Жанр: Социология и антропология
Приглашение в социологию, гуманистическая перспектива.
...дом, это может опечалить или устрашить его. Между
тем нас интересует не бесполезность восстаний в долгосрочной
исторической перспективе, а прежде всего сама их возможность.
1 1 8
В этой связи следует заметить, что, несмотря на ясное пони
мание недолговечности харизмы, Бобер рассматривал ее как глав
ную движущую силу истории. Сколь сильно ни проявлялись бы
старые шаблоны в ходе "рутинизации" харизмы, мир никогда не
становился снова тем же самым. Даже если произошедшие изме
нения были не столь грандиозны, как того желали и на что наде
ялись революционеры, от этого они не становились меньше.
Иногда лишь по прошествии длительного времени выяснялось,
насколько глубоки они были на самом деле. Вот почему едва ли
не все старания контрреволюционеров в истории оказывались
тщетными, как об этом свидетельствуют, например, Тридентский
Собор"' или Венский конгресс"*. Извлекаемый из истории урок
для нашего социологического подхода прост, почти банален, но
оттого не менее существен для более сбалансированной картины:
Левиафану предопределенности можно с успехом бросать вызов.
Ту же мысль можно выразить негативистски: мы можем отка
заться от сотрудничества с историей.
Впечатление неумолимости истории, содержащееся в дюркгеймовском
и сходных с ним взглядах на общество, создается
отчасти из-за недостаточного внимания к самому историческому
процессу. Какой бы незыблемой ни казалась та или иная соци
альная 'структура сегодня, она не была таковой испокон веков. В
разные периоды ее истории каждая из ее характерных черт была
придумана людьми - харизматическими фанатиками, ловкими
мошенниками, героями-завоевателями и теми, кто просто обла
дал властью и почему-то решил, что так лучше продолжать шоуспектакль.
Все социальные системы создали люди, поэтому они
могут вносить в них изменения. Один из недостатков рассмот
ренных в предыдущей главе взглядов на общество (которые, под
черкнем это вновь, дают нам достаточно надежное представле
ние о социальной реальности) заключается в том, что, оставаясь
в рамках их системы координат, очень трудно говорить об изме
нениях в обществе. И вот тут-то историческая ориентация веберовского
подхода способна восстановить равновесие.
Дюркгеймовский и веберовский взгляды на общество логи
чески не противоречат друг другу. Они просто составляют анти
тезу, ибо в центре их внимания находятся разные аспекты соци
альной реальности. Совершенно правильно будет сказать, что
общество является объективным фактом, что оно формирует и
даже принуждает нас. Но так же верно и то, что наши осмыслен
ные действия способствуют поддержанию общественного здания
и могут сыграть свою роль в его изменении. Эти два утверждения
содержат в себе парадокс социального существования: общество
1 19
определяет нас, а мы, в свою очередь, определяем общество. На
данный парадокс мы уже намекали ранее, говоря о тайном сгово
ре и сотрудничестве с обществом. Пока мы смотрим на общество
с этих позиций, оно кажется гораздо более хрупким, чем представ
лялось ранее. Нам необходимо признание общества, чтобы быть
людьми и сформировать свой Я-образ, т.е. самоидентичность. Об
ществу же, для того чтобы существовать, необходимо признание
со стороны людей. Иными словами, не только мы, но и общество
существуем по определению. Оно опирается на наше место в со
циальном пространстве до тех пор, пока наш отказ признать за
ним реальность не возымеет действие. Отказ мало поможет рабу
в его неприятии рабства, другое дело, если это сделает один из
его господ. Но рабовладельческие системы всегда реагировали
насилием на вызов со стороны своих даже самых обездоленных
жертв. А потому в обществе, по всей видимости, нет ни тоталь
ного бессилия, ни тотальной власти. Сильные мира сего призна
ют это и стараются применять средства контроля аккуратно.
Отсюда следует, что системе контроля необходимо постоян
ное подтверждение со стороны тех, кого она призвана контроли
ровать. Существует целый ряд способов лишить систему такой
поддержки, каждый из которых, согласно официальному опреде
лению, несет угрозу обществу. Мы рассмотрим эти способь* транс
формации, отстранения и манипулирования.
