Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 2. Ангел боли
...лебаний он
обратился к вошедшему:
- Перрис! Мандорла послала тебя следить за мной - или ты поджидаешь
Пелоруса?
Перрис кивнул ему и криво улыбнулся. Он пытался сделать вид, что полностью
контролирует ситуацию, но не мог скрыть беспокойство. Он повернулся к Джейсону
Стерлингу и произнес:
- Я к вашим услугам, сэр. Зачем вы хотели меня видеть?
- Я прошу вас передать мое послание, - сказал Стерлинг так, словно это само
собой разумелось. - Я бы хотел переговорить с вашей госпожой, если это возможно.
Стерлингу было приятно увидеть легкую тень сомнения, промелькнувшую в глубине
зловещих голубых глаз, которые оценивающе разглядывали его.
- С удовольствие передам ваше сообщение, - ответил Перрис. - Но сомневаюсь,
что она придет.
- Почему бы и нет? - спросил Стерлинг. - Ей нечего меня бояться, но если Дэвид
Лидиард сказал правду, то все мы в опасности. И вы, возможно, даже в большей, чем я.
Перрис возмущенно нахмурился и открыл рот, чтобы возразить. Но прежде чем он
заговорил, Адам Глинн подался вперед.
- Мир, Перрис, - сказал он. - Если этот человек прав, то обстоятельства могут на
этот раз превратить нас в союзников.
Затем он обернулся к Стерлингу:
- Я думаю, вам следует объяснить, что из сказанного Лидиардом вас так беспокоит.
- Он позвал меня к себе, чтобы засыпать предупреждениями, - ответил Стерлинг
так спокойно, как мог. - Он сказал мне, что за мной наблюдают оборотни Лондона; так я
и догадался, кто вы, рассматривая вас в трубу. Он также сказал мне, что за мной
наблюдает некто более могущественный, чем оборотни. Он утверждал, что существа,
которые в вашей книге названы Демиургами, недавно пробудились после сна более
долгого, чем ваш. Он верит, что одно из них руководит моей работой и вмешалось, когда
меня чуть не поймали во время похищения вашего тела. Он сказал, что Пелорус исчез, а
сам Лидиард был ранен оборотнем, напавшим на него в его доме.
- Это неправда! - воскликнул Перрис.
- Этому я как раз верю, - серьезно сказал Стерлинг. - Он явно был ранен, и я
думаю, что он искренне пытался предупредить меня. Он сказал что-то об убийстве, о
котором напишут в вечерних газетах, но не говорил, что его совершит кто-то из
оборотней.
Перрис казался сбитым с толку всем этим, и если внешности можно было доверять,
то он явно ничего не знал о событиях. Его взгляд метался от Стерлинга к Глинну и
обратно, и он нервно облизывал губы. Стерлинг почувствовал абсурдную гордость: здесь,
в его комнате, находился настоящий оборотень - и этот оборотень был испуган! В то же
время он понимал парадоксальность этого чувства. Ведь если оборотень имел причину
нервничать из-за услышанных новостей, то уж насколько больше следовало беспокоиться
обыкновенным людям!
- Лидиард сказал мне, что все мы в страшной опасности, - усилил нажим
Стерлинг, рассчитывая получить более содержательную реакцию. - Он имел в виду
членов своей семьи, всех в своем доме, а также оставшихся оборотней. Если он прав, то
мы только потеряем время, наблюдая друг за другом. Перрис, если вы сможете найти
Мандорлу, я бы хотел, чтобы вы привели её сюда. Она может знать о происходящем
больше, чем Лидиард. Если вы не сможете её найти, то, пожалуйста, обсудите с
оставшимися собратьями то, что вы собираетесь предпринять. И я прошу, чтобы вы или
кто-то из них вернулся сюда и рассказал этому человеку ваши соображения о том, что
произошло за последние тридцать лет.
