Жанр: Научная фантастика
Проза.
...н очень красиво.
- Господи! - воскликнул я. - Хоть бы раз подняться на нем до краха.
Читали газеты? Вы знаете, что нас ждет крах?
- Ну, конечно, я читаю газеты. Стыд и позор, сэр! Такая работа, как
наша, не должна зависеть от кармана частных лиц. Мы с вами должны быть на
попечении государства, сэр, и если позволите...
- Нечего позволять, - сказал я. - Я всегда был социалистом... в
некотором роде... в теории. Пойдем посмотрим на него. Как он? Газ спущен?
- Только на четверть заполнен. Этот ваш последний масляный лак держит
газ изумительно. В неделю не потерял и кубического метра...
Когда мы шли к ангарам, Котоп опять заговорил о социализме.
- Рад, что могу назвать вас социалистом, сэр, - сказал он. -
Цивилизованный человек должен быть социалистом. Я несколько лет был
социалистом, начитавшись "Клариона". Скверно устроен мир. Все, что мы
создаем и изобретаем, идет прахом. Нам, ученым, придется взять это в свои
руки и остановить все это финансирование, и рекламирование, и прочее. Это
слишком глупо. Это чепуха. Примером тому мы с вами.
На "Лорда Робертса Бета", даже не совсем наполненного газом, приятно
было смотреть. Я разглядывал его, стоя рядом с Котопом, и острее, чем
когда-либо, меня мучила мысль, что всему этому приходит конец. У меня было
такое чувство, как у мальчишки, который собирается напроказить, - я
использую эту махину, пока не нагрянули кредиторы. Помнится, мне пришла в
голову еще дикая фантазия, что, если бы я мог подняться на воздух, я бы
тем самым дал знать Беатрисе о своем возвращении.
- Мы наполним его, - коротко сказал я.
- Все готово, - заметил Котоп и, подумав, добавил: - Если только не
выключат газ...
Все утро я работал с Котопом и был так увлечен, что на время забыл о
прочих своих тревогах. Однако мысль о Беатрисе овладевала мною медленно,
но упорно. Безрассудное, болезненное стремление увидеть ее все
усиливалось. Я чувствовал, что не могу ждать, пока "Лорд Роберте Бета"
будет заполнен, что должен разыскать ее и увидеть как можно скорее. Я все
приготовил, позавтракал с Котопом и, оставив его под каким-то
невразумительным предлогом, побрел через лес в Бедли-Корнер. Я стал
жертвой жалких сомнений и робости. "Могу ли я пойти к ней теперь?" -
спрашивал я себя, вспоминая, какие перенес унижения в юности из-за
неравенства в общественном положении. Наконец часов около пяти я
постучался в дом леди Оспри. Служанка Шарлотта встретила меня
неприветливо, окинув холодным, удивленным взглядом.
Беатрисы и леди Оспри не было дома.
В душе зародилась смутная надежда, что я могу встретиться с Беатрисой.
Я пошел тропинкой к Уокингу, той самой, которой мы шли пять месяцев назад
в дождь и ветер.
Некоторое время я брел по нашим старым следам, потом выругался и пошел
обратно через поля, но вдруг почувствовал отвращение к Котопу и направился
к холмам. И, наконец, поймал себя "а том, что смотрю вниз, на заброшенную
громаду крест-хиллского дома.
И мысли мои потекли по иному руслу. Снова вспомнился дядя. Какой
странно унылой, пустой затеей показалось мне это незавершенное сооружение
в мягком предвечернем свете, - какое вульгарное великолепие, до чего
кричаще и бессмысленно! Нелепо, как пирамиды. Я взобрался на ограду и
смотрел вниз, словно впервые видел этот лес столбов и помостов, ненужные
стены, и кирпич, и алебастр, и конструкции из камня, и это запустение -
разрытую землю, колеи от колес, груды хлама. И вдруг меня осенило: да ведь
это и есть олицетворение всего того, что у нас слывет Прогрессом - этой
раздуваемой рекламой страсти к расточительству, бессмысленной жажды
строить и разрушать, всех начинаний и надежд нашего века. Вот плод наших
трудов - то, что создали мы с дядюшкой, следуя моде нашего времени. Мы
были его представители и вожди, таким, как мы, оно больше всего
благоприятствовало. И для того, чтобы все кончилось тщетой, для целой
эпохи такой тщеты развертывался торжественный свиток истории...
