Жанр: Научная фантастика
Проза.
...ный
"этикетом".
- До свиданья.
Он в нерешительности постоял у сторожки привратника, потом снова
вернулся на аллею, чтобы его не видели идущим за ней следом по Вест-стрит.
И в этот момент, идя в противоположном от нее направлении, он вспомнил,
что не одолжил ей книгу, как хотел, и не успел договориться о новой
встрече. Ведь она может в любой день покинуть Хортли, дабы возвратиться в
свой прекрасный Клэпхем. Он остановился в нерешительности. Бежать ли за
ней? Но тут перед его мысленным взором возникло лицо Боновера с его
загадочным выражением. Он решил, что попытка догнать ее окажется слишком
заметной. И все же... Минуты шли, а он никак не мог решиться.
Когда он наконец вернулся домой, миссис Манди уже доедала свой обед.
- Все ваши книги, - сказала миссис Манди, которая по-матерински опекала
его. - Читаете, читаете, и время-то некогда приметить. А теперь вам
придется есть остывший обед, он и в желудке-то у вас не успеет как следует
уложиться до ухода в школу. Этак и пищеварение недолго испортить.
- Не беспокойтесь о моем пищеварении, миссис Манди, - отозвался мистер
Люишем, отрываясь от своих сложных и, по всей вероятности, мрачных
размышлений. - Это - мое личное дело.
Так резко он прежде никогда не говорил.
- Лучше иметь хороший, исправно действующий желудок, чем голову, полную
премудростей, - заметила миссис Манди.
- А я, как видите, думаю по-другому, - отрезал мистер Люишем и снова
впал в мрачное молчание.
- Скажите, пожалуйста! - пробормотала себе под нос миссис Манди.
5. НЕРЕШИТЕЛЬНОСТЬ
Мистер Боновер, выждав должное время, заговорил о случившемся только
днем, когда Люишем присматривал за игравшими в крикет воспитанниками. Для
начала он сделал несколько замечаний о перспективах их школьной команды, и
Люишем согласился с ним, что Фробишер-первый в нынешнем сезоне как будто
подает неплохие, надежды.
Последовало молчание, во время которого директор что-то мурлыкал себе
под нос.
- Кстати, - не сводя глаз с играющих, заметил он, словно продолжая
беседу, - насколько мне известно, у вас здесь в Хортли знакомых не было?
- Да, - ответил Люишем, - совершенно верно.
- Уже подружились с кем-нибудь?
На Люишема вдруг напал кашель, а его уши - о, эти проклятые уши! -
запылали.
- Да, - ответил он, стараясь овладеть собой. - О да. Да. Подружился.
- Наверное, с кем-нибудь из местных жителей?
- Нет. Не совсем.
Теперь у Люишема пылали не только уши, но и щеки.
- Я видел вас на аллее, - сказал Боновер, - за беседой с молодой леди.
Ее лицо показалось мне знакомым. Кто она?
Ответить ли, что она знакомая Фробишеров? А вдруг Боновер с его
предательской любезностью расскажет об этом Фробишерам-родителям и у нее
будут неприятности?
- Это, - невнятно начал Люишем, густо краснея от такого насилия над
честностью и понижая голос, - это... старая приятельница моей матери. Я
познакомился с нею когда-то в Солсбери.
- Где?
- В Солсбери.
- А как ее фамилия?
- Смит, - опрометчиво выпалил Люишем, и не успела ложь сорваться с его
уст, как он уже раскаялся.
- Хороший удар, Гаррис! - крикнул Боновер и захлопал в ладоши. -
Отличный удар, сэр.
- Гаррис подает неплохие надежды, - заметил мистер Люишем.
- Очень неплохие, - подтвердил мистер Боновер. - О чем мы говорили?
А-а, странные совпадения случаются на свете, хотел я сказать. У
Фробишеров, здесь же, в нашем городе, гостит некая мисс Хендерсон... не то
Хенсон... Она удивительно похожа на вашу мисс...