Перрис посмотрел на Адама Глинна - впрочем, не так, как смотрят на друга,
ожидая его совета. Стерлинг знал, что если "Истинной истории мира" можно было
доверять - а в последнее время он начал верить ей немного больше, - то между стаей
Мандорлы и человеком, созданным Махалалелем из глины, всегда были плохие
отношения.
- У доктора Стерлинга не было времени рассказать мне особенно много, -
спокойно сказал Адам Глинн Перрису. - И я также не знаю, что он за человек. Но он знал
достаточно, чтобы вытащить меня из могилы, и если другому человеку удалось напугать
его, то это должна быть убедительная причина для страха, даже на твой или мой вкус.
Ступай. Попытайся найти Мандорлу. Если ты не сумеешь, я также прошу тебя вернуться
или послать сюда кого-нибудь из остальных.
- Мне велели наблюдать, - напомнил Перрис, впрочем, не очень настойчиво.
- Скажи мне вот что, - тихо попросил Адам Глинн. - Правда ли, как говорит этот
человек, что кто-то из Демиургов пробудился от долгого сна?
Перрис колебался лишь мгновение, а затем ответил:
- Это правда.
- В таком случае Мандорле будет интересно узнать то, что узнал Стерлинг. Мы
были когда-то врагами, я знаю, но этот мир нов и странен. Возможно, нам следует сделать
передышку. Ступай, Перрис, прошу тебя.
Оборотень кивнул, и, казалось, рад был согласиться. Затем он резко развернулся.
Люк Кэптхорн открыл ему дверь, но не проводил к выходу.
Трое молчали, пока не услышали, как захлопнулась входная дверь. Затем Стерлинг
произнес:
- Поужинаем в восемь. Пожалуйста, займитесь своими делами. Я не знаю, что
может произойти, но прошу вас быть настороже.
Люк насупился, явно полагая, что заслуживает более полного объяснения, но
Стерлинг не был уверен, что сможет что-то объяснить, и удовлетворился тем, чтобы его
указания были исполнены. Спустя одну-две секунды гримаса на лице слуги сменилась
более спокойным выражением. Стерлинг замечал это выражение раньше, на кладбище
Чарнли-Холла, и снова задумался, что оно обозначает. Несмотря на то, что он был
необразованным человеком, Люк всегда выглядел убежденным, будто он знает не хуже
других, что за таинственные события происходят вокруг, и имеет какие-то основания
полагать, что он скорее будет спасен, чем уничтожен. Стерлинг догадывался, что Люк
считает его, как и Лидиарда, игроком на стороне Дьявола. Но Люк, похоже, верил, что
Дьявол был его личным другом.
Когда Люк ушел, Стерлинг сел. Он вынул пистолет из кармана и положил на
маленький приставной столик. Адам Глинн взял его в руки и внимательно изучил прежде,
чем вернуть на место.
- Он выглядит лучше, чем те, что я знал.
- Мир за эти тридцать лет ушел вперед больше, чем за прошедшие сто, - сказал
Стерлинг. - И ни что человеческий гений не развивает так быстро, как орудия
уничтожения.
- Как я и думал, - мрачно сказал Адам Глинн. - Когда я писал это, я надеялся,
что люди сумеют преодолеть свою глупость. Теперь я вспоминаю, что как только я отдал
в печать свою оду наступающему Веку Разума, дорога истории вывернулась из моих рук,
как угорь, и свернула к Веку Безумия. Ужасные события во Франции были только
началом.
- Действительно, - отозвался Стерлинг. - Я бы рассказал вам, если бы у меня
было время, о Парижской Коммуне 1871 года и о гражданской войне в Америке. Все
думают, что Великобритания скоро вступит в новую войну - более разрушительную, чем
любая из прежних. Но ваши интересы сейчас затронуты несколько другими проблемами,
и я толком не знаю, откуда начать.
- Кто этот Лидиард и что он вам рассказал? - спросил Глинн. - Кажется, это
подходящее начало?