- Великий боже! - воскликнул я. - И это Жизнь?
Для этого обучали армии, закон вершил правосудие и тюрьмы делали свое
дело, для этого в поте лица трудились и в муках умирали миллионы - для
того, чтобы единицы, вроде нас, строили дворцы, которые никогда не
доводили до конца, устраивали искусственные пруды над бильярдными,
возводили дурацкие стены вокруг своих бессмысленных поместий, носились по
свету в автомобилях, изобретали летательные аппараты, развлекались гольфом
и другими столь же нелепыми забавами, теснились и сплетничали на званых
обедах, играли в азартные игры? И вся наша жизнь представилась мне как
грандиозное, удручающее, бесцельное расточительство. Такой я увидел ее
тогда, и некоторое время только так ее понимал. Такова жизнь! Это пришло
ко мне, как откровение, невероятное и все же неоспоримое откровение
ошеломляющей бессмыслицы нашего бытия.
Шаги за спиной спугнули эти мысли.
Я обернулся, в глубине души надеясь... - такое уж глупое воображение у
влюбленных, - и застыл в изумлении. Передо мной стоял дядя. Лицо у него
было белое-белое, каким я видел его во сне.
- Дядюшка! - сказал я и уставился на него. - Почему ты не в Лондоне?
- Все кончено... - сказал он.
- Передали в суд?
- Нет!..
С минуту я смотрел на него, потом слез с ограды.
Он стоял, покачиваясь, потом шагнул вперед, неуверенно разводя руками,
как человек, который плохо видит, ухватился за ограду и прислонился к ней.
Ни один из нас не сказал ни слова. Неловким движением он указал вниз на
бессмысленный хаос неоконченной постройки и тихо всхлипнул. Я заметил, что
лицо его мокро от слез, мокрые очки слепили его. Он протянул свою пухлую
руку, неловко сорвал их и стал безуспешно шарить в кармане в поисках
платка, потом, к моему ужасу, этот старый, потрепанный жизнью мошенник
припал ко мне и заплакал навзрыд. Он не просто всхлипывал или ронял слезы
- нет, он рыдал, как ребенок. О, это было ужасно!
- Это жестоко, - всхлипнул он наконец. - Они мне задавали вопросы. Все
задавали вопросы, Джордж...
Он не находил слов и захлебывался.
- Проклятые сволочи! - кричал он. - Про-о-о-оклятые сволочи!
Он перестал плакать и вдруг торопливо стал объяснять:
- Это нечестная игра, Джордж. Они тебя изматывают. А я нездоров. Мой
желудок совсем расклеился. И вдобавок я простудился. Я всегда был
подвержен простуде, а теперь она засела в груди. А они велят говорить
громко. Они травят тебя... и травят, и травят... Это мука. Ужасное
напряжение. Никак не упомнишь, что сказал. Обязательно себе противоречишь.
Как в России, Джордж... Это нечестная игра... Видный человек. С этим
Нийлом я сидел рядом на званых обедах, рассказывал ему всякие истории, а
он такой злющий! Надумал меня погубить. Вежливо ничего не спросит - рычит
во все горло.
Дядя опять сник.
