Жанр: Научная фантастика
Сборник зарубежной фантастики
...ткрытка — от моего подарка, другая — из кармана куртки
Слейтера. Обе написаны рукой Торна. Должно быть, Ричард подумал, что Слейтер
не придаст открытке большого значения и, прочитав, уничтожит.
— Я ничего не знаю о куртке! Я никогда не писал Слейтеру никаких
открыток!
Сержант заставил Торна замолчать.
— При чем тут подарки? — спросил Льюэллин.
— Возвращаясь с Востока, Торн ненадолго задержался в Индии, в Мадрасе.
Все подарки были из Бирмы, Сиама или Китая, а куртка Слейтера привезена из
Индии.
— Что вы несете? — не выдержал инспектор. — Я хочу, чтобы вы мне
рассказали, какое отношение имеют подарки к этому предполагаемому убийству.
Дигби слегка склонил голову и под подозрительным взглядом полицейского
отправился в комнату, где лежал накрытый простыней труп. Он подошел к стулу
и кочергой стянул с него лыжную куртку. Потом вернулся в зал и бросил ее на
пол. Присутствующие уставились сначала на куртку, потом на Дигби. А
убеленный сединами профессор вдруг прниялся топтать куртку ногами.
Многие подумали, что под влиянием случившегося старик повредился умом.
Внезапно Дигби замер, потом снял с этажерки несколько толстых словарей и
негромко сказал:
— Видите ли, инспектор, подарком была вовсе не куртка. — Подняв над
головой самый тяжелый словарь, профессор с такой силой бросил его на куртку,
что вся мебель в комнате задрожала. Когда он занес над головой следующую
книгу и огляделся по сторонам, все испугались, думая, что он ищет новую
жертву.
— Послушайте, профессор, нам тоже не нравится эта куртка, но...
Дигби взмахом руки заставил Петри замолчать. Отбросив словари в
сторону, он разорвал подкладку, чем вызвал новый всеобщий вздох изумления.
Когда Дигби встряхнул куртку, из нее выпала маленькая змейка.
— Торн сказал, что делал подарки, которые отражали его понимание этих
людей. Этот подарок предназначался Слейтеру. Он и стал орудием убийства.
Ричард наверняка знал, что из Бирмы и соседних с ней стран в Англию каждый
год привозят много пуха и перьев. Вероятно, он слышал рассказы о том, что
змеи откладывают яйца в высушенных на солнце перьях, а потом в разных концах
света люди иногда находят в своей одежде змей. Торн привез с собой змею,
зашил под подкладку и подарил куртку Слейтеру, написав в открытке
"Среднеанглийский класс". Ричард знал, что, как только откроется его
щедрость, он окажется в центре внимания, а этого Слейтер вынести не сможет.
Он наденет куртку, и тепло тела привлечет змею. Слейтер погибнет, а у Торна
отличное алиби — комната, полная людей. Даже если бы вдруг выяснилось, что
декан погиб от укуса змеи, все решили бы, что она попала под подкладку
куртки еще в Бирме.
— А почему вы думаете, что это не так?
— Ричард на несколько часов останавливался в Мадрасе. Он рассуждал
так: поскольку мадрасский климат похож на рангунский, то и змеи окажутся
одинаковыми. К вашему несчастью, Ричард, здесь вы, всегда такой дотошный в
работе, допустили ошибку и понадеялись на удачу.
— Это домыслы, профессор! — закричал Торн. — Инспектор, разве вы не
видите, что все это ложь? Дигби врет, как и три года назад, когда уверял,
что меня переизберут на второй срок. Это он! Он убил Слейтера, потому что
тот отнял у него пост декана. Это Дигби хотел отомстить, а не я.
Льюэллин бесстрастно выслушал его и спокойно сказал:
— Сержант, вставьте ему кляп.
Крики Торна оборвались.
— Я уже почти закончил, инспектор. Видите ли, главным доказательством
служит то, что из Индии эти перья не вывозят. Эта очень ядовитая гадюка
водится в засушливых районах Индии и Цейлона, но не во влажном климате
Бирмы. Так что она могла попасть под подкладку куртки только с помощью
человека.
