Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 2. Ангел боли
...росто была история, рассказанная им самим,
чтобы придать смысл чему-то лишь зарождающемуся, но она позволила ему дать название
опыту, организовать и проанализировать его.
Как он уже знал, существовало различие между физиологией и ощущением боли. Он
знал, что одно с необходимостью вызывает второе: перенос определенных видов сигналов
нервами к мозгу вызывал осознанное ощущение, которое люди называли болью. Но он
также знал, что иногда причинно-следственная связь разворачивалась в обратную
сторону. Он знал, что эмоциональная нагрузка может породить цепочку обстоятельств и
возбудить нервы.
Он знал, что ощущение боли может быть вызвано иной причиной, чем нервное
возбуждение, и поэтому понял, что если сознание человека можно как-то подключить к
огромной Вселенной, также как и вмещающее его тело, то поток чуждых ощущений
поразит разум шквалом невыносимой боли.
Зная это, он мог верить, что человек, достаточно храбрый, чтобы перенести такую
боль, может преобразовать свою агонию и начать использовать новую способность
восприятия.
Вот что делали ангелы, понял Лидиард, когда они овладевали своими жертвами и
вселялись в их сны. Ангелы были существами, которые могли прикасаться к сознанию
человека так, чтобы расширить пределы его сознания вовне пределов его организма. Это
было своего рода сопереживание или наложение: создание связи между разумом человека
и совершенно иным разумом, чье естественное существование находилось на другом
уровне реальности, и чей аппарат восприятия был иным.
Дело было не в том, что обычная боль порождала провидческие способности, как
считал Глиняный Человек, рассуждая о природе Демиургов. Проблема состояла в том, что
человеческий разум настолько сильно отвергал дар нового восприятия, что сопровождал
его появление всеми признаками физической боли, пока те, кому хватало смелости
вынести её, не позволяли своему сознанию измениться, и тогда боль отступала на задний
план.
Ощущение, в котором ангелам давался мир, было вовсе не зрением. Это было
нечеловеческое чувство, которое не имело названия, и оно включало в себя осязание и
слух, также как и зрение. Тем не менее, имело смысл думать о нем как о неком
внутреннем зрении. Смысл заключался в том, что человеческое сознание в первую речь
опиралось на зрение, так что "магическая" сила, которую дарили ангелы тем, кем
обладали - превращать сны в реальность или создавать связь между сознаниями двух
людей, - с необходимостью оформлялась как зрение. Это также имело смысл, потому что
в человеческой жизни, практически по тем же причинам, значения слов "увидеть" и
"узнать" были очень близки.
Когда Дэвид научился использовать механизм восприятия ангелов, он не смог
подыскать другого имени тому, что он делал, кроме как назвать это видением. Он не мог
подобрать другого слова; но неточность слов не имела значения, важен был лишь тот
факт, что он разобрался в том, что с ним сделали. И тогда он получил свободу
использовать возможности, которые предоставлял ему сплав человеческого и чуждого
сознаний.
Он был собой, и его разум немедленно осознал значимость увиденного. Он знал, что
воспринимаемая природа мира, в котором он жил - истинного мира материальных
объектов - была до какой-то степени продуктом его ощущений. Он знал, что пчеле или
летучей мыши мир представляется иным, если уж не брать в расчет улитку или бактерию.
Он также знал, что кажущееся человеческому глазу пустым, на самом деле не
обязательно пусто. Он знал, что невидимый воздух, который он вдыхает, полон атомов,
молекул, и даже вакуум между мирами заполнен гравитационными и магнитными полями
и постоянно перемещающимися потоками света и иных излучений. Он знал, что
материальный мир стоит между бесконечно большим и бесконечно малым, и что разговор
об "объекте" - а, возможно, и о самой материи - дело лишь точки зрения.
Точка зрения ангелов была иной, и их чувства демонстрировали совершенно иной
мир.
Мир людей был невообразимо пустым и одиноким; звезды бесчисленны, но
расстояние между ними так велико, что человеческое воображение его не охватывает, и
человеческим чувствам эти пространства представляются чем-то темным и пустым.
Напротив, мир ангелов был полным, он был буйным, неистовым, неустойчивым хаосом, в
котором не имелось пустоты вообще, была лишь бешеная активность.
Для ангелов материя была ближе всего к понятию пустоты, потому что материя была
грубой и вялой, инертной и бездушной; даже ядро солнца казалось ангелам неподвижно
застывшей пустошью. Для ангелов мир, конечно, был обширным и стремительно
развивающимся, но он оставался единым, их чувствам мироздание не представлялось
огромной пустотой, населенной редкими одинокими предметами. Оно было
вибрирующим, беспокойным потоком, в котором материя была самой тяжелой и унылой
из игр, в которые играл мир.
Но, тем не менее, материя была важна для ангелов, имела значение, была важной
материей. (Слова, которые сумел подобрать Дэвид, не соответствовали ощущениям, но в
отсутствии подходящих случаю слов годился даже неловкий каламбур).
С точки зрения ангелов было вполне очевидно, что в прошлом мир был иным. Как и
люди, они оставались пленниками времени, но продолжительность их жизни была не так
ничтожно мала, и их чувство времени было совсем иным: сжатым, четким, суженным.
Ангелы видели, что мир меняется качественно - они ясно видели его взрывное развитие.
И они не сомневались, что изменяются вместе с ним, безудержно, но не безнадежно.
