Жанр: Научная фантастика
Проза.
... знаю
почему, казалась утомленной и вялой.
Теперь, когда я вспоминаю наш разговор в свете того, что произошло
после, мне приходит в голову: должно быть, она искала во мне человеческого
сочувствия, а я был слишком глуп, чтобы понять ее. Не знаю, так ли это.
Сознаюсь, я никогда до конца не понимал Беатрису. Сознаюсь, и теперь я не
могу разобраться во многом, что она делала и говорила. В тот день я был
просто невыносим. Я хорохорился и дерзил.
- Я для того и существую, чтобы схватить вселенную за глотку! - заявил
я.
- Если бы дело было только в этом, - сказала она, и хотя я слышал ее
слова, они не доходили до меня.
Наконец она сдалась и умолкла. Она только смотрела на меня, как на
существо безнадежно упрямое, но все же любопытное, почти совсем так, как
смотрела из-за юбок леди Дрю в Уоррене, когда мы были детьми. Мне
показалось даже, что один раз она слегка улыбнулась.
- Что это за препятствия? - кричал я. - Нет таких препятствий, которых
я не преодолел бы ради вас! Ваши родные считают, что я вам не пара? Кто
это говорит? Дорогая, скажите только слово - и я добьюсь титула! Он будет
у меня через пять лет!.. Только увидев вас, я стал настоящим мужчиной. Мне
всегда хотелось бороться за что-нибудь. Позвольте мне бороться за вас!.. Я
богат, хоть и не стремился к богатству. Скажите, что оно нужно вам, дайте
ему благородное оправдание, и я повергну всю Англию, весь этот старый,
прогнивший загон для кроликов, к вашим ногам!
Да, я нес подобную чепуху! Я повторяю эти слова на бумаге, во всей их
вульгарной, пустозвонной спеси. Я говорил эту вздорную бессмыслицу, и это
частица меня самого. Зачем мне стыдиться этого, да и гордиться тут тоже
нечем. Я заставил Беатрису молча слушать меня.
После этой вспышки мании величия я разразился мелочными попреками.
- Вы считаете Кэрнеби лучше меня?
- Нет, - воскликнула она, задетая за живое, - нет!
- Вы считаете наше положение непрочным. Вы прислушиваетесь ко всем этим
сплетням, которые распускает Бум, потому, что мы хотели издавать
собственную газету. Когда вы со мной, вы понимаете, что я порядочный
человек, стоит нам расстаться, как в ваших глазах я становлюсь мошенником
и грубияном... В этих разговорах о нас нет ни слова правды. Да, я раскис.
Я забросил дела. Нам надо только поднатужиться. Вы не знаете, как глубоко
и далеко мы закинули свои сети. Даже теперь у нас в руках сильный козырь -
одна экспедиция. Она сразу же поправит наши дела...
Глаза Беатрисы молили, молили безмолвно и напрасно, чтобы я перестал
хвастаться теми своими достоинствами, которыми она восхищалась.
Ночь я провел без сна, вспоминая этот разговор, все те пошлости,
которые я ей наговорил. Я не мог понять, куда девался мой здравый смысл. Я
был глубоко отвратителен сам себе. У меня не было уверенности в нашем
финансовом благополучии, это порождало сомнение и в себе. Хорошо было
говорить о богатстве, могуществе, титулах, но что я знал сейчас о
положении дядюшки? А вдруг, пока я так самонадеянно бахвалился, случилось
что-нибудь такое, чего я не подозреваю, что-нибудь неладное, а он скрыл от
меня? Я решил, что слишком долго забавлялся аэронавтикой, - наутро
отправлюсь к нему и выясню все на месте.
Я поспел на ранний поезд в Хардингем.
Сквозь густой лондонский туман я пришел в хардингемский отель узнать
истинное положение дел. Мы поговорили с дядей каких-нибудь десять -
пятнадцать минут, и я почувствовал себя как человек, очнувшийся после
сказочных сновидений в унылой, неуютной комнате.
4. О ТОМ, КАК Я УКРАЛ КУАП С ОСТРОВА МОРДЕТ
- Надо драться, - сказал дядюшка. - Мы должны принять бой, не дрогнув!