Сержант надел на Торна наручники и вытащил кляп. Торн посмотрел на
Дигби полным ненависти взглядом.
— Я верил вам, как отцу, профессор, а вы принесли меня в жертву. Но я
не собираюсь расплачиваться за ваши грехи. Справедливость восторжествует. Я
не доискался ее у Слейтера и надеялся найти у вас. Но я еще добьюсь
правосудия!
Кричащего Торна вывели из зала.
— Не будьте таким мрачным, профессор, — сказал инспектор. — Все
преступники ведут себя так, когда их выводят на чистую воду. Теряют голову
от страха и ищут, на кого бы свалить вину.
— Кажется, сегодня вечером мы оба потеряли голову, — с улыбкой
ответил Дигби. Инспектор фыркнул.
— Ну что ж, доброй ночи, профессор. Надеюсь еще успеть домой и
подарить что-нибудь жене. Мы будем держать с вами связь.
— Доброй ночи, инспектор. Веселого Рождества!
Джереми Дигби закрыл дверь. Праздничное настроение улетучилось. Снег
повалил сильнее, и ему показалось, что ветер доносит тихие звуки
рождественских песен. Жаль, что пришлось пожертвовать Ричардом, но Слейтера
надо было устранить. Он разрушил факультет, весь колледж. Только он, Джереми
Дигби, мог все исправить. Через неделю ему, наверное, предложат временно
исполнять обязанности декана, и он с удовольствием опять въедет в старый
дом, увитый плющом...
Перевел с англ. С. Мануков
Брайэн Лоуренс. Утренний звонок
coy Брайэн Лоуренс
coy Перевел с английского А. Шаров (harov@otma.ru)
— Нет ничего хуже, чем возвращение в твою жизнь бывшей подружки,
особенно чокнутой, — сказал я, обращаясь к испещренному трещинами
цементному потолку. Я лежал на жестких нарах и, будто завороженный, смотрел
на ошметки серой краски, которые, будто летучие мыши, свисали с потолка моей
камеры в Потоси — одной из "образцовых" тюрем штата Миссури. Потом
перевернулся на бок и взглянул на своего сокамерника. — Давно ты здесь,
Оскар?
— Семь лет, четыре месяца и тринадцать дней. Хотя кто считает?
Я оглядел крошечную каморку площадью семь квадратных метров, в которой
провел уже девять месяцев, восемнадцать дней, семь часов и тридцать семь
минут. Впочем, кто их считает, эти часы и минуты? Две койки, если их можно
так назвать, толчок без крышки, рукомойник и какая-то тусклая металлическая
пластина, которую незнамо почему называют зеркалом. Да еще Оскар, мой
лохматый рябой сосед.
— Слушай, до прогулки всего час, — сказал он. — Ты будешь
рассказывать свою историю, или как? Знаешь ведь, что я не могу без свежего
воздуха, — Оскар растянулся на койке, тощий жесткий матрац при этом почти
не промялся.
Свежий воздух? Черта с два. Просто во время прогулок Оскар затаривается
кокаином. Заметив, что он начинает терять терпение, я приступил к своему
печальному повествованию.
Все началось примерно год назад. Я завтракал, когда зазвонил телефон.
Джина, моя жена, сняла трубку, и женский голос попросил позвать меня.
Поколебавшись, Джина неохотно вручила мне трубку, и меня передернуло от
злобного взгляда темных глаз жены, от сердитого взмаха длинных тяжелых
ресниц. Джина была чертовски ревнива. Не буду спорить: я действительно
заглядывался на других женщин, но и только. Однако Джина этого не понимала,
а посему бесконечно ссорилась со мной, обвиняя в изменах. А когда я говорил,
что только глазею, но не трогаю, жена моя бесилась пуще прежнего. Я-де
считаю ее некрасивой. Получался своего рода порочный круг, по которому наш
брак вращался уже тринадцатый год. Не поймите меня неправильно: я очень
любил жену. Она была страстной, чувственной женщиной, полной жизни и кипучей
энергии. Но, увы, ревность разрезала ее цельную натуру, будто медная жила --
толщу Скалистых гор.