- На меня орали, меня запугивали, обращались, как с собакой. Скоты они
все! Грязные скоты! Уж лучше быть шулером, чем адвокатом. Лучше торговать
на улицах кониной для кошек... Они обрушили на меня такое сегодня утром,
уж я никак не ожидал. Они огорошили меня! Все у меня было в руках, а они
на меня налетели. И кто же - Нийл! Нийл, которому я давал советы насчет
биржи! Нийл! Я помогал Нийлу... Когда был обеденный перерыв, мне кусок в
горло не лез. Я не мог вынести. Правда, Джордж, не мог вынести. Я сказал,
что мне надо глотнуть воздуха, выскользнул - и прямиком на набережную, а
там взял катерок до Ричмонда. Осенило. Потом взял весельную лодку и
покатался немного по реке. Толпа парней и девушек была там, на берегу, и
они смеялись, что я без пиджака и в цилиндре. Думали, наверно,
увеселительная прогулка. Нечего сказать, веселье! Я покатался немножко и
вышел на берег. Потом направился сюда. Через Виндзор. А они там, в
Лондоне, потрошат меня, как хотят... Пусть!
- Но... - сказал я, озадаченно глядя на него.
- Скрылся от суда. Меня арестуют.
- Не понимаю, - сказал я.
- Все погибло, Джордж. Окончательно и бесповоротно. А я-то думал, что
буду жить здесь, Джордж... и умру лордом! Это роскошный дом, царственное
здание - если бы у кого-нибудь хватило ума купить его и достроить. Та
терраса...
Я стоял, раздумывая.
- Послушай! - сказал я. - Что это ты насчет ареста? Ты уверен, что тебя
арестуют? Извини, дядя, но что ты натворил?
- Разве я тебе не сказал?
- Да, но за это тебе ничего особенного не грозит. Тебя только заставят
дать остальные показания.
Некоторое время он молчал. Потом заговорил, с трудом произнося слова:
- Нет, это похуже. Я кое-что натворил... Они обязательно докопаются.
Собственно, они уже знают.
- Что?
- Написал кое-что... Натворил.
Должно быть, впервые в жизни он испытывал стыд и впервые имел столь
пристыженный вид. Глядя, как ему тяжко, я почувствовал раскаяние.
- Все мы кое-что натворили, - сказал я. - Это входит в игру, на которую
нас толкает жизнь. Если тебя собираются арестовать, а тебе нечем крыть...
Тогда нельзя, чтоб тебя арестовали!
- Да. Отчасти поэтому я поехал в Ричмонд. Но я никогда не думал... -
Налитыми кровью глазами дядюшка смотрел на Крест-хилл. - Этот Виттенер
Райт... У него все было готово. У меня нет. Теперь ты знаешь, Джордж. Вот
в какой я попался капкан.
Воспоминание о дяде, каким он был тогда у ограды, сохранилось отчетливо
и ясно. Помню, он говорил, а я слушал, и мысли мои текли своим чередом.
Помню, как росла во мне жалость и нежность к этому бедняге, убеждение, что
я должен во что бы то ни стало ему помочь. Но потом снова все
расплывается. Я приступил к делу. Я уговорил дядю довериться мне, тут же
составил план и начал действовать. По-моему, чем энергичнее мы действуем,
тем хуже запоминаем, и в той мере, в какой наши душевные порывы
претворяются в конкретные замыслы и дела, они перестают удерживаться в
памяти. Знаю лишь, что я решил немедленно увезти дядюшку, воспользовавшись
"Лордом Робертсом Бета". За дядей, конечно, скоро начнут охотиться, и мне
казалось небезопасным удрать в Европу обычным путем. Я должен был
придумать - и побыстрее - способ как можно более неприметно оказаться на
той стороне пролива. К тому же мне очень хотелось совершить хотя бы один
полет на моем воздушном корабле. Я рассчитывал, что нам удастся перелететь
через пролив ночью, бросить "Лорда Робертса Бета" на произвол судьбы,
появиться в Нормандии или Бретани уже в качестве туристов-пешеходов и
таким образом скрыться. Такова, во всяком случае, была моя основная идея.
Я отослал Котопа с какой-то ненужной запиской в Уокинг: мне не хотелось
запутывать его - и отвел дядюшку в шале. Потом я пошел к тете Сьюзен и
чистосердечно признался во всем. Она восхитила меня своим самообладанием.
