Жанр: Социология и антропология
Приглашение в социологию, гуманистическая перспектива.
... стемнеет), с интересом вглядываясь сквозь за
дернутые занавески в то, что происходит за ярко освещенными
окнами. Обычное семейство ведет милую беседу с гостями? Сце
на отчаяния у постели больного или покойника? Идет разнуздан
ное веселье? А может, какой-то таинственный культ или опас
ный заговор? Фасады домов нам ничего об этом не скажут, они
лишь показывают приверженность к тем или иным архитектур
ным вкусам определенных групп или классов, которые скорее
всего давно уже не живут здесь. Социальные мистерии происхо
дят за фасадами. Желание проникнуть в эти мистерии аналогич
но любопытству социолога. В городах, на которые неожиданно
обрушиваются какие-то бедствия, такое любопытство можно удов
летворить сполна. Тот, кто пережил бомбежки военного време
ни, знает, каких странных (иногда даже невообразимо странных)
людей можно встретить в бомбоубежище, спустившись туда из
36
собственной квартиры. Он может вспомнить, как жутко выгля
дит утром после ночного налета дом, половину которого, точно
ножом, срезала бомба, сорвала фасад и безжалостно обнажила
некогда скрытый интерьер. Однако в большинстве городов, где
люди живут обычной жизнью, фасады можно "преодолеть" толь
ко благодаря любознательности. Подобно этому история знает
ситуации, когда фасады срывались с общества силой, и все, кро
ме самых нелюбопытных, обнаруживали, какая реальность скры
валась за ними на самом деле. Но такое случается нечасто, отчего
и фасады предстают, как правило, некими скалоподобными твер
дынями. Для того чтобы научиться воспринимать реальность,
скрывающуюся за внешней оболочкой, нужно приложить из
вестные интеллектуальные усилия.
Поясним примерами нашу мысль о том, как социология "за
глядывает за" фасады социальных структур. Возьмем политичес
кую организацию какого-либо местного сообщества. Если кто-то
захочет выяснить, как управляется современный американский
город, то он легко получит об этом официальную информацию: у
города непременно есть устав, соответствующий законам штата.
Сведущий человек посоветует заглянуть в разного рода статуты,
которые дополняют городскую конституцию. Из всех указанных
документов можно выяснить, какую форму правления имеет со
общество, узнать, что на муниципальных выборах голосуют не по
партийным спискам и что городское правительство вступило в
региональную систему водоснабжения. Точно так же, прочитав
городские газеты, можно составить представление об официаль
но признанных политических проблемах города. Можно узнать о
планах города по присоединению одной пригородной террито
рии, о недавних изменениях в административном подчинении
другой территории, произведенных для обеспечения ее индустри
ального развития, или о том, что один из членов городского сове
та был обвинен в злоупотреблении служебным положением в ко
рыстных целях. Все это постоянно происходит, так сказать, на
видимом, официальном, публичном уровне политической жизни.
И тем не менее только в высшей степени наивный человек мо
жет думать, что такого рода информация дает ему полную карти
ну политической жизни сообщества. Социолог обязательно захо
чет понять основу "неформальной структуры власти" (как назвал
ее американский социолог Флойд Хантер, интересовавшийся по
добными исследованиями), т.е. такую картину взаимопереплете
ния людей и их властных возможностей, которую нельзя отыс
кать ни в каких статутах и о которой, пожалуй, не вычитаешь
даже в газетах. Политолог или юрист-эксперт с огромным инте37
ресом могут сравнивать устав данного города с конституциями
других подобных сообществ. Социолог скорее попытается выяс
нить, каким образом и насколько сильно закрепленные законом
имущественные права влиют и даже определяют действия офи
циальных лиц, избранных согласно этому уставу. Кое-что об иму
щественных правах можно найти не в городском уставе, а скорее
в кабинетах президентов корпораций. Эти права и основанные
на них интересы могут вести вообще за пределы местного сооб
щества, в частные особняки горстки могущественных людей, в
офисы некоторых профсоюзов, а иногда и в штабы преступных
организаций. Случись социологу самому соприкоснуться с влас
тью, он прежде всего "заглянул бы за" официальные механизмы,
которыми якобы регулируются властные отношения в городе. Это
совсем не значит, что социолог считает официальные механизмы
абсолютно неэффективными, а закрепленное в законе определе
ние чисто иллюзорным. Но он по крайней мере будет настаивать,
что есть и другой уровень реальности, который надо исследовать
в конкретной властной системе. А иногда он действительно мо
жет прийти к выводу о полной бесперспективности поисков ре
альной власти там, где, по мнению общества, ей должно быть.