- Смит, - подсказал Люишем, встречая взор директора и заливаясь еще
более ярким румянцем.
- Странно, - повторил Боновер, задумчиво его разглядывая.
- Очень странно, - пробормотал Люишем, отводя глаза и проклиная
собственную глупость.
- Очень, очень странно, - еще раз сказал Боновер. - По правде говоря, -
добавил он, направляясь к школе, - я никак не ожидал от вас этого, мистер
Люишем.
- Чего не ожидали, сэр?
Но мистер Боновер сделал вид, что не расслышал этих слов.
- Черт побери! - сказал Люишем. - О проклятье! - выражение, несомненно,
предосудительное и в те дни весьма редкое в его лексиконе.
Он хотел бы догнать директора и спросить: уж не подвергает ли тот
сомнению его слова? В ответе, впрочем, вряд ли приходилось сомневаться.
Минуту он постоял в нерешительности, потом повернулся на каблуках и
зашагал домой. Каждый мускул у него дрожал, а лицо непрерывно
подергивалось от злости. Он больше не испытывал смятения, он негодовал.
- Будь он проклят! - возмущался мистер Люишем, обсуждая этот случай со
стенами своей комнаты. - Какого дьявола он лезет не в свои дела?
- Занимайтесь своими делами, сэр! - кричал мистер Люишем умывальнику. -
Черт бы побрал вас, сэр, занимайтесь своими делами!
Умывальник так и поступал.
- Вы превышаете свою власть, сэр! - чуть успокоившись, продолжал мистер
Люишем. - Поймите меня! Вне школы я сам себе хозяин.
Тем не менее в течение четырех дней и нескольких часов после разговора
с мистером Боновером мистер Люишем столь свято следовал полувысказанным
предначертаниям начальства, что совсем забросил занятия на открытом
воздухе и даже боролся, правда, с убывающим успехом, за соблюдение не
только буквы, но и духа своего расписания. Однако большей частью он
занимался тем, что досадовал на количество скопившихся дел, выполнял их
небрежно, а то и просто сидел, глядя в окно. Голос благоразумия
подсказывал ему, что новая встреча и новая беседа с девушкой повлекут за
собой новые замечания и неприятности, помешают подготовке к экзаменам,
явятся нарушением "дисциплины", и он не сомневался в справедливости такого
взгляда. Чепуха - вся эта любовь; она существует только в плохих романах.
Но тут мысль его устремлялась к ее глазам, осененным полями шляпы, и
обратно эту мысль водворить можно было только силой. В четверг, по дороге
из школы, он издалека увидел ее и, чтобы избежать встречи, поспешил войти
в дом, демонстративно глядя в противоположную сторону. Однако этот
поступок был поворотной точкой. Ему стало стыдно. В пятницу вера в любовь
ожила и укрепилась, а сердце было полно раскаяния и сожаления об этих
потерянных днях.
В субботу мысль о ней настолько овладела им, что он был рассеянным даже
на своем излюбленном уроке алгебры; к концу занятий решение было принято,
а благоразумие очертя голову обратилось в бегство. После обеда, что бы ни
случилось, он пойдет на аллею, увидит девушку и снова поговорит с ней.
Мысль о Боновере возникла, но тотчас же была изгнана. И, кроме того...
После обеда Боновер обычно отдыхает. Да, он пойдет, отыщет ее и будет
говорить с ней. И ничто его не остановит.
Как только решение было принято, воображение заработало с удвоенной
энергией, подсказывая ему нужные фразы, соответствующие позы, рисуя
множество смутных и прекрасных видений. Он скажет это, он скажет то, ни о
чем, кроме своей необыкновенной роли влюбленного, он и думать не мог.
Какой он трус, зачем так долго прятался от нее! О чем он только думал? Как
он объяснит ей свое поведение при встрече? А что, если высказать все
начистоту?
