Жанр: Научная фантастика
Проза.
...о, пройдя через всю
комнату, обидно-подозрительным тоном стал спрашивать, не видел ли кто его
булочки. Он полез под стол и наконец отыскав ее, порядком запыленную, но
вполне съедобную, под стулом одной из студенток Художественной школы.
Усевшись рядом со Смизерсом, он съел эту булочку, не переставая
препираться со служащим Художественной школы, который заявил, что
поведение студентов Школы естественных наук становится невыносимым, и
пригрозил, что поставит об этом вопрос перед комиссией, ведающей питанием
студентов. Люишем ответил, что глупо поднимать шум из-за мелочей, и
предложил служащему Художественной школы запустить в него, Люишема, весь
свой завтрак - бифштекс и пирог с фасолью - и тем с ним расквитаться.
Затем он извинился перед служащим, заметив в качестве оправдания, что
попасть в него издали было вовсе не легко. Служащий глотнул пива или
чего-то горячительного, и на этом ссора была закончена. Под вечер, однако,
Люишем, к чести его будет сказано, испытывал острое чувство стыда за свои
поступки. Мисс Хейдингер перестала с ним разговаривать.
В субботу утром он не пошел на занятия, послав по почте уведомление о
том, что слегка нездоров, и, собрав все свои пожитки, отнес их в камеру
хранения на Воксхолл-стейшн. Сестра Чеффери жила в Тонхеме, возле Фарнема,
и Этель, неделю назад уволенная Лэгьюном, в то утро под плаксивым надзором
своей матери отправилась в новое рабство. Согласно уговору, она должна
была сойти или в Фарнеме, или в Уокинге, смотря по обстоятельствам, и,
возвратившись в Воксхолл, встретиться с ним. А это означало, что Люишем
понятия не имел, сколько ему придется простоять на платформе.
Сначала он испытывал только подъем чувств от небывалого приключения.
Затем, несколько раз исходив длинную платформу взад и вперед, стал
настраиваться философически, ощущая странную отрешенность от всего мира.
Какой-то пассажир положил рядом со своим чемоданом садовые деревца с
обвязанными корнями, и при виде их на ум Люишему пришло забавное
сравнение. Его собственные корни, все, что ему в жизни принадлежало, - все
это находилось сейчас здесь, внизу, на этом вокзале. До чего
неосновательное он существо! Ящик с книгами, сундук с платьем, несколько
аттестатов, какие-то клочки бумаги, записи да не очень крепкое тело - а
вокруг такая толпа, и все против него, весь огромный мир, в котором он
очутился! Если бы он вдруг перестал существовать, взволновало бы это
кого-нибудь, кроме нее, Этель? Наверное, и она вдали от него тоже
чувствует себя маленькой и одинокой...
Как бы не вышло у нее неприятностей с багажом! А вдруг тетка явится на
станцию в Фарнем встретить ее? А вдруг у нее украдут кошелек? А вдруг она
опоздает? Регистрация должна состояться в два... А вдруг она совсем не
приедет? После того как три поезда подряд пришли без нее, смутный страх
уступил место глубокому унынию...
Наконец она явилась. Было уже без двадцати трех минут два. Он быстро
отнес ее багаж вниз, сдал его вместе со своим собственным, и через минуту
они уже сидели на извозчике, впервые в жизни воспользовавшись этим
средством передвижения, на пути к мэрии. Они не успели переброситься даже
словом, если не считать торопливых указаний Люишема, но глаза их блестели
от волнения, а руки под фартуком коляски были соединены.
Маленький старый джентльмен вел себя деловито, но ласково. Они
произнесли свои обеты перед ним, чернобородым клерком и какой-то женщиной,
которая перед тем, как принять участие в церемонии, сняла внизу свой
фартук. Маленький старый джентльмен не говорил длинных речей.
- Вы люди молодые, - медленно сказал он, - а совместная жизнь
нелегка... Будьте добры друг к другу.
