Жанр: Научная фантастика
Проза.
...тый, боевой дух Джесси угас. Ему казалось, что она поглощена
думами о последнем, проигранном, сражении, и это причиняло ему боль.
"Вот и все, - подумал он. - Она покончила с тобой, Хупдрайвер,
старина".
Они спустились в лощину, затем пошли вверх по покатому, поросшему лесом
склону и наконец вышли на высокое открытое место, откуда было видно все
вокруг. Там, будто сговорившись, они остановились. Они смотрели на лес,
расстилавшийся, словно волнистое море, у их ног, - один лесистый холм за
другим терялся в синеватой дымке.
Она стояла чуть выше него, и потому, когда она наконец заговорила, ему
пришлось смотреть на нее снизу вверх. Она стояла, озаренная солнечным
светом, в сером платье, легкая и изящная, заложив за спину руки. Казалось,
что она смотрит на него немного свысока. "Так оно и есть, - подумал он, -
иначе и быть не может".
- Ну вот, - сказала она, - настала пора прощаться.
С полминуты он молчал. Затем набрался решимости. Кашлянул.
- Я должен сказать вам кое-что.
И умолк.
- Что же? - удивленно спросила она.
- Я ничего не жду. Но...
И снова умолк. Взгляды их встретились.
- Нет, ничего я не скажу. Ни к чему это. Сейчас это прозвучало бы
нелепо. Я ничего не хотел вам сказать. Прощайте.
Она смотрела на него, в глазах ее читался испуг.
- Нет, - мягко сказала она. - И не забудьте, что надо работать. А также
помните, братец Крис, что вы мой друг. Вы будете работать... Кем вы
станете... чего может достичь человек за шесть лет?
Он упорно смотрел прямо перед собой; что-то в нем шевельнулось, и
очертания его слабовольного рта словно бы стали тверже. Он знал: она
поняла то, чего он не смог высказать. И эти ее слова насчет шести лет
равносильны обещанию.
- Я буду работать, - сказал он только.
С минуту они стояли рядом. Потом, кивнув головой в направлении
гостиницы, он сказал:
- Я не вернусь к ним туда. Можно? Вы дойдете одна?
Она подумала секунд десять.
- Да, - сказала она и, закусив нижнюю губу, протянула ему руку.
- До свидания, - прошептала она.
Он побелел, повернулся, посмотрел ей в глаза, нерешительно взял ее руку
и вдруг, послушный внезапному порыву, поднес ее к губам. Она хотела было
вырвать руку, но его пальцы только крепче сжали ее запястье. Она
почувствовала прикосновение его губ, но он тотчас выпустил ее руку,
отвернулся и зашагал вниз. Шагов через десять нога его попала в заячью
нору, он споткнулся и чуть не упал.
Ни разу он не оглянулся назад. Она смотрела ему вслед, пока его фигура
там, внизу, не стала совсем маленькой, затем, крепко сжав заложенные за
спину руки, медленно пошла к Стони-Кроссу.
- А я и не знала, - шептали ее побелевшие губы, - не догадывалась. Даже
сейчас... Нет, я ничего не понимаю.
26. ПОСЛЕДНИЕ СТРОКИ ПОЭМЫ
Итак, рассказу нашему, дорогие читатели, пришел конец. Пусть мистер
Хупдрайвер лежит в папоротниках, не будем больше за ним подглядывать и
прислушиваться, ровно ли он дышит. А о том, что из всего этого получилось,
что произошло по истечении шести лет и дальше, здесь не место
рассказывать. Собственно говоря, мы и не можем об этом рассказать, ибо,
сопоставив даты, вы быстро убедитесь, что эти годы еще впереди. Но если вы
увидели, как простой приказчик, неотесанный малый и к тому же еще дурак,
может вдруг дойти до осознания некоторого несовершенства нашей жизни, и в
какой-то мере посочувствовали ему, - цель моя достигнута. (Если же мне не
удалось ее достигнуть, да простит нам обоим небо!) Не станем мы следовать
и за безрассудной юной дамой его сердца в Сэрбитон, где ей предстоит снова
сражаться против объединенных усилий Уиджери и миссис Милтон. Ибо, как она
вскоре услышит, этот преданный поклонник получил свою награду. Давайте
посочувствуем ей тоже.
