д. С
Делегирование и политический фетишизм
некоторого момента они перестают являться на встречи
с администраторами, те в свою очередь возмущаются
их отсутствием. Правда, некоторые научные работники,
имея свободное время, все же не отказывались от
таких встреч. Результаты этого очевидны.
"Освобожденный" работник, как видно из названия,
- тот, кто все свое время тратит на то, что для
других является не основным, или чему они могут уделять
только часть своего времени. А у него время есть,
ему некуда спешить. Он способен растворить в медленно
текущем бюрократическом времени, в повторах,
требующих времени и энергии, самые пророчески смелые
начинания, жизнь которых не вечна. В силу этого
в руках у доверенных лиц концентрируется власть.
Складывается характерная идеология, в основе котогрой
лежит радикальное изменение их отношения к доверителям.
Они отныне обвиняются в абсентеизме, некомпетентности,
безразличном отношении к
интересам коллектива. При этом не учитывается, что
все это - лишь следствие концентрации власти в руках
освобожденных работников, предел мечтаний которых
- аппарат вообще без какой-либо социальной базы,
без сторонников, активистов... Перманентность они
противопоставляют прерывности. Их компетентность
специфична. У них особый язык, только им свойственная
культура - культура аппаратчиков, основанная на
их собственной истории мелких дел. (Грамши где-то
говорит о характерных для коммунистов византийских
спорах и конфликтах по поводу тенденций и течений,
в которых невозможно ничего понять.)
Наряду с этим существует специфическая социальная
технология. Эти люди суть профессионалы в
искусстве манипулирования единственной ситуацией,
когда у них могли бы возникнуть проблемы, а именно:
Социология политики
ситуацией конфронтации со своими доверителями.
Они умеют манипулировать общими собраниями, превращая
голосование в овации и т. д. Кроме того, на их
стороне сама логика социальных процессов (для того,
чтобы что-то доказать, требуется время); им достаточно
просто ничего не делать, чтобы сами события развивались
в их интересах.
Их власть часто состоит в сопряженном с неопределенностью
выборе: ничего не делать, не выбирать.
Нетрудно понять, что центральным моментом во всем
этом процессе является полная переоценка шкалы ценностей,
в результате которой оппортунизм превращается
в воинственную приверженность: существуют должности,
привилегии и люди, которые их занимают или
ими пользуются. Вместо того, чтобы испытывать чувство
вины за использование своего положения в личных
интересах, они ссылаются на то, что занимают эти
должности не ради личных выгод, а в интересах партии
или дела.
Точно также они ссылаются, желая сохранить их
за собой, на общее правило, согласно которому завоеванные
должности не покидают. Они называют капитулянством
и преступным диссидентством любые проявления
этической щепетильности в вопросе о власти.
Итак, можно говорить о своего рода самоосвящении
или теодицее аппарата. Он всегда прав (и самокритика
индивидов является последним средством против
постановки под вопрос самого аппарата). В результате
полной переоценки шкалы ценностей с характерным
якобинским восторгом в отношении политики и политического
сословия, политическое отчуждение, о котором
шла речь в начале статьи, перестали вовсе замечать.
Напротив, возобладало жреческое видение политики, и
неучаствующие в политических играх начали испыты260
Делегирование и политический фетишизм
вать чувство вины. Иными словами, в сознании людей
удалось глубоко укоренить представление о том, что
сам факт неучастия в общественных организациях и
невовлеченности в политику представляет собой род
вины, в которой придется вечно раскаиваться.
Так что последнюю политическую революцию -
революцию против сословия политиков и против потенциально
содержащейся в акте делегирования узурпации
- еще только предстоит совершить.
Примечания
^ Ср.: Маркс К. Капитал. Т. 1Ц Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С.82:
"...продукты человеческого мозга представляются самостоятельными
существами, одаренными собственной жизнью...".
Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. С. 84.
Ницше Ф.Антихрист. Сочинения в двух томах. Москва: Мысль,
1990. Т. 2. С. 668.
^ Там же. С. 639.
^ Там же. С. 639-640.
Ницше. Указ. соч. С. 673.
" Там же. С. 682-683.
* Там же. С. 669.
Q
Здесь автор близок к формулированию закона. Имея в виду аппаратчиков,
он в другом месте говорит об их "исключительно незначительной,
но оттого и непобедимой силе".