Помнится, с первого взгляда я понял, что надвигается катастрофа. Он
сидел под электрической лампой, и тень от волос ложилась полосами на его
лицо. Он весь как-то съежился, кожа на его лице обвисла и пожелтела. Даже
вся обстановка в комнате словно полиняла, и на улице - шторы были подняты
- стоял не туман, а какой-то серовато-коричневый сумрак. За окном ясно
вырисовывались очертания закоптелых труб, и за ними небо - бурое, какое
бывает только в Лондоне.
- Я видел афишу, - сказал я. - Опять пондервизмы!
- Это Бум. Бум и его проклятые газеты, - заявил дядюшка. - Старается
меня сшибить. Преследует с тех пор, как я захотел купить "Дейли
декорейтор". Он думает, что наше ДоО зарезало его рекламу. Подавай ему
все, будь он проклят! Нет у него делового чутья. Расквасить бы ему рожу!
- Ну, - вставил я, - что надо делать?
- Держаться, - сказал дядюшка. - Я еще сокрушу Бума, - добавил он с
неожиданной свирепостью.
- И это все? - спросил я.
- Должны держаться. Запугивают. Заметил, что за народ в приемной? Там
сегодня половина - репортеры. Стоит мне что-нибудь сказать, тут же
переврут!.. Раньше не врали! Теперь они каждым пустяком шпыняют,
оскорбляют тебя. До чего только они дойдут, эти газетчики! И все Бум.
Он весьма образно обругал лорда Бума.
- Ну, - сказал я. - Что он может сделать?
- Загонит нас в тупик, Джордж. Ужмет в деньгах. Мы ворочали кучей
денег... а теперь он нас ужимает.
- Мы крепко стоим?
- Конечно, крепко, Джордж. Положись на меня! Но все равно... В этих
делах такую роль играет воображение... Мы еще держимся вполне крепко. Не в
этом суть. Уф! Черт бы его драл, этого Бума! - сказал он и поверх очков
поглядел на меня с воинственным видом.
- А что, если нам свернуть паруса на время, урезать расходы?
- На чем?
- Ну, Крест-хилл?
- Что?! - крикнул он. - Чтоб я бросил Крест-хилл из-за Бума! - Он
замахнулся кулаком, словно хотел ударить по чернильнице, и с трудом
сдержал себя. Потом заговорил спокойнее: - Если я это сделаю, он поднимет
шум. Толку все равно не будет, даже если бы я захотел. Крест-хилл у всех
на виду. Если я брошу строить, нам через неделю крышка.
У него блеснула мысль.
- Вот вызвать бы забастовку или еще что-нибудь. Да нет, не выйдет.
Чересчур хорошо обращаюсь с рабочими. Будь что будет, но пока не пойду ко
дну, я не брошу Крест-хилл.
Я стал задавать вопросы, и он тут же взбунтовался.
- Провались они, эти объяснения! - рявкнул он. - Из-за тебя все кажется
еще хуже. Ты всегда так, Джордж. Дело тут не в цифрах. Все в порядке, нам
надо только одно.
- Что же именно?
- Показать товар лицом, Джордж. Вот он где нужен, куап; потому-то я так
ухватился за твое предложение на позапрошлой неделе. Вот, пожалуйста, -
вот наш патент на идеальную нить накала, и нам осталось только раздобыть
канадий. Все, кроме нас, думают, что на свете канадия всего-то с
воробьиный нос. Никому невдомек, что идеальная нить накала не теория, не
рассуждения. Пятьдесят тонн куапа - и мы превращаем эту теорию в такое...
Мы ее заставим взвыть, эту ламповую промышленность. Мы запихнем Эдисвана и
всю эту шайку в один мешок со старыми брюками и шляпой и выменяем на
горшок герани. Понял? Мы это сделаем через Торговое агентство - вот тебе!
Понял? Патентованные нити Кэйперна! Идеальные и натуральные! Мы это
осилим, Джордж. Так треснем Бума, что ему и через пятьдесят лет не
очухаться. Он хочет сорвать лондонское и африканское совещания. Пусть его.