Описание конца этого великого отпуска - а осталось еще пять дней - тоже
лежит за пределами нашего повествования. Можете представить себе тощую,
одинокую фигуру в пыльном коричневом костюме, пестрых носках и коричневых
ботинках, не предназначенных для езды на велосипеде, мчащуюся в
направлении Лондона через Хемпшир и Беркшир и Сэррей. Человек этот в
дороге экономен по многим основательным причинам. День за днем
продвигается он, и с каждым днем чуточку дальше, на северо-восток. У этого
человека узкие плечи, загорелый и обветренный нос и смуглые, с
покрасневшими суставами руки. Вы заметите, что лицо его хранит задумчивое
выражение. Время от времени он беззвучно посвистывает, а порой громко
восклицает: "А все-таки чертовски здорово все получилось!", - но порой,
по-моему, слишком часто он выглядит раздраженным и отчаявшимся.
- Я знаю, - говорит он, - знаю, что все кончено. Куда мне! Разве ты
мужчина, Хупдрайвер? Посмотри на свои дурацкие руки! О господи! - И,
охваченный внезапной яростью, он какое-то время мчится во весь дух.
А потом лицо его снова проясняется. "Даже если я ее не увижу, - думает
он, - она ведь обещала прислать мне книги". И мысль эта приносит ему
некоторое облегчение. Потом приходит другая мысль: "Книги?! Ну что значат
книги?" А иной раз воспоминания о пережитых приключениях оживляют его
взор.
- А все-таки я сорвал его игру, - произносит он вслух. - Сорвал!
В такие минуты его можно даже назвать счастливым. Но бывают у него и
минуты сомнений.
- А что, если человек будет стараться изо всех сил, что это ему даст?
Словом, в уме у этого человека царит полный хаос, и одному небу
известно, что из всего этого получится. Слишком много в голове у него
теснится всяких дум, а потому он больше не позирует и лишь редко
заговаривает с теми, кто встречается ему на пути. Машина его, заметьте,
выкрашена серой эмалевой краской и снабжена звучным звонком.
Человек этот проезжает через Бейзингсток, Бэгшот, Стейнз, Хэмптон и
Ричмонд. И наконец на Главной улице Путни, освещенной последними лучами
теплого августовского солнца, в толпе учеников, деловито запирающих лавки,
девушек-мастериц, возвращающихся после работы домой, служащих, покидающих
свои конторы, среди белых автобусов, везущих запоздалых клерков и дельцов
из Сити домой обедать, мы прощаемся с нашим героем. Он вернулся к себе.
Завтра надо рано вставать, вытирать пыль, заниматься все той же
обыденщиной, начинать все сначала, с той лишь разницей, что теперь
появились чудесные воспоминания и еще более чудесные мечты, а на смену
противоречивым желаниям пришли честолюбивые планы.
На углу Главной улицы он повернул, со вздохом слез с велосипеда и повел
машину к воротам фирмы "Энтробус", которые распахнул перед ним ученик в
высоком воротничке. Послышались слова приветствия. Вы слышите: "Южное
побережье" и "Погода стояла великолепная - просто великолепная". Он
вздыхает: "Да, обменял за два соверена. Чертовски хорошая машина. Жаль
только, какой-то идиот выкрасил ее..."
Ворота за ним с грохотом захлопнулись, и он исчез с наших глаз.
Герберт Уэллс. Любовь и мистер Люишем
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. Love and Mr Lewisham (1900). Пер. - Н.Емельяникова.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 6".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
1. ЗНАКОМСТВО С МИСТЕРОМ ЛЮИШЕМОМ
В первой главе ничего не говорится о Любви - эта участница событий
появляется лишь в главе третьей, - а пока мы застаем мистера Люишема за
работой. Речь пойдет о событиях десятилетней давности, и в те годы он был
младшим учителем в частной школе в городке Хортли графства Суссекс;
жалованье его составляло сорок фунтов в год, из коих он должен был в
течение учебного года платить пятнадцать шиллингов в неделю владелице
маленькой лавки на Вест-стрит миссис Манди, у которой жил и столовался.
"Мистером" его звали для отличия от великовозрастных мальчишек, пока еще
обязанных учиться, а от них строго-настрого требовалось, чтобы, обращаясь
к нему, они величали его "сэр".