МЕРТВЫЙ ХВАТАЕТ ЖИВОГО
Об отношениях между историей
овеществленной и историей
инкорпорированной
Мертвый хватает живого
"Как в королевских и герцогских семьях со смертью
главы семьи его титул переходит к сыну ч из герцога
Орлеанского, принца Тарантскогоши принца Ломского
он превращается в короля Франции, герцога Тремаильского,
герцога Германского, так, часто в
результате восхождения иного порядка и из более глубоких
истоков мертвый хватает живого, который
становится внешне похожим на него наследником.
продолжателем его не прекращающейся жизни. "
М. Пруст. В поисках утраченного времени.
"Право иметь своих представителей было установлено
в 1936 год)'. Завоеванное в забастовках, оно в действиmeiibHocinu
было введено в силу декретом 1945 года. Зв(?ос)ы
"Рено" в Флинсе открылись в 1952 годуСледовательно,
во Флинсе синдикализм не имеет традиции
организаций "без представителей ". Уже одно это
осложняет дело. "
Н. Дюбост. Флинс беэ конца...
Философия истории, которая запечатлена в самой
обыденной практике повседневного языка и которая
стремится к тому, чтобы слова, обозначающие институты
и коллективы - Государство, Буржуазия, Патронат,
Церковь, Семья, Правосудие, Школа - конституировались
в исторические субъекты, способные формулировать
и реализовывать собственные цели ("Государство
- буржуазное - решает...", "Школа - капиталистическая
- исключает...", "Церковь Франции борется..." и
т. д.), находит свое высшее воплощение в понятии Аппарата
(устройства) с большой буквы, вновь вошедшем
сегодня в моду в так называемых "концептуальных" речах.
В качестве механического исполнителя историче265
Социология политики
ской целесообразности Deus (Diabolus) in machina "Аппарат",
эта - в зависимости от идеологического настроя
- божественная или адская машина, этот функционализм
наилучшего и наихудшего толка, предрасположен
к функционированию как Deus ex machina, "пристанище
для незнания", конечная причина, способная -
причем с наименьшими затратами - все оправдать,
ничего не объясняя, следуя этой логике, являющейся
ни чем иным, как логикой мифологии, великие аллегорические
образы доминирования не могут не вызвать в
противовес себе лишь другие мифические персонификации,
такие, как Рабочий класс, Пролетариат, Трудящиеся
или даже Борьба - олицетворение Социального
движения и его мстительного гнева^.
Если эта версия теологической философии истории,
пожалуй, не столь далекая, как это может показаться,
от выражения морального негодования - "все
это неслучайно", - могла и может еще представляться
интеллектуально приемлемой, то потому, что является
отражением и выражением диспозиций, входящих составной
частью в "философскую позицию", какой она
определяется в данный момент времени процессами
отбора и становления профессиональных философов.
Она действительно удовлетворяет как требованию
высокого "теоретизирования", вдохновляющего
на парение над фактами и на пустые и поспешные
обобщения^, так и герменевтической претензии, заставляющей
искать сущность за видимостью, структуру
- по "ту сторону" истории и всего того, что ее собственно
определяет, то есть всех этих расплывчатых, вязких
и двусмысленных реальностей, которыми загромождены
общественные науки - дисциплины,
носящие вспомогательный и обслуживающий характер,
годные на то, чтобы поставлять "пищу для раз266
Мертвый хватает живого
мышления", и постоянно подозреваемые в- сговоре с
реальностью, к познанию которой они стремятся. Так,
Альтюссер под предлогом теоретической реставрации
возродил в лоне марксистской ортодоксии осуждение,
налагаемое на всех тех, кто уже самим фактом исследований
свидетельствовал, что еще не все найдено. Убивая
одним выстрелом двух зайцев, он усиливал, если в
этом была необходимость, то презрительное и настороженное
отношение к "так называемым общественным
наукам" - этим плебейским и навязчивым научным
дисциплинам, которое философская ортодоксия никогда
не прекращала исповедовать.
Низводить агентов до роли исполнителей, жертв
или соучастников политики, запечатленной в Сущности
аппаратов, это значит обосновывать выведение существования
из сущности, черпать знания о поведении в
описаниях Аппарата и тем самым экономить на наблюдениях
практики и отождествлять исследовательскую
работу с чтением докладов, принимаемых за реальные
матрицы практики.
Если верно, что склонность трактовать социальный
универсум как Аппарат соразмерна временной
удаленности, обрекающей на объективность, и невежеству,
упрощающему видение, то понятно, почему историки,
склонные, впрочем, в силу их положения в университетском
пространстве к менее амбициозным
теоретическим устремлениям, оказываются и менее
склонными к героизации коллективных сущностей. Их
видение предмета, тем не менее, еще очень часто определяется
их отношением к нему. И это прежде всего
потому, что выработка позиции в отношении прошлого
коренится в неявно принятых позициях по отношению
к настоящему (наиболее наглядный пример тому
- Французская Революция) или, точнее, к интеллекту267
Социология политики
альным противникам в настоящем (в полном соответствии
с логикой душета, вписанной в относительную
автономию пространств культурного производства).