Он принялся размышлять о том, насколько он может быть с нею откровенен.
Поверит ли она, если он постарается ее убедить, что в четверг
действительно ее не видел?
И вдруг - о ужас! - в самый разгар этих мечтаний явился Боновер и
попросил его подежурить после обеда вместо Данкерли на площадке для
крикета. Данкерли был старшим учителем в школе, единственным коллегой
Люишема. В обращении Боновера не осталось и следа осуждения, его просьба к
подчиненному была своего рода оливковой ветвью. Но для Люишема это было
жестоким наказанием. Роковую минуту он колебался, почти готовый
согласиться. Ему предстало мгновенное видение долгого послеобеденного
дежурства, а тем временем она, быть может, уже укладывает вещи перед
отъездом в Клэпхем. Он побледнел. Мистер Боновер зорко следил за
выражением его лица.
- Нет, - резко сказал Люишем, вкладывая в это слово всю свою
решительность и тотчас же начиная неумело подыскивать предлог для отказа.
- Мне очень жаль, что я не смогу исполнить вашей просьбы, но... я
договорился... Я уже условился сегодня на после обеда.
Это была явная ложь. Брови мистера Боновера полезли вверх, а от его
обходительности и следа не осталось.
- Дело в том, - сказал он, - что миссис Боновер ждет нынче гостя, и мы
бы хотели, чтобы мистер Данкерли составил нам партию в крокет...
- Мне, право, очень жаль, - повторил все еще настроенный решительно
мистер Люишем, тотчас отметив про себя, что Боновер будет занят крокетом.
- Вы случайно не играете в крокет? - спросил Боновер.
- Нет, - ответил Люишем, - не имею о нем ни малейшего представления.
- А если бы мистер Данкерли сам попросил вас? - настаивал Боновер,
зная, с каким уважением Люишем относится к правилам этикета.
- О, дело вовсе не в этом, - ответил Люишем, и Боновер с оскорбленным
видом и удивленно поднятыми бровями удалился, а он продолжал стоять
бледный, неподвижный, пораженный собственной отвагой.
6. СКАНДАЛЬНАЯ ПРОГУЛКА
Как только уроки окончились, Люишем освободил из заключения
провинившихся учеников и поспешил домой провести оставшееся до обеда
время, но как? Быть может, и не совсем справедливо по отношению к нему
рассказывать об этом, возможно, романисту-мужчине не пристало разглашать
тайны своего же пола, но, как утверждала надпись на стене у ромбовидного
окна: "Magna est veritas et prevalebit" [истина велика и восторжествует
(лат.)]. Мистер Люишем тщательно пригладил щеткой волосы, а потом
живописно их взбил; перепробовал все галстуки, остановив выбор на белом;
старым носовым платком почистил ботинки, переодел брюки, потому что
манжеты на его будничной паре порядком пообтрепались, и подкрасил
чернилами локти сюртука в тех местах, где швы побелели. А если уж быть
совсем откровенным, он долго с разных сторон изучал в зеркале свое
юношеское лицо, придя в конечном счете к заключению, что нос его мог бы с
успехом быть немного поменьше...
Тотчас же после обеда он вышел из дому и кратчайшим путем направился к
аллее, уговаривая себя, что ему нет дела, даже если он встретит по дороге
самого Боновера. Намерения его были весьма неопределенны, совершенно ясно
было одно: он хочет увидеть девушку, с которой уже встречался в этой
аллее. Он знал, что увидит ее. Что же касается препятствий, то мысль о них
лишь подбадривала его и даже доставляла удовольствие. По каменным
ступенькам он поднялся к тому месту, откуда был виден дом Фробишеров,
откуда он смотрел однажды на окно их спальни. И, скрестив руки, уселся
там, на виду у всех обитателей дома.