Он может натравить на нас все свои газеты. Он говорит, что акции Торговых
агентств не стоят и пятидесяти двух, а мы их котируем по восемьдесят
четыре. Ну так вот! Мы готовимся - заряжаем ружье.
Дядюшка торжествующе выпрямился.
- Что ж, - сказал я, - все это хорошо. Но хотел бы я знать, что бы мы
делали, если б не подвернулся этот случай заполучить кэйпернову идеальную
нить накала. Ведь ты не можешь не согласиться, что я ее приобрел случайно.
Он сморщил нос, досадуя на мою несообразительность.
- К тому же совещание назначено на июнь, а мы и не брались еще за этот
куап! В конце концов нам еще только предстоит зарядить ружье...
- Они отплывают во вторник.
- И у них есть бриг?
- У них есть бриг.
- Гордон-Нэсмит! - усомнился я.
- Надежен, как банк, - сказал дядюшка. - Чем больше узнаю этого
человека, тем больше он мне нравится. Хотел бы я только, чтоб вместо
парусника у нас был пароход...
- И опять-таки, - продолжал я, - ты, кажется, совсем забыл о том, что
нас смущало. Этот канадий и кэйпернова идеальная нить вскружили тебе
голову. В конце концов это кража, в своем роде международный скандал. Там
шныряют вдоль берега две канонерки.
Я поднялся и, подойдя к окну, стал вглядываться в туман.
- Но, господи, это же чуть ли не единственный наш шанс!.. Мне и не
мерещилось...
Я обернулся к нему.
- Я летал высоко над землей, - сказал я. - Один бог знает, где только я
не был. И вот у нас в руках единственный шанс, и ты доверяешь его
сумасшедшему авантюристу с его бригом.
- Но ты мог бы сказать...
- Жаль, я не взялся за это раньше. Нам следовало послать пароход в
Лагос или еще куда-нибудь на западное побережье и действовать оттуда.
Подумать только, парусник здесь, в проливе, в это время года, когда может
подуть зюйд-вест!
- Ты бы это дело провернул, Джордж. А все-таки... знаешь, Джордж... Я в
него верю...
- Да, - сказал я. - Да, я тоже верю в него. В некотором смысле.
Однако...
Дядюшка взял телеграмму, лежавшую на столе, и вскрыл.
Лицо его помертвело. Медленно, словно против воли, он отложил тонкую
розовую бумажонку и снял очки.
- Джордж, - сказал он, - судьба против нас.
- Что?
Он как-то странно скривил рот в сторону телеграммы.
- Вот.
Я взял ее и прочитал:
"...автомобильной катастрофе сложный перелом ноги гордон нэсмит как
быть мордетом".
Несколько минут мы оба молчали.
- Ну, ничего, - сказал я наконец.
- А? - выдавил дядя.
- Я сам поеду. Я привезу куап, или мне крышка!
У меня была странная уверенность, что я "спасаю положение".
- Я поеду, - сказал я с пафосом, не вполне отдавая отчет в серьезности
задуманного. Все предприятие представлялось мне - как бы это выразиться? -
в самых радужных красках.
Я присел рядом с дядюшкой.
- Выкладывай все данные, какие у тебя есть, - сказал я, - и я эту штуку
раздобуду.
- Но ведь никто не знает точно, где...
- Нэсмит знает, и он мне скажет.
- Но он так секретничает, - заметил дядя и посмотрел на меня.
- Теперь он мне скажет, раз он разбился.
Дядя задумался.
- Пожалуй, скажет. Джордж, если бы ты раздобыл эту штуку!.. Ты ведь уже
выручал этим "раззз-два!.."
Он не договорил.
- Дай мне блокнот, - сказал я, - и расскажи все, что знаешь. Где судно?
Где Поллак? И откуда телеграмма? Уж если этот куап можно заполучить, я
добуду его, или мне крышка. Если ты только продержишься, пока я вернусь с
ним...
Так я ринулся в самую дикую авантюру моей жизни.