Кроме того, историки не всегда избегают некой утонченной
формы мистификации: во-первых, потому, что
завещанная Мишле амбиция воскрешать прошлое и
воссоздавать реальность, а также подозрительность по
отношению к концептам склоняют их к интенсивному
использованию метафор, о которых известно со времен
Макса Мюллера, что они чреваты мифами: и затем,
потому, что само их положение специалистов в
области источников и истоков подталкивает к тому,
чтобы поместиться в мифической логике истоков и
первоначал.
К обычным мотивам, склоняющим к осмыслению
истории как поиску ответственности, добавляется в
этом случае и своего рода профессиональная привычка:
в противоположность деятелям искусств - авангардистам,
которых она подталкивает к бегству вперед, поиск
отличительного превосходства побуждает историков
погружаться все дальше в прошлое, показывать,
что все началось гораздо раньше, чем считалось, обнаруживать
предшественников у предвестников, у предзнаменований
- предвестий^
Достаточно подумать о вопросах, подобных вопросу
о зарождении капитализма или о появлении современного
типа художника, несомненный успех которого
не объяснить, если бы они не способствовали
regressum ad inflnilum* превосходства эрудита. Эти результаты
логики, присущей производственному полю,
часто комбинируются с воздействием политического
уход в бесконечность (лат.).
Мертвый хватает живого
настроя, вдохновляя на окончательные "инвестиции",
которые скрываются за выработкой позиций по столь
нечетко сформулированным проблемам, что могут служить
поводом лишь для нескончаемых споров, как, например,
вопрос о том, следует ли приписывать появление
первых мер социальной защиты доброй воле
"филантропов" или "борьбе трудящихся", или же вопрос
о влиянии - плодотворном или угнетающем, которое
якобы оказала королевская власть на французскую
живопись XVII века. Безупречно аргументированные и
со всей ученой строгостью документированные вердикты
могут служить оправданием враждебного отношения
к королевскому абсолютизму со стороны республиканских
профессоров конца XIX века либо -
сегодня - для молчаливых намеков на советское государство^.
Или проблема временной границы между
Средневековьем и эпохой Возрождения, работами по
которой заполнены библиотеки и которая продолжает
все еще вызывать споры между "либералами", стремящимися
четко обозначить разрыв между Тьмою и Светом,
и теми, кто настаивает (прежде всего францисканцы)
на средневековых истоках Возрождения...
Действительно, склонность к политико-теологическому
видению, позволяющая то ругать, то хвалить,
то осуждать, то оправдывать прошлое, приписывая доброй
или злой воле его свойства, зависит от того, в
какой степени прошлое рассматриваемых институций
выступает в качестве целей и инструментов борьбы,
ведущейся с помощью этих самых институций, в социальном
пространстве, где помещается историк, то есть
в поле социальной борьбы, самом более или менее автономном
по отношению к этой борьбе^.
Склонность осмысливать исторический поиск в
логике процесса, то есть как поиск истоков и omeemcm269
Социология политики
венноста и даже виновных, составляет основу телеологической
иллюзии, точнее, той формы ретроспективной
иллюзии, которая позволяет приписывать намерения и
умыслы индивидуальным агентам и персонализованным
коллективам. И в самом деле нетрудно, когда известно
заключительное слово, трансформировать исход
истории в цель исторического действия, а объективное
побуждение, выявившееся лишь в конце, после борьбы,
- в субъективное намерение агентов, в сознательную и
расчетливую стратегию, жестко ориентируемую поиском
того, что в конце концов происходит, - конституируя
тем самым суд истории, то есть суждение, вынесенное
историком, на Божий суд. Так, вопреки телеологической
иллюзии, неизменно встречающейся в сочинениях, посвященных
Французской Революции^, анализ, проведенный
Полем Буа, убедительно показывает, что в случае
с сартуазским бокажем даже самые великодушные
меры (как отмена нескольких налогов, которыми облагались
крестьяне) понемногу искажались и перетолковывались
в силу логики поля, в пределах которого они
проводились^.