— Алло, — сказал я в трубку.
— Бобби? Не догадываешься, кто это?
Где-то на задворках сознания забрезжило смутное воспоминание. Наверное,
какая-нибудь бывшая подружка, решил я и покраснел. Моя жена, от внимания
которой мало что ускользало, заметила румянец, засопела и вихрем вылетела из
комнаты. К моему удивлению, она не пошла в спальню и не сняла трубку
параллельного телефона.
— Нет, извините, не припоминаю, — ответил я со всеми на то
основаниями. Но всему свое время. Дойдем и до оснований.
— Это Диана. Диана Маккормик. Помнишь?
Да разве такое забудешь? Диана Маккормик. Я встречался с ней примерно
за год до знакомства со своей будущей женой. Это был бурный, страстный и
короткий роман с печальным концом. Диана имела дурную привычку спать, с кем
попало. Разумеется, никто не позаботился сообщить мне об этом, но я и сам
дознался. Мы встречались уже месяцев шесть, когда как-то раз я спросил
Диану, где она была накануне вечером, потому что подруга моя не пришла на
свидание. "Как это — где? — ответила Диана. — С другим мужчиной. Или тебя
это не устраивает?" Разумеется, это меня не устраивало, и последовала долгая
бурная ссора. Соседи вызвали полицию. Меня повязали, а Диана орала, что
убьет меня, если увидит еще раз. Прелестная девушка. С нее бы сталось.
Короче, мы разошлись, а потом мне сказали, что она куда-то переехала. Вроде
бы, на западное побережье.
— Да, Диана, помню, — ответил я. — Помню, как ты велела мне не лезть
в твою жизнь.
— Дело прошлое, Бобби. Я тебя давно простила. Позвонила бы тебе
раньше, да духу нехватало.
Простила меня?! Да, с духом у нее, похоже, полный порядок. Но я --
человек рассудительный и вежливый (жена называет это слюнтяйством), а посему
не стал придираться к словам и сказал лишь:
— Так зачем звонишь теперь?
— Да вот, приехала навестить сестру. Подумала, может, ты захочешь
повидаться.
Ах, сестру? Ту самую, которую я считал жемчужиной их семейства. Дон
была тремя годами моложе Дианы и щеголяла огненно-рыжей шевелюрой (Диана
тоже рыжая, но малость потемнее). У нее была белая кожа, усеянная
веснушками, и ясные зеленые глазищи. Помнится, Дон сходила по мне с ума,
пока я встречался с Дианой. А когда старшая сестра сыграла со мной старую
как мир шутку, я пару раз сходил на свидание с младшей. Но и этот флирт не
затянулся: Дон была еще совсем ребенком (иными словами, не хотела ложиться в
постель), поэтому я ее бросил. Дон обладала таким же необузданным норовом,
что и ее сестра. Когда я сообщил ей, что все кончено, она впала в ярость и
принялась швырять в меня всем, что попадалось под руку. Орала, что, мол,
любит меня безумно, а я, мерзавец, нагло использовал ее. Эти сестрицы
Маккормик то и дело бросались из крайности в крайность. Я слышал, что Дон
перебралась в Нью-Йорк. Но теперь, похоже, обе вернулись, и это сулило мне
разрыв сердца.
— Э... не думаю, что это очень удачная мысль, — ответил я. — У меня
жена и двое детей. Хотя приятно было поболтать.
Не дожидаясь ответа, я повесил трубку и обернулся. К счастью, Джина
вошла в комнату безножа, а то сделала бы из меня собачий корм.
— Кто это был? — вопросила она, сверкая прекрасными темными глазами.
Ее смуглое лицо сделалось мрачнее тучи. Мы с Джиной составляли довольно
живописную парочку. У нее были агатово-черные, по-детски шелковистые волосы,
вечный загар и темно-карие глаза, а у меня — белобрысые кудри, бледная кожа
и синие зенки.
