Жанр: Научная фантастика
Проза.
... гостиной ему не удалось наговориться вволю. В споре с Данкерли
он стремился затронуть самые деликатные вопросы, и теперь, оставшись с
Люишемом наедине, изливал на него поток все более откровенного
красноречия. Люишем был в отчаянии. Он не шел, а бежал и думал только о
том, как бы ему отделаться от Парксона. Парксон же, в свою очередь, думал
только о том, как бы рассказать Люишему побольше "интересных" секретов о
себе и об одной особе с душой необыкновенной чистоты, о которой Люишем уже
слыхал прежде.
Прошла, казалось, целая вечность.
Внезапно Люишем сообразил, что стоит под фонарем и ему показывают
чью-то фотографию. На снимке было изображено лицо с неправильными и
удивительно невыразительными чертами, верх весьма претенциозного туалета и
завитая челка. При этом ему внушалось, что девушка на фотографии - образец
чистоты и что она составляет неотъемлемую собственность Парксона. Парксон
горделиво поглядывал на Люишема, видимо, ожидая приговора.
Люишем боролся с желанием сказать правду.
- Интересное лицо, - наконец вымолвил он.
- Поистине прекрасное лицо, - спокойно, но с убеждением заявил Парксон.
- Вы заметили ее глаза, Люишем?
- О да, - ответил Люишем. - Да. Глаза я заметил.
- Они олицетворение... невинности. Это глаза младенца.
- Да, пожалуй. Очень славная девушка, старина. Поздравляю вас. Где она
живет?
- Такого лица вы в Лондоне не видели, - сказал Парксон.
- Не видел, - решительно подтвердил Люишем.
- Эту фотографию я бы показал далеко не каждому, - сказал Парксон. - Вы
вряд ли представляете себе, что значит для меня эта чистая сердцем,
изумительная девушка!
Глядя на Люишема с видом человека, совершившего обряд побратимства, он
торжественно вложил фотографию обратно в конверт. Затем по-дружески взяв
его под руку - чего Люишем терпеть не мог, - пустился в многословные
рассуждения о любви с эпизодами из жизни своего Идеала для иллюстрации.
Это было довольно близко направлению мыслей самого Люишема, и потому он
невольно прислушивался. Время от времени ему приходилось подавать реплики,
и он испытывал нелепое желание - хотя ясно сознавал, что оно нелепо, -
ответить откровенностью на откровенность. Необходимость бежать от Парксона
становилась все очевиднее - Люишем терял самообладание от столь
противоречивых желаний.
- Каждому человеку нужна путеводная звезда, - говорил Парксон, и Люишем
выругался про себя.
Дом, где жил Парксон, теперь находился совсем близко слева от них, и
Люишему пришло в голову, что если он проводит Парксона домой, то скорее
сумеет от него отделаться. Парксон, продолжая свои излияния, машинально
согласился.
- Я часто видел вас беседующим с мисс Хейдингер, - сказал он. -
Извините меня за нескромность...
- Мы с ней большие друзья, - подтвердил Люишем. - Ну, вот мы и дошли до
вашей берлоги.
Парксон воззрился на свою "берлогу".
- Но мне еще очень о многом нужно с вами поговорить. Я, пожалуй,
провожу вас до Баттерси. Ваша мисс Хейдингер, хотел я сказать...
С этого места он все время делал случайные намеки на воображаемую
близость Люишема к мисс Хейдингер, и каждый такой намек раздражал Люишема
все больше и больше.
- Увидите, Люишем, пройдет немного времени, и вы тоже начнете
познавать, как бесконечно очищает душу невинная любовь...
И тут, неизвестно почему, смутно надеясь, впрочем, приостановить таким
образом неистощимую болтовню Парксона, Люишем пустился в откровенность.
- Я знаю, - сказал он. - Вы говорите со мной, словно... Уже три года,
как судьба моя решена.
Как только он высказался, желание быть откровенным умерло.