Стерлинг кивнул, но все ещё медлил, подыскивая лучший способ начать рассказ. С
тех пор как спящий пришел в себя, ему не удавалось спокойно рассказать ему о событиях,
предшествовавших пробуждению, и теперь его мысли сбились. Все эти разговоры о
демонических ангелах поставили под вопрос его планы по изучению бессмертной плоти
Адама Глинна, и Лидиард был так упорен, что проигнорировать его слова оказалось
невозможно.
- Когда-то Люк был слугой человека по имени Джейкоб Харкендер, - наконец
начал он. - Сначала я услышал эту историю от самого Люка и решил, что он
заблуждается, но, получив те же сведения от Лидиарда, я предпочел поверить им, хотя
путаницы все равно много.
- Рассказывайте, - велел Адам Глинн. - Возможно, мне будет легче поверить,
чем вам.
- Харкендер был, по-видимому, колдуном. Он пытался вызвать Дьявола или нечто
в этом роде, - осторожно сказал Стерлинг. - И кажется, преуспел. Затем с помощью
этого могущественного существа Харкендер вызвал рождение волшебного ребенка,
который должен был стать его подмастерьем в колдовстве и его орудием. Но при этом
пробудилось второе существо: ангел, демон, Демиург - называйте как хотите. Первый
использовал Харкендера, а также ребенка, как свои глаза и уши; второй быстро нашел тех
заложников, каких смог, включая человека по имени Лидиард. Между двумя Демиургами
практически началась борьба, и оборотни Лондона также в ней участвовали, но каким-то
образом конфликт оказался предотвращен. Все это произошло двадцать лет назад, и когда
Люк поступил ко мне на работу, он все это обдумал и почти забыл. Но, работая на
Харкендера, он узнал, кто вы и где лежит ваше тело. Когда я нашел и прочитал вашу
книгу, он рассказал мне об этом. Я оживил вас для собственных целей, так как я думал,
что вы сможете помочь мне в моей работе.
Теперь Лидиард утверждает, что я - невольный заложник существа, вызванного
Харкендером, существа, которое он назвал Паук. Лидиард заявляет, что оно плетет новую
сеть, собираясь снова вступить в борьбу, от которой раньше отказался. Он рассказал мне,
что в мире появился новый чудесный ребенок - возможно, более могущественный, чем
предыдущий, и более тщательно контролируемый. Возможно, Лидиард безумен - или,
если он в здравом уме, он может недопонимать происходящее. Он болен и ранен, и он не
показался мне человеком, вполне управляющим своим рассудком.
Он закончил, и наступило молчание. Стерлинг мог только догадываться, какое
впечатление произвела на его гостя эта история, но он знал, что Люсьен де Терр выражал
в своей книге страстную надежду, что время, возможно, лишило спящих Демиургов сил.
На этом предположении основывался его оптимизм относительно будущего совершенства
мира людей.
Адам Глинн, наконец, заговорил, и вот что он сказал:
- Жрецы святого Амикуса всегда считали, что Демиурги вернутся, и тогда миру
людей придет конец. Я считал их глупцами, но столь многое из того, что я предсказывал,
в итоге было опровергнуто опытом, что я готов признаться в своих ошибках. В итоге
именно жрецы святого Амикуса посвятили столько времени и усилий умерщвлению
плоти постом и бичеванием, надеясь на получение какой-либо жалкой награды в виде
пророческих способностей усмиренной человеческой души. Я же полагался только на
разум, который считал лучшим советчиком. Возможно, правы были они, а не я.
Эта речь разочаровала Стерлинга не столько своим содержанием, сколько звучащим
в ней отчаянием. Он ожидал большего от автора "Истинной истории мира", чье
фантастическое воображение казалось ему признаком благородного духа авантюризма.
- Лидиард так не отчаивался, - сказал ученый. - Хотя он явно испытывал
сильную боль, он, казалось, не растерял отвагу. Он сказал мне, что эти существа, несмотря
на свое ужасное могущество, способны на рациональное мышление не больше, чем
обычные люди, и что им крайне мешает их невежество. Правда ли это?