Мы безжалостно взломали замки в дядюшкиной спальне. Я достал пару
коричневых башмаков, спортивный костюм и кепи - вполне благовидную
экипировку для пешехода - и небольшой ягдташ для дорожного имущества; я
взял также широкое автомобильное пальто и несколько пледов в добавление к
тем, которые были у меня в шале. Я прихватил еще флягу бренди, а тетя
Сьюзен наготовила сандвичей. Не помню, чтобы появлялся кто-нибудь из слуг,
а где она раздобыла эти сандвичи, я позабыл. Впоследствии я не раз думал о
том, как задушевно мы с ней беседовали во время этих приготовлений.
- Что он сделал? - спросила она.
- А ты не рассердишься, если узнаешь?
- Слава богу, меня уже ничем не удивишь!
- Думаю, что подлог.
Наступило недолгое молчание.
- Ты сможешь тащить этот узел? - спросила она.
Я поднял узел.
- Женщины не уважают закон, - сказала тетя Сьюзен. - Он слишком глуп...
Сперва позволяет делать невесть что. А потом вдруг осадит! Как сумасшедшая
нянька ребенка.
Она вынесла мне на темную аллею несколько пледов.
- Они подумают, что мы пошли гулять при луне, - сказала она, кивнув в
сторону дома. - Интересно, что они думают о нас, преступниках...
Словно в ответ, раздался гулкий звон. Мы вздрогнули от неожиданности.
- Ах вы, мои милые! - сказала она. - Это гонг к обеду... Если бы я хоть
чем-нибудь могла помочь моему медвежонку, Джордж! Подумать только, он
теперь там, и глаза у него воспаленные, сухие. Я знаю: один мой вид
раздражает его. Чего я только не говорила ему, Джордж! Если бы я знала, я
позволила бы ему завести себе целый омнибус этих Скримджор. Я его
изводила. Он раньше никогда не думал, что я серьезно... Во всяком случае,
что смогу, я сделаю.
Что-то в голосе тети заставило меня обернуться, и при лунном свете я
увидел на ее лице слезы.
- А она могла бы помочь? - спросила тетя вдруг.
- Она?
- Та женщина.
- Боже мой! - воскликнул я. - Помочь, она! Да и разве можно тут помочь?
- Повтори, что я должна делать, - попросила тетя Сьюзен после недолгого
молчания.
Я снова сказал ей, как поддерживать связь с нами и чем, по моим
соображениям, она могла бы помочь. Я уже дал ей адрес адвоката, которому
до некоторой степени можно было доверять.
- Но ты должна действовать самостоятельно, - убеждал я. - Грубо говоря,
идет драка. Хватай для нас все, что сумеешь, и удирай за нами при первой
возможности.
Тетя кивнула.
Она дошла до шале, в нерешительности задержалась на минуту и повернула
назад.
Когда я вошел, дядя был в гостиной, он сидел в кресле, поставив ноги на
решетку газовой печки, которую он зажег; теперь он был слегка пьян от
моего виски, вконец измучен душой и телом и уже начинал малодушничать.
- Я позабыл свои капли, - сказал он.
Он переодевался медленно и с неохотой. Я должен был припугнуть его,
чуть ли не тащить к воздушному кораблю и уложить на плетеную площадку. Без
посторонней помощи я оторвался от земли неловко; мы поползли, царапая
крышу ангара, и согнули лопасть пропеллера, и некоторое время я висел над
моим аппаратом, а дядя даже не протянул мне руки, чтобы помочь взобраться.
Если бы не якорное приспособление Котопа - нечто вроде якоря, наподобие
трамвайной дуги, скользящего по рельсу, - нам бы так и не удалось
взлететь.
Отдельные эпизоды нашего полета на "Лорде Робертсе Бета" не
укладываются в каком-нибудь последовательном порядке. Думать об этой
авантюре - все равно что наугад вытаскивать открытки из альбома.