Я тотчас завладел самым лучшим дядюшкиным автомобилем. В ту ночь я
поехал в Бемптон Оксон, откуда была отправлена телеграмма Нэсмита, без
особого труда вытащил его из этой дыры, все уладил с ним и получил
подробнейшие наставления; на следующий день я вместе с молокососом
Поллаком - родственником и помощником Нэсмита - осмотрел "Мод Мери". Она
произвела на меня удручающее впечатление; на этом горе-паруснике
перевозили картофель, и слабый, но въедливый запах сырой картошки пропитал
его насквозь и забил даже запах свежей краски. Это и впрямь был
горе-парусник - грязный остов и трюм, доверху заваленный ржавым железом,
старыми рельсами и шпалами, а для погрузки куапа были запасены всякого
рода лопаты и железные тачки. Вместе с Поллаком, долговязым белобрысым
молодым человеком из тех, что только умеют курить трубку, а толку от них
ни на грош, а потом и один, я все осмотрел и, не щадя усилий, скупил в
Грэйвсэнде весь запас досок для сходней и все веревки, какие только
нашлись. Мне представлялось, что надо будет сооружать пристань. Помимо
солидного количества балласта, на паруснике было еще несколько
подозрительных ящиков, небрежно задвинутых в дальний угол, которые я не
стал открывать, догадываясь, что в них какие-то товары на случай, если
придется создавать видимость торговли.
Капитан полагал, что мы отправляемся за медной рудой; он оказался
существом совершенно необычайным: это был румынский еврей с подвижным,
нервным лицом, свой диплом получил он после того, как некоторое время
проплавал в Черном море. Помощник у него был из Эссекса, человек на
редкость замкнутый. Команда состояла главным образом из молодых парней,
навербованных из угольщиков, удивительно по-нищенски и грязно одетых:
сойдя с угольщиков, они так и не успели отмыться. Повар был мулат, а один
матрос, самый крепкий на вид, оказался бретонцем. Мы водворились на судне
под каким-то предлогом - теперь уж не помню подробностей, - я считался
торговым агентом, а Поллак - стюардом. Это еще усугубило привкус
пиратства, который внесли в нашу затею своеобразный гений Гордон-Нэсмита и
недостаток средств.
Два дня, что я толкался по узким, грязным улочкам под закоптелым небом
Грэйвсэнда, многому меня научили. Ничего похожего я раньше не видывал.
Тут-то я понял, что я человек современный и цивилизованный. Пища
показалась мне мерзкой и кофе отвратительным; вонь со всего городка засела
у меня в ноздрях, а чтобы получить горячую ванну, я выдержал бой с
хозяином "Добрых намерений" на набережной, причем стены, деревянная мебель
и все прочее в комнате, где я спал, кишели экзотическими, но весьма
ненасытными паразитами, которых обычно называют клопами. Я боролся с ними
специальным порошком, а утром находил их в состоянии обморока. Я опустился
на грязное дно современного общества, и оно внушило мне такое же
отвращение, как и в первый раз, когда я познакомился с ним, поселившись у
дяди Никодима Фреппа в булочной в Чатаме (там, кстати сказать, нам
пришлось иметь дело с тараканами, только они были помельче и почернее;
были там и клопы).
Должен сознаться, что все это время до нашего отъезда у меня было такое
чувство, будто я разыгрываю роль на сцене, а публикой в моем воображении
была Беатриса. Как я уже говорил, я считал, что "спасаю положение", и это
меня подстегивало. Накануне отплытия, вместо того, чтобы проверить
аптечку, как намеревался, я сел в машину и помчался в "Леди Гров" -
сообщить тете Сьюзен об отъезде и переодеться, чтобы поразить леди Оспри и
ее падчерицу вечерним визитом.