- О да, - ответил Адам Глинн. - Это всегда было так. Даже Махалалель, самый
мудрый из них, был скорее творцом иллюзий и вдохновения, чем логики и теорем. Так и
не сумев понять мир, он пришел в отчаяние. Мир, породивший Демиургов, был не из тех,
что сводятся до набора достоверных теорий, так как он только начал образовывать
причинные связи. В отличие от него, в нашем мире содержится основа для победы разума
- по крайней мере, когда-то содержалась. Возможно, со временем Демиурги преодолеют
свое незнание - но даже если нет, что может чистый разум противопоставить грубой
силе? Что мы можем противопоставить Актам Творения, которые поражают и сметают
слабые узы причин и следствий? Мировые явления - это, в конечном счете, лишь
явления, их правила подчиняются воле случая, и они могут исчезнуть или разрушиться в
один момент. Даже если Демиурги все так же ограниченны, как раньше, мы более чем
вправе бояться их.
- Я не верю этому, - просто сказал Стерлинг. - Чем бы ни были Демиурги, если
они принадлежат Земле, я не думаю, что они способны уничтожить Вселенную. Не знаю,
какие мелкие чудеса давались им двадцать лет назад, но знаю, что чудеса эти были
действительно очень незначительными и не сильно обеспокоили мироздание. Признаю,
как и вы, что эти существа могут играть образами и смущать мысли и сны людей, доводя
их до безумия, но я не поверю в большее, пока не увижу сам.
- Вы не знаете их, - вздохнул Адам Глинн, - а я знаю.
- Но я знаю мир, - возразил Стерлинг. - И я не думаю, что вы разбираетесь в нем
так же, как и я, даже если основные положения вашей книги верны. Я не думаю, что
Демиурги смогут почерпнуть достаточно знания, даже если они способны читать сознание
людей вроде меня и Дэвида Лидиарда. Я думаю, Лидиард тоже так считает. Кажется, он
полагает, что не все ещё потеряно, даже если учесть, что древние боги вырвались на
свободу в построенном людьми мире.
- Возможно, это хорошо, что он так считает, - сказал Адам Глинн. - На что ему
ещё надеяться? Но это не значит, что он прав и надежда действительно существует.
- Мы так близки к истинному Веку Разума, - заявил Стерлинг, - что мне нелегко
согласиться с тем, что кто-либо встанет у него на пути. Вы рано предались отчаянию. Я
собирался сказать вам это, когда решил вытащить вас из могилы: Глиняный Человек, вы
отчаялись слишком рано!
- Всем сердцем надеюсь, что вы правы, - сказал Адам Глинн почти что шепотом.
- Но в вашем голосе я слышу гордость, а не мудрость. Если Демиурги вновь
пробудились, мне остается лишь признать, что все это было напрасно. История
человечества стала пустой насмешкой, бессмысленным экспериментом, и я бы хотел,
чтобы вы оставили меня дожидаться конца времен во сне.
- Ваш разум и ваше слабое сердце могут соглашаться с этим, - холодно ответил
Стерлинг, - но ваше тело протестует. Оно начало пробуждаться, как только я скинул
крышку с вашего гроба. Если Демиург, создавший вас, думал, что он ошибается, то он
был неправ. Ваше наследие должно принадлежать человечеству. И если мне хватит
времени, я раскрою его тайну, и мы его получим. Было бы у меня время!
Сказав это, он резко повернулся к окну. На улице появился разносчик газет.
- Убийство! Убийство! - кричал он со свойственным его профессии энтузиазмом.
- Ужасное убийство в борделе в Ист-Энде! Спешите прочесть! Убийство!
- Было бы у вас время... - откликнулся Адам Глинн так тихо, что его едва можно
было расслышать.
2
Стерлинг держал мышь за хвост, поднося её к банке. Она сердито визжала и
пыталась извернуться, чтобы укусить его за палец, но не могла дотянуться. Он снял
крышку банки другой рукой и кинул мышь в воду. Она начала яростно барахтаться, как
попало дергая лапками, но каким-то образом удерживала голову выше уровня воды.