Он чуть печально улыбнулся и по-дружески протянул им руку.
На глазах у Этель блестели слезы. Она чувствовала, что не может
произнести ни слова.
21. ДОМА!
Затем Люишем украдкой расплатился со свидетелями и наконец очутился
возле нее. Лицо его сияло. По улице шла густая толпа рабочих,
возвращавшихся домой на отдых после недели труда. На ступеньках перед
нашими новобрачными лежало несколько зернышек риса, оставшихся от более
торжественного бракосочетания.
Наблюдательная девчушка, с любопытством оглядев вышедшую из дверей
пару, сказала что-то своему оборванному приятелю.
- Нет! - ответил оборвыш. - Они приходили лишь порасспросить кое о чем.
Оборвыш был не из хороших физиономистов.
По запруженным толпой улицам, почти не переговариваясь друг с другом,
они дошли до Воксхолл-стейшн, и там Люишем, приняв как можно более
равнодушный вид и предъявив две квитанции, взял из камеры хранения их
пожитки и сложил на извозчика. Его багаж привязали сзади, а маленький
коричневый чемодан, в котором находилось все приданое Этель, уместился на
сиденье перед ними. Представьте себе видавшую виды извозчичью пролетку с
тем самым желтым ящиком и обтрепанным сундуком на запятках, везущую
мистера Люишема и все его достояние, представьте понурую лошадь, идущую
неровным шагом, и богохульствующего себе под нос старика кучера,
отчаянного самобичевателя, закутанного в ветхий плащ с капюшоном. Когда
наши молодые очутились в кэбе, поведение их стало менее чопорным, пожатие
рук - горячее. "Этель Люишем", - несколько раз произнес вслух Люишем, а
Этель, отзываясь в ответ: "Муженек" или "Муженек, милый", - сняла с руки
перчатку, чтобы еще раз полюбоваться кольцом. Она поцеловала кольцо.
Они решили никому не признаваться, что только-только поженились, и
торжественно условились, что, когда приедут на квартиру, он будет
обращаться с ней грубовато-бесцеремонно. Хозяйка-немка с любезной улыбкой
встретила их в коридоре, выразила надежду, что они благополучно доехали, и
рассыпалась в обещаниях удобств. Люишем помог грязнухе-служанке внести
багаж, с решительным видом дал извозчику флорин и последовал за дамами в
гостиную.
Этель с восхитительным самообладанием ответила на расспросы мадам
Гэдоу, вслед за ней прошла за двухстворчатую дверь и проявила разумный
интерес к новому пружинному матрацу. Затем двухстворчатая дверь
затворилась. Люишем ходил по гостиной, дергал себя за усы, делал вид, что
восхищается олеографиями, и, к удивлению своему, заметил, что дрожит.
Грязнуха-служанка появилась опять, неся консервированную лососину и
отбивные, которые он заранее попросил мадам Гэдоу для них приготовить. Он
повернулся к окну и стал смотреть на улицу, потом услышал, как затворилась
дверь за служанкой, и оглянулся лишь при звуке шагов Этель, которая вышла
из-за двухстворчатой двери.
У нее был удивительно домашний вид. До сих пор ему лишь однажды, в
драматический момент, да еще когда в комнате было полутемно, довелось
видеть ее без шляпы и жакета. Теперь на ней была блузка из мягкой
темно-красной ткани, отделанная белым кружевом у манжет и у ворота,
открывающего ее красивую шею. А волосы ее оказались целым волшебным миром
локонов и шелковистых прядей. Какой хрупкой и нежной предстала она перед
ним в своей нерешительности. О, эти дивные минуты жизни! Он сделал шаг
вперед и протянул руки. Она оглянулась на затворенную дверь и кинулась ему
навстречу.