Возьмем другой пример. Протестантские вероисповедания
Америки широко различаются, так сказать, по "устройству", т.е.
по официально определенным способам их функционирования.
Можно говорить о епископальном, пресвитерианском и конгрегационалистском
"устройствах" (имея в виду не вероисповеда
ния, обозначенные этими названиями, а формы церковного уп
равления, которые имеют место в различных вероисповеданиях,
например, епископальная форма принята у епископальной цер
кви и у методистов, конгрегационалистская - у конгрегационалистов
и баптистов). Почти во всех случаях такие "устройства"
складывались в ходе длительного исторического развития и име
ли свои теологические обоснования, по поводу которых экспер
ты в области церковных учений продолжают вести бесконечные
споры. Если социолог заинтересуется управлением вероиспове
даний в Америке, то ему не надо будет особенно долго сосредо
точиваться на этих официально принятых терминах. Вскоре он
обнаружит, что проблемы реальной власти и организации имеют
мало общего с "устройством" в теологическом смысле. Ему ста
нет ясно, что независимо от числа верующих базовая форма ор
ганизации всех вероисповеданий - бюрократическая. Логика ад
министративного поведения диктуется бюрократическими про
цессами и очень редко точкой зрения, скажем, епископальной
или конгрегационистской доктрины. Социолог-исследователь бы38
стро "заглянет за" множество пугающих обозначений иерархов
церковной бюрократии и точно определит, кто из них реально
обладает исполнительной властью, при этом не важно, как они
называются - "епископами", "завотделами" или "председателя
ми синода". Подход к церковной иерархии как к одной из бюро
кратических систем дает социологу возможность вскрыть проис
ходящие внутри организации процессы, обнаружить внутренние
и внешние влияния, испытываемые теми, кто, согласно теории,
облечен властью. Иными словами, за фасадом "церковных уст
ройств" социолог увидит работу бюрократического аппарата, ко
торый, как, например, в Методистской церкви, не слишком от
личается от аппарата любой федеральной службы, компании "Дженерал
Моторе" или Объединенного профсоюза рабочих автомо
бильной промышленности.
Или возьмем пример из экономической жизни. Управляю
щий персоналом какого-нибудь промышенного предприятия бу
дет с наслаждением вычерчивать вам яркие красочные схемы,
которые, якобы, демонстрируют управление производственным
процессом: здесь каждый знает свое место, каждый знает, от кого
он получает распоряжения и кому должен их передавать; каждый
член коллектива имеет свою, предписанную только ему роль в
"великой драме" производства. В реальности же всегда все быва
ет иначе, и хорошие управляющие это прекрасно знают. На офи
циальную схему организации накладывается более запутанная и
едва различимая сеть межгрупповых отношений, привязаннос
тей, предрассудков, антипатий и (что еще важнее) поведенческих
кодов. В промышленной социологии накоплено множество дан
ных о действии таких неформальных сетей, складывающихся на
разных стадиях развития коллективов и либо вступающих в про
тиворечие с официальной системой, либо подстраивающихся под
нее. Очень сходное сосуществование формальной и неформаль
ной организаций обнаруживается везде, где большое количество
людей живут или работают вместе в условиях единого дисципли
нарного режима, - в армии, в тюрьмах, больницах, школах, в
том числе в "тайных братствах", которые заключают между собой
дети и о которых так редко знают взрослые. Социолог, опятьтаки,
будет стараться пройти сквозь дымовую завесу официаль
ных версий реальности (версий бригадира, офицера, учителя) и
попытается уловить сигналы, исходящие от "скрытого мира" (от
мира рабочего, солдата, школьника).