Она плавала недолго. Скользкое существо, притаившееся на дне банки, пронизало
воду, извиваясь с потрясающей грацией. Его бесформенная голова, как стрела, ударила
мышь в бок и сжала её прочными челюстями. Сплющенное червеобразное тело обвилось
вокруг мыши, словно существо было питоном, которого напоминала его расцветка.
Жертва почти сразу перестала сопротивляться и начала погружаться на дно бака в
свивающихся и сжимающихся объятиях своего убийцы.
- Она высосет всю кровь за считанные минуты, - сказал Стерлинг. - Но это ещё
не всё. Затем пиявка вернет забранное, её мощная глотка будет работать как
искусственное сердце, закачивая собственную жидкость в сосуды мыши. Этот состав
содержит сильный желудочный сок, который со временем растворит большую часть
тканей животного, так что их также можно будет высосать. Я думаю, этот способ питания
не имеет равного в природе.
- Вы говорите, это пиявка? - Адам Глинн наблюдал за двумя животными,
опустившимися на песок. Жертву было почти не разглядеть, её полностью закрывали
кольца хищника, и то, что лежало на дне бака, теперь больше всего напоминало птичье
яйцо, настолько его форма была близка к эллипсу.
- Я называю это пиявкой, - сказал Стерлинг, - но её предки были не пиявками,
это были довольно мелкие плоские черви. Рост не всегда становится условием эволюции,
конечно, мои яркие карлики не крупнее, чем жабы и лягушки, бывшие их предками, и
имеют почти тот же режим питания. Но увеличение размеров - это такое заметное
преимущество, что я старался добиться его у многих новых видов. Большие насекомые
становятся довольно неуклюжими, но у этих существ масштаб роста невообразим.
Адам Глинн отвернулся от бака, где, казалось, больше ничего не происходило, и
Стерлинг беспокойно пытался уловить выражение его глаз. Те, кому он раньше показывал
своих питомцев, испытывали неприязнь, большинству вся его идея начинала казаться
отвратительной. Многие чувствовали необычную угрозу в том, что организм так легко
подвергался изменениям. Дело было не только в том, что его занятия представлялись
некоторым образом богохульными, так как беспокойство охватывало практичных
эволюционистов не меньше, чем глубоко верующих людей. Это было естественное
чувство страха, странное ощущение неправильности. Словно само знание того, что
подобное возможно, могло превратить наблюдателя в чудовище.
Как бы то ни было, Глиняный Человек утверждал, что когда-то жил в мире, где все
подвергалось изменениям и ничто не было прочным: мир, в котором бесконечное
повторение, ставшее теперь всеобщим правилом размножения, было неожиданным и
странным отклонением от нормы. Если в мире и был кто-то, кто мог бы почувствовать
искреннюю симпатию к тому, чего добился и пытался добиться Стерлинг, то это был
Адам Глинн.
Даже если бы он так страстно не желал изучить бессмертную плоть Глиняного
Человека, чтобы выяснить её отличия от обычной смертной плоти, то у него все равно
были достаточные основания поднять из могилы человека, написавшего "Истинную
историю мира". Даже если воспоминания, записанные в книге, были ложны, как
подозревал сам Глиняный Человек, уже то, что кто-то смог вообразить и развить
подобные идеи, казалось доказательством изначальной симпатии к работе Стерлинга.
Его гость медленно обернулся, разглядывая все, что показал ему Стерлинг. Свет
электричества - которого Адам Глинн никогда не видел раньше - должен был
добавлять всей сцене неестественности, но Стерлинг все равно был огорчен, увидев явное
неприятие в выражении лица гостя.