- Неужели вы хотите сказать, что мисс Хейдингер... - спросил Парксон.
- К черту мисс Хейдингер! - вскричал Люишем и вдруг невежливо, ни с
того, ни с сего повернулся к Парксону спиной и зашагал в противоположном
направлении, бросив своего спутника на перекрестке с неоконченной фразой
на устах.
Парксон изумленно поглядел ему вслед, а потом вприпрыжку бросился за
ним, чтобы выяснить причину его странного поступка. Некоторое время Люишем
молча шагал с ним рядом. Потом внезапно повернулся. Лицо у него было
совершенно белое.
- Парксон, - усталым голосом сказал он, - вы дурак!.. У вас не лицо, а
морда овцы, манеры буйвола, а говорить с вами - сплошная тоска. Чистота!..
У девушки, фотографию которой вы мне показали, просто косоглазие. И сама
она совершенная уродина, впрочем, иного от вас и не приходится ожидать...
Я не шучу... Уходите!
Дальше Люишем шагал в южном направлении один. Он не пошел прямо к себе
домой в Челси, а провел несколько часов на улице в Баттерси, разгуливая
взад и вперед перед одним домом. Он уже больше не бесился, но испытывал
тоску и нежность. Если бы он мог нынче же вечером увидеть ее! Теперь он
знал, чего хочет. Завтра же он плюнет на занятия и выйдет встретить ее.
Слова Данкерли придали его мыслям удивительно новое направление. Если бы
только увидеть ее сейчас!
Его желание исполнилось. На углу улицы его обогнали две фигуры. Высокий
мужчина в очках и шляпе, похожей на головной убор священника, с
воротником, поднятым до седых бакенбард, был сам Чеффери, его спутница
тоже была хорошо известна Люишему. Пара прошла мимо, не заметив его, но на
мгновение свет уличного фонаря осветил ее лицо, и оно показалось ему
бледным и усталым.
Люишем замер на углу, в немом изумлении глядя вслед этим двум фигурам,
удалявшимся под тусклым светом фонарей. Он был ошеломлен. Часы медленно
пробили полночь. Издалека донесся стук захлопнувшейся за ними двери.
Еще долго после того, как замерло эхо, стоял он там. "Она была на
сеансе, она нарушила обещание. Она была на сеансе, она нарушила обещание",
- бесконечно повторяясь, стучало у него в мозгу.
Объяснение не заставило себя ждать: "Она поступила так, потому что я ее
бросил. Мне следовало бы это понять из ее писем. Она поступила так, потому
что считает, что я отношусь к ней несерьезно, что моя любовь - всего лишь
ребячество...
Я знал, что она никогда меня не поймет!"
19. ЛЮИШЕМ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ
На следующее утро Лэгьюн подтвердил догадку Люишема о том, что Этель,
уступив уговорам, согласилась наконец испробовать свои силы в угадывании
мыслей.
- Начало есть, - рассказывал Лэгьюн, потирая руки. - Мы с ней поладим,
я уверен. У нее определенно имеются способности. Я всегда чувствовал это
по ее лицу. У нее есть способности.
- И долго ее пришлось... уговаривать? - с трудом выговорил Люишем.
- Да, признаться, нам было нелегко. Нелегко. Однако я дал ей понять,
что едва ли она сможет остаться у меня в должности секретарши, если
откажется проявить интерес к моим исследованиям.
- Вы так и сказали?
- Пришлось. К счастью, Чеффери - это была его мысль, должен
признаться...
От удивления Лэгьюн запнулся на полуслове. Люишем как-то нелепо
взмахнул руками, повернулся и побежал прочь. Лэгьюн вытаращил глаза,
впервые столкнувшись с таким психическим явлением, которое выходило за
пределы его понимания.
- Странно! - пробормотал он и начал распаковывать свой портфель. Время
от времени он останавливался и озирался на Люишема, который сидел на своем
месте и барабанил по столу пальцами.