Он носил костюм из магазина готового платья; борта и рукава его
черного, строгого покроя сюртука были припорошены мелом, лицо покрыто
первым пушком, а на губе определенно намечались усы. Это был приятный на
вид юноша, восемнадцати лет, светловолосый, довольно плохо подстриженный,
в очках на крупном носу - очки ему были совершенно не нужны, - он носил их
ради поддержания дисциплины, чтобы казаться старше. В тот самый момент,
когда начинается наше повествование, он находился у себя в комнате. То
было чердачное помещение со слуховыми окошками в свинцовых рамах, покатым
потолком и вспученными стенами, оклеенными, как свидетельствовали
многочисленные надрывы, не одним слоем цветастых старомодных обоев.
Судя по убранству комнаты, мистера Люишема больше занимали мысли о
Величии, нежели о Любви. Над изголовьем его кровати, например, где добрые
люди вешают изречения из библии, находились начертанные четким, крупным,
по-юношески вычурным почерком следующие истины: "Знание - сила", "Что
сделал один, способен сделать другой" (под словом "другой" подразумевался,
конечно, сам мистер Люишем). Эти истины не полагалось забывать ни на
минуту. Каждое утро, когда голова мистера Люишема пролезала сквозь ворот
рубашки, он мог вновь освежать их в своей памяти. А над выкрашенным желтой
краской ящиком - на нем из-за отсутствия полок размещалась личная
библиотека мистера Люишема - висела его "Programma". (Почему не просто
"Программа", на этот вопрос мог бы ответить лучше моего редактор
"Чэрч-таймс", который называет отдел литературной смеси "Varia".) В этой
"Программе" год 1892-й был указан как срок, когда мистеру Люишему
предстояло сдать при Лондонском университете экзамены на степень бакалавра
"с отличием по всем предметам", а 1895-й отмечен "золотой медалью".
Дальше, своим чередом, должны были последовать "брошюры либерального
направления" и тому подобные вещи. "Тот, кто желает управлять другими,
должен прежде всего научиться управлять собой" - было написано над
умывальником, а возле двери, рядом с выходной парой брюк, висел портрет
Карлейля [Карлейль, Томас (1795-1881) - английский писатель, историк и
публицист].
Это были не пустые угрозы окружающему миру: действия уже начались.
Растолкав Шекспира, эмерсоновские "Опыты" [Эмерсон, Ральф Уолдо
(1803-1882) - американский писатель, философ и публицист] и "Жизнь
Конфуция" [Конфуций Кун-цзы; 551-479 до н.э.) - древнекитайский философ] в
дешевом издании, стояли потрепанные и помятые учебники, несколько
превосходных пособий "Всеобщей ассоциации заочного образования", тетради,
чернила (красные и черные) в грошовых бутылочках и резиновая печатка с
вырезанным на ней именем мистера Люишема. Полученные от
Южно-Кенсингтонского колледжа голубовато-зеленые свидетельства о
прохождении курса начертательной геометрии, астрономии, физиологии,
физиографии и неорганической химии украшали третью стену. А к портрету
Карлейля был приколот список французских неправильных глаголов.
Над умывальником, к которому угрожающе близко скосом подступала крыша -
ведь обитал мистер Люишем в мансарде, - канцелярская кнопка удерживала
расписание дня. Мистеру Люишему надлежало вставать в пять утра, а
свидетелем тому, что это не пустое хвастовство, был американский
будильник, стоявший на ящике возле книг. Подтверждали это и кусочки
шоколада на бумажной тарелочке у изголовья постели. "До восьми -
французский" - кратко извещало расписание. На завтрак полагалось двадцать
минут; затем двадцать пять минут - не больше и не меньше - посвящалось
литературе, то есть заучиванию отрывков (в основном риторического
характера) из пьес Вильяма Шекспира, после чего следовало отправляться в
школу и приступать к выполнению своих непосредственных обязанностей. На
перерыв и час обеда расписание назначало сочинение из латыни (на время
еды, однако, предписывалась опять литература), а в остальные часы суток
занятия менялись в зависимости от дня недели. Ни одной минуты дьяволу с
его "искушениями". Только семидесятилетний старец имеет право и время на
праздность.
Подумать только, до чего превосходное расписание! Встать и приступить к
работе в пять утра, когда весь мир вокруг тебя еще хранит горизонтальное
положение и видит сны, нежась в тепле, а тот, кого вдруг разбудили, глупо
таращит глаза и тотчас же, ворча и вздыхая, снова поворачивается на бок и
засыпает. В восемь за плечами уже трехчасовая работа, то есть на три часа
больше знаний, чем у любого другого человека. На освоение иностранного
языка требуется, как объяснял мне один известный ученый, около тысячи
часов упорного труда; а если вы уже знаете три-четыре языка, то
потребуется гораздо меньше времени и можно освоить по языку в год,
занимаясь только перед завтраком. Владение языками - к вашим услугам,
стоит лишь руку протянуть! Или взять литературу - удивительная идея!
