Жанр: Научная фантастика
Проза.
... солнцем, высилось здание парламента, над ним
развевался флаг, парламент заседал...
Тогда я видел его, не видя; потом он возник в сознании как средоточие
всей этой широкой, развернувшейся передо мною предвечерней панорамы.
Застывшее кружево этой угловатой викторианской готики и голландские часы,
увенчивающие башню, вдруг загородили дорогу и воззрились на меня, потом,
сделав легкий пируэт, отступили и замерли позади, словно ожидая, пока я
удалюсь. Казалось, они спрашивали: "Так ты не хочешь уважать меня?"
Ну, нет! Здесь, внутри этой громады, детища викторианской архитектуры,
взад и вперед расхаживают землевладельцы и адвокаты, епископы, владельцы
железных дорог и магнаты коммерции - носители неискоренимых традиций
Блейдсовера, проникнутого новым коммерческим духом, мишурой знатности и
титулов, приобретаемых за деньги. Все это хорошо мне знакомо. Тут же
суетятся ирландцы и лейбористы, поднимая много шума, но без особого толка
- насколько я понимаю, ничего лучшего они не могут предложить. Уважать все
это? Как бы не так. Есть здесь и некие атрибуты величия, но кого это может
обмануть? Сам король приезжает в золоченой карете открыть представление,
на нем длинная мантия и корона; и вот выставляются напоказ толстые и
тонкие ноги в белых чулках, толстые и тонкие ноги в черных чулках,
шествуют судьи - хитроватые пожилые джентльмены в горностае. Я вспомнил,
как однажды вместе с тетей Сьюзен провел несколько часов среди букетов
качающихся из стороны в сторону дамских шляп в королевской галерее палаты
лордов; король открывал тогда заседание, и герцог Девонширский, которому,
видимо, ужасно надоело нести подвешенный на шею поднос со скипетром и
державой, был похож на разряженного разносчика. Это было удивительное
зрелище!..
Она, конечно, совсем особенная, эта Англия, - кое-где она даже
величественна и полна милых сердцу воспоминаний. Но подлинная сущность
того, что скрывается под мантиями, остается неизменной. А сущность эта -
жадное торгашество, низменная погоня за барышами, беззастенчивая реклама;
королевский сан и рыцарство, хоть и облачены они в пышные мантии, давно
умерли, как тот крестоносец, могилу которого мой дядюшка спасал от
крапивы, разросшейся вокруг Даффилдской церкви...
Я много думал об этой яркой предвечерней панораме.
Спуститься так по Темзе - все равно что перелистать Англию, как книгу,
от первой до последней страницы. Начинаешь с Кревен-Рич, и кажется, что
находишься в сердце старой Англии. Позади Кью и Хэмптон-Корт, хранящие
память о королях и кардиналах, с одной стороны фулхемские епископские
сады, где устраиваются приемы, а по другую сторону харлингемское поле для
игры в поло, где нация удовлетворяет свою потребность в спорте. Все это в
истинном английском духе. Здесь, выше по течению Темзы, простор, старые
деревья, все, что есть лучшего в родной стране. Путни тоже выглядит
английским, хотя и в меньшей степени. Потом на некотором пространстве их
вытесняют позднейшие постройки, нет больше Блейдсовера, справа и слева
появляются районы убогих, невзрачных жилищ, потом на южном берегу -
закоптелые фабричные здания, а на северном - чопорный длинный фасад
добротных домов, в которых обитают люди искусства, литераторы и чиновники,
он тянется от Чейн Уок почти до Вестминстера и закрывает собой джунгли
трущоб. Миля за милей, медленно и постепенно нарастает темп - все теснее
жмутся друг к другу дома, множится число церковных шпилей, мостов,
архитектурных ансамблей, - и начинается вторая часть симфонии Лондона;
теперь за кормой старый Ламбетский дворец и здание парламента перед носом
судна! Впереди мелькает Вестминстерский мост, вы проноситесь под ним, и
вот опять появляются и смотрят на вас круглолицые часы на башне и
расправляет плечи Нью Скотленд-ярд, этот жирный здоровяк полисмен,
чудодейственно замаскированный под Бастилию.