Было без десяти два. Без двадцати три он все еще сидел на месте, но
руки его уже были глубоко в карманах, взгляд хмурый, а нога нетерпеливо
постукивала по каменной ступеньке перелаза. Ненужные ему очки лежали в
кармане жилета, где они, впрочем, покоились весь этот день, а шапочка была
чуть сдвинута на затылок, открывая прядь волос. За это время по аллее за
его спиной прошли два-три человека, но он притворился, будто не видит их,
и только пара птичек-завирушек, преследовавших друг друга в залитой
солнцем вышине, да волнуемое ветром поле служили ему развлечением.
Странно, конечно, но по мере того, как время шло, он стал на нее
сердиться. Лицо его потемнело.
За спиной у него послышались шаги. Он не оглянулся - его раздражала
мысль, что прохожие видят, как он сидит и ждет. Его некогда всесильное,
ныне ниспровергнутое благоразумие продолжало глухо роптать, упрекая за эту
затею. Шаги на дорожке замерли совсем рядом.
- Нечего глазеть! - стиснув зубы, приказал себе Люишем. И тут до его
слуха донесся какой-то загадочный шум: ветки живой изгороди громко
зашелестели, зашуршала старая листва. Кто-то словно бы топтался в кустах.
Любопытство подкралось к Люишему и после недолгой борьбы овладело им
окончательно. Он оглянулся и увидел ее. Она стояла к нему спиной по ту
сторону изгороди и старалась дотянуться до самой верхней цветущей ветки
колючего терна. Какая счастливая случайность! Она его не видела!
В то же мгновение ноги Люишема перелетели через перелаз. Он спустился
по ступенькам с такой стремительностью, что с разбегу угодил в колючий
кустарник.
- Позвольте мне, - сказал он, слишком взволнованный, чтобы заметить,
что его появление ее совсем не удивляет.
- Мистер Люишем! - воскликнула она с притворным изумлением и отступила
в сторону, чтобы дать ему возможность сорвать цветок.
- Какую веточку вы хотите? - вскричал он, не помня себя от радости. -
Самую белую? Самую большую? Любую!
- Вот эту, - наугад показала она, - с черным шипом.
Белоснежным облаком казались цветы на фоне апрельского неба, и Люишем,
потянувшись за ними - достать их было не так-то легко, - со странным
чувством удовлетворения увидел у себя на руке длинную царапину, сначала
белую, а потом налившуюся красным.
- Там, на аллее, - сказал он, торжествующий и запыхавшийся, - есть
терн... Этот с ним и сравниться не может.
Она засмеялась - он стоял перед ней, раскрасневшийся, ликующий, - и
посмотрела на него с нескрываемым одобрением. В церкви, на хорах, он снизу
тоже казался недурен, но это было совсем другое.
- Покажите, где, - сказала она, хотя знала, что на милю в округе не
найти другого куста терна.
- Я знал, что увижу вас, - проговорил он вместо ответа. - Я был уверен,
что увижу вас сегодня.
- Это была почти последняя возможность, - так же искренне призналась
она. - В понедельник я уезжаю домой, в Лондон.
- Я так и знал! - торжествующе воскликнул он. - В Клэпхем? - спросил
он.
- Да. Я получила место. Знаете, ведь я умею стенографировать и писать
на машинке. Я только что окончила Грогрэмскую школу. И вот нашелся старый
джентльмен, которому нужен личный секретарь, умеющий писать под диктовку.
- Значит, вы знаете стенографию? - спросил он. - Вот почему у вас было
стилографическое перо. Эти строки написаны... Они до сих пор у меня.
Приподняв брови, она улыбнулась.
- Здесь, - добавил мистер Люишем, указывая рукой на свой нагрудный
карман. - Эта аллея... - продолжал он; их разговор был удивительно
несвязным... - Дальше по этой аллее, за холмом внизу есть калитка, которая
идет... Я хотел сказать, от которой идет тропинка по берегу реки. Вы были
там?
- Нет, - ответила она.
- Во всем Хортли нет лучше места для прогулки. А тропинка выводит к
Иммерингу. Вы должны побывать там... до вашего отъезда.