Приведем еще один пример. В западных странах, особенно в
Америке, принято считать: мужчины и женщины вступают в брак
потому, что любят друг друга. Существует широко распростра39
ценный миф о любви как о сильном, неодолимом чувстве, смета
ющем все преграды, как о таинстве, которое пытаются постичь
большинство молодых, а иногда и не очень молодых людей. Од
нако при исследовании реальных причин заключения браков не
вольно возникает подозрение, что Купидон пускает свои стрелы
в сердца людей независимо от их принадлежности к какому-либо
классу, расе, религии, к группе с определенными доходами и об
разованием. Если предшествующее свадьбе поведение (его еще
обозначают словом "ухаживание", скорее вводящим в заблужде
ние, нежели что-то проясняющим) исследовать глубже, то откро
ются такие каналы взаимодействия, которые подчас регламенти
руют поведение не менее жестко, чем ритуалы. Это подозрение
усиливается по мере того, как выясняется, что в большинстве
случаев не столько чувство любви порождает особые отношения,
сколько, наоборот, точно выверенные и часто заранее спланиро
ванные отношения вызывают желаемое чувство. Иначе говоря,
люди позволяют себе "влюбиться", когда для этого есть (или спе
циально создаются) определенные условия. Социолог, изучаю
щий формы "ухаживания" и брака, вскоре обнаруживает слож
ную сеть мотивов, тысячами нитей связанных со всей институци
ональной структурой, внутри которой человек проводит свою
жизнь, - с классом, карьерой, материальными притязаниями,
стремлением к власти и престижу. Теперь он начинает рассмат
ривать чудо любви как нечто синтетическое, сложное. Это не зна
чит, что социолог всякий раз будет объявлять любое романтичес
кое объяснение брака иллюзорным. Но, опять-таки, он будет "за
глядывать за непосредственную данность" и общепринятые ин
терпретации. Наблюдая за парочкой влюбленных, которая любу
ется луной, социологу необязательно отрицать особую эмоцио
нальность этой подлунной сцены. Но прежде всего он будет на
блюдать механизм, составляющий структуру сцены в ее "целуй -
ных" аспектах: престижность марки автомобиля, из которого ве
дется наблюдение; соображения вкуса и тактики, определяющие
костюмы наблюдателей; множество поведенческих и вербальных
признаков их социального положения. Этот механизм задает оп
ределенное социальное пространство и внутреннюю тональность
всей ситуации.
Теперь ясно, что проблемы, интересующие социолога, не обя
зательно являются "проблемами" для других людей. То, что офи
циальные лица, печать (и, увы, некоторые учебники по социоло
гии) сообщают о "социальных проблемах", только затемняет суть
дела. Обычно люди говорят о "социальных проблемах" тогда, когда
в обществе происходит что-то не так, как предполагалось соглас
НО
но официальным объяснениям. В этом случае они ждут, что со
циолог изучит "проблему" (т.е. ситуацию, которую они так опре
делили) и, может быть, найдет какое-то "решение", которое по
может устранить ее к их общему удовольствию. Однако вопреки
такого рода ожиданиям очень важно понимать, что социологи
ческая проблема есть нечто совершенно отличное от "социаль
ной проблемы" в указанном смысле. Например, было бы наивно
заниматься "проблемой" преступности только потому, что право
охранительные органы определяют ее как проблему, или разво
дом - лишь потому, что это является "проблемой" для блюстите
лей нравственности. Можно сказать еще яснее: "проблема" бри
гадира, как добиться от людей более эффективной работы, или
"проблема" пехотного офицера, как воодушевить солдат пойти в
атаку, могут не быть "проблемами" для социолога (за исключени
ем тех случаев, когда социолога нанимают корпорация или армия
специально для исследования подобных проблем). Социологи
ческая проблема всегда заключается в понимании того, что про
исходит в рамках социального взаимодействия. Таким образом,
социологическая проблема заключается не столько в том, почему
что-то "идет не так" с точки зрения властей или режиссеров, ра
ботающих на социальной сцене, а прежде всего в том, как дейст
вует система в целом, каковы исходные предпосылки ее сущест
вования и за счет каких средств поддерживается ее единство. Фун
даментальные социологические проблемы - не преступление,
а закон, не развод, а брак, не расовая дискриминация, а расо
во обусловленная стратификация, не революция, а форма прав
ления.