Тот факт, что абстрактный, формальный и, если
можно так выразиться, "идеалистический" характер
мер, принятых в полном неведении относительно условий
их реализации, способствовал тому, что по ошибке
произошло их парадоксальное переиначивание, в результате
которого они в конечном счете обернулись к
выгоде их авторов или - что уже далеко не то же самое,
- к выгоде их класса, вовсе не дает основания видеть
в этом продукт циничного расчета - и в еще меньшей
мере - своего рода чудо "буржуазного" бессознательного.
Что важно понять, так это отношение междуданными
мерами (или габитусом, характерным для определенного
класса, который здесь выражается, например, в фор270
Мертвый хватает живого
ме универсализма или формализма их намерений) и
логикой поля, где зарождаются в зависимости от габитуса,
но никогда к нему полностью не сводимые, вызываемые
ими реакции.
Причина и смысл какого-либо института (или
какой-либо административной меры) и его социальных
последствий заключаются не в "воле" индивида или
группы, но в поле антагонистических и взаимодополняющих
сил, где в зависимости от интересов, связанных с
различными позициями, и от габитусов их занимающих,
зарождаются "воли", и где в борьбе и посредством
борьбы беспрерывно определяется и переопределяется
реальность институтов и их предвиденных и непредвиденных
социальных воздействий.
Особая форма ретроспективной иллюзии, которая
приводит к иллюзии телеологической, способствует тому,
что объективно целенаправленное действие габитуса
выражается как продукт сознательной, расчетливой
и даже циничной стратегии - стратегии объективной,
успех которой часто зависит именно от ее неосознанности
и "незаинтересованности": подобным образом
те, кто добиваются успеха в политике или даже в искусстве
и литературе, в ретроспективном плане могут восприниматься
как вдохновенные стратеги, тогда как то,
что объективно было рациональным инвестированием
[капитала], могло переживаться как рискованное пари
и даже как безумие.
Требуемая и производимая принадлежностью к
определенному полю, illusio исключает цинизм, и агенты
практически никогда не обладают явно сформированным
умением пользоваться механизмами, практическое
овладение которыми является условием их
успеха: так, например, наблюдаемые в рамках литературного
поля и поля искусства реконверсии - переход
Социология политики
от одного жанра к другому, от одной манеры к другой
и т.д.- переживаются (и должны, по-видимому, переживаться,
чтобы преуспеть) как конверсии. Короче, обращение
к понятию стратегии, позволяющему порвать
с хорошо обоснованной иллюзией незаинтересованности,
а также со всеми формами механизма - будьте
механизм Deus in machina - не предполагает возврата к
какой-либо наивной форме телеологизма или интеракционизма.
Для того чтобы избежать губительных альтернатив,
в рамках которых оказалась заключенной история
(социология) и которые, подобно противоположности
между событийным и долговременным или - в другом
измерении - между "великими людьми" и коллективными
силами, единичными волями и формами структурного
детерминизма, основываются на различии
между индивидуальным и социальным, отождествляемым
с коллективным, достаточно обратить внимание
на то, что любое историческое действие ставит нас
перед лицом двух состояний истории (или социального):
истории в ее объективированном состоянии, то есть
истории, в течение длительного времени аккумулировавшейся
в вещах, машинах, зданиях, памятниках,
книгах, теориях, обычаях, праве и т.д., и истории в ее
инкорпорированном состоянии, ставшей габитусом.
Тот, кто приподнимает шляпу, в знак приветствия,
воскрешает, сам того не сознавая, условный знак,
доставшийся в наследство от Средневековья, когда, как
об этом напоминает Пановский, рыцари имели обычай
снимать шлем, демонстрируя этим свои мирные намерения^.
Такая актуализация истории является фактом габитуса,
продукта исторического овладения, позволяющего
обладать историческим опытом. История в смыс272
Мертвый хватает живого
ле res geslae* есть история овеществленная, влекомая,
приводимая в действие, реактивируемая воплотившейся
историей, и которая в свою очередь приводит в действие
и несет то, что несет ее самое (в соответствии с
диалектикой несущего и несомого, хорошо описанной
Николаем Гартманом)9.
Подобно тому, как письмо вырывается из состояния
мертвой буквы только благодаря акту его прочтения,
что предполагает и стремление его прочесть, и
обладание навыками чтения и расшифровки заключенного
в письме смысла, институировавшаяся, объективированная
история становится историческим действием,
то есть историей, приводимой в действие и
действующей, если только за ее осуществление принимаются
агенты, которых к этому предрасполагает их
история, и которые в силу своих предыдущих "капиталовложений"
склонны к тому, чтобы интересоваться ее
функционированием и обладают способностями, необходимыми
для того, чтобы заставить ее функционировать.