Говоря о харизме, мы уже указывали на то, каким образом
может происходить трансформация социальных дефиниций. Ко
нечно же, харизма не является единственным фактором, внося
щим изменение в общество, но любой процесс социальных изме
нений связан с новыми дефинициями реальности. Любое обнов
ление дефиниций означает, что кто-то начал действовать вопре
ки тому, чего от него ожидают. Господин ожидает от своего раба
поклона, а вместо этого получает кулаком по физиономии. Разу
меется, только в зависимости от частоты подобных инцидентов
мы будем, употребляя социологические термины, говорить об
индивидуальном "отклонении" или социальной "дезорганизации".
Если индивид отказывается признавать социальную дефиницию
экономических прав, то мы имеем дело с преступным явлением,
точнее - с одним из актов отклоняющегося поведения, которые
заносятся статистиками ФБР в рубрику "преступления против
собственности". Но если отказываются массы, возглавляемые
политическим руководством, то мы имеем дело с революцией (будь
то в форме установления социалистического порядка или - в
более умеренной форме - установления радикально новой нало
говой системы). Социологические различия между такими инди120
видуальными отклонениями, как преступления, и широкомасштаб
ной дезорганизацией и преобразованием социальной системы в
целом типа революций, очевидны. Однако важно отметить, что
оба эти типа явлений демонстрируют возможность сопротивле
ния внешним и (по необходимости) внутренним влияниям. В са
мом деле, изучая революции, мы обнаруживаем, что внешним
действиям против старого порядка непременно предшествует рас
пад внутренней приверженности и лояльности. Образ короля ру
шится раньше, чем его трон. Сошлемся на Альберта Соломона,
который считал подходящей иллюстрацией к сказанному исто
рию королевского ожерелья накануне Французской революции и
историю с Распутиным перед революцией в России. Неутихав
шим некогда в южных штатах антирасистским выступлениям
против сегрегации тоже предшествовали длительные процессы, в
ходе которых старые дефиниции социальных ролей негров разру
шились в их собственных головах и дискредитировались в глазах
всей нации (в чем, кстати говоря, не последнюю роль сыграли
ученые, в том числе южане). Иными словами, задолго до того,
как насилие привносится в социальные системы, неуважение и
презрение масс лишают их идеологической поддержки. Непри
знание и переформулирование социальных норм всегда чреваты
революцией.
Можно привести примеры и более обыденных ситуаций, в
которых имеют место трансформация или отказ принимать преж
ние дефиниции. Обратимся к не очень научным трудам англий
ского юмориста Стивена Поттера, представляющим собой пре
красный учебник тонкого искусства социального саботажа. То,
что Поттер называет "ploy"'", есть не что иное, как техника оп
ределять ситуацию вопреки общим ожиданиям, причем делается
это с тем, чтобы застигнуть остальных участников врасплох и
лишить их возможности дать должный и своевременный отпор.
Пациент заранее договаривается о телефонных звонках и превра
щает приемную своего лечащего врача в деловой офис; прибыв
ший в Англию американский турист просвещает гостеприимного
англичанина относительно достопримечательностей британской
столицы; не посещающий церковь гость дома упорно добивается
невыполнения заведенного хозяевами распорядка ходить на вос
кресную службу, намекая на свои тайные религиозно-эзотери
ческие предпочтения, которые, по-видимому, не позволяют ему
присоединиться к остальным, - все это можно назвать успеш
ным микросоциологическим саботажем. Конечно, он ничтожен
по сравнению с прометеевскими bouleversements*** Великой фран
цузской революции, однако не менее явно демонстрирует врож12
1
денную зыбкость фабрики социального воспроизводства. Если
читателю позволят его моральные предрассудки, то он без труда
сам сможет убедиться в надежности поттеровской техники соци
ологического разрушения (которую можно было бы назвать, с
должными извинениями перед Мздисон Авеню, конструирова
нием несогласия). Попробуйте разыграть убежденного трезвен
ника на какой-нибудь вечеринке с коктейлями в Нью-Йорке, или
посвященного в какой-то мистический культ на пикнике членов
методистской церкви, или психоаналитика на завтраке бизнесме
нов, и вы очень скоро убедитесь, что введение любого драмати
ческого персонажа, который не подходит для конкретной пьесы,
представляет серьезную угрозу для других актеров. Подобные экс
перименты способны привести к неожиданному и полному изме
нению нашего видения общества: от вселяющей ужас панорамы
здания массивного гранита до картинки игрушечного домика из
папье-маше. Такая метаморфоза может обескуражить тех, кто
безгранично верил в незыблемость и справедливость общества,
но может дать облегченле тем, кто уподоблял общество гиганту,
причем далеко не всегда дружественному. Например, приятно
узнать, что гигант страдает нервным тиком.