Я застал обеих леди дома у камина; в тот зимний вечер огонь пылал
как-то особенно весело. Помнится, небольшая гостиная, в которой они
сидели, показалась мне удивительно нарядной и уютной. Леди Оспри в
бледно-лиловом платье с кружевной вставкой сидела на диване, обитом
лощеным ситцем, и раскладывала замысловатый пасьянс при свете высокой
лампы, затененной абажуром; Беатриса в белом платье, оставлявшем открытой
шею, читала в кресле и курила папиросу, сбоку на нее падал свет другой
лампы. В комнате были белые панели и пестрые занавески. Два ярких
источника света окружал мягкий полумрак, а круглое зеркало поблескивало в
нем, словно озерцо коричневой воды. Я скрашивал свое неожиданное вторжение
тем, что вел себя, как самый послушный раб этикета. И в иные минуты леди
Оспри, кажется, на самом деле начинала верить, что визит мой абсолютно
необходим и что с моей стороны было бы неучтиво, если бы я не пришел
именно так и именно в этот час. Но то были лишь краткие минуты.
Меня приняли со сдержанным изумлением. Леди Оспри интересовалась моим
лицом и разглядывала шрам. Чувствовалось, что ее расположила ко мне
Беатриса. Наши взгляды встретились, и я увидел в ее глазах недоумение и
испуг.
- Я отправляюсь на западное побережье Африки, - сказал я.
Они задавали вопросы, но мне нравилось отвечать туманно.
- У нас там дела. Мне надо обязательно ехать. Не знаю, когда смогу
вернуться.
После этого взгляд Беатрисы стал еще более пристальным и испытующим.
Разговор не клеился. Я рассыпался в благодарностях за их доброту ко мне
после того несчастного случая. Пробовал разобраться в пасьянсе леди Оспри,
хотя она не обнаружила ни малейшего желания обучать меня этому искусству.
Наконец мне оставалось только раскланяться.
- Куда вы торопитесь? - коротко сказала Беатриса.
Она подошла к роялю, достала с этажерки стопку нот, покосилась на спину
леди Оспри и, подав мне знак, умышленно уронила всю стопку на пол.
- Нам нужно поговорить, - сказала она, стоя на коленях рядом со мной,
пока я помогал ей собирать ноты. - Переворачивайте мне страницы. У рояля.
- Я не умею читать ноты.
- Переворачивайте мне страницы.
Затем мы сидели у рояля, и Беатриса бравурно и фальшивя играла. Она
поглядела через плечо - леди Оспри раскладывала свой пасьянс. Старуха вся
раскраснелась, казалось, она старается незаметно для нас сплутовать, чтобы
пасьянс вышел.
- В Западной Африке мерзкий климат, правда? Вы собираетесь там
поселиться? Почему вы едете?
Беатриса спрашивала очень тихо, не давая мне возможности отвечать.
Затем в такт исполняемой ею музыке она сказала:
- Позади дома сад... в ограде калитка... выход на тропинку. Поняли?
Я перевернул две страницы сразу, что, впрочем, не отразилось на ее
игре.
- Когда? - спросил я.
Она взяла несколько аккордов.
- Не умею я играть эту вещь, - сказала она. - В полночь.
Некоторое время она сосредоточенно играла.
- Возможно, вам придется ждать.
- Я подожду.
Заканчивая игру, она "смазала", как говорят мальчишки.
- Я сегодня не в ударе, - сказала она, вставая и глядя мне в глаза. - Я
хотела на прощание сыграть вам по своему выбору.
- Это был Вагнер, Беатриса? - спросила леди Оспри, подняв голову. - Он
прозвучал что-то очень сумбурно...
Я откланялся. Прощаясь с леди Оспри, я ощутил странный укол совести.
Был ли это первый признак душевной зрелости, или же виной была моя
неопытность в делах романтических, только мне было явно не по себе при
мысли, что мне предстоит вторгнуться во владения этой почтенной дамы через
садовую калитку. Я поехал к себе, застал Котопа с книгой в постели,
сообщил ему об отъезде в Западную Африку, провел с ним около часа,
обсуждая основные детали "Лорда Робертса Бета", и поручил закончить работу
к моему возвращению. Я отослал автомобиль в "Леди Гров" и в том же меховом
пальто - январская ночь была сырой, и холод пронизывал насквозь -
отправился назад в Бедли-Корнер. Тропинку позади дома леди Оспри я нашел
сразу и по ней дошел к калитке в ограде за десять минут до срока. Я
закурил сигару и стал шагать взад и вперед. Эта ночная история с садовой
калиткой, необычная, смахивающая на интригу, застигла меня врасплох.