- Сейчас? - спросила она, и в глазах ее запрыгали огоньки.
- А почему бы и нет?
- Я сказала миссис Фробишер, что к четырем буду дома, - ответила она.
- Такую прогулку жаль упускать.
- Хорошо, пойдемте, - согласилась она.
- На деревьях уже распускаются почки, - принялся рассказывать мистер
Люишем, - камыш дал свежие побеги, и вдоль всего берега на воде плавают
миллионы маленьких белых цветов. Я не знаю, как они называются, но уж
очень они хороши... Разрешите, я понесу вашу веточку?
Когда он брал ветку, руки их на мгновение соприкоснулись... И опять
наступило многозначительное молчание.
- Взгляните на эти облака, - снова заговорил Люишем, припоминая то, что
собирался сказать, и помахивая пышно-белой веткой терна. - На голубое небо
между ними.
- Восхитительно! Погода все время чудесная, но такого дня еще не было.
Мой последний день. Самый последний день.
В таком возбужденном состоянии юная пара отправилась дальше, к
неописуемому изумлению миссис Фробишер, которая смотрела на них из окна
мансарды, - а они шагали так, словно все великолепие сияющего мира
существовало только для их удовольствия. Все, что они говорили друг другу
в тот день на берегу реки: что весна прекрасна, молодые листочки
изумительны, чешуйчатые почки удивительны, а облака ослепительны в своем
величии, - казалось им в высшей степени оригинальным. И как простодушно
были они поражены тем, что их обоих одинаково восхищают все эти
откровения! Уж конечно, не случайно, казалось им, встретились они Друг с
другом.
Они шли по тропинке, что бежит между деревьев по берегу реки, и не
успели пройти и трехсот ярдов, как спутница Люишема вдруг пожелала
перебраться на нижнюю дорожку, у самой воды, по которой тянут лодки на
бечеве. Люишему пришлось подыскать удобное для спуска место, где дерево
по-дружески протягивало свои корни; и, держась за них, как за перила, она
спустилась вниз, подав ему руку.
Потом водяная крыса, полоскавшая свою мордочку, предоставила им новый
случай взяться за руки, доверчиво пошептаться и вместе помолчать, после
чего Люишем попытался, можно сказать, с опасностью для жизни, сорвать для
нее речной цветок и, сделав это, набрал полный ботинок воды. А у ворот
подле черного и блестящего шлюза, где тропинка уходит в сторону от реки,
спутница поразила его неожиданным подвигом, весело взобравшись с его
помощью на верхнюю перекладину и спрыгнув вниз - легкая, грациозная
фигурка.
Они смело пошли через луг, пестревший цветами, и по ее просьбе он
загородил ее собою от трех благодушных коров, чувствуя себя при этом
Персеем, вступившим в единоборство с морским чудовищем. Они миновали
мельницу и по крутой тропинке вышли на Иммеринг. Здесь на лугу Люишем
повел разговор о ее работе.
- Вы в самом деле уезжаете отсюда, чтобы стать секретаршей? - спросил
он, и она принялась увлеченно рассказывать ему о себе.
Они обсуждали этот вопрос, пользуясь сравнительным методом, и не
заметили, как скрылось солнце, пока их не захватили врасплох первые капли
начавшегося ливня.
- Смотрите-ка! - показал он. - Вон сарай!
И они побежали.
Она бежала и смеялась, но бег ее был быстрым и легким. Он подсадил ее
через изгородь, отцепил колючки с подола ее юбки, и они очутились в
маленьком темном сарае, где хранилась огромная ржавая борона. Даже
пробежав такое расстояние, заметил он, она не задохнулась.
Она присела на борону и, помедлив в нерешительности, сказала:
- Мне придется снять шляпу, не то она испортится от дождя.