22. СВАДЕБНАЯ ПЕСНЬ
В течение трех незабываемых дней существование Люишема представляло
собой цепь самых чудесных ощущений, а жизнь казалась такой удивительной и
прекрасной, что в ней не было места сомнениям или думам о будущем.
Находиться рядом с Этель было нескончаемым удовольствием: она поражала
этого выросшего без сестер юношу тысячью изысканных мелочей, свойственных
лишь женщине. Возле нее ему было стыдно за свою силу и неуклюжесть. А
свет, загоравшийся в ее глазах, и тепло ее сердца, зажигавшее этот свет!
Даже находиться вдали от нее тоже было чудесно и по-своему
восхитительно. Теперь он перестал быть обычным студентом, он превратился в
мужчину, в жизни которого есть тайна. В понедельник расстаться с нею возле
Южно-Кенсингтонской станции и подняться по Эгсибишн-роуд вместе со всеми
студентами, которые поодиночке ютились в убогих жилищах и были мальчиками
в сравнении с ним, умудренным своим трехдневным опытом! А потом, позабыв о
работе, сидеть и мечтать о том, как они увидятся вновь! И когда звон
полдневного колокола пробудит к жизни большую лестницу - или даже чуть
раньше, - ускользнуть на тенистый церковный двор позади часовни, увидеть
улыбающееся лицо и услышать нежный голос, говорящий милые глупости! А
после четырех новое свидание, и они идут домой - к себе домой.
Не было больше расставаний на углу, где горел газовый фонарь, и
маленькая фигурка теперь не уходила от него, исчезая в туманной дали и
унося с собой его любовь. Никогда больше этого не будет. Долгие часы,
проводимые Люишемом в лаборатории, теперь в основном посвящены были
мечтательным размышлениям и - честно говоря - придумыванию нелепых
ласкательных словечек: "Милая жена", "Милая женушка", "Родненькая,
миленькая моя женушка", "Лапушка моя". Прелестное занятие! И это отнюдь не
преувеличение, а весьма красочный пример его глубокой оригинальности в те
удивительные дни. Задумавшись обо всем этом, Люишем обнаружил в себе
неведомое ему до сих пор сходство со Свифтом. Ибо, подобно Свифту и многим
другим, ему пришлось обратиться к языку лилипутов. Да, поистине, то было
преглупое время.
Сделанному им на третий день своей семейной жизни срезу для
микроскопического анализа - а работал он в те дни предельно мало - нельзя
было не изумиться. Биндон, профессор ботаники, будучи еще под свежим
впечатлением, торжественно объявил в столовой одному из своих коллег, что
еще никогда не было допущено более нелепой ошибки в переоценке
способностей студента.
И Этель тоже переживала время, полное самых сладостных волнений. Она
стала хозяйкой дома, их дома. Она делала покупки, и продавцы почтительно
величали ее "мэм"; она придумывала обеды и переписывала счета, чувствуя
себя при этом нужной и полезной. Время от времени она откладывала перо и
сидела, мечтая. Вот уже четыре раза она провожала и встречала Люишема, с
жадностью ловя новые слова, рожденные его воображением.
Хозяйка комнат оказалась особой любезной и презанимательно повествовала
о том, какие странные и беспутные служанки выпадали на ее долю. А Этель с
помощью хитрых недомолвок старалась скрыть, что она лишь недавно замужем.
В ту же субботу она написала письмо матери - Люишему пришлось ей помочь, -
объявив причины своего героического бегства и обещая в самом скором
времени приехать с визитом. Они отправили письмо с таким расчетом, чтобы
его получили не раньше понедельника.
Этель разделяла мнение Люишема, что только необходимость избавить ее от
участия в медиумическом шарлатанстве заставила их пожениться - взаимное
влечение тут было совершенно ни при чем. Как видите, у них все было
довольно возвышенно.
Люишем уговорил ее отложить визит к матери до вечера в понедельник.