Послеобеденные часы - математика и естественные науки. Что может быть
проще и одновременно величественнее? Через шесть лет мистер Люишем будет
владеть пятью или шестью языками, получит глубокое, всестороннее
образование и усвоит привычку к сказочному трудолюбию, и все это к
двадцати четырем годам. У него уже будет диплом университета и приличные
средства к существованию. Надо думать, и брошюры либерального направления
тоже не окажутся пустяками. Можно себе представить, что ждет мистера
Люишема в тридцать лет. Конечно, по мере приобретения жизненного опыта
подвергнется кое-каким изменениям и "Programma", но дух ее не изменится, и
дух этот - всепоглощающее пламя!
Он сидел лицом к ромбовидному окну и быстро-быстро что-то писал. Столом
ему служил второй желтый ящик, поставленный стоймя; крышка ящика была
откинута, поэтому колени мистера Люишема удобно устроились внутри. На
постели были навалены книги и размноженные на ротапринте многочисленные
инструкции его заочных наставников. Согласно висевшему на стене
расписанию, мистер Люишем, как вы могли бы убедиться, занимался переводом
с латинского языка на английский.
Мало-помалу скорость письма уменьшилась. Дело разладилось на "Urit me
Glyceroe nitor" [сжигает меня Гликеры ослепительная краса (лат.)]. Эта
фраза никак не давалась ему. "Urit me", - пробормотал он, и взгляд его,
оторвавшись от книги, переместился на видневшуюся из окна крышу дома
священника с ее обвитыми плющом печными трубами. Его лоб, сначала
нахмуренный, теперь разгладился. "Urit me"! Прикусив зубами кончик ручки,
он огляделся в поисках словаря. "Urare"?
Внезапно выражение его лица изменилось. Рука, протянутая к словарю,
опустилась. Он прислушался к доносившемуся с улицы легкому постукиванию.
Это были шаги.
Он вскочил и, вытянув шею, старался сквозь стекла ненужных ему очков и
ромбовидные стекла окна разглядеть, что там на улице. Прямо под собой,
внизу, он увидел шляпку, затейливо украшенную бело-розовыми цветами,
плечо, кончик носа и подбородок. Ну да, это она, та самая незнакомка,
которая в прошлое воскресенье сидела под хорами возле Фробишеров. Тогда он
тоже видел ее лишь краем глаза...
Он следил за ней, пока она не исчезла из поля зрения. Попытался даже
проводить ее взглядом за угол...
Затем, вздрогнув, нахмурился и вынул ручку изо рта.
- Как я отвлекаюсь! - сказал он. - И по каждому пустяку! Где я
остановился? Фу! - с шумом выдохнул он воздух, выражая этим свое
раздражение, и сел, снова засунув колени в открытый ящик. - Urit me, -
повторил он, кусая кончик пера и отыскивая словарь.
Была среда, в этот день занятий в школе не было. Стоял конец марта, и
весенний день был великолепен своим янтарным светом, ослепительно белыми
облаками и густо-синим небом; тут и там среди ветвей деревьев мелькали
брызги яркой зелени, возбужденно и радостно чирикали птицы - радостный
день, волнующий, зовущий, истинный вестник лета, близость которого уже
чувствовалась в воздухе. Теплая земля раздавалась под натиском набухших
семян, а в хвойных лесах, чуть слышно потрескивая, лопались чешуйчатые
почки. И не только земля, воздух и деревья внимали зову матери-природы, он
волновал и юношескую кровь мистера Люишема, побуждая его к жизни, жизни
совсем иной, нежели та, к какой звала его "Programma".
Он увидел словарь, выглядывавший из-под газеты, нашел "Urit me", оценил
сверкающий "nitor" плеч Гликеры, снова отвлекся и снова одернул себя.
- Не могу сосредоточиться, - сказал мистер Люишем.
Он снял свои бесполезные очки, протер стекла и сощурился. Проклятый
Гораций с его эпитетами! Пойти разве погулять?
- Не поддамся, - заупрямился он, нацепил на нос очки и с воинственной
решительностью, положив локти на ящик, вцепился руками в волосы...
Через пять минут он поймал себя на том, что следит за ласточками,
скользящими в синеве над садом священника.