Какое-то время вы видите подлинный Лондон: с севера вокзал
Черринг-Кросс - сердце мира - и набережная, где отели нового стиля
затмевают георгианскую и викторианскую архитектуру, а с юга - грязь,
огромные склады и фабрики, трубы, башни и реклама. На северном небе все
причудливее очертания зданий, и они радуют тебя, и опять благодаришь бога
за то, что на свете жил Рен. Соммерсет-Хауз живописен, как гражданская
война, и тут снова вспоминаешь подлинную Англию, и в изрезанном небе
чувствуется добротность каменного кружева эпохи Реставрации.
А потом - дом Астора - цитадель финансов и юридические корпорации...
(Здесь я вспомнил, как брел однажды по набережной на запад, взвешивая
доводы за и против службы с жалованьем триста фунтов в год, которую
предложил мне дядюшка...)
Я плыл через эту центральную, коренную часть Лондона, и мой миноносец
зарывался носом в пену, ни на что не обращая внимания, словно черная
гончая, бегущая в камышах бог весть по какому следу, - этого не знаю даже
я, который его создал.
И вот уже появляются первые чайки, напоминая о море. Минуешь
Блэкфрайерс - не найти в мире красивее этих двух мостов и берегов реки
между ними, - стоишь и видишь: над беспорядочной грудой складов и над
сутолокой снующих торговцев, отрешенный, высоко в небе парит собор
св.Павла. "Ну да, конечно, собор святого Павла", - говоришь себе. Это и
есть воплощение всего утонченного, что создано старой английской
культурой, - обособленный и от этого еще более величественный и строгий,
чем собор св.Петра, более холодный и серый, но все же пышно украшенный; он
не был ниспровергнут, от него не отреклись, только высокие склады и шумные
улицы забыли о нем, все забыли о нем; пароходы, баржи беспечно скользят
мимо, не замечая его; телефонные провода и столбы густой черной сеткой
легли на его непостижимый облик; улучив минуту, когда движение не мешает,
вы оборачиваетесь, чтобы снова взглянуть на него, но его уже нет - словно
облако, он растаял в мутной синеве лондонского неба.
Но вот уже скрылась вся традиционная, неоспоримая Англия. Начинается
третья часть симфонии - мощный финал симфонии Лондона, который вытеснил и
окончательно поглотил благонравную гармонию старины. На вас наступает
Лондонский мост, и громады складов размахивают умопомрачительными
подъемными кранами, с пронзительным криком носятся над головой чайки, в
окружении лихтеров стоят большие корабли, и вы уже в порту, куда приходят
суда со всех концов земного шара. В этой книге я много раз описывал Англию
как страну феодальную, уродливую, ожиревшую и безнадежно вырождающуюся. Я
снова коснусь этой струны в последний раз. Коснусь теперь, когда мне опять
вспоминается озаренный солнцем, милый, скромный древний лондонский Тауэр,
лежащий в просвете между складами, эта маленькая группа зданий,
по-провинциальному очаровательных и благородных, над которыми нависло
самое вульгарное, самое типичное порождение современной Англии, эта
пародия на готику - башни стального Тауэрского моста. Этот Тауэрский мост
- противовес и утверждение бездарных шпилей и башни Вестминстера... И этот
псевдоготический мост - ворота в море, колыбель всех перемен!
Но вот ты очутился в мире случая и природы. Ибо третья часть лондонской
панорамы не подчиняется никаким законам, порядкам, не имеет традиции - это
морской порт и море. Все шире становится река, и ты плывешь среди великого
разнообразия судов - тебя окружают гигантские пароходы, огромные шхуны, на
которых развеваются флаги всех стран мира, чудовищное скопление лихтеров,
шабаш барж с коричневыми парусами; топчутся на месте буксирные суденышки,
беспорядочно теснятся, наседают друг на друга подъемные краны и рангоуты,
пристани и склады, назойливые надписи. Широкими аллеями расходятся вправо
и влево доки, а позади и среди всего этого то тут, то там возникают шпили
церквей, небольшие островки неописуемо старомодных развалившихся домов,
прибрежных кабаков и Других подобных заведений - остатки старины, уже
давно вытесненной и поглощенной новыми строениями. И во всем этом не
видишь ни плана, ни цели, ни разумного желания. Вот где ключ ко всему.