"Пусть хоть один день медового месяца, - настаивал он, - целиком
принадлежит нам". В своих добрачных размышлениях он совершенно упустил из
виду, что после женитьбы им придется поддерживать отношения с мистером и
миссис Чеффери. Даже теперь ему не хотелось смириться с этой явной
неизбежностью. Он предвидел, хотя твердо решился об этом не думать,
тягостные сцены объяснений. Но все те же возвышенные чувства помогли ему
отвлечься от неприятностей.
- Пусть по крайней мере это время принадлежит нам, - сказал он, и слова
его, казалось, решили дело.
Если не считать краткости их медового месяца и предчувствия грядущих
неприятностей, это было в самом деле чудесное время. Например, их
совместный обед - правда, когда они наконец в ту памятную субботу
приступили к нему, он оказался немного холодным, - но какое это было
веселье! Нельзя сказать, чтобы они страдали отсутствием аппетита: оба ели
чрезвычайно хорошо, несмотря на единение душ, передвижение стульев,
пожатие рук и прочие помехи. Люишем впервые как следует рассмотрел ее
руки, пухлые белые ручки с короткими пальчиками, и тут из своего укромного
убежища появилось то самое колечко, которое он когда-то подарил ей в знак
помолвки, и было надето поверх обручального. Взоры их скользили по комнате
и вновь встречались в улыбке. Движения их были трепетны.
Этель призналась, что ей страшно нравятся и комнаты и их убранство, она
восхищалась своим положением, а он был в восторге от ее восторга. В
особенности ее забавляли комод в гостиной и остроты Люишема над туалетными
мешочками и олеографиями.
Уничтожив отбивные, большую часть консервированной лососины и
свежеиспеченную булку, они с новым аппетитом приступили к пудингу из
тапиоки. Разговор велся отрывками.
- Ты слышал, она назвала меня "мадам"? "Мадам" - вот как.
- А сейчас мне придется выйти, сделать кое-какие покупки. Нужно купить
все необходимое на воскресенье и на утро в понедельник. Я должна составить
список. Нехорошо, если она заметит, как мало я смыслю в хозяйстве... Ах,
если бы знать побольше!
В то время Люишем отнесся к ее признанию в хозяйственном невежестве
только как к поводу для веселых шуток. А потом, заговорив на другую тему,
он принялся выражать ей сочувствие по поводу того, как неторжественно была
обставлена их свадьба.
- И подружек невесты не было, - говорил он, - и детишки не рассыпали
цветы, ни карет, ни полицейских, чтобы охранять свадебные подарки, -
словом, ничего того, что полагается. Не было даже белого платья. Только ты
да я.
- Только ты да я. О!
- Все это чепуха, - помолчав, сказал Люишем.
- А скольких речей мы не услышали! - снова заговорил он. - Только
представь себе: встает шафер и говорит: "Леди и джентльмены, за здоровье
новобрачной!" Так, кажется, полагается говорит шаферу?
Вместо ответа она протянула ему руку.
- А знаешь ли ты, - продолжал он, уделив ее руке должное внимание, -
что мы даже не были представлены друг другу?
- Не были! - подтвердила Этель. - Не были! Мы даже не были
представлены!
По какой-то неведомой причине то обстоятельство, что они не были
представлены друг другу, привело их в необыкновенный восторг...
К вечеру, после того, как Люишем распаковал кое-что из книг и прочих
пожитков, его можно было видеть на улице, где он, не таясь и пребывая в
превосходном настроении, нес вслед за Этель ее покупки. В руках у него
были свертки и фунтики из синей бумаги, свертки из серой оберточной бумаги
и пакет с кондитерскими изделиями, а из бокового кармана его ист-эндского
пальто торчал хвост завернутой в бумагу пикши. С такими высокими чувствами
и такими убогими средствами начали они свой медовый месяц.