Интересно, слышала ли Джина мой разговор? Если она уловила хотя бы
концовку...
— Диана Маккормик, — сказал я, хотя в голове у меня теснились самые
разнообразные лживые ответы. Но я — слюнтяй, а посему сообщил Джине правду.
— Женщина, с которой я встречался до нашего знакомства. Она хотела меня
видеть.
Джина занесла руку, я попытался защитить лицо, но она двинула меня в
солнечное сплетение. Моя жена — существо чуткое, с мгновенной реакцией. Она
сначала бьет, а уж потом требует объяснений. Причем удар у нее тяжелый, хотя
сама Джина весит всего девяносто фунтов и имеет рост пять футов. Я согнулся
пополам, обхватил руками живот и прокряхтел:
— Я ее отшил и бросил трубку...
— Ну-ну, подонок. А где она раздобыла номер?
— Может, в телефонной книге?
Джина развернулась и пошла прочь. Весь остаток дня и, разумеется, всю
ночь меня для нее не существовало.
Я надеялся, что этим дело и кончится. Пройдет какое-то время, и Джина
угомонится. Как же я ошибался! На следующее утро, примерно в тот же час,
телефон зазвонил снова. Джина пулей вылетела из-за стола, окинув меня
взглядом, говорившим: "Только шевельнись, скотина, и ты покойник". Я прирос
к месту.
— Алло? О, нет, мне очень жаль, но он не может подойти к телефону. Я
же сказала: не может он. Слушай, ты, стерва, ему нет до тебя дела, так что
не трудись накручивать диск.
Джина с грохотом опустила трубку. Я хихикнул и посоветовал ей отключить
телефон. Это было неудачное замечание. Джина запустила в меня трубкой. К
счастью, провод оказался коротковат, и она упала на пол в футе от меня.
— Твоя бывшая шлюха, — сообщила Джина, хотя в этом не было никакой
нужды. — Если ты велел ей катиться, какого черта она продолжает трезвонить?
— Полагаю, я до сих пор неотразим, — я успел пригнуться, и кастрюля
пролетела над моей головой, оставив весьма живописное пятно на стене.
Похоже, мне на роду написано находить нервных девиц. Должно быть, они
уравновешивают мою собственную мягкую и спокойную натуру. — Слушай, Джина,
эта девка чокнутая, — сказал я и поведал ей о своем расставании с Дианой.
Но убедить не смог, и мне не оставалось ничего другого, кроме как спустить
это дело на тормозах.
Как назло, тормоза сломались. Четыре дня кряду телефон звонил то утром,
то вечером. Трубку всегда снимала Джина, и на другом конце линии сразу же
давали отбой. Но мы знали, кто это. Дошло до того, что моя жена вообще
отказалась покидать дом без меня, и я был вынужден таскаться за ней повсюду,
даже в парикмахерскую.
Где-то через неделю звонки прекратились, но тормоза по-прежнему не
тормозили. Как-то в понедельник я пришел с работы, и жена сунула мне под нос
клочок бумаги. На шее Джины набухли вены, губы шевелились, но издавали лишь
какое-то неприятное верещание. Пока я читал записку, моя жена яростно
сопела. Содержание послания было вполне заурядным — просьба о встрече,
подкрепленная угрозой на тот случай, если я откажусь. Угрожали мне, не
Джине, а авторство не вызывало сомнений. Но, как выяснилось, эта записка
была только цветочками.
В конце концов Джина обрела дар речи и сдавленно промолвила замогильным
голосом:
— Эта стерва всучила записку Ники. Он говорит, что какая-то рыжая
чокнутая баба подошла к нему в школе и сунула бумажку. Я вызвала полицию, --
она заплакала. Впрочем, "заплакала" — не то слово. Заревела в три ручья.
Колени Джины подломились, и она упала в кресло. Никогда прежде не видел я
свою жену настолько потрясенной и напуганной. Честно говоря, я тоже
струхнул. Диана всегда была непредсказуема, а теперь выяснилось, что она
может быть опасна.