Эту точку зрения можно пояснить следующим примером. Цель
организации подросткового клуба в районе с преобладанием вы
ходцев из низших классов - отвлечь тинэйджеров от участия в
общественно неодобряемых действиях подростковой банды. Сис
тема координат, в рамках которой социальные работники и по
лицейские чины определяют "проблемность" этой ситуации, фор
мируется миром среднего класса, с позиций его респектабель
ных, общественно одобряемых ценностей. Если то, что подрост
ки катаются на краденых автомобилях, есть "проблема", тогда
"решением" ее можно считать их приход в местный клуб для учас
тия в коллективных играх. Но если сменить систему координат и
взглянуть на ситуацию с точки зрения лидера подростковой груп
пы, то все окажется наоборот. Для него "проблемой" станет спло
чение банды в ситуации, когда подростков станут отвлекать от
той деятельности, которая дает банде престиж в ее социальном
окружении, и если социальные работники уберутся в свои благо41
получные кварталы, откуда пришли, то это и будет ее "решени
ем". Короче говоря, то, что составляет "проблему" для одной со
циальной системы, воспринимается как нормальный порядок ве
щей другой системой, и наоборот. Представители этих двух сис
тем определяют лояльность и нелояльность, сплоченность и от
клонение с совершенно противоположных позиций. Конечно,
ориентируясь на собственные ценности, социолог может считать
респектабельный мир среднего класса более желательным и по
тому оказывать помощь работникам подросткового клуба, кото
рый является миссионерским аванпостом in partibus infideliunf*.
Но такая его позиция - не повод для оправдания самого отожде
ствления того, что составляет головную боль официальных лиц, с
тем, что является "проблемой" с социологической точки зрения.
Если социолог захочет решать подобные "проблемы", то ему не
обходимо будет понять всю социальную ситуацию в целом, цен
ности и способы действия обеих систем, а также формы их сосу
ществования во времени и пространстве. Именно это умение
видеть любую ситуацию с позиций обеих конкурирующих систем
является, как мы покажем далее, отличительной чертой социоло
гического сознания.
Мы утверждаем, что социологическому сознанию присущ осо
бый изобличительный мотив. Сама логика его науки подталкивает
социолога к развенчанию тех социальных систем, которые он изу
чает. Причину такого стремления постоянно срывать маски необя
зательно видеть в его темпераменте и наклонностях. В самом деле,
вполне может случиться, что социолог, сам по себе спокойный и
совершенно не склонный нарушать комфорт собственного соци
ального существования, все же будет вынужден в своей деятель
ности бросить вызов тому, что окружающие его люди воспринима
ют как данность. Иными словами, мы утверждаем, что корни изо
бличительного мотива в социологии имеют не психологическую, а
методологическую природу. Социологическая система координат
вместе с встроенной в нее процедурой поиска иных уровней реаль
ности, нежели те, что даются в официальных интерпретациях об
щества, несет в себе некий логический императив, побуждающий
социолога срывать покровы с пропаганды и обмана, которыми люди
прикрывают свои поступки по отношению друг к другу. Это требо
вание изобличений является одной из тех характеристик, которые
делают социологию созвучной настроениям нашей эпохи.
Склонность к изобличению можно проиллюстрировать на
примере самых разных направлений, сложившихся в социологи
ческой дисциплине. Так, одной из главных тем в социологии Вебора
являются непреднамеренные, непредвиденные последствия
человеческих действий в обществе. Наиболее известную работу
Вебера "Протестантская этика и дух капитализма", в которой он
продемонстрировал взаимосвязь некоторых последствий протес
тантских ценностей и развития "духа капитализма", критики за
частую неверно понимают потому, что упускают из виду именно
эту тему. По их мнению, цитируемые Вебером протестантские
мыслители отнюдь не предполагали, что с помощью их учений
будут достигнуты известные экономические результаты. В част
ности, Вебер доказывал, что кальвинистская доктрина предопре
деления подвигла людей на "мирской аскетизм", т.е. на такое
поведение, субъект которого напряженно, методически, самоот
верженно соотносит себя с делами этого мира, в частности с эко
номической деятельностью*'. Критики же Вебера указывают, что
нет ничего более чуждого замыслам Кальвина и других лидеров
кальвинистской Реформации, чем указанные им последствия. Но
Вебер никогда и не утверждал, будто кальвинистская мысль на
меренно "произвела на свет" такие образцы экономического пове
дения. Напротив, он отлично знал, что намерения были совер
шенно иными. Последствия же не зависели от намерений. Веберовское
наследие (а не только упомянутая его знаменитая рабо
та) дает нам живую картину иронии судьбы над человеческими
действиями. Таким образом, веберовская социология представ
ляет собой радикальную антитезу любым взглядам, согласно ко
торым история есть реализация идей или плод произвольных ин
дивидуальных и коллективных усилий. Это не значит, что идеи
не имеют никакого влияния. Мысль Вебера надо понимать так:
результаты реализации идей, как правило, очень сильно отлича
ются от того, что задумывали и на что рассчитывали поначалу их
приверженцы. Осознание иронии истории отрезвляет и является
сильным противоядием всякого рода революционному утопизму.