Вспоминается то одно, то другое. Мы оба лежали на плетеной платформе - на
"Лорде Робертсе Бета" не было изысканных приспособлений аэростата. Я лежал
впереди, а дядя за мной, так что вряд ли у него могли быть какие-нибудь
зрительные впечатления от нашего полета. Сетка между стальными тросами не
давала нам скатиться. Встать мы никак не могли бы: мы должны были или
лежать, или ползать на четвереньках по плетенке. Посредине корабля были
перегородки из ватсоновского аулита; я поудобнее уложил между ними дядюшку
и закутал его пледами. На мне были сапоги и перчатки из тюленьей кожи, а
поверх спортивного костюма я надел меховое автомобильное пальто; мотором я
управлял при помощи бауденовских тросов и рычагов, которые находились в
передней части корабля.
Первые впечатления той ночи - это тепло озаренные луной ландшафты
Сэррея и Сэссекса, быстрый, успешный полет, подъемы и снижения и потом
снова взлет к югу. Я не мог наблюдать за облаками, ибо мой воздушный
корабль заслонял их; я не видел звезд и не мог производить
метеорологических измерений, но знал, что ветер, дувший то с севера, то с
северо-востока, все усиливался, а так как вполне удачные расширения и
сжатия убедили меня в прекрасных летных качествах "Лорда Робертса Бета",
то я выключил мотор, чтобы сэкономить горючее, и моя махина поплыла по
ветру, а я всматривался в смутные очертания земли внизу. Дядюшка лежал
позади меня совсем тихо, он смотрел прямо перед собой и почти ничего не
говорил, и я был предоставлен собственным мыслям и впечатлениям.
Мои тогдашние мысли, все равно какие, давно уже изгладились из памяти,
а мои впечатления слились в одно неразрывное воспоминание о земле, как
будто лежавшей под снегом, и на ней были темные прямоугольники и белые
призрачные дороги, бархатисто-черные овраги, пруды и дома, в которых,
словно драгоценные камни, сверкали огни. Помню поезд, как огненная
гусеница, торопливо проползший внизу, - я отчетливо слышал стук колес. В
каждом городишке, на каждой улице горели фонари, и они казались рядами
светлых пуговиц. Я подошел совсем близко к Саут Даунс, неподалеку от
Льюиса, и в домах уже был погашен свет, люди легли спать. Мы покинули
землю немного восточное Брайтона, и к тому времени Брайтон уже крепко
спал, и ярко освещенная набережная обезлюдела. Я дал газовой камере
наполниться до предела и поднялся выше. Я люблю быть подальше от воды.
Мне не совсем ясно, что произошло той ночью. Я, кажется, вздремнул, а
дядя, по-видимому, спал. Помнится, раза два я слышал, как он возбужденно,
глухо разговаривал не то с самим собой, не то с воображаемыми судьями.
Одно несомненно: ветер круто изменил направление на восток, и нас понесло,
а мы и не подозревали, как сильно нас относит в сторону. Помню, какая
глупая растерянность овладела мною, когда я увидел рассвет над огромным
серым водным пространством внизу и понял, что дело неладно. Я был
настолько глуп, что лишь когда взошло солнце, заметил, куда кренятся шапки
пены внизу, и догадался, что мы попали в жестокий восточный шквал. Но даже
тогда я не повернул на юго-восток, а направил машину к югу, продолжая
лететь в направлении, которое неминуемо должно было привести нас к Уэссану
или в Бискайский залив. Я остановил мотор, предполагая, что нахожусь к
востоку от Шербурга, тогда как на самом деле был от него далеко на запад,
потом включил мотор снова. К вечеру на юго-востоке показался берег
Бретани, и только тогда я понял, насколько серьезно наше положение. Я
искал Бретань на юго-западе, а случайно обнаружил на юго-востоке. Я
повернул на восток и полетел против ветра, но, убедившись, что мне не
справиться с ним, поднялся на высоту, где, казалось, он не так бесился, и
попытался взять курс на юго-восток. Теперь я наконец понял, в какой мы
попали шквал. Я летел на запад, а временами меня, возможно, относило на
северо-запад со скоростью пятидесяти или шестидесяти миль в час.