Полиция, по своему обыкновению, ничего не могла сделать. Меня попросили
дать словесный портрет Дианы, и я рассказал все, что не успел забыть за
пятнадцать лет: рост пять футов пять дюймов, в теле, но не толстуха,
темно-рыжие волосы до плеч, маленькие бегающие карие глазки, миниатюрный
носик. Потом легавые посоветовали нам "транспортировать" (они так и сказали)
наших детей в школу и какое-то время приглядывать за ними повнимательнее.
Судя по их виду, полицейские считали, что обычно мы не смотрим за детьми, и
нас надо лишить родительских прав. И, наконец, велели сообщить, если
что-нибудь случится.
Я был слишком потрясен, чтобы воспринимать содержавшуюся в записке
угрозу серьезно. А жаль. Почти две недели от Дианы Маккормик не было никаких
вестей, но мы кожей ощущали ее присутствие. А потом, часов в пять вечера,
Джина позвонила мне на службу.
— На нашей улице стоит машина! — в страхе сообщила она. — Большущий
"бьюик". Я уже видела его. В машине сидит женщина. Бобби, возвращайся домой.
— Успокойся, Джина. — Это лучшие слова, которые можно сказать
охваченной ужасом женщине. Услышав такое, они обычно впадают в ярость, и моя
жена не была исключением.
— Что ты мелешь, будь ты проклят! Мигом домой! Я звоню в полицию.
Она швырнула трубку, и я помчался домой, сказав начальнику, что у меня
захворал ребенок, и надо помочь жене. Когда я завернул в наш квартал, мимо
проехал синий "бьюик", показавшийся мне знакомым. Вдруг я вспомнил, что за
последние две недели несколько раз видел эту машину рядом с домом. И никогда
не видел ее до того, как начались звонки Дианы. За рулем сидела женщина.
Солнце слепило, и я не смог толком разглядеть ее лица, но заметил рыжие
волосы. По спине пробежал холодок, и я принялся молить бога, чтобы с Джиной
ничего не случилось, а дети не играли на улице. Миновав еще три угла под
визг покрышек, я подкатил к дому.
— Ты видел ее? — закричала Джина, выбегая мне навстречу.
— Да. Видел машину. Не знаю, кто сидел за рулем, — солгал я сквозь
стиснутые зубы, потому что у меня не было ни малейших сомнений относительно
личности водителя. Я все понял, когда почувствовал, как шевелятся волосы на
затылке.
— Господи, Бобби, что же нам делать? — она прильнула ко мне и снова
разревелась, хотя прежде у нее не было такой привычки. Она не плакала даже
на похоронах своего отца. Но теперь мы стояли посреди зелено-бурой лужайки и
тряслись от страха.
Я так и не выяснил, почему Диана убралась до моего появления. Она не
могла знать, что я уеду с работы раньше времени. Но, по-моему, жена кое-что
от меня утаила. Она наверняка подходила к машине. Я заметил, что один из
моих охотничьих ножей, хранившихся в шкафу, лежит не на своем месте, но
решил не обсуждать эту тему.
Синяя машина больше не показывалась, и наша жизнь почти наладилась
Джина, правда, продолжала оглядываться и смотреть в зеркало заднего обзора,
сидя за рулем, и волновалась, когда кто-то из детей исчезал с ее глаз. Но в
остальном все вроде как забылось.
Увы, ненадолго.Вскоре звонки возобновились. В первый раз трубку сняла
Диана.Моясмуглокожая итальянка побелела как мел и молча положила трубку. Но
на этот раз телефон сразу же зазвонил снова. Теперь ответил я.
— Пожалуйста, не бросайте трубку, мне надо сообщить вашему мужу нечто
важное...
— Слушай, Диана, сука ты чокнутая, оставь нас в покое! — гаркнул я и
швырнул трубку на рычаг.
Телефон зазвонил опять. Джина бросилась к нему, отпихнув меня прочь с
такой силой, что я врезался в холодильник.
— Ты не слышала, что сказал мой муж, больная потаскуха? Не лезь к нам!