И он смог любоваться тем, как непринужденно рассыпались ее локоны -
впрочем, ему и так не приходило в голову сомневаться в их подлинности. Она
склонилась над своей шляпой, изящными движениями стирая носовым платком
серебряные капли воды. Он стоял у входа в сарай и сквозь мягкую дымку
апрельского ливня любовался пейзажем.
- На этой бороне и вам найдется место, - сказала она.
Он пробормотал какие-то невнятные слова, потом подошел и сел рядом с
ней, так близко, что едва не касался ее. Он ощутил фантастическое желание
обнять ее и поцеловать, и только усилием воли ему удалось его подавить.
- Я даже не знаю вашей фамилии, - сказал он, пытаясь в разговоре найти
спасение от одолевавших его мыслей.
- Хендерсон, - ответила она.
- Мисс Хендерсон?
Глядя на него, она улыбнулась и, чуть помедлив, ответила:
- Да. Мисс Хендерсон.
Ее глаза, обаяние, исходившее от нее, были удивительны. Никогда прежде
не испытывал он такого ощущения - странного смятения, в котором словно бы
таился где-то слабый отзвук слез. Ему хотелось спросить, как ее зовут.
Хотелось назвать ее "дорогая" и посмотреть, что она ответит. Вместо этого
он пустился в бессвязное описание своего разговора с Боновером, когда он
солгал насчет нее, назвав ее мисс Смит, и таким образом ему удалось
преодолеть этот необъяснимый душевный кризис...
Замер шелест дождя, и лучи солнца вновь заиграли в далеких рощах за
Иммерингом. Они опять молчали, и молчание это было чревато для мистера
Люишема опасными мыслями. Он вдруг поднял руку и положил ее на раму
бороны, почти касаясь плеч девушки.
- Пойдемте, - внезапно сказала она. - Дождь перестал.
- Эта тропка ведет прямо к Иммерингу, - заметил мистер Люишем.
- Но ведь в четыре...
Он достал часы, и брови его удивленно поднялись. Было почти четверть
пятого.
- Уже больше четырех? - опросила она, и вдруг они почувствовали, что им
вот-вот предстоит расстаться. То, что Люишем обязан был в половине шестого
приступить к "дежурству", казалось ему обстоятельством крайне
незначительным.
- Да, - ответил он, только сейчас начиная понимать, что означает
разлука. - Но обязательно ли вам уходить? Мне... мне нужно поговорить с
вами.
- А разве мы не говорили все это время?
- Это не то. Кроме того... Нет.
Она стояла, глядя на него.
- Я обещала быть дома к четырем, - сказала она. - Миссис Фробишер пьет
чай...
- Но, может быть, нам никогда больше не доведется встретиться.
- Да?..
Люишем побледнел.
- Не уходите, - нарушая напряженное молчание, с неожиданной силой в
голосе взмолился он. - Не уходите. Побудьте со мной еще немного... Вы...
вы можете сказать, что заблудились.
- Вы, наверное, думаете, - возразила она с принужденным смешком, - что
я могу не есть и не пить целый день?
- Мне хотелось поговорить с вами. С первого раза, как я увидел вас...
Сначала я не осмеливался... Не надеялся, что вы позволите... А теперь,
когда я так... счастлив, вы уходите.
Он вдруг замолчал. Ее глаза были опущены.
- Нет, - сказала она, выводя кривую носком своей туфли. - Нет. Я не
ухожу.
Люишем едва удержался от радостного возгласа.
- Идемте в Иммеринг! - воскликнул он, и, когда они пошли узенькой
тропкой по мокрой траве, он принялся с простодушной откровенностью
объяснять ей, как ему дорого ее общество. - Я не променял бы этой
возможности, - сказал он, оглядываясь в поисках предмета, который можно
было бы принести в жертву, - ни на что на свете... Я не пойду на
дежурство. Мне все равно. Мне все равно, чем это кончится, раз мы сегодня
можем быть вместе.
- Мне тоже, - сказала она.