- Ну виданное ли это дело? - воскликнул он сердито, хотя и несколько
неопределенно. - А все поблажки; работать сидя - это уже наполовину лень.
Итак, он поднялся, чтобы, стоя, продолжать работу, но теперь его взору
открылась вся улица. "Если она повернула за угол у почты, то сейчас
появится за огородами", - предположил неизведанный и недисциплинированный
уголок в сознании мистера Люишема...
Она не появилась. Значит, она вовсе и не свернула у почты. Интересно,
куда же она девалась? Может быть, она ходит на окраину города, гуляет по
аллее?.. Внезапно небольшая тучка закрыла солнце, сверкающая улица
померкла, и мысли мистера Люишема стали послушными. И "Mater saeva
cupidinum" - "Неукротимая мать желаний" - для подготовки к экзамену
университет рекомендовал мистеру Люишему Горация ("Оды", книга II) - была
все-таки переведена до самого ее пророческого конца.
Как только церковные часы пробили пять раз, мистер Люишем с
пунктуальностью, в которой было, пожалуй, слишком много поспешности для
истинно серьезного студента, захлопнул Горация и, взяв в руки Шекспира,
спустился по узкой, не покрытой ковром лестнице в столовую, где его ждал
чай в обществе его квартирной хозяйки миссис Манди. Эта добрая женщина
сидела в одиночестве, но, обменявшись с ней несколькими любезностями,
мистер Люишем открыл своего Шекспира и, начав с отмеченного им места - это
место, между прочим, приходилось на середину сцены, - принялся читать,
машинально поглощая в то же время куски хлеба, намазанные черничным
вареньем.
А миссис Манди глядела на него поверх очков и думала о том, как, должно
быть, вредно для зрения так много читать, пока звяканье дверного
колокольчика в лавке не возвестило о приходе очередного покупателя. Без
двадцати пяти шесть мистер Люишем положил книгу обратно на подоконник,
стряхнул с пиджака крошки и, надев свою шапочку с квадратным верхом, что
лежала на чайнице, отправился в школу на вечернее "дежурство".
Улица была пустынна и залита золотым дождем заката. Это зрелище так
захватило его, что он забыл повторить отрывок из "Генриха VIII", что
надлежало сделать по пути в школу. Он шел и снова Думал о том, что увидел
мельком сегодня из своего окна, о чьих-то подбородках и носиках... Взгляд
его стал задумчивым.
Дверь школы услужливо отворил маленький мальчик, который ждал, чтобы у
него проверили написанные им "строчки".
Мистер Люишем вошел, дверь за ним захлопнулась, и он сразу очутился в
другом мире. Типично школьный вестибюль с его желтыми под мрамор обоями,
где по стене тянулся длинный ряд крючков для головных уборов, в стойке
торчали старые зонты, а в углу валялась чья-то школьная шапочка с
продавленным верхом и растерзанный на листки учебник "Principia", казался
тусклым и мрачным по сравнению с блистательным закатом трепетного
мартовского вечера. Непривычное чувство серости и однообразия жизни
учителя, жизни всех, кто посвятил себя науке, на мгновение пришло к
мистеру Люишему. Он взял "строчки", неуклюже выписанные на трех тетрадных
страницах, и перечеркнул каждую страницу чудовищных размеров подписью:
"Д.Э.Л." В отворенную дверь классной комнаты доносился знакомый шум с
площадки для игр.
2. "КОГДА ПОДУЕТ ВЕТЕР"
Слабым местом в пентаграмме расписания, в той самой пентаграмме,
которой надлежало оградить мистера Люишема от злых духов-искусителей на
его пути к Величию, было отсутствие параграфа, запрещающего заниматься
наукой вне дома. Недостаток этот стал очевидным на другой день после
описанных в предыдущей главе событий, когда мистер Люишем поймал себя на
пошлом подглядывании из окна. День этот оказался еще обольстительнее и
прекраснее, чем канун его, и в половине первого, вместо того, чтобы после
занятий в школе поспешить прямо домой, мистер Люишем не пренебрег
возможностью пройтись - с Горацием в кармане - к воротам парка, а оттуда
по длинной аллее, окаймленной старыми деревьями, которая тянется по
окраине городка Хортли. Ему без труда удалось отогнать мелькнувшее было
сомнение в серьезности собственных намерений. На аллее не встретишь ни
души, там можно спокойно почитать. Провести время на свежем воздухе, на
ходу, гораздо полезнее, чем сидеть, скрючившись, в душной, мрачной
комнате. Свежий воздух укрепляет здоровье, закаляет, бодрит...