В это время из препаратной вышла мисс Хейдингер и обратилась к молодому
человеку с каким-то замечанием. Он ответил, по-видимому, предельно
коротко, затем встал, мгновение помешкал, выбирая между тремя дверями
лаборатории, и, наконец, исчез за той, что вела на лестницу черного хода.
До вечера Лэгьюн больше его не видел.
В тот вечер Этель снова возвращалась в Клэпхем в сопровождении Люишема,
и разговор их был, по-видимому, серьезным. Она не пошла прямо домой, а
вместе с Люишемом мимо газовых фонарей направилась на темные просторы
Клэпхемского пустыря, где можно было поговорить без помехи. И этот
вечерний разговор явился решающим для них обоих.
- Почему вы нарушили свое обещание? - спросил Люишем.
Ее оправдания были путаными и неубедительными.
- Я думала, что вам теперь уж безразлично, - говорила она. - Когда вы
перестали приходить на наши прогулки, мне показалось, что теперь уже все
равно. Кроме того, это совсем не то, что спиритические сеансы...
Сначала Люишем был беспощаден в своем гневе. Злость на Лэгьюна и
Чеффери ослепляла его, и он не видел, как она страдает. Все ее возражения
он отвергал.
- Это обман, - говорил он. - Даже если то, что вы делаете, и не обман,
все равно это - заблуждение, то есть бессознательный обман. Даже если в
этом есть хоть частица истины, все равно это плохо. Правда или нет - все
равно плохо. Почему они не читают мысли друг у друга? Зачем им нужны вы?
Ваш разум принадлежит только вам. Он священен. Производить над вами опыты?
Я этого не позволю! Я этого не позволю! На это, по крайней мере, я
полагаю, у меня есть право. Подумать не могу, как вы там сидите... с
завязанными глазами. И этот старый дурак кладет вам на затылок руку и
задает вопросы. Я этого не позволю! Я лучше убью вас, чем допущу это!
- Ничего подобного они не делают!
- Все равно еще будут делать. Повязка на глаза - только начало. Нельзя
зарабатывать на жизнь таким путем. Я много думал над этим. Пусть читают
мысли своих дочерей, гипнотизируют своих тетушек, но оставят в покое своих
секретарш.
- Но что же мне делать?
- Только не это. Есть вещи, которые, что бы ни было, нельзя позволять.
Честь! Только потому, что мы бедны... Пусть он уволит вас! Пусть он вас
уволит! Вы найдете себе другое место...
- Но мне не будут платить гинею в неделю.
- Будете получать меньше.
- Но я же отдаю каждую неделю шестнадцать шиллингов.
- Это не имеет значения.
Она подавила рыдание.
- Покинуть Лондон... Нет, не могу. Не могу.
- Почему покинуть Лондон? - Люишем изменился в лице.
- О, жизнь так жестока! - всхлипнула она. - Не могу. Они... Они не
позволят мне остаться в Лондоне.
- О чем вы говорите?
Она рассказала, что, если Лэгьюн ее уволит, ей придется уехать в
деревню к тетке, сестре Чеффери, которой нужна компаньонка. На этом
настаивает Чеффери.
- Ей нужна компаньонка, говорят они. Не компаньонка, а прислуга, у нее
нет прислуги. Мама только плачет, когда я пытаюсь с ней поговорить. Она не
хочет, чтобы я от нее уезжала. Но она его боится. "Почему ты не делаешь
того, что он хочет?" - спрашивает она.
Этель смотрела прямо перед собой в сгущающуюся тьму.
- Мне очень бы не хотелось рассказывать вам об этом, - снова заговорила
она бесцветным голосом. - Это все вы... Если бы вы не рассердились...
Из-за вас все стало по-другому. Если бы не вы, я могла бы выполнить его
желание. Я... Я помогала... Я пошла помочь, если у мистера Лэгьюна
что-нибудь получится не так. Да... В тот вечер. Нет... не нужно! Слишком
тяжело мне рассказывать вам. Но раньше, до того как увидела вас там, я
этого не чувствовала. Тогда я вдруг сразу показалась себе жалкой и лживой.