Если кто-то не может преобразовать общество или, наоборот,
скрыто противодействовать ему, то он может мысленно отстра
ниться от него. Прием отстранения как один из методов сопро
тивления социальному контролю появился по меньшей мере во
времена Лао-Цзы''* и был развит стоиками в теорию противле
ния. Личность, которая уходит с подмостков общества в религи
озную, интеллектуальную или художественную сферы, неизбеж
но уносит с собой в добровольное изгнание язык, самоидентификацию
и багаж знаний, полученные ранее из рук общества. Одна
ко можно, хотя и ценой значительных психологических затрат,
построить крепость для своего разума, пребывание в которой изо
дня в день позволит почти не обращать внимания на ожидания
со стороны общества. Как только кому-то удается построить та
кую башню, интеллектуальная конструкция этого сооружения все
больше и больше начинает формироваться самим индивидом, а
не идеологией окружающей его социальной среды и социальной
системы. Если же кто-то присоединяется к этому предприятию,
то появляется шанс создать в самом прямом смысле слова антиобщество,
а его взаимоотношения с другим, "легитимным", об
ществом можно свести до дипломатического минимума. В таком
случае, кстати говоря, значительно облегчается и психологичес
кое бремя отстранения.
Антиобщества, сконструированные на основе девиантных или
1 22
отстраненных дефиниций, существуют в форме сект, культов,
"своего круга" и других групп, которые социологи называют суб
культурами. Для того чтобы подчеркнуть нормативную и когни
тивную обособленность подобных групп, больше подошел бы тер
мин "подпольный мир". Перефразируя слова Карла Майора, ко
торые он использовал для выразительной характеристики соци
ального смысла религиозного сектантства, можно сказать, что
подпольный мир девиантных смыслов и значений существует,
как изолированный остров, внутри самого общества. Индивиду,
который попадает в такой мир извне, весьма настойчиво дают
почувствовать, что он входит в мир совершенно иных понятий.
Эксцентричная религиозность, подрывная политика, неконвенциональная
сексуальность, запрещенные законом удовольствия
- любое из этих явлений может породить свое "подполье", тща
тельно огражденное как от физического, так и идеологического
контроля со стороны общества. Так, современный американский
город может вмещать в себя тщательно скрываемые от глаз обще
ства подпольные миры говорящих на особых языках теософов,
троцкистов, гомосексуалистов и наркоманов, каждый из которых
на основе собственных представлений выстраивает мир, изна
чально бесконечно далекий от мира остальных. Обезличенность
и свобода передвижения в современной городской жизни значи
тельно облегчают строительство таких подпольных миров.
Однако важно подчеркнуть, что и не столь мятежные кон
струкции рассудка тоже могут освобождать индивида от системы
дефиниций, существующей в обществе, в котором он живет. Че
ловек, со всей страстью отдающийся изучению математики, тео
ретической физики, астрологии или зороастризма, может позво
лить себе не слишком обращать внимание на рутинные требова
ния общества до тех пор, пока, преследуя свои интересы, ему
удается выживать экономически. Еще важнее, что строй мысли
такого индивида имеет очень высокую степень автономности по
отношению к рутинным интеллектуальным образцам окружаю
щего его мира. Вспомним тост, который произносят в обществе
математиков: "За чистую математику - пусть даже если она ни
когда и никому не принесет пользы!". Этот род подполья возни
кает не в результате восстания против общества как такового, но,
тем не менее, он ведет к созданию автономного интеллектуаль
ного универсума, внутри которого индивид может существовать с
почти олимпийской отстраненностью. Иначе говоря, люди мо
гут, в одиночку или группами, конструировать свои собственные
миры и, находя опору в них, отстраняться от мира, в который их
первоначально социализировали.