Изобличительная тенденция социологии присутствует во всех
теориях, которые подчеркивают автономность социальных про
цессов. Например, Эмиль Дюркгейм", основавший наиболее зна
чительную французскую социологическую школу, подчеркивал,
что общество есть особая реальность sui generic* , т.е. такая реаль
ность, которую нельзя свести ни к психологическим, ни к какимто
иным факторам, поддающимся научному анализу. Результа
том такой точки зрения стало высокомерное пренебрежение Дюркгеймом
преднамеренными действиями, мотивами и соображения
ми при изучении различных явлений. Пожалуй, наиболее отчет
ливо это выразилось в широко известном исследовании само
убийств, описанном в работе с таким же названием: личные на
мерения тех, кто совершил самоубийство или предпринял по43
пытку к самоубийству, совершенно не анализировались, зато
тщательно изучались статистические данные о всевозможных со
циальных характеристиках индивидов**. Согласно Дюрктейму, жить
в обществе - значит быть во власти его логики, и часто люди
следуют ей, совершенно не подозревая об этом. Нередко для того
чтобы раскрыть внутреннюю динамику общества, социолог вынуж
ден пренебрегать ответами на его вопросы самих субъектов соци
ального действия и искать объяснения, скрытые от их сознания.
Этот особый дюрктеймовский подход перекочевал в теоретическое
направление, которое называют функционализмом. В функциональ
ном анализе общество рассматривается с точки зрения его функ
ций и предстает как система, функции которой часто скрыты или
недоступны для понимания тех, кто действует внутри нее. Амери
канский социолог Роберт Мертон" удачно выразил этот подход,
введя понятия явных и латентных (скрытых) функций**. Первые
- осознаваемые и произвольные функции социальных процес
сов, вторые - неосознаваемые и непреднамеренные. Так, явной
функцией запрещающего азартные игры закона может быть их
прекращение, а латентной - создание подпольной империи игор
ного бизнеса. Христианские миссии в африканской глубинке явно
стремились обратить ее жителей в христианство, а латентно спо
собствовали разрушению местных племенных культур и, таким
образом, дали мощный толчок процессам социальной трансфор
мации. Контроль Коммунистической партии над всеми сферами
жизни общества явно был призван поддерживать господство ре
волюционного духа, латентно же породил новый класс удобно
устроившихся бюрократов, несомненно буржуазных по своим
взглядам и устремлениям и все менее склонных к самоотречению
и преданности идеалам, что было свойственно большевикам. Яв
ная функция многих добровольных организаций в Америке за
ключается в объединении людей и служении на благо общества,
латентная - в присвоении статусных признаков тем, кому разре
шается принадлежать к подобным организациям.
Центральное для некоторых социологических теорий понятие
"идеология" может служить еще одной иллюстрацией изобличи
тельной тенденции. Социологи употребляют это понятие в тех
случаях, когда определенные взгляды служат рационализации за
крепленных законом имущественных интересов некоторых групп.