- И что же? - спросил Люишем.
- Вот и все. Пусть я действительно занималась угадыванием мыслей, но с
тех пор я больше не обманывала... ни разу... Если бы вы знали, как
трудно...
- Вам следовало рассказать мне все это раньше.
- Я не могла. До вашего появления все было по-другому. Он потешался над
людьми, передразнивал Лэгьюна, и мне было смешно. Это казалось просто
шуткой. - Она вдруг остановилась. - Зачем вы тогда пошли за мной? Я
сказала вам, чтобы вы не ходили. Помните, я говорила?
Она готова была вот-вот зарыдать. С минуту она молчала.
- Я не могу поехать к его сестре! - выкрикнула она. - Пусть это
трусость, но я не могу.
Молчание. И вдруг Люишем отчетливо и ясно представил себе, что ему
надлежит делать. Его тайное желание внезапно превратилось в неотложный
долг.
- Послушайте, - сказал он, не глядя на нее и дергая себя за усы, - я не
желаю, чтобы вы продолжали заниматься этим проклятым мошенничеством. Вы
больше не будете пятнать себя. И я не желаю, чтобы вы уезжали из Лондона.
- Но что же мне делать? - Она почти кричала.
- Есть одно, что можно сделать. Если вы решитесь.
- Что именно?
Несколько секунд он молчал. Затем повернулся и взглянул на нее. Глаза
их встретились...
Мрак его души стал рассеиваться. Ее лицо было белым, как мел, она
смотрела на него в страхе и замешательстве. В нем возникло новое,
неведомое до тех пор чувство нежности к ней. Раньше его привлекала ее
миловидность и живость - теперь же она была бледна, а глаза ее смотрели
устало. Ему казалось, будто он забыл ее, а потом неожиданно вспомнил. Одна
мысль овладела всем его существом.
- Что же еще я могу сделать?
Удивительно трудно было ответить. В горле появился какой-то комок,
мышцы лица напряглись, ему хотелось одновременно и плакать и смеяться.
Весь мир исчез перед его страстной мечтой. Он боялся, что Этель не
решится, что она не примет всерьез его слов.
- Что же это такое? - переспросила она.
- Разве вы не понимаете, что мы можем пожениться? - сказал он под
внезапным наплывом решимости. - Разве вы не понимаете, что это
единственный для нас выход? Из тупика, в котором мы находимся! Вы должны
отказаться от своего участия в обмане, а я - от своей зубрежки. И мы... мы
должны пожениться.
Он помолчал, а потом вдруг стал небывало красноречив.
- Мир против нас, против... нас. Вам он предлагает деньги за обман, за
бесчестные поступки. Ибо это - бесчестье! Он предлагает вам не честный
труд, а грязную работу. И отнимает вас у меня. Меня же прельщают
обещаниями успеха при условии, что я покину вас... Вам не все известно.
Нам придется ждать, быть может, годы, целую вечность, если мы будем ждать
обеспеченной жизни. Нас могут разлучить... Мы можем совсем потерять друг
друга... Давайте бороться против этого. Почему мы должны разлучаться? Если
только истинная любовь не пустые слова, как все остальное. Это
единственный выход. Будем вместе, ибо мы принадлежим Друг другу.
Она смотрела на него, смущенная этой новой для нее мыслью, а сердце ее
рвалось из груди.
- Мы так молоды, - сказала она. - И на что мы будем жить? Ведь вы
получаете всего одну гинею.
- Я буду получать больше, я сумею заработать деньги. Я все обдумал. Уже
два дня, как я не перестаю об этом думать. О том, что мы могли бы
предпринять. У меня есть деньги.
- Есть деньги?
- Почти сто фунтов.
- Но мы так молоды... И моя мать...