т
Третий основной способ избежать тирании общества - мани
пулирование. Индивид не стремится трансформировать социаль
ные структуры и не отстраняется от них. Напротив, он намерен
но использует эти структуры неожиданным для блюстителей за
конности образом и прорубает тропинки сквозь социальные джун
гли, исходя из свои личных целей. Ирвинг Гофман, анализируя
"карцерные сообщества" (больницы для душевнобольных, тюрь
мы и другие институты принуждения), убедительно показал, как
можно "заставить систему работать на себя", используя ее офи
циально действующие механизмы непредусмотренным образом'''.
Заключенный, который работает в тюремной прачечной и под
кладывает в общее белье свои носки; пациент, использующий
доступность системы связи лечащего персонала для передачи лич
ных сообщений; солдат, катающий подружек на патрульной ма
шине, - во всех этих примерах люди, используя систему, ут
верждают свою относительную независимость от ее деспотичных
требований. Было бы слишком опрометчиво сбросить со счетов
подобные манипуляции, поспешно объявив их трогательным, но
малоэффективным сопротивлением. Сколько есть поучительных
примеров того, как сержанты-связисты с успехом дозванивались
девочкам по вызову, а пациенты использовали больничный центр
связи для заключения биржевых сделок. Подобные операции про
делываются тайно и в течение довольно длительного времени.
Промышленная социология полна примеров того, как работники
используют социальную организацию завода с целями, не совсем
совпадающими, а иногда и прямо противоречащими намерениям
руководства.
Изобретательность, с которой человек способен обойти и раз
рушить самую тщательно разработаную систему контроля, сулит
избавление от социального детерминизма, и именно этим можно
объяснить симпатию, какую мы испытываем к жулику, мошен
нику и шарлатану (до тех пор, пока жульничество не касается нас
самих). Подобные персонажи становятся символами социально
го макиавеллизма, олицетворением верного, не замутненного ил
люзиями понимания общества, позволяющего манипулировать им
ради достижения собственных целей. В литературе выведены та
кие персонажи - Лафкадио у Андре Жида и Феликс Круль у
Томаса Манна, иллюстрирующие их очарование. В реальной жизни
можно вспомнить таких людей, как Фердинанд Уолдо-Демарамладший,
которому удалось обмануть целый ряд видных специа
листов из разных областей, считавших его своим коллегой. Он с
успехом надевал личины таких уважаемых социальных самоидентификаций,
как профессор колледжа, офицер, пенолог'" и даже
хирург. Наблюдая за тем, как мошенник попеременно надевает
на себя маски различных персонажей респектабельного общест
ва, у нас неизбежно возникает неприятное подозрение, что те,
кто "легитимно" играет эти роли, могли добиться своего статуса с
помощью процедур, не слишком отличающихся от тех, которыми
пользуется он. И если мы знаем примеры того, как любители
трескучих фраз с успехом продвигаются по служебной лестнице,
то можем приблизиться к опасному выводу, что общество исход
но основывается на мошенничестве. В той или иной степени все
мы обманщики. Невежда кичится эрудицией, плут - честнос
тью, скептик - глубокой верой, и ни один нормальный универ
ситет не обходится без обманов первого рода, ни одно деловое
предприятие без трюков второго, и ни одна церковь - без третьего.
Здесь нам пригодится еще одно разработанное Гофманом по
нятие - "ролевая дистанция". Им он обозначает случаи, когда
роль играется притворно, неискренне и с определенным умыс
лом. Любая ситуация жесткого принуждения порождает подоб
ные явления. Чиновник колониальной администрации из "мест
ных", следуя ожиданиям, начинает карьеру мелкой сошкой и до
игрывается до роли pukka sahib***, не переставая мечтать о том
дне, когда всем белым перережут глотки. Слуга-негр играет роль
презренного клоуна, а новобранец - рвущегося в бой вояки, но в
сознании обоих скрыты диаметрально противоположные мифы,
в рамках которых их реальные социальные роли отвергаются пол
ностью. Такое раздвоение - единственный способ для человека
сохранить уважение к себе в подобных ситуациях. Но понятие
"ролевой дистанции" можно трактовать значительно шире, при
менительно ко всем ситуациям, когда роль намеренно играют, не
принимая ее внутренне, иными словами, когда актер устанавли
вает внутреннюю дистанцию между своим сознанием и испол
няемой ролью. Такие ситуации имеют первостепенную важность
для социологической картины мира как отступающие от нормы.