Чувствуешь, как с каждым днем усиливается гнет торговли и городского
транспорта, усиливается чудовищно; вот кто-то построил причал, а другой
соорудил подъемный кран, эта компания обосновалась, потом та, и все вместе
сгрудилось, чтобы создать эту разношерстную сумятицу движения. Сквозь него
мы пробивались и проталкивались вперед, к открытому морю.
Помню, как я громко рассмеялся, взглянув на название пронесшегося мимо
парохода, принадлежавшего совету лондонского графства. Он назывался
"Какстон" [Какстон, Вильям (1422-1491) - английский первопечатник], а
другой пароход - "Пепис" и еще один - "Шекспир". Они шлепали по воде и
казались удивительно неуместными среди этой кутерьмы. Так и хотелось
вытащить их, вытереть и поставить обратно на полку в библиотеку
какого-нибудь английского джентльмена. Все вокруг них жило, носилось,
разбрызгивая воду, проплывало мимо, - двигались корабли, пыхтели буксиры,
натягивая тросы, вниз по реке тащились баржи, команда на них орудовала
длинными веслами, и вода бурлила, разбегаясь в кильватере миллионами
крохотных струек, кружилась и пенилась, подстегиваемая непрерывным ветром.
А мы неслись все дальше. Южнее к Гринвичу, вы знаете, тянутся прекрасные
каменные фасады зданий, и в одном из них, в Пейнтед-холл, собраны реликвии
побед нашей страны на море, а рядом "Корабль", на котором прежде задавали
ежегодный обед господа из Вестминстера, пока лондонский порт не стал для
них нестерпим. Солнце пригревало старый фасад Госпиталя, когда мы шли
мимо, а потом, слева и справа, берега реки уже ничего больше не заслоняло,
и от Нортфлита до Норе сильнее и сильнее чувствовалась близость моря.
Наконец, выходишь на восток, к морю, и солнце у тебя уже за спиной.
Прибавляешь скорость, все быстрее разрываешь маслянистую воду, и она все
сильнее шипит и пенится, и вот уже холмы Кента (по ним я когда-то бежал,
спасаясь от христианских проповедей Никодима Фреппа) отступили вправо и
Эссекс - влево. Они отступили и исчезли в синей дымке, а высокие
медлительные корабли позади буксиров - еле движущиеся корабли и
переваливающиеся с боку на бок крепыши буксиры, - когда, вспенивая волны,
проносишься мимо, кажутся отлитыми из влажного золота. На них возложена
странная миссия - распоряжаться жизнью и смертью, они выходят из порта,
чтобы убивать людей в чужих странах. Теперь все позади затянула синяя
таинственная дымка, и призрачно мерцают едва видимые огоньки, но вот уж и
они исчезли, и я на своем миноносце рвусь в неизвестность по бескрайному
серому простору. Мы рвемся в необъятные просторы будущего, и турбины
заговорили на незнакомом языке. Мы выходим в открытое море, к овеваемой
ветром свободе, на непроторенные пути. Один за другим гаснут огни. Англия
и Королевство, Британия и Империя, былая гордость и былые привязанности
соскальзывают за борт, за корму, скрываются за горизонтом, исчезают...
исчезают... Исчезает река, исчезает Лондон, исчезает Англия...
Вот этот мотив я пытался оттенить - мотив, который ясно звучит в моем
сознании, когда я задумываюсь о том, что рассказал в этой повести, помимо
чисто личных переживаний.
Это мотив гибели и смятения, перемен и бесцельно раздувающихся мыльных
пузырей, мотив напрасной любви и страданий. Но в этом хаосе слышится и
другая нота. Сквозь сумятицу пробивается нечто такое, что одновременно и
плод человеческих усилий и бесконечно чуждо человеку. Нечто возникает из
этой неразберихи... Смогу ли я охватить все значение того, что так
существенно и вместе с тем так неощутимо? Оно властно взывает к таким
людям, как я.