— внезапно Джина выказала дивную изобретательность, и я, при всей
серьезности положения, не смог удержаться от смеха. — Наш телефон
прослушивает полиция. Тебя найдут и посадят! — Она бросила трубку, громко
выругалась и отключила телефон. Я счел за лучшее не напоминать ей, что в
доме есть еще два аппарата. Но звонков больше не было. Возможно, до Дианы
наконец-то дошло.
Теперь я жалею, что не поговорил с ней, когда она позвонила в последний
раз. Не сделав этого, я допустил роковую ошибку. Спустя неделю мы с Джиной
возвращались из Сент-Луиса после похода в театр. Джина сидела за рулем,
потому что ей не нравилась моя манера водить машину. На шоссе 270 есть
короткий спуск с перепадом футов в двадцать. Внизу стоят домики и деревья, а
ограждения на этом месте нет, потому что идут ремонтные работы.
Мы оживленно обсуждали забавное представление, когда Джина подняла
глаза, взглянула в зеркало заднего обзора и испуганно пробормотала:
— О, господи.
Я оглянулся и увидел быстро нагонявшую нас машину. Было слишком темно,
и я не мог сказать, какой она марки и какого цвета. Я струхнул, но в самое
последнее мгновение машина вырулила в соседний ряд и обогнала нас. Это был
большой темный "бьюик".
Мне пришлось отобрать у Джины руль, чтобы удержать нашу машину на
дороге.
— Это она. О, боже, это она! — срывающимся голосом проговорила Джина.
Я надавил на клаксон, чтобы привести жену в чувство.
— Успокойся. Из-за тебя мы попадем в аварию. Вероятно, это просто
похожая машина.
Я надеялся, что Джина не заметит слабости моего довода. Она бросила на
меня убийственный взгляд, полный страха и злобы. К счастью, напугавшая нас
машина вскоре скрылась из виду.
Мы приблизились к крутому спуску. Джина все еще была в оцепенении, но
вела машину ровно, в крайнем правом ряду, без превышения скорости. Я
посмотрел налево, и у меня замерло сердце.
— О, черт!
— Что такое, Бобби?
Я вскрикнул. Мой истошный вопль напугал не только Джину, но и меня
самого.
— Осторожно! — заорал я. — Тормози!
Но было поздно. Машина, которая совсем недавно обогнала нас, теперь
мчалась в левом ряду. Внезапно она резко рванулась вправо и ударила нас в
борт. Джину бросило на меня, наша машина слетела с дороги и устремилась вниз
по насыпи. На миг мне почудилось, что я на американских горках. А потом --
оглушительный грохот и темнота.
Очнулся я на больничной койке. Я быстро сел и так же быстро лег опять,
потому что у меня сразу закружилась голова.
— Расслабьтесь, — сказала склонившаяся надо мной строгая медсестра.
— Все будет хорошо. — Где моя жена?
Но я уже все понял.И медсестра подтвердила мои худшие опасения. Джина
погибла, получив несовместимые с жизнью повреждения мозга.
Три недели я жил как в тумане. Почти никуда не выходил, потому что
каждая встречная темноволосая женщина казалась мне Джиной. Мои родители и
теща по очереди присматривали за детьми, а те, как могли, старались ободрить
меня, хотя и сами страдали.
Как-то утром, примерно через месяц после гибели Джины, зазвонил
телефон. Я мгновенно понял, кто это, но все равно снял трубку.
— Привет, Бобби, это я, Диана. Как ты там?
Ее веселый непринужденный тон потряс меня до глубины души, и мой ответ
прозвучал весьма жалко.
— Ничего хорошего.
— Жаль. Ну, да я знаю, как тебя развеселить. Почему бы нам не
повидаться? Я в гостинице Друри, недалеко от тебя. Номер двести пятьдесят
семь. До встречи.