- Мы не станем ее спрашивать. Мы никого не будем спрашивать. Это наше
личное дело, Этель! Это наше личное дело. Тут вопрос, не в средствах...
Еще раньше... Я думал... Дорогая, разве вы не любите меня?
Но она не поддалась его восторгу. Она смотрела на него смятенным
взглядом, еще занятая практической стороной дела, еще сводя все к
арифметическим подсчетам.
- Если бы у меня была машинка, я могла бы печатать. Я слышала...
- Вопрос не в средствах, Этель... Я мечтал...
Он замолчал. Она смотрела ему в лицо, в глаза, полные нетерпения,
красноречиво говорящие обо всем том, что осталось невысказанным.
- Решитесь ли вы пойти со мной? - прошептал он.
Внезапно мир открылся перед ней наяву, как не раз открывался в заветных
мечтах. И она дрогнула. Она отвела взгляд, опустила глаза. Она была готова
вступить в заговор.
- Но как?..
- Я придумаю, как. Доверьтесь мне. Ведь мы теперь хорошо знаем друг
друга. Подумайте! Мы вдвоем...
- Но я никогда не ожидала...
- Я сниму для нас квартиру. Это так легко. И только подумайте, только
подумайте, какая это будет жизнь!
- Но как можно?..
- Вы пойдете?
Она в смятении смотрела на него.
- Вы же знаете, - сказала она, - вы не можете не знать, что мне
хотелось бы... мне бы очень хотелось...
- Вы пойдете.
- Но, милый... Милый, если вы настаиваете...
- Да! - торжествующе вскричал Люишем. - Вы пойдете. - Он оглянулся и
понизил голос. - О любимая! Моя любимая!
Голос его перешел в неразборчивый шепот. Но лицо красноречиво
свидетельствовало о его чувствах. Мимо, как раз вовремя, чтобы напомнить
ему, что он находится в общественном месте, направляясь домой и болтая
между собой, прошли два клерка.
20. ДВИЖЕНИЕ ВПЕРЕД ПРИОСТАНОВЛЕНО
В следующую среду днем - уже перед самым экзаменом по ботанике -
Смизерс увидел Люишема в зале Педагогической библиотеки за чтением одного
из томов Британской энциклопедии. Рядом лежали Уитекеровский ежегодник,
открытая записная книжка, брошюра из серии "Современная наука" и
справочник факультета Наук и Искусств. Смизерс, который с почтением
относился к таланту Люишема отыскивать во время подготовки к экзамену
интересные данные, несколько минут размышлял над тем, какие же это ценные
сведения по ботанике можно почерпнуть из Уитекера, и, придя домой,
потратил час-другой на просмотр экземпляра, имевшегося у его квартирной
хозяйки. В действительности же Люишем занимался вовсе не ботаникой; по
самым авторитетным источникам он изучал искусство брака. (Брошюра из серии
"Современная наука" была "Эволюцией брака" профессора Летурно,
произведение, несомненно, интересное, но мало пригодное в данный момент.)
Из Уитекера Люишем узнал, что за 2 фунта 6 шиллингов и 1 пенс или за 2
фунта 7 шиллингов и 1 пенс, во всяком случае, не дороже, можно до конца
недели проделать все формальности бракосочетания - в названную сумму не
входили чаевые - в окружной регистрационной конторе. Он сделал в своей
книжке кое-какие выкладки. Плата за венчание в церкви, как он обнаружил,
колебалась в очень широких пределах, но церковного брака он не желал по
личным мотивам. С другой стороны, заключение гражданского брака без
лицензии связано с ненужной проволочкой. Итак, придется пойти на 2 фунта 7
шиллингов 1 пенс. Чаевые - ну, скажем, еще десять шиллингов.