В воскресенье вечером они долго гуляли по тихим улицам, пока не
очутились наконец в Гайд-парке. Вечер ранней весны был мягким и ясным, в
небе ласково светила луна. Они смотрели с моста на Серпентайн, на огоньки
Паддингтона, желтые и далекие. Так они стояли, еле заметные маленькие
фигурки, прижавшись друг к другу. Сначала они что-то шептали, потом совсем
смолкли.
Потом им показалось, что мимо кто-то прошел, и Люишем поспешил
заговорить в своей возвышенной манере. Он сравнил Серпентайн с жизнью и
нашел символическое значение в темных берегах Кенсингтон-гарденс и далеких
ярких огнях.
- Долгая борьба, - сказал он, - и в конце огни, - хотя, что он
подразумевал под этими огнями в конце, он и сам не знал. Не знала этого и
Этель, но восторженное чувство его вполне разделяла. - Мы боремся с миром,
- добавил он, ощущая огромное удовольствие от этой мысли. - Весь мир
против нас, и мы боремся с ним.
- И победить нас нельзя, - сказала Этель.
- Разве можно нас победить, когда мы вместе? - спросил Люишем. - Ради
тебя я готов драться с десятком миров.
Под ласковым сиянием луны бороться с миром казалось приятно, благородно
и даже легко, ибо отваги у них было хоть отбавляй.
- Ви, наверное, не ошень тавно замушем, - вкрадчиво улыбаясь, заметила
мадам Гэдоу, когда отворила дверь Этель, проводившей Люишема до школы.
- Не очень, - призналась Этель.
- Ви ошень щастливи, - сказала мадам Гэдоу и вздохнула. - Я тоже била
ошень щастлива.
23. МИСТЕР ЧЕФФЕРИ У СЕБЯ ДОМА
В понедельник, когда мистер и миссис Д.Э.Люишем отправились с визитом к
миссис и мистеру Чеффери, позолоченная завеса сплошного восторга немного
приподнялась. Миссис Люишем явно одолевали мрачные предчувствия, но сам
Люишем еще продолжал парить в облаках и держался бесстрашным героем. На
кем была бумажная сорочка с полотняным воротничком и очень красивый черный
атласный галстук, который миссис Люишем в тот же день купила по
собственной инициативе. Ей, естественно, хотелось, чтобы он выглядел как
можно лучше.
Миссис Чеффери явилась ему в полуосвещенном коридоре в виде грязного
чепца над плечом Этель и двух черных рукавов вокруг ее шеи. Она оказалась
затем маленькой пожилой женщиной с тонким носом, торчащим из-под очков в
серебряной оправе, бесхарактерным ртом и растерянными глазами - нелепое,
неряшливое существо, странно похожее лицом на Этель. Она явно дрожала от
нервного возбуждения.
Она помедлила в нерешительности, вглядываясь в Люишема, затем с
энтузиазмом его расцеловала.
- Значит, это и есть мистер Люишем! - воскликнула она.
За всю жизнь Люишема, начиная с давно забытых дней младенчества, это
была третья целовавшая его женщина.
- Я так боялась... Вот! - Она истерически рассмеялась. - Извините меня
за мои слова, но так приятно убедиться, что вы... молоды и как будто
порядочны. Не то, чтобы Этель... Он был просто ужасен; - добавила миссис
Чеффери. - Тебе не следовало писать о гипнотизировании. И от Джейн такие
письма... Вот! Впрочем, он ждет и слушает...
- Куда нам идти, мама? Вниз? - спросила Этель.
- Он ждет вас там, - ответила миссис Чеффери.
Она взяла тусклую керосиновую лампочку, и по мрачной винтовой лестнице
они все вместе спустились в подвал, где находилась столовая, освещенная
газом, который горел под матовым стеклянным абажуром со звездами. Этот
спуск произвел на Люишема гнетущее впечатление. Он шел первым. У двери он
остановился и глубоко вздохнул. Что, черт побери, собирается говорить этот
Чеффери? Хотя ему-то, разумеется, все равно.