Самолюбования и позерства как не бывало; я напряженно думал о Беатрисе; в
ней было что-то русалочье, и это всегда пленяло меня, казалось
неожиданным, и вот это свидание тоже было такой необычной выдумкой.
Беатриса пришла за минуту до полуночи; тихо отворилась дверь, и в
морозной мгле появилась серая фигурка с непокрытой головой, в кожаном
автомобильном пальто на меху. Она мотнулась ко мне, лицо ее нельзя было
разглядеть, и глаза казались совсем черными.
- Почему вы едете в Западную Африку? - сразу спросила она.
- Пошатнулись дела. Я должен ехать.
- Вы уезжаете... не из-за?.. Вы же вернетесь?
- Месяца через три-четыре, - сказал я, - не позже.
- Значит, это не из-за меня?
- Нет, - ответил я. - Почему бы мне уезжать из-за вас?
- Вот и хорошо. Никогда не знаешь, о чем люди думают или что они могут
вообразить. - Она взяла меня под руку. - Погуляем, - сказала она.
Я огляделся, было темно. Падала изморось.
- Это ничего, - засмеялась она. - Мы можем пройти тропинкой на дорогу к
Старому Уокингу. Вы не возражаете? Конечно, нет. Я без шляпы. Это неважно.
Никто не встретится.
- Откуда вы знаете?
- Я уже бродила так... Еще бы! Уж не думаете ли вы, - она кивнула в
сторону дома, - что это и есть вся моя жизнь?
- Да нет же! - воскликнул я. - Разумеется, нет.
Она потянула меня на тропинку.
- Ночь - мое время, - сказала она, идя рядом. - Во мне есть что-то от
оборотня. В этих старинных семьях никогда не знаешь... Я часто
удивляюсь... Но все равно, вот мы одни в целом мире. Теперь и небо в
тучах, и холод, и изморось. И мы вместе. Мне нравится изморось на лице и
волосах, а вам? Когда вы отплываете?
Я сказал, что завтра.
- Ну, сейчас нет никакого завтра. Только вы и я! - Она остановилась и
посмотрела мне в лицо. - Вы все только отвечаете, а ничего мне не скажете!
- Да, - согласился я.
- А в прошлый раз говорили только вы.
- Как болван. Но теперь...
Мы не отводили глаз друг от друга.
- Вам хорошо здесь?
- Хорошо... Да... Очень хорошо.
Она положила мне руки на плечи и притянула к себе, чтобы я поцеловал
ее.
- А! - вздохнула она, и на несколько мгновений мы прильнули друг к
другу.
- Вот и все, - сказала она, отстраняясь. - Какие мы сегодня запутанные!
Я знала, что когда-нибудь мы поцелуемся опять. Всегда знала. С того раза
прошла целая вечность.
- В папоротнике.
- В чаще. Вы помните? У вас были холодные губы. А у меня? Те же губы...
после стольких лет... после столь многого!.. А теперь давайте немного
побродим в этом затерянном во тьме мире. Я возьму вас за руку. Только
побродим, хорошо? Держитесь за меня крепко, я ведь дорогу знаю... и не
говорите... пожалуйста, не говорите. Или вам хочется говорить?.. Лучше я
буду вам рассказывать! Знаете, милый, мир затерян - он умер, исчез, и
здесь только мы. В этом мрачном, диком месте... Мы умерли. Или весь мир
умер. Нет! Мы умерли. Никто нас не видит. Мы тени. Мы утратили все, мы
стали бесплотными... И мы вместе. Вместе - вот что главное. Вот почему мир
не может нас увидеть и мы едва видим мир. Тес! Хорошо?
- Хорошо, - сказал я.
Некоторое время мы, спотыкаясь, брели в полном безмолвии. Мы прошли
мимо тускло освещенного, подерну" того дождем окошка.