- Это не пещера чародея, - сказал Стерлинг, чувствуя, что ему следует
подчеркнуть это. - И неважно, какое сходство вы можете обнаружить между моими
материалами и теми, что использовались средневековыми алхимиками. Здесь нет
колдовства, что бы ни подозревал Лидиард. Все это создано наукой, терпеливым
процессом проб и ошибок. Эту новую пиявку создало не мановение волшебной палочки, а
тщательный и тяжелый труд, длившийся долгие годы. Не могу даже сказать, сколько
яйцеклеток пришлось затратить на то, чтобы получить дюжину новых видов, хотя я в этом
отношении не более расточителен, чем сама природа.
Глинн повернулся, чтобы взглянуть на первый из показанных ему вивариев, где
сотни странных хрупких созданий передвигались по широким зеленым листьям. Стерлинг
знал, что невооруженному глазу они кажутся сделанными из стекла, хотя прозрачный
минерал, из которого они образовывали свои миниатюрные экзоскелеты, был на самом
деле кремнием.
- Они не похожи на зарисованных Кроссом клещей, - заметил Глинн.
- Выведенные Кроссом особи были своего рода чудовищами, - сказал Стерлинг.
- Спутанные клубки волокон являлись отклонением. Если бы он знал, какие яйцеклетки
случайно попали в его опыты, то смог бы добиться большего успеха, повторяя их, - и со
временем, возможно, преуспел бы в выведении новых, способных к размножению видов.
Увы, он заблуждался насчет того, что сам сотворил, поэтому его достижения пропали
впустую. Вы знали его?
- Нет, - сказал Адам Глинн. - Я, конечно, слышал о нем, как и вся Англия. Я
немного знал Фарадея в то время, когда разгорелась полемика, и он рассказывал мне о
работе Кросса, но самого Кросса я не встречал.
- Меня немного удивляет, что вы не пытались его найти, - заметил Стерлинг,
раздосадованный тем, что гость не оправдал его надежды. - Из всех жителей Англии вы
лучше других понимали, о чем говорят результаты его опытов.
- Вы не поняли меня, - ответил Глинн неловко, но довольно твердо. - Моя ода
Веку Разума в этой глупой книге, что я написал, не была хвалой тому, что вы называете
наукой, как вы решили. Это было восхваление силы человеческих рук, способных
объединиться для совершения великих дел. Моими излюбленными примерами были
пирамиды Египта, Колосс Родосский и огромные города: Лондон и Париж. Это чудеса,
которые не требовали особого мастерства при проектировании и создании, но только
совместных усилий легионов людей. Я пытался найти благо в наиболее странном для меня
качестве человечества - способности к совместному творчеству. И Разум, в котором я
видел надежду на будущее, заключался не в умении, создавшем так много новых
механизмов, но в здравом смысле, который провозгласил идеи свободы, равенства и
братства. Вы, кажется, думаете, что я должен понять и поздравить вас с тем, чего вы
добились - но если бы вы читали мою книгу более внимательно, вы бы не упустили тот
факт, что я не эволюционист. Если, конечно, буквы на страницах все те же, что я писал.
Что может быть совсем не так.
Стерлинг помрачнел. Он был огорчен, но не пал духом. Он был уверен, что может
при наличии времени объяснить своему гостю, каково истинное значение его достижений.
Да, он надеялся, что Глиняный Человек будет более расположен к победному маршу
науки, но он также надеялся, что бессмертный различит иное существенное значение его
труда. Он подумал, что сквозь мутные и расплывчатые воспоминания о Веке Чудес не
могут не проступить те, что касались необыкновенно быстрой эволюции, когда импульс
физического развития был почему-то гораздо сильнее, чем сейчас. Стерлинг думал, что с
помощью Глиняного Человека сможет подобрать более подходящую аллегорию Истинной
Истории - истории, не имевшей места для магии, но состоявшей лишь из естественных
процессов. Теперь на это сложно было рассчитывать.
- Давайте поднимемся наверх, - предложил он, подавив вздох. - В курительной
комнате гораздо уютнее, а мне ещё многое нужно вам рассказать. Предупреждения
Лидиарда не убедили меня, но я тоже чувствую, что надо поторопиться. С каждым днем
мы становимся старше и все ближе ко дню нашей смерти. Если бессмертия можно
достигнуть, то каждый день, потерянный в поисках его разгадки - это риск, который
сложно оправдать.