- Спасибо вам за то, что вы пошли со мной! - воскликнул он в порыве
благодарности. - О, спасибо, что вы пошли! - И он протянул ей руку. Она
взяла ее и пожала, и так шли они рука об руку, пока не дошли до деревни.
Смелое решение пренебречь своими обязанностями - чем бы это потом ни
грозило - удивительным образом сблизило их. - Я не могу называть вас мисс
Хендерсон, - сказал он. - Не могу, вы же знаете. Вы знаете... Скажите мне,
как вас зовут.
- Этель.
- Этель, - сказал он и, набравшись храбрости, взглянул на нее. - Этель,
- повторил он. - Какое красивое имя! Но ни одно имя недостаточно красиво
для вас, Этель... дорогая.
Маленькая лавочка в Иммеринге располагалась позади палисадника,
засаженного желтофиолями. Ее владелица, веселая толстушка, решила, что они
брат с сестрой, и непременно хотела называть их обоих "дорогушами". Не
встретив противоречия ни в том, ни в другом, она напоила их изумительно
вкусным и удивительно дешевым чаем. Люишему не совсем пришлось по душе это
второе качество, ибо оно, казалось, немного умаляло проявленную им
смелость. Но чай, хлеб с маслом и черничное варенье были бесподобны. На
столе в кувшине тоже стояли пахучие желтофиоли. Этель вслух восхищалась
ими, и, когда они уходили, старушка хозяйка заставила ее принять в подарок
целый букет.
Скандальной, собственно говоря, эта прогулка стала после того, как они
покинули Иммеринг. Солнце, которое уже золотым шаром висело над синими
холмами запада, превратило наших молодых людей в две пылающие фигурки, но
вместо того чтобы пойти домой, они направились по Вентуортской дороге, что
уходит в рощи Форшоу. А за их спиной над верхушками деревьев белым
призрачным пятном проступила в сияем небе почти полная луна, постепенно
впитывая в себя весь тот свет, который испускало заходящее солнце.
Выйдя из Иммеринга, они заговорили о будущем. А для совсем юных
влюбленных не существует иного будущего, кроме ближайшего.
- Вы должны писать мне, - сказал он. Она ответила, что у нее получаются
очень глупые письма. - А я буду исписывать целые стопы бумаги в письмах к
вам, - пообещал он.
- Но как же вы будете мне писать? - спросила она, и они обсудили новое
препятствие. Домой ей писать нельзя, ни в коем случае. В этом она
совершенно уверена. - Моя мать... - начала было она и замолчала.
Это запрещение глубоко уязвило его, ибо в то время его особенно
одолевала страсть к писанию писем. Что ж, этого следовало ожидать. Весь
мир неблагосклонен, даже жесток к ним... "Блестящая изоляция" a deux
[вдвоем (франц.)].
А не удастся ли ей подыскать место, куда можно будет посылать письма?
Нет, так поступать нельзя: это обман.
Так гуляла эта молодая пара, счастливая обретенной любовью, но
исполненная такой юношеской стыдливости, что слово "любовь" в тот день ни
разу не сорвалось с их уст. И, однако, по мере продолжения разговора, во
время которого ласковые сумерки все больше и больше сгущались вокруг, их
речь и сердца совсем сблизились. Тем не менее речи их, записанные
хладнокровной рукой, выглядели бы столь убого, что я не берусь привести их
здесь. Им же они вовсе не казались убогими.
Когда они по большой дороге возвращались в Хортли, молчаливые деревья
были уже совсем черными, ее лицо в лунном свете - бледным и удивительно
прекрасным, а глаза сияли, словно звезды. Веточка терна еще была у нее в
руках, но цветы почти все облетели. Желтофиоли же по-прежнему издавали
пряный запах. А издали, приглушенная расстоянием, доносилась медленная,
грустная мелодия - на площадке перед домом священника первый раз в сезоне
играл городской оркестр. Не зна
...Поділитися у соцмережах