Очень часто подобные взгляды способствуют систематическому
искажению социальной реальности подобно тому, как отдельный
индивид может невротически отрицать, деформировать или при
давать противоположный смысл тем аспектам своей жизни, ко
торые вызывают у него беспокойство. Эта идея занимает цент44
рольное место в концепции итальянского социолога Вильфредо
Парето", а понятие "идеология", как мы увидим в следующей
главе, является ключевым для того подхода в социологии, кото
рый называется "социологией знания". С позиций указанных
подходов, идеи, с помощью которых люди объясняют свои дейст
вия, рассматриваются (букв.: разоблачаются. - Пер.) как самооб
ман и агитация, как тот род "искренности", который удачно опи
сал Давид Рисмен*: это состояние ума человека, привыкшего ве
рить собственным пропагандистским утверждениям. Такая трак
товка понятия "идеология" позволяет употреблять его при анали
зе убежденности большинства американских врачей в том, что
уровень здоровья снизится, если отменить платное медицинское
обслуживание, или убежденности многих владельцев похоронных
бюро в том, что недорогие похороны свидетельствуют о недоста
точной скорби по усопшему, или, наконец, претензий на занятия
"образовательной" деятельностью со стороны ведущих телевикторин.
Страховой агент представляет себя человеком, дающим
отеческие советы молодым семьям, комедиант из кабака - ар
тистом, палач - слугой общества; и все эти представления не
просто отражают желание индивида смягчить чувство собствен
ной вины или стремление к статусу, а являются составной частью
официальных самооценок целых социальных групп, обязываю
щих всех своих членов исповедовать их (вплоть до отлучения от
группы в случае отказа). Вскрывая функционирование в общест
ве идеологических притязаний, социолог будет стремиться не по
ходить на тех историков, о которых говорил еще Маркс: любой
уличный торговец лучше них различает то, чем человек является
на самом деле, и то, за кого он себя выдает. Изобличительный
мотив социологии обнаруживает себя в преодолении словесной
дымовой завесы, прикрывающей непризнанные и часто непри
глядные "приводные механизмы" социального действия.
Как уже отмечалось, социологическое сознание возникает тог
да, когда общепринятые или официально установленные трак
товки общества становятся шаткими. Отличным примером для
осмысления ситуации появления социологии служит Франция (ро
дина социологии), где именно попытки интеллектуально охва
тить последствия Французской революции, т.е. не только вели
ких потрясений 1789 г., но и того, что Токвиль назвал длительной
Революцией XIX в., и составили основу новой дисциплины. По
аналогии с Францией нетрудно понять состояние социологии в
условиях стремительной трансформации современного общест
ва, разрушения фасадов, обесценивания старых верований и по
явления новых грозных сил на общественной сцене.
В другой европейской стране, Германии, где в XIX в. возник
ло мощное социологическое движение, дело обстояло несколько
иначе. Позволю себе еще раз сослаться на Маркса, который пи
сал, что те революции, которые французы делают на баррикадах,
немцы склонны совершать в профессорских кабинетах. По край
ней мере, один из "академических" корней революции, пожалуй,
наиболее важный, можно отыскать в мощном движении мысли,
получившем название "историзма". Здесь не место подробно рас
сматривать историю этого движения. Достаточно сказать, что оно
представляет собой попытку глубокого философского осмысле
ния потрясающего ощущения относительности всех ценностей в
истории. Такое ощущение, осознание относительности стало едва
ли не неизбежным результатом огромных достижений немецких
историков во всех областях знания. Социологическая мысль, по
крайней мере отчасти, возникла из необходимости внести поря
док и осмысленность в то ощущение хаоса, которое вызвала у
иных наблюдателей эта громада исторических знаний. Излишне
подчеркивать, что общество, в котором жил германский социо
лог, также переживало изменения, как и общество, в котором
жил его французский коллега: во второй половине XIX в. Герма
ния стремительно продвигалась к индустриальному могуществу и
объединению. Если обратимся теперь к Америке, стране, где со
циология получила самое широкое распространение, то обнару
жим (хотя и другое, отличное от Франции и Германии) сочетание
условий, которое опять-таки сложилось на фоне стремительных
и глубоких социальных изменений. Наблюдая за развитием Аме
рики, мы можем зафиксировать еще один мотив социологии, тесно
связанный, но не тождественный изобличительству, - ее очарованность
"изнаночной", не столь респектабель
...Поділитися у соцмережах