Мы уже отмечали, что подобные роли поначалу играются без раз
мышлений - просто как мгновенная и чуть ли не автоматичес
кая реакция на ожидания участников ситуации, но потом туман
неосознаваемого неожиданно рассеивается. Зачастую это не ока
зывает заметного влияния на ход событий, однако здесь мы име
ем дело с качественно иной формой существования в обществе.
Появление "ролевой дистанции" отмечает ту точку, в которой
клоун-марионетка становится паяцем, а кукольный театр пре
вращается в живую сцену. Разумеется, и здесь есть свой сцена
рий, свои декорации и репертуар, в котором человеку предназна
чено сыграть определенную роль. Однако теперь он играет ее с
1 25
полным осознанием. Как только подобная перемена происходит,
так появляется опасность того, что паяц наденет маску трагичес
кого героя, а Гамлет станет крутить кульбиты и распевать похаб
ные частушки. Повторим еще раз: все революции начинаются с
изменений в сознании.
В связи с этим пригодится еще одно полезное понятие - "экс
таз", под которым мы подразумеваем не какое-нибудь необычное
мистическое возвышение сознания, а скорее акт отстранения или
резкого выхода за пределы (буквально extasis*") воспринимаемой
как данность рутины общества. Обсуждая в гл. 3 "переключе
ния", мы уже затрагивали одну очень важную разновидность "экс
таза", а именно ту, которая сопровождает стремительный пере
ход индивида из одного социального мира в другой. Однако уста
новить дистанцию и отстраниться от окружающего тебя мира
можно и без такой перемены. Как только актер начинает играть
роль без внутреннего согласия, демонстративно или тайно, он
оказывается в экстатическом состоянии по отношению к тому
миру, который он не так давно воспринимал как данность. На то,
в чем другие видят судьбу, он смотрит как на набор факторов, с
которыми необходимо считаться; то, что другие принимают за
личностную сущность, он несет как маску. Иными словами, "экс
таз" приводит к такой трансформации осознания общества, при
которой данность становится возможностью. Ясно, что обретение
сознанием этого состояния рано или поздно значимо проявится
и на уровне действия. С официальной точки зрения стражей по
рядка, иметь слишком много людей, ведущих социальную игру
отстраненно, опасно.
Если принять "ролевую дистанцию" и "экстаз" в качестве воз
можных элементов социального существования, то возникает
интересный, с точки зрения социологии знания, вопрос: сущест
вуют ли социальные ситуации или группы, которые особо спо
собствуют появлению такого сознания? Карл Мангейм, который
весьма определенно высказывался в пользу развития такого со
знания по этическим и политическим соображениям (его пози
ция кому-то могла бы показаться спорной), много времени по
тратил на поиски его возможной социальной базы. Можно спо
рить с тем, что представители "свободно парящей интеллиген
ции" (Мангейм имеет в виду слой минимально вовлеченных в
имущественные интересы общества интеллектуалов) являются
наилучшими носителями освобожденного сознания. Однако едва
ли можно сомневаться в том, что некоторые виды интеллектуаль
ной подготовки и деятельности способны привести к "экстазу",
на что мы указывали при обсуждении форм отстраненности.
Можно попробовать сделать и другие обобщения. Появление
"экстаза" вероятнее в городских, нежели в сельских, культурах
(вспомним классическую роль городов как средоточия полити
ческой свободы и свободомыслия), в маргинальных группах, чем
среди доминирующих и адаптированных (вспомним историчес
кие связи европейских евреев с различными либеральными ин
теллектуальными течениями, или пример другого рода - странст
вующий болгарин пронес манихейскую ересь через всю Европу в
Прованс); его появление возможно скорее в группах, не уверенных
в стабильности своего социального положения, чем в тех, у кого
положение прочное (вспомним появление разоблачительных идео
логий в среде нарождавшихся классов, вынужденных вступить в
борьбу с установленным порядком; наилучший пример явила нам
нарождавшаяся французская буржуазия XVII-XVnl вв.). Подоб
ная локализация этого феномена в обществе снова напоминает
нам о том, что даже всеобщее восстание не происходит в соци
альном вакууме без предварительной умственной работы. Даже
существование нигилизма предопределено в рамках социальных
структур, которые он стремится отрицать. Ясно, что до атеизма
должна была существовать идея Бога. Иными словами, любое
освобождение от социальных ролей происходит в социальных
границах. Как бы там ни было, но наше рассмотрение различных
форм "экстаза" каким-то образом вывело нас из тупика детерми
низма, в который мы зашли ранее в ходе своего повествования.