Потом началось то, что, пожалуй, назовут битвой с восточным ветром. В
этих случаях говорят "битва", но, право, это почти столь же мало походило
на битву, как мирное вышивание. Ветер норовил отнести меня к западу, а я
старался, насколько возможно, уйти на восток, и чуть ли не двенадцать
часов он хлестал и раскачивал нас, впрочем, не так зверски, чтобы нельзя
было терпеть. Я надеялся, что ветер утихнет, а до тех пор мы удержимся в
воздухе где-то восточнее Финистера, и больше всего опасался, что кончится
горючее. Время тянулось томительно долго и даже располагало к раздумью;
нам не было холодно, и пока еще не очень хотелось есть; порою дядюшка
слегка ворчал, понемножку философствовал и жаловался, что у него
поднимается температура, но, помимо этого, мы почти не разговаривали. Я
устал, был угрюм и беспокоился главным образом за мотор. Мне очень
хотелось отползти назад, чтобы взглянуть на него. Я не решался сжать
газовую камеру из опасения потерять газ. Нет, это совсем не походило на
битву. Я знаю, в дешевых журнальчиках подобные случаи описывают в
истерических тонах. Капитаны спасают свои корабли, инженеры достраивают
мосты, генералы в состоянии лихорадочного возбуждения ведут бой, угощая
читателя малопонятными техническими терминами. Может быть, на некоторых
людей такие вещи действуют, но что касается правдивого изображения
действительности - а они на это претендуют, - то все это просто детский
лепет. У пятнадцатилетних школьников, восемнадцатилетних девиц и у
литераторов любого возраста, возможно, бывают такие истерические припадки,
но я убедился на собственном опыте, что самые волнующие сцены не так уж
сильно волнуют и в самые решающие минуты люди обычно не теряют голову.
В ту ночь мы с дядюшкой не испытывали никаких сильных ощущений, не
изрекали многозначительных сентенций. Мы отупели. Дядя застыл на своем
месте и жаловался на желудок, а иногда что-то отрывисто говорил о своих
делах и обличал Нийла - раза два он крепко его выругал, а я, не отдавая
себе отчета, переползал с места на место и кряхтел, и наша плетенка все
скрипела и скрипела, и ветер с нашей стороны хлопал в стенку газовой
камеры. И постепенно мы стали мерзнуть, хотя напялили на себя все, что
могли.
Я, по-видимому, дремал, и было еще совсем темно, когда я вдруг очнулся
и увидал где-то вдалеке мерцающий маяк, а за ним какой-то ярко освещенный
большой город, а проснулся оттого, что замолк мотор и опять нас относило
на запад.
Вот тут-то я почувствовал, что надо спасать жизнь. Увлекая за собой
дядю, я пополз вперед к шнурам выпускных клапанов и выпустил газ, и мы,
подобно неуклюжему планеру, стали падать вниз, приближаясь к какой-то
туманной, серой массе, - то была земля.
Очевидно, случилось еще что-то, о чем я позабыл. Я увидел Бордо, когда
было еще совсем темно, - огни города смутно отсвечивали во мраке, и я
убежден, что была еще ночь. А упали мы, несомненно, при холодном неверном
свете на заре. В этом я тоже не сомневаюсь. Да и Мимизан, вблизи которого
мы сели, находится в пятидесяти милях от Бордо, - те огни, что я заметил
раньше, были, по-видимому, огнями порта Бордо.