Отношение к социальному миру является не отношением
механической причинности, часто устанавливаемым
между "средой" и сознанием, а своего рода
онтологическим соучастием: когда одна и та же история
преисполняет и габитус, и среду обитания, диспозиции
и позицию, короля и его двор, хозяина предприятия
и его предприятие, епископа и епархию, история
неким образом сообщается с самой собой, отражается
в себе самой, самоотражается. История-"субьект" раскрывается
самой себе в истории-объекте": она узнает
история деяний, прагматическая история в противоположность
культурной истории (истории культуры) {лат.).
18-6784
Социология политики
себя в "допредикативных", "пассивных синтезах", в
структурах, структурированных до любой структурирующей
операции и любого лингвистического выражения.
Доксическое отношение к родному миру, эта своего
рода онтологическая ангажированность, устанавливаемая
практическим смыслом, есть отношение принадлежности
и владения, в рамках которого тело,
освоенное историей, присваивает себе самым абсолютным
и непосредственным образом вещи, пронизанные
той же историей^.
Изначальное отношение к социальному миру, в
котором, то есть через и благодаря которому, мы создаемся,
есть отношение владения, предполагающее владение
объектами обладания своим владельцем. Только
когда наследство завладело наследником, как говорит
Маркс, наследник может завладеть наследством. И это
осуществляемое наследством овладение наследником и
овладение наследником наследства, которое является
условием присвоения наследником наследства (в чем
нет ничего ни механического, ни фатального) происходит
под совместным воздействием типов усвоения,
вписанных в положение наследника и воспитательную
деятельность предшественников - ставших в свое время
присвоенными собственниками.
Унаследованный, присвоенный наследством наследник
не имеет надобности выражать свою волю, то
есть рассуждать, выбирать и сознательно принимать
решения, чтобы делать то, что соответствует и отвечает
интересам наследства, его сохранения и приумножения.
Строго говоря, он может не осознавать ни того,
что делает, ни того, что говорит, и {тем не менее] не
делать и не говорить ничего такого, что не согласовалось
бы с требованиями наследства.
Мертвый хватает живого
Людовик XIV столь полно отождествлял себя со
своей позицией в том гравитационном поле, солнцем
которого он являлся, что было также тщетно пытаться
определить, что из всех действий, происходивших в поле,
было, а что не было продуктом его воли, как пытаться
в [исполняемом] музыкальном произведении
определить, что является заслугой дирижера, а что -
музыкантов оркестра. Его воля к доминированию сама
продукт поля, над которым она доминирует и которое
все оборачивает в свою пользу: "Приближенные, пленники
сетей, расставлявшихся ими друг для друга, как
бы поддерживали, так сказать, друг друга в своих позициях,
даже если они и переносили саму систему лишь
скрепя сердце. Давление, которое оказывали на них
нижние или менее привилегированные слои, заставляло
их защищать свои привилегии. И наоборот, давление,
оказываемое сверху, подталкивало менее удачливых
к тому, чтобы избавиться от него, подражая тем,
кто достиг более выгодной позиции. Другими словами,
они вступали в порочный круг соперничества из-за положения.
Тот, кто имел право первым войти к королю,
подать ему сорочку, презирал того, кто входил третьим
и ни под каким предлогом не хотел ни в чем ему уступать,
принц чувствовал себя выше герцога, герцог -
выше маркиза, а все они вместе, как члены "дворянства",
не хотели и не могли уступать простолюдинам,
платившим налог. Одна установка порождала другую.
Благодаря эффекту действий и противодействий, социальный
механизм уравновешивался, стабилизировался
в некоем нестабильном равновесии"^.
Таким образом, "Государство", ставшее символом
абсолютизма и в высшей степени представлявшее
- в глазах самого абсолютного монарха, самым непосредственным
образом заинтересованного в таком пред275
Социология политики
ставлении ("Государство - это я") - внешнее проявление
Аппарата, в действительности скрывает поле борьбы, в
которое обладателю "абсолютной власти" приходится
самому вмешиваться в степени достаточной, чтобы
поддержать размежевания и напряженности, то есть
само поле борьбы, и мобилизовывать энергию, порождаемую
равновесием напряженностей. Принцип вечного
движения, возмущающий поле, заключается не в
каком-либо первичном неподвижном двигателе - в
данном случае Короле-Солнце, - а в самой борьбе,
которая, возникая под влиянием составляющих поле
структур, воспроизводит и эти структуры, и иерархические
отношения.
Он заключается в действиях и противодействиях
агентов, у которых, если они только не выходят из игры
и н
...Поділитися у соцмережах