Затем с совершенно излишним бахвальством он вытащил свои сберегательную
и чековую книжки и приступил к дальнейшим подсчетам. Он убедился, что
является владельцем 61 фунта 4 шиллингов 7 пенсов. Не ста фунтов, как он
сказал, но довольно приятной кругленькой суммы - другим приходилось
начинать дела и с меньшим капиталом. Когда-то это были действительно сто
фунтов. Если он истратит пять фунтов на регистрацию брака и переезд, то у
него останется около 56 фунтов. А это совсем не мало. Никаких расходов на
цветы, карету и медовый месяц. Но придется купить пишущую машинку. Этель
тоже будет вносить свою лепту...
- Да, это будет дьявольски трудно! - воскликнул Люишем, радуясь
неизвестно чему. Ибо, как ни странно, вся эта затея стала приобретать для
него вкус захватывающего приключения, отнюдь не лишенного приятности.
Зажав в руке записную книжку, он откинулся на спинку стула...
В этот день ему предстояло еще немало дел. Прежде всего нужно
поговорить с окружным чиновником-регистратором, а затем подыскать
квартиру, куда он сможет привести Этель, квартиру для них обоих, где они
будут жить вместе.
При мысли об этой новой жизни вместе, которая была уже так близка, ему
представилась Этель, такая живая, такая близкая, такая ласковая...
Очнувшись от своих грез, он увидел, что один из служащих библиотеки,
перегнувшись через свой стол и грызя кончик разрезального ножа - привычка
всех служащих Южно-Кенсингтонской библиотеки, - с любопытством уставился
на него. Угадывание мыслей, подумал Люишем, по-видимому, весьма
распространенное явление. Он вспыхнул, неуклюже вскочил и поставил том
Британской энциклопедии обратно на полку.
Ему пришлось убедиться, что подыскать квартиру вовсе не так легко.
После первой же попытки он вообразил, что у него подозрительный вид, и это
порядком мешало ему. Он выбрал район к югу от Бромтон-роуд. У этого района
был один недостаток: там жило много сокурсников Люишема, и они могли
оказаться соседями... Разумеется, большой роли это не играло. Дело просто
в том, что семейные пары в Лондоне не имеют обыкновения постоянно
проживать в меблированных комнатах. Те, кто слишком беден для того, чтобы
арендовать целый дом или хотя бы этаж, обычно предпочитают брать внаем
часть дома или необставленную квартиру. На сотню семейных пар, живущих в
Лондоне в необставленных квартирах ("с пользованием кухней"), приходится
всего одна пара, обитающая в меблированных комнатах. Для осторожной
квартирохозяйки отсутствие у жильцов собственной мебели является первым
признаком их неплатежеспособности. Первая хозяйка, к которой обратился
Люишем, заявила, что не любит держать у себя дам, потому что с ними, по ее
выражению, хлопот не оберешься, вторая была такого же мнения, третья
сказала мистеру Люишему, что он "слишком молоденький, чтобы жениться",
четвертая объявила, что сдает комнаты только одиноким джентльменам. Пятая
оказалась молодой особой с плутовскими ужимками, которой хотелось
разузнать о своих жильцах все подробности, поэтому она подвергла Люишема
перекрестному допросу. Но, уличив его в явной, по ее мнению, лжи, она
выразила опасение, что ее комнаты ему "едва ли подойдут", и, любезно
кланяясь, выпроводила его.
Погуляв по улице, пока не остыли уши и щеки, он затем предпринял новую
попытку. На этот раз хозяйка оказалась страшным и жалким существом - такой
серой и запыленной она выглядела, а на лице у нее лежали морщины и тени
нужды и бед. Голова ее была украшена съехавшим набок грязным чепцом. Она
провела Люишема в убогую комнату на втором этаже. "Можете пользоваться
пианино", - сказала она, указывая на инструмент под рваным чехлом зеленого
шелка. Люишем открыл крышку, порванные струны при этом задребезжали. Он
еще раз обвел взглядом мрачное помещение. "Восемнадцать шиллингов, -
сказал он. - Благодарю вас... Я дам вам знать". Женщина скорбно улыбнулась
и, не говоря ни слова, усталой походкой направилась к двери. Люишем
подумал, что, наверное, у нее в семье какое-то несчастье, но
любопытствовать не стал.