День был ветреный, и покрытые почками ветви деревьев непрерывно
шелестели. Лучи солнца пронизывали сплетенные сучья буков и золотили
нижние ветви, украшенные стрелками молодых побегов.
"Tu, nisi ventis
Debes, ludibrium, cave"
[Берегись, не то станешь игрушкой.
Гораций, I, "14 ветров" (лат.)], -
вот о чем заставлял себя думать мистер Люишем, по привычке стараясь
держать книгу открытой сразу в трех местах: на тексте, примечаниях и
подстрочном переводе, - и в то же время отыскивая в словаре слово
"ludibrium", когда его взгляд, с опасностью для дела блуждавший на самом
верху страницы, поднялся еще выше и с невероятной быстротой скользнул
вдоль по аллее...
Навстречу шла девушка в украшенной белыми цветами соломенной шляпке.
Она тоже была погружена в науку и так сосредоточенно делала какие-то
записи, что, вероятно, даже не замечала его.
Непонятные чувства вдруг захватили мистера Люишема, чувства, совершенно
необъяснимые чисто случайной встречей. Прозвучал даже какой-то шепот,
подозрительно похожий на слова: "Это она!" Заложив пальцами страницу, он
шел ей навстречу, готовый при первом ее взгляде снова зарыться в текст, и
следил за ней поверх книги. Слова "ludibrium" для него больше не
существовало. Она же, увлеченная своим писанием, явно не замечала его
присутствия. Интересно, что она пишет? Ее склоненное лицо казалось
детским. На ней была короткая - выше щиколоток - юбка, которая развевалась
по ветру, открывая ножки, обутые в туфельки. Ступала она - он приметил -
легко и грациозно. Залитая солнцем фигурка - олицетворение здоровья и
легкости - приближалась к нему, и все это, как он потом с удивлением
вспоминал, вовсе не предусматривалось его "Программой".
Не подымая глаз, она подходила все ближе и ближе. Он был полон смутного
и нелепого желания без всякого повода, так вот попросту подойти к ней и
заговорить. Удивительно, как это она его не замечает. С замиранием сердца
он ждал того мгновения, когда она поднимет взгляд, хотя чего тут,
собственно, было ждать!.. Он подумал о том, каким предстанет ей, когда она
обратит на него взор, - интересно, куда свешивается кисточка его шапочки,
иногда она падает прямо на глаза. Разумеется, сейчас не время было
отыскивать рукой эту злосчастную кисточку. Дрожь волнения охватила его. И
шаг, обычно машинальный, стал неуверенным и тяжелым. Словно ему еще
никогда в жизни не доводилось ни с кем встречаться на дороге. Расстояние
между ними все сокращалось, осталось десять ярдов, девять, восемь. Неужели
она пройдет, так и не взглянув на него?..
И тут их взоры встретились. У нее были карие глаза, и мистер Люишем,
совершенный дилетант в такого рода делах, не мог подыскать слов для их
описания. Она сдержанно глянула ему в лицо, но, казалось, ничего
интересного в нем не нашла. А потом перевела свой взгляд на гущу деревьев
и прошла мимо, и снова перед ним была лишь пустынная аллея, залитая
солнцем, окропленная зеленью пустота.
Все кончено.
Но вдруг откуда-то издалека налетел шумный ветер, и в то же мгновение
все ветки над головой пришли в движение, зашелестели и заскрипели.
Казалось, его гнало прочь от нее. Прошлогодние листья, когда-то зеленые, а
теперь увядшие, и молодые листочки - все понеслось, обгоняя друг друга,
подпрыгивая, танцуя и кружась, как вдруг что-то большое припало на
мгновение к его затылку, потом рванулось в сторону и тоже понеслось вдоль
по аллее.
Что-то ярко-белое! Листок бумаги, листок, на котором она писала.
Сначала он не разобрал, что случилось. Но потом бросил взгляд назад и
внезапно понял все. Неловкость его исчезла. С Горацием в руке он бросился
вдогонку за листком и через десять шагов настиг беглеца. Торжествуя, он
повернулся к ней со своей добычей. Он успел бросить взгляд на исписанную
страницу, но поначалу, в увлечении, не осознал увиденного. И только сделав
шаг к
...Поділитися у соцмережах