Видать, эта баба и впрямь спятила, если думала, что я приду к ней. Но
тут в каком-то уголке моего сознания забрезжила одна мысль. А что, если мне
удастся вытянуть у Дианы признание? Я бросился в спальню, выдвинул ящик
тумбочки и принялся копаться в многолетних залежах хлама. На самом дне лежал
маленький магнитофон. Я включил его. Он оказался исправным. Сунув магнитофон
в задний карман, я хотел было прихватить и охотничий нож, но потом решил,
что, если мне удастся разговорить Диану, то все остальное пусть сделает
полиция.
Я робко постучал в дверь, и она тотчас открылась. На губах Дианы играла
улыбка, похожая на сноп света. Они были обильно накрашены и чуть приоткрыты.
Я видел, как сверкают ее зубки. Волосы стали еще рыжее, веснушек на лице
прибавилось, а темно-зеленые глаза сияли будто фонарики.
— Бобби, ну наконец-то! Я так рада. — Она втащила меня в комнату,
обняла и, не теряя времени, прильнула к моим губам. Я почувствовал, как рука
Дианы скользит по моей спине вниз, и успел перехватить ее, прежде чем она
нащупала магнитофон. Выскользнув из объятий, я незаметно нажал кнопку
записи.
— Зачем ты это сделала, Диана? Зачем тебе понадобилось убивать мою
жену?
Она молча улыбнулась и снова попыталась поцеловать меня. На этот раз я
принял игру и страстно приник к ее губам. Господи, я едва не блеванул.
Тошнотный комок рвался из желудка наружу, но я мужественно продолжал
лицедействовать.
— Бобби, я так соскучилась по тебе. С тех пор, как ты меня бросил,
только о тебе и мечтаю. Видела тебя в каждом мужчине, с которым встречалась.
Меняла их, надеясь найти кого-то как ты. А потом мне предложили тут работу,
и я не выдержала. И теперь, когда твоей жены больше нет, ничто нам не
помешает.
Ей предложили работу? Погодите-ка, тут что-то не так. Я прищурился и
пристально посмотрел на нее. Да, что-то не так. Но я не мог понять, в чем
дело, и просто повторил свой вопрос:
— Но убивать-то зачем?
— Господи, Бобби, разве не ясно? Она же стояла между нами.
Она произнесла это на удивление невозмутимо и непринужденно.
— Но ведь ты могла убить и меня.
— Да, могла. Только ты выжил. Значит, судьбе было угодно, чтобы ты
стал моим.
Она опять подалась ко мне, но на этот раз в голове у меня что-то
щелкнуло. Как будто прорвало плотину. Я отпихнул Диану и заорал:
— Убийца! Ты угробила мою жену, и я тебя прикончу!
Кровь закипела. Я никогда прежде не был так зол, но теперь совершенно
не владел собой, как будто наглотался "колес". Во мне взыграло что-то
первобытное, и сознание отключилось. Я рванулся вперед и заметил, как лицо
Дианы исказилось от страха. Но она была готова к такому обороту дела. Может,
стерва и спятила, но никто никогда не считал и не называл ее дурой.
Поэтому я нарвался на здоровенный кухонный нож. Намерения Дианы не
вызывали сомнений: она хотела проткнуть мне брюхо. К счастью, моя злость
оказалась сильнее, чем ее страх и безумие. Диана успела пырнуть меня, но
только оцарапала кожу. Я схватил ее за руку и рванул влево. Тонкое запястье
хрустнуло и сломалось, как сухая щепка. Нож вывалился, вонзился в пол и,
покачавшись мгновение, упал плашмя. Я ударил Диану правой ногой в пах. Будь
она мужчиной, ущерб оказался бы куда серьезнее, но, так или иначе, мне
хватило времени, чтобы завладеть ножом. Я машинально занес правую руку, и в
этот миг Диана ринулась на меня, норовя расцарапать ногтями лицо. Лезвие
ножа вошло ей прямо в горло. Она захрипела, попятилась и опустилась на пол,
схватившись руками за шею. Кровь ударила струей, потекла между пальцами и
фонтаном хлынула на мою рубаху. Я стоял и бесстрастно смотрел, как жизнь
...Закладка в соц.сетях