- Бессмертие - не такое счастливое состояние, как вы думаете, - спокойно сказал
Адам Глинн. - По крайней мере, оборотни не сомневаются, что лучше быть смертным
волком, чем бессмертным человеком.
- Но ваше положение кажется им чем-то окончательным и бесповоротным, -
возразил Стерлинг. - Все их помыслы направлены в прошлое, давнее и мертвое, утрата
которого делает их непоправимо несчастными. Даже вас, знающего о предательской
памяти и видящего какую-то надежду на будущее в воображаемом Веке Разума, все равно
вас откидывает назад ноша утраченного прошлого. А для меня бессмертие - лишь
начало, а не конец. Если вы позволите мне, я думаю, мне удастся убедить вас, что мой
образ мыслей лучше, чем ваш!
Адам Глинн медленно покачал головой, показывая жестом, что это невозможно,
однако вслух сказал:
- Пробуйте на здоровье.
- Ни ваша "Истинная история мира", ни история, предлагаемая современной
наукой, - терпеливо сказал Стерлинг, наблюдая за тем, как свивающиеся колечки дыма
поднимаются от кончика его сигары, - не способны действительно объяснить мир
явлений, в котором мы находимся. Ведь и то, и другое ограничивается неизбежно
слабыми возможностями наших чувств и нашей памяти. Когда философы добиваются
абсолютной уверенности, то все вскоре сводится к забавному солипсизму. Если я
собираюсь быть последовательным в моих сомнениях, то я могу быть уверен лишь в том,
что я существую в данный конкретный отрезок времени, испытывая конкретные
ощущения, соединяющиеся в конкретную мысль, которая составляет поток моего
осознания в данный момент. Все прочее остается суждениями и предположениями:
Вселенная и прошлое - лишь гипотезы на службе момента. Согласны?
- Соглашусь, - сказал Адам Глинн, слегка склонив голову. Он не курил и держал в
руке бокал с простой водой.
- Признаюсь, я читал вашу "Истинную историю мира" сквозь призму собственного
мироощущения, - продолжил Стерлинг. - Но я думаю, что всё же правильно понял её
послание. Отчасти это книга плача - плача по памятному вам прошлому, которое сильно
отличается от того, что записано на камнях и выводится из астрономических наблюдений.
Та Земля и тот Космос, который сейчас наблюдают люди, оказываются пустынны и
древни, а возраст Земли должен оцениваться в миллионах лет, если не в тысячах
миллионов. С другой стороны, ваши воспоминания говорят вам, что вашим Земле и
космосу не больше десяти тысяч лет - что само время не старше десяти тысяч лет, - и
что до появления Земли или Времени вообще существовал лишь невообразимый и
мистический океан чистой Креативности, в котором не было места причинам и
следствиям.
Из данного противоречия между вашими воспоминаниями и внешними
свидетельствами вы заключаете, что нет смысла говорить об истинной истории мира
вообще. Вы предполагаете, что всякое мыслимое прошлое, которое привело к
быстротечному нынешнему моменту, существующее ли в воспоминаниях бессмертных
или в объектах внешнего мира, должно быть истинным. И вы говорите - хотя сейчас мне
кажется, что вы были не совсем искренни - о том, что тщетно слишком беспокоиться о
прошедшем, и людям стоит сосредоточиться на том, что они могут действительно уловить
своим разумом и с помощью интеллектуальных усилий контролировать - на своем
будущем. Знаю, вы можете не согласиться со сделанным мной акцентом, но я уловил суть,
не так ли?
Адам Глинн снова кивнул:
- Продолжайте.
- В чем, я думаю, мы расходимся с вами, так это в том, что вам безразлично
отличие между разными видами воображаемого прошлого. Вы рассматрив
...Закладка в соц.сетях