Чеффери стоял спиной к горящему камину, подрезая ногти перочинным
ножичком. Его очки с позолоченными ободками были сдвинуты вниз, образуя
пятно света на кончике его длинного носа; он оглядел мистера и миссис
Люишем поверх очков с... - мистер Люишем на мгновение не поверил своим
глазам: нет, определенно он улыбался - явно шутливой улыбкой.
- Итак, ты вернулась, - довольно весело обратился он к Этель через
голову Люишема. Говорил он каким-то фальцетом.
- Она пришла навестить свою мать, - сказал Люишем. - Вы, полагаю, и
есть мистер Чеффери?
- Хотелось бы знать, кто вы такой, черт побери? - воскликнул Чеффери,
откидывая назад голову, чтобы можно было смотреть сквозь очки, а не поверх
них, и смеясь от души. - Я склонен думать, что в наглости вы не имеете
себе равных. Уж не тот ли вы самый мистер Люишем, о котором сия заблудшая
девица упоминает в своем письме?
- Он самый.
- Мэгги, - обратился мистер Чеффери к миссис Чеффери, - бывают люди, с
которыми деликатничать бесполезно, которые деликатности просто не
понимают. У вашей дочери есть брачное свидетельство?
- Мистер Чеффери! - воскликнул Люишем, а миссис Чеффери вскричала:
- Джеймс! Как ты можешь?
Чеффери защелкнул перочинный нож и сунул его в карман жилета. Затем он
поднял взгляд и снова заговорил тем же ровным голосом:
- Мне представляется, что мы цивилизованные люди и готовы решить наши
дела цивилизованным путем. Моя падчерица проводит вне дома две ночи и
возвращается с так называемым мужем. Я по крайней мере не намерен
оставаться в неведении относительно узаконенности ее положения.
- Вам бы следовало знать ее лучше... - начал было Люишем.
- К чему споры на этот счет, - весело спросил Чеффери, длинным пальцем
указуя на невольный жест Этель, - когда свидетельство у нее в кармане? С
таким же успехом, я полагаю, она может предъявить его. Вот видите. Не
бойтесь вручить его мне. Всегда можно получить другое по номинальной
стоимости в два шиллинга семь пенсов. Благодарю вас... Люишем Джордж
Эдгар. Двадцать один год. И... Тебе тоже двадцать один! Я никогда точно не
знал, сколько тебе лет, дорогая. Разве твоя мать скажет когда-нибудь?
Студент! Благодарю вас. Весьма обязан. На душе у меня и вправду стало
гораздо легче. А теперь - что вы желаете сказать в свое оправдание по
поводу этого столь примечательного события?
- Вы получили письмо, - ответил Люишем.
- Я получил письмо с извинениями - выпады в мой адрес я игнорирую...
Да, сэр, письмо с извинениями. Вам, молодые люди, захотелось пожениться, и
вы использовали благоприятный момент. В вашем письме вы даже не упоминаете
о том обстоятельстве, что вам просто захотелось пожениться. Какая
скромность!
- Вы явились сюда, уже став мужем и женой. Это нарушает установленный в
нашем доме порядок, это причиняет нам бесконечные волнения, но вам до
этого нет дела! Я не порицаю вас. Порицать следует природу. Ни один из вас
пока не знает, на что вы себя обрекли. Узнаете потом. Вы муж и жена, и
сейчас это самое важное... (Этель, милочка, вынеси шляпу и палку твоего
мужа за дверь.) А вы, сэр, значит, изволите не одобрять того способа,
которым я зарабатываю себе на жизнь?
- Видите ли... - начал Люишем. - Да. Вынужден заявить, что это именно
так.
- А вас, собственно, никто к подобному заявлению не вынуждает. Только
отсутствие опыта служит вам извинением.
- Да, но это неправильно, это нечестно.
- Догма, - сказал Чеффери. - Догма!
- То есть как это догма? - спросил Люишем.