Помню, я отнесся к падению с каким-то странным безразличием, и мне
пришлось встряхнуться, чтобы управлять машиной. Впрочем, сама посадка была
довольно волнующей. Помню, нас долго волочило по земле, потом я с трудом
слез с плетенки, и, пока дядя, спотыкаясь, выпутывался из веревок и своих
пледов, порыв ветра подхватил "Лорда Робертса Бета", и дядя толкнул меня и
повалил на колени. Потом я вдруг осознал, что воздушная громадина, словно
разумное существо, высвобождается, чтобы удрать, и она легко подскочила
вверх. Я уже не мог дотянуться до каната. Помню, я бежал по колено в
соленой воде, безуспешно догоняя свой воздушный корабль, пока он медленно
набирал высоту и удалялся в сторону моря, и, только отчаявшись поймать
его, я понял, что это, в сущности, самый лучший выход. То падая, то
поднимаясь, "Лорд Роберте Бета" быстро пронесся над дюнами и скрылся за
рощицей потрепанных ветром деревьев. Потом он показался уже намного дальше
и, удаляясь с каждой минутой, взмыл ненадолго вверх и медленно опустился,
и больше я уже его не видел. Должно быть, он упал в море, пропитался
соленой водой и отяжелел, из него вышел газ, и он потонул.
Его так и не обнаружили, и не было никаких сообщений о том, что его
кто-нибудь видел после того, как он скрылся с моих глаз.
Мне трудно рассказать подробно и сколько-нибудь связно о том, как мы
летели через море, но я хорошо помню, что рассвет во Франции был ясный и
холодный. Перед моим мысленным взором возникают, словно я вижу их опять,
дюна за дюной, серые и холодные, с черным гребешком чахлой травы. Меня
вновь охватывает озноб холодного, ясного рассвета, и я слышу далекий лай
собак. И опять я задаю себе вопрос: "Что же делать?", - но я так
смертельно устал, что ничего не могу придумать.
Сначала я был поглощен заботой о дяде. Он весь дрожал, и я с трудом
поборол желание уложить его в удобную постель немедленно. Ведь я хотел,
чтобы мы появились в этой части земного шара, не привлекая к себе
внимания. Было бы слишком подозрительно, если бы мы явились к кому-нибудь
на рассвете, чтоб отдохнуть; пока не наступит день, мы должны оставаться
здесь, а потом всякий поверит, что мы запыленные в дороге пешеходы,
которые хотят где-нибудь закусить. Я отдал дяде большую часть оставшихся
бисквитов, опорожнил фляжку и посоветовал ему уснуть, но вначале было
очень холодно, хотя я и укутал его большим меховым одеялом.
Меня поразило его вдруг осунувшееся лицо и старческий вид, который
придавала ему седая щетина на подбородке. Он весь как-то съежился, дрожал
и кашлял; жевал он вяло, зато пил с жадностью и изредка тихонько
всхлипывал, и мне было его очень жалко. Но другого выхода у нас не было,
приходилось терпеть.
Солнце уже поднялось над лесом, и песок стал быстро нагреваться. Дядя
покончил с едой, руки его упали на колени, и он сидел с видом полнейшего
отчаяния и безнадежности.
- Я болен, - сказал он, - я чертовски болен! Я это чувствую всем
нутром!
Потом - для меня это было ужасно - он закричал:
- Мне надо лечь в постель. Мне надо лечь в постель... а не летать! - И
он вдруг расплакался.
Я встал.
- Спи, старина! - сказал я, затем снял с дяди одеяло, расстелил на
земле и снова его закутал.
- Все это, может быть, и прекрасно, - протестовал он, - но я не так
молод, чтобы...
- Подними голову, - прервал я и положил ему под голову рюкзак.
- Они нас поймают - все равно, что здесь, что в гостинице, -
пробормотал он и затих.
Спустя некоторое время я увидел, что он уснул. Он дышал с каким-то
странным хрипом и то и дело кашлял. Я тоже окоченел и измучился и,
возможно, задремал. Теперь я уже не помню. Помню только, что сидел возле
дяди, казалось, целую вечность, слишком усталый, чтобы о чем-нибудь думать
в этом песчаном безлюдье.
Никто к нам не подошел, ни одна живая душа, хотя бы собака. Наконец я
взял себя в руки, пон
...Закладка в соц.сетях