После тюрьмы и театра марионеток мы добрались, наконец,
до третьей картины, на которой общество представлено как сце
на, населенная живыми актерами. Эта третья картина не отменя
ет две первых, но более адекватно учитывает еще один аспект
того, что мы только что рассматривали. Драматическая модель
общества не отрицает того, что поведение актеров на сцене регу
лируется всевозможными внешними, установленными режиссе
ром, и внутренними, исходящими из самой роли, воздействиями.
Тем не менее они вольны выбирать - играть свою роль мрачно
или с воодушевлением, принять ее или дистанцироваться, а то и
вовсе отказаться играть ее. Взгляд на общество с помощью этой
драматической модели сильно меняет нашу общесоциологическую
точку зрения. Теперь нам кажется, что социальная реаль
ность основывается на зыбком фундаменте совместной игры мно
гих актеров или даже акробатов, которые проделывают свои трю
ки с риском потерять равновесие, а в промежутках между ними
держатся за шаткие структуры социального мира.
Сцена, театр, цирк и карнавал - вот вереница образов нашей
драматической модели, которая представляет общество зыбким,
непрочным, часто непредсказуемым. Институты общества, не
смотря на реальные ограничения и принуждения, в то же самое
время оказываются драматическими условностями, даже фикция
ми. Их придумали режиссеры прошлого, а режиссеры будущего
отбросят их в небытие - туда, откуда они некогда появились на
свет. Отыгрывая социальную драму, мы постоянно притворяем
ся, будто эти ненадежные конвенции суть вечные истины. Мы
действуем так, как если бы не существовало других способов быть
человеком, политическим субъектом, религиозным фанатиком или
представителем определенной профессии, хотя даже самые тем
ные головы иногда посещает мысль, что мы могли бы делать все
это совсем-совсем иначе. Если социальная реальность порожда
ется драматически, то она должна быть драматически податли
вой. Драматическая модель открывает возможность для выхода
из жесткого детерминизма, в который нас поначалу завела соци
ологическая мысль.
Прежде чем окончательно оставить наше узкосоциологическое
повествование, мы хотели бы коснуться одной классической
теории, очень важной в свете только что высказанных замеча
ний, - теории чистого общения ("социации"). Немецкий социо
лог Георг Зиммель'T, современник Вебера, утверждал, что обще
ние (в обычном значении этого слова) есть игровая форма соци
ального взаимодействия'*'. На вечеринке люди "играют в общест
во", т.е. вовлекаются в различные формы социального взаимо
действия, лишенного обычной серьезной подоплеки. Такое "чис
тое общение" сводит серьезное общение к легкой беседе, эрос -
к кокетству, этику - к манерам, эстетику - к вкусам. Мир "чис
того общения" - хрупкое искусственное творение, которое в
любой момент может разрушить всякий, кто откажется играть в
принятую игру. Затеявший нешуточный спор на вечеринке ис
портит игру, как и тот, кто попытается довести флирт до откры
того совращения (вечеринка - не оргия) или явно станет пресле
довать свои деловые интересы под маской невинной болтовни
(разговор должен, по крайней мере, иметь видимость отсутствия
заинтересованности). Попадая в ситуацию "чистого общения",
участники на время отказываются от своей "серьезной" сущнос
ти и погружаются в наполовину бесплотный мир игры "понарош
ку". В этом мире царит шаловливое притворство, будто все при
сутствующие не занимают никого социального положения, сво
бодны от собственности и привязанностей, которыми они обре
менены в реальной жизни. Каждый, кто привносит груз "серьез
ных" интересов внешнего мира, немедленно разрушает хрупкую
искусственную конструкцию. Вот почему, между прочим, "чис128
'roe общение" встречается к
...Поділитися у соцмережах