- Просто догма, и все. Но об этом стоит поспорить при более удобных
обстоятельствах. В эту пору мы обычно ужинаем, а я не из тех, кто борется
против свершившихся фактов. Мы породнились. От этого никуда не уйдешь.
Оставайтесь ужинать, и мы с вами выясним все спорные вопросы. Мы связаны
друг с другом, давайте же извлечем из нашего родства максимальную пользу.
Наши жены - ваша и моя - накроют на стол, а мы тем временем продолжим
беседу. Почему бы вам не сесть на стул вместо того, чтобы стоять,
облокотившись о его спинку? Это семейный дом - domus, - а не дискуссионный
клуб, - причем довольно скромный, несмотря на мое возмутительное
мошенничество... Так-то лучше. Прежде всего, я надеюсь, надеюсь от души, -
Чеффери вдруг заговорил внушительно, - что вы не диссидент.
- Что? - переспросил Люишем. - Нет, я не диссидент.
- Так-то лучше, - сказал мистер Чеффери. - Очень этому рад. А то я уж
немного боялся... Что-то в вашем поведении... Не выношу диссидентов. Питаю
к ним особое отвращение. На мой взгляд, это огромный недостаток нашего
Клэпхема. Видите ли... Я ни разу не встречал среди диссидентов людей
порядочных, ни разу.
Он сделал гримасу, очки свалились у него с носа и повисли, звякнув о
пуговицы жилета.
- Очень рад, - повторил он, снова водружая их на место. - Терпеть не
могу диссидентов, нонконформистов, пуритан, вегетарианцев, членов общества
трезвенников и прочих. Мне по натуре чуждо лицемерие и формализм. По
складу своему я истый эллин. Доводилось ли вам читать Мэтью Арнольда?
[Мэтью, Арнольд (1822-1888) - английский поэт, публицист и теоретик
литературы]
- Кроме книг, нужных мне для занятий...
- А! Вам следует почитать Мэтью Арнольда. Удивительно ясный ум! У него
вы можете отыскать то самое качество, которого порой недостает ученым.
Они, пожалуй, слишком привержены к феноменализму, знаете ли, несколько
склонны к объективизму. Я же ищу ноумен. Ноумен, мистер Люишем! Если вы
следите за ходом моих мыслей...
Он умолк, а глаза его из-за очков мягко-вопросительно смотрели на
Люишема. В комнату снова вошла Этель, уже без шляпы и жакета, и внесла
звеневший у нее в руках квадратный черный поднос, белую скатерть, тарелки,
ножи и стаканы и принялась накрывать на стол.
- Я слежу, - краснея, ответил Люишем. У него не хватило смелости
признаться, что он не понимает значения этого необыкновенного слова. -
Продолжайте, я слушаю.
- Я ищу ноумен, - с удовольствием повторил Чеффери и сделал рукой жест,
означавший, что все остальное, кроме ноумена, он отметает прочь. - Я не
могу довольствоваться поверхностным и внешним наблюдением. Я принадлежу к
нимфолептам, знаете ли, к нимфолептам... Я должен докопаться до истины
вещей. До их неуловимой основы... Я взял за правило никогда не лгать
самому себе, никогда. Немного найдется людей, кто может этим похвастаться.
Я считаю, что правда начинается в собственном доме. И большей частью
только там она и остается. Так безопаснее и проще, знаете ли! У
большинства людей, однако, - у всех этих типичных диссидентов par
exellence [преимущественно (франц.)] - правда только и таскается по
улицам, нанося визиты соседям. Вам понятна моя точка зрения?
Он взглянул на Люишема, которому казалось, что в голове у него сплошной
туман. "Нужно быть внимательным, - подумал Люишем, - по возможности более
внимательным".
- Видите ли, - осторожно начал он, - для меня несколько неожиданно,
если можно так выразиться, пр
...Поділитися у соцмережах