В последней главе моей повести я представил как символ этого свой
миноносец - неумолимый, стремительный, бесстрастный и чуждый всем
человеческим интересам. Иногда я представляю себе, что это - Наука, иногда
- Истина. Мы с болью и усилием вырываем это "нечто" из самого сердца
жизни, распутываем и пытаемся уяснить себе, что это значит. Люди
по-разному служат ему - и в искусстве, и в литературе, и в подвиге
социальных преобразований - и усматривают его в бесчисленном множестве
проявлений, под тысячью названий. Для меня это прежде всего строгость
форм, красота. То, что мы силимся постигнуть, и есть сердце самой жизни.
Только оно вечно. Люди и народы, эпохи и цивилизации исчезают, внеся свою
лепту в общий труд. Я не знаю, что это, знаю только, что оно превыше
всего. Это нечто неуловимое, быть может, это качество, быть может, стихия,
его обретаешь то в красках, то в форме, порой в звуках, а иногда в мысли.
Оно возникает из самой жизни всегда, пока живешь и чувствуешь, из
поколения в поколение, из века в век, но объяснить, что это такое и откуда
оно, мой разум отказывается...
И все же я ощущал его со всей полнотой в ту ночь, когда одиноко несся
вперед под рокот моторов по взбудораженным волнам бескрайнего моря...
Далеко на северо-востоке за-мигали огни эскадры военных кораблей, они
словно размахивали белыми саблями. Я держался на таком расстоянии, что
видны были мачты, но вот уже только зарницы вспыхивают вдали, где небо
сливается с морем... Мною овладели мысли почти безотчетные, сомнения и
мечты, о которых не расскажешь словами, и мне казалось прекрасным вот так
нестись вперед и вперед сквозь пронизанный ветром звездный свет, качаясь
на длинных черных волнах.
Было уже утро, настал день, когда я возвращался с четырьмя измученными,
голодными журналистами, которые получили разрешение сопровождать меня по
сверкающей на солнце реке мимо старого Тауэра...
Ясно помню, как я смотрел вслед этим журналистам, когда они уходили от
реки по какому-то переулку расслабленной, утомленной походкой. Они были
славные малые и не затаили против меня злобы, и в их корреспонденциях,
написанных в напыщенной, вырождающейся киплинговской манере, я выглядел,
как скромная пуговица на самодовольно выпяченном брюхе Империи. Впрочем,
"Икс-2" не предназначался для империи и ни для какой иной европейской
державы. Мы прежде всего предложили его родной стране, но со мной не
пожелали иметь дела, а меня давно перестали волновать подобные вопросы.
Теперь я смотрю и на себя и на свою родину со стороны, без всяких иллюзий.
Мы делаем свое дело и исчезаем.
Все мы делаем свое дело, потом исчезаем, стремясь к какой-то неведомой
цели, вперед, в морской простор.
Герберт Уэллс. Что едят писатели
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - Р.Померанцева. В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений
в 15 томах. Том 3". М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Рискуя огорчить новичка-литератора, я вынужден напомнить ему несколько
банальных, но важных истин, связанных с литературным трудом. При всей
своей банальности они объясняют многое, на первый взгляд непонятное. Что
такое, скажем, творческая индивидуальность? Откуда эта способность
выразить нечто свое - новое? А кроются за этим очень простые вещи. Кому не
известно, что после длительного поста мозг наш работает вяло, нет и
проблеска живой мысли, нам трудно сосредоточиться, и мы не в силах
заставить себя думать по-настоящему. С другой стороны, сразу после сытной
трапезы мысли у нас рождаются весомые, но неповоротливые. Чай вызывает у
нас поток приятных размышлений, а те, кто принимал Истонский гипофосфатный
сироп, легко припомнят, как быстро это снадобье возбуждает мозговую
деятельность и подстегивает воображение. В свою очередь, шампанское,
особенно если ему сопутствует рюмка виски, порождает шутливое и
беззаботное настроение, тогда как десятка три устриц, съеденных натощак,
вызывают по большей части состояние глубокой грусти, а то и черной
меланхолии. Развивая эту тему, можно было б отметить огрубляющее влияние
пива, успокоительные свойства салата, возбуждающее действие цыплят под
острым соусом, но мы и без того уже достаточно сказали в пояснение нашей
мысли. Из вышеизложенного, безусловно, явствует, что самобытность писателя
определяется лишь характером его пищи.