- Глупый мир! - сказала она. - Глупый мир! Ест и спит. Уж очень стучат
капли, падая с ветвей, а то мы бы услышали, как он храпит. Ему снятся
такие дурацкие сны... и у него такие дурацкие понятия. Люди и не
подозревают, что мы идем мимо, мы оба - независимые, свободные. Вы и я!
Мы доверчиво прижались друг к другу.
- Я рада, что мы умерли, - прошептала Беатриса. - Я рада, что мы
умерли. Я так устала от всего, милый, так устала и так запуталась.
Она вдруг замолчала.
Мы шлепали по лужам. Я стал припоминать то, что хотел сказать Беатрисе.
- Послушайте! - воскликнул я. - Я хочу помочь вам во что бы то ни
стало. Вас запутали. Что тревожит вас? Я просил вас выйти за меня замуж.
Вы согласились. Но что-то вам мешает.
Все это звучало совсем нескладно.
- Это как-нибудь связано с моим положением?.. Или что-нибудь... может
быть... кто-нибудь другой?
Последовало долгое молчание, подтвердившее мои догадки.
- Вы меня так озадачили. Сперва - в самом начале - я думал, вы хотите
выйти за меня...
- Да. Я хотела.
- А потом?
Подумав немного, она сказала:
- Сегодня я не могу вам объяснить. Я люблю вас. Но... объяснять.
Сегодня... Милый, сегодня мы одни в целом мире... и нам нет дела ни до
кого... Я здесь в эту холодную ночь вместе с вами... моя постель там,
далеко. Я сказала бы вам... Когда можно будет, я вам скажу, скоро скажу.
Но сегодня... Нет! Нет!
Она пошла вперед. Потом обернулась.
- Послушайте! - воскликнула она. - Ведь мы умерли! Я не шучу. Вы
понимаете? Сегодня мы ушли из жизни. Мы теперь вместе, это наш час.
Наверное, будут и другие, но не будем портить этот... Мы в затерянном
мире. Здесь ничего не надо скрывать и незачем рассказывать. Мы ведь
бесплотны. У нас нет никаких забот. На земле... Мы любили друг друга... и
нас разлучили, но теперь это неважно. Этого нет больше... Если вы не
согласны... я пойду домой.
- Я хотел... - начал я.
- Знаю. О милый, если бы только вы поняли то, что мне так ясно! Если бы
ни о чем не думали и просто любили меня.
- Я люблю вас, - сказал я.
- Тогда любите, - подхватила она, - и забудьте обо всех своих тревогах.
Любите меня! Я здесь!
- Но...
- Нет! - воскликнула она.
- Хорошо, пусть будет, как вы хотите.
Она добилась своего, мы вместе блуждали в ночи, и Беатриса мне говорила
о любви...
Я даже не представлял себе раньше, что женщина может так говорить о
любви, может окрасить фантазией, обнажить и развить все это тонкое
сплетение чувств, которые женщины обычно скрывают. Она читала о любви,
думала о любви, сотни чудесных лирических стихов нашли отклик в ее душе, и
в ее памяти сохранились прекрасные отрывки; она изливала это мне - все до
конца - искусно и не стыдясь. Я не могу передать смысл ее слов, не могу
даже сказать, насколько их очарование таилось в волшебстве ее голоса, в
счастье от сознания того, что она здесь, рядом. И мы все ходили и ходили,
тепло закутанные, в ночном холоде, по туманным, неописуемо размокшим
дорогам, и казалось, кроме нас, здесь нет ни одной живой души, нет даже
зверя в поле.
- Почему люди любят друг друга? - спросил я.
- А почему бы им не любить?
- Но почему я люблю вас? Почему ваш голос слаще всех голосов, ваше лицо
милее всех лиц?
- А почему я люблю вас? - спросила она. - Все в вас люблю - и хорошее и
плохое. Почему я люблю вашу угрюмость, вашу надменность? Да, и это.
Сегодня я люблю даже капельки дождя на меху вашего пальто!..
Так мы говорили; и, наконец, промокшие, все еще счастливые и сияющие,
хотя немного усталые, мы простились у садовой калитки. Мы бродили два
часа, упиваясь этой удивительной безрассудной радостью, а мир вокруг - и
п
...Закладка в соц.сетях