Следующая хозяйка оказалась вполне подходящей. Это была опрятного вида
немка, довольно прилично одетая, с челкой из льняных кудряшек. Она была
говорлива - из уст ее изливались бесконечные потоки слов, по большей
части, безусловно, английских. На таком языке она и высказала все свои
условия. Она просила пятнадцать шиллингов за крошечную спальню и маленькую
гостиную, расположенные в первом этаже и разделенные между собой
двухстворчатой дверью, "плюс обслуживание". Уголь стоит "шесть пенсов
терка" - имелось в виду "ведерко". Выяснилось, что она не поняла Люишема,
когда он сказал ей, что женат. Но, узнав, не колебалась ни минуты. "Токта
фосемнатцать шиллинков, - невозмутимо заявила она. - И платить перфый тень
кажтой недели... Да?" Мистер Люишем еще раз оглядел комнаты. Они казались
чистыми, а китайские вазочки, полученные в виде премии из чайного
магазина, потемневшие от времени олеографии в позолоченных рамках, два
мешочка, предназначенные для туалетной комнаты, а теперь фигурировавшие в
качестве украшений, и комод, передвинутый из спальни в гостиную, просто
взывали к его чувству юмора.
- Я беру комнаты со следующей субботы, - объявил он.
Хозяйка не сомневалась, что комнаты понравятся, и незамедлительно
предложила выдать ему квартирную книжку. Мимоходом она упомянула, что
предыдущий жилец, капитан, прожил у нее три года. (О жильцах, которые
прожили бы меньше трех лет, никогда не услышишь.) Затем что-то произошло
(тут она заговорила по-немецки), и теперь этот капитан имеет свой выезд,
по-видимому, в результате постоя у нее на квартире. Она вернулась, держа в
руках грошовую конторскую книгу, бутылочку чернил и отвратительное перо,
написала на обложке книги фамилию Люишема, а на первой странице расписку в
получении восемнадцати шиллингов. Она, по-видимому, была от природы
наделена незаурядными деловыми способностями. Люишем отдал ей деньги, и на
этом официальная часть была завершена.
- Уферена, што вам будет утобно, - этим утешительным напутствием она
проводила его до дверей.
Затем он отправился в Челси, где в окружной регистрационной конторе
подробно выспросил обо всем у одного старого джентльмена, круглолицего и в
очках. Тот выслушал Люишема внимательно, но с чисто деловым видом.
У него была привычка повторять ответы просителя.
- Чем могу служить? Ага, вы хотите жениться. По церковной лицензии?
- По лицензии.
- По лицензии?
И так далее. Он открыл книгу и принялся аккуратно заносить в нее все
данные.
- Сколько лет невесте?
- Двадцать один.
- Весьма подходящий возраст... для невесты.
Он посоветовал Люишему купить обручальное кольцо и сказал, что
понадобятся два свидетеля.
- Видите ли... - нерешительно начал Люишем.
- Здесь всегда кто-нибудь найдется, - успокоил его
чиновник-регистратор. - Для них это дело привычное.
Четверг и пятницу Люишем провел в чрезвычайно приподнятом состоянии
духа. Никакие укоры совести по поводу крушения карьеры в эти дни его,
по-видимому, не терзали. Все сомнения на время рассеялись. Ему хотелось
пуститься в пляс по коридору. Он был настроен крайне легкомысленно и
принялся даже подшучивать над окружающими, что, естественно, никому
удовольствия не доставляло. Вдруг, неизвестно с чем, поздравил мисс
Хейдингер, а в буфете бросил через весь зал булочкой в Смизерса, попав при
этом в одного из служащих Художественной школы. Обе эти шутки были
чрезвычайно неумными. В первом случае, нанеся обиду, он тотчас же
раскаялся, но во втором усугубил оскорбление тем, чт
...Закладка в соц.сетях