В подтверждение напомню читателю о, пожалуй, самом известном случае из
жизни Карлейля, когда он при неких памятных обстоятельствах вышвырнул в
окно свой завтрак. Что побудило его к этому? Неужели друзья сберегли эту
историю лишь из низменного пристрастия к мелочам, принижающим великого
человека! А ведь кое-кто хочет убедить нас, будто в этом проявилась всего
лишь детская нелюбовь к холодному мясу и крутым яйцам. Это утверждение
абсурдно. Между тем что может быть естественней справедливого возмущения
при виде того, как рушится тщательно продуманная система питания?
Новичок-литератор, если только он человек вдумчивый и не погряз безнадежно
в глупых теориях о вдохновении и прирожденном таланте, надеюсь, отлично
поймет, что я раскрываю ему самый, пожалуй, важный секрет писательского
мастерства.
А теперь перейдем к более непосредственным советам. Если вы хотите,
чтобы в ваших произведениях хоть сколько-нибудь чувствовалась сила и
свежесть, вам совершенно необходимо погубить свой желудок. Это подтвердит
всякий литератор. Добиться этого надо во что бы то ни стало - даже если
вам придется свести свое питание к сосискам, луку и сыру. Покуда вы
потакаете своим гурманским наклонностям, писателя из вас не выйдет.
В страданье познается то,
Что в песне говорится.
Поэтому те, кто живет дома, под опекой матери или старшей сестры,
никогда и ни при каких обстоятельствах, как бы ни было сильно их
тщеславие, не создадут ничего, кроме доморощенной поэзии. Ведь они едят в
определенные часы, и притом очень вкусно, а от этого (да простится мне моя
грубость) у них чертовски хиреет фантазия!
Тщательно изучив воспоминания о писателях прошлого, а также опыт ныне
здравствующих писателей, мы откроем два способа погубить свой желудок и
укрепить талант. Это переезд в убогие меблирашки (мы могли бы назвать
дюжину знаменитостей, вскормивших там великое честолюбие) или женитьба на
миловидной девице, совершенно несведущей в хозяйстве. Первый метод более
эффективен, ибо миловидная девица непременно захочет целый день сидеть у
вас на коленях, а это большая помеха в литературном труде. Принадлежность
к какому-нибудь клубу, где можно обедать, - пусть Даже к клубу
литераторов, - неизбежно губит начинающего писателя. Эту роковую ошибку
совершил не один даровитый юнец, по собственному почину или по совету
неразумных друзей пытавшийся "пролезть" в общество знаменитостей, - он
сберег свой желудок, но утратил репутацию.
После того как вы расправились со своим желудком (это - общее условие
для успешной работы в литературе), вам предстоит выбрать меню, наиболее
отвечающее вашим творческим планам. Здесь надо помнить, что все писатели
держат свою кухню в тайне. Стивенсон сбежал на Самоа, дабы скрыть
тщательно продуманную систему питания и уберечь своих поваров от
возможного подкупа. Даже сэр Уолтер Безант, а он очень откровенен с
начинающим литератором, не обмолвился ни словом о своей простой, здоровой
и незатейливой пище. Сала утверждал, что ел все подряд, однако скорее
всего он просто шутил. Наверное, у него было какое-нибудь главное блюдо, а
все остальное служило гарниром. Интересно, а чем питался Шекспир? Беконом?
Мистер Бэрри выпустил прелестную и весьма поучительную для молодого
юмориста книгу о своей трубке и табаке, но почти ничего не сообщил в ней о
том, что он ест и пьет. Его рассуждения о трубке повлияли на многих, и
теперь каждый молодой репортер-честолюбец непременно вытащит на людях
хорошо обкуренную трубочку с этаким диковинным чубуком, хоть его и мутит
от табака. Тот факт, что знаменитости столь ревниво оберегают тайну своего
питания - заметьте, они никогда не пускают интервьюера на кухню и не дают
ему взглянуть на объедки, - разумеется, вынуждает нас прислушиваться ко
всяким толкам и строить всевозможные гипотезы. Так, мистер Эндрю Лэнг
ассоциируется для многих с лососем, но скорее всего это - чистое
заблуждение. Пристрастие к лососине отнюдь не способствует развитию
таланта; лососина, как легко убедиться, - кушанье унылое и несытное,
способное скорее всего породить мировую скорбь мистера Хэлла Кейна.
Мистер Хэггард - и тот не питался одним сырым мясом. Для
мелодраматичной и несколько грустной истории, право, не сыщешь ничего
лучше простых булочек с коринкой, только надо есть их свежими да побольше.
Легкий юмористический стиль проще всего достигается с помощью содовой и
сухих бисквитов, если за ними следует черный кофе. Содовая может быть
ирландской или шотландской, на выбор. Дабы научиться писать цветисто и
вычурно, новичок должен ограничиться тушеными овощами и кипяченой водой и
приобщиться к борьбе против алкоголя, табака, опиума и вивисекции, а также
стать защитником вегетарианства и феминизма.
Тем, кто желает сотрудничать в толстых журналах, рекомендуется есть
вареную свинину с капустой, запивать ее бутылочным пивом и заедать яблоком
в тесте. Это самым действенным образом пресечет всякую склонность к шутке
или к тому, что в респектабельных кругах Англии считается
двусмысленностью, и обеспечит вам полную поддержку серьезной публики,
читающей эти издания. Как только вы почувствуете, что теряете сон и покой,
бросайте писать. С другой стороны, для того, чтобы сотрудничать в
журналах, именуемых публикой "декадентскими", надо добрую неделю питаться
лишь воздушными булочками, изредка позволяя себе выпить чаю у
какого-нибудь литератора. Все, кто вскормлен на ячменных лепешках,
становятся мозговитыми. Подобная диета - если вы изредка нарушаете ее и
наедаетесь до отвала шоколадом и макаронами, запивая их дешевым
шампанским, - а также каждодневные прогулки от Оксфорд-Серкус через
Риджент-стрит, Пикадилли и Грин-парк в Вестминстер и обратно должны
послужить хорошей основой для острой социальной сатиры.
Откуда возникла самобытность мистера Киплинга, неизвестно. А многие
хотели бы знать. Возможно, он питался чем-нибудь найденным в джунглях,
какими-нибудь ягодами или еще чем. Один мой приятель провел с этой целью
серию опытов, но вместо отчета о них оставил завещание, да и то не успел
продиктовать до конца. (Это было не совсем обычное завещание: оно состояло
из одних проклятий, и в нем не упоминалось ни о какой собственности, кроме
его кишок.) Для детективных рассказов лучше всего идет холодный крепкий
чай с черствыми бисквитами, тогда как для социального романа автору надо
есть побольше вареного риса с поджаренным хлебом и запивать их водой.
Впрочем, почти все приведенные здесь рецепты основаны на догадках.
Несомненно одно: каждый автор, после того, как пищеварение его будет
испорчено, должен сам подыскать себе наиболее подходящую диету, а именно
такую, которая особенно неприемлема для его желудка. Если вы не добьетесь
нужного эффекта с помощью обычной пищи, попробуйте химикалии. Кстати,
среди новичков-литераторов огромный успех имело бы какое-нибудь
"Писательское питание Джэббера", должным образом разрекламированное и
снабженное портретами писателей в их салонах с подписью: "Питался
исключительно продуктами Джэббера", - а также врачебными справками,
подтверждающими вредность этих продуктов, и хвалебными (и препарированными
разгромными) рецензиями на сочинения авторов, сидящих на пище Джэббера. К
указанным продуктам неплохо было бы примешивать небольшую, но действенную
дозу мышьяка.
1898
Закладка в соц.сетях