Ангелы обладали разумом и потому могли контролировать свои "тела", но так как
они не были предметами - как звезды, пылинки или люди, - они управляли собой не в
механическом смысле. Дэвид не мог найти других слов, кроме понятия "магия", и без
лишнего сомнения использовал его. Но он знал, что сверхъестественные способности
ангелов не были несвойственны миру вообще; они просто относились к таким его
аспектам, которые человеческие чувства не могли прямо ухватить.
Ангелов интересовал мир грубой материи, и они на свой лад принадлежали ему, но
он их не ограничивал. Где-то в мире бездушной материи каждый из них имел свою
пристань. Она не была определенным предметом, вроде камня, дерева или статуи, но, тем
не менее, реально существовала в каком-то виде.
Ангелы были связаны с материей не так, как люди; они могли овладеть материей -
включая ту материю, из которой состояли люди. В этом случае их сознание
взаимодействовало с сознанием людей, чьими телами они овладевали, но материя,
которую населяли ангелы, никогда не могла их удержать. Собственное "Я" ангелов очень
сложным образом распылялось в прекрасном кипящем смятении, в котором обычные
люди видели лишь пустоту или не видели ничего.
Ангелы, подумал Дэвид, были скорее подобны узорам, чем людям, они были больше
подобны магнитным полям, чем предметам. Но, несмотря на свою неосязаемость, они
обладали способностью действовать и изменять свое окружение способами, которые с
человеческой точки зрения были странными и необъяснимыми.
Все, что происходило в мире людей и материальных предметов, как знал Дэвид,
уходило в прошлое. Даже свет должен двигаться с определенной скоростью, преодолевая
годы, чтобы путешествовать между звездами. В мире предметов причина и следствие
сменяли друг друга на человеческий взгляд очень быстро, но чрезмерное расстояние
между звездами делало быстрейший причинно-следственный процесс очень медленным.
С точки зрения ангелов все было иначе. Их мир, разумеется, был обширным, но он
также был единым целым, в котором каждое действие было связано с любым другим в
любой его точке. Сила ангелов преодолевала границы материальных причин и следствий:
сила творения, богоподобная сила.
Но они не были богами. Как всегда с энтузиазмом настаивали Дэвид и сэр
Таллентайр, богами ангелы не были.
То, на что были способны ангелы, имело свои пределы. Они могли влиять и
преображать пределы материальных действий, играя с силами внутри и вовне
материальных взаимодействий, но их ограничивали фундаментальные правила их
собственного странного мира.
Они были не богами, а всего лишь мыслящими существами, старающимися как
можно полнее понять странный и прекрасный мир, в котором они находились. При этом
они также старались понять самих себя и спланировать свою жизнь к пущей выгоде. У
них была своя жизнь, свои надежды, их можно было ранить и убить, они могли
сотрудничать и соревноваться друг с другом, им был известен страх и известна надежда.
Несмотря на их своеобразную физическую природу, их интеллект не сильно
отличался от интеллекта людей. Несмотря на то, что их могущество было ужасным,
фундаментальные основы их существования не слишком отличались от человеческих.
Ангел, как и человек, мог сказать: "cogito, ergo sum" - но после этих слов все остальное
ему нужно было исследовать с помощью собственного разума. Так же, как и люди, ангелы
могли быть глупыми и умными, честными и подлыми, смелыми и трусливыми. Как и
люди, они могли совершать ошибки, они, как и люди, испытывали страшные трудности,
давая определение самим себе. В чем-то они были больше людей, а в чем-то - меньше
их.
Ангелы, как и люди, не были всесильны. Несмотря на всё их могущество, каких-то
способностей им недоставало. Также как и люди, они пытались усилить свои способности
к восприятию, чтобы понять себя и окружающий мир.
В чем-то ангелам это было легче. Они могли использовать сознания других, уже
находящихся в них, одержимых ими. Им было легко использовать восприятие человека и
найти в нём своего рода окно - хотя, возможно, микроскоп был бы лучшей аналогией, -
через которое они видели совсем иной мир.
Дэвид понял, что в одной важной области использование зрения или мышления
иного разумного существа сильно отличается от использования микроскопа или
телескопа. Видение живого существа было активным, оно было чем-то, уже тесно
связанным с пониманием. Человеческие глаза были не просто окнами, в которые смотрела
душа, потому что зрение тесно связано с пониманием. Человеческий глаз узнавал
предметы, которые были ему известны, он обращал внимание на одно и игнорировал
другое, зрение откликалось на то, что наблюдало, и приспосабливалось ко всем видам
стимулов. В этом смысле человеческие глаза сильно отличались от микроскопов или
спектроскопов.
Ангелы, научившиеся видеть человеческими глазами, волей-неволей поддавались
фильтрации информации решетом человеческого понимания; используя подобные
"инструменты", они зависели от способностей, которые уже имели сами инструменты.
Поэтому вторичное восприятие ангелами мира людей могло сильно страдать от
человеческого недопонимая.
Дэвид уже знал, что ангел, которого Харкендер теперь называл Зиофелоном,
однажды обманулся специфическим восприятием мира Харкендера; ангел принял, вместе
с его видением его теории и его чувства. Он также знал, что сэр Таллентайр разрушил эти
ограничения и показал ангелу гораздо больше, чем тот мог увидеть и понять.
Теперь он начал понимать, что произошло в прошлом - десять тысяч лет назад, или
даже гораздо раньше. Он понял, почему "Истинная история мира" Глиняного Человека
была вовсе не истинной историей, но почему она казалась такой, и не только Глинну, но
также и ангелу, сотворившему его из материи, которую населял.
Когда ангелы впервые позаимствовали человеческое восприятие, чтобы взглянуть на
материальный мир и увидеть его так, как видят его люди, они унаследовали идолов
примитивного человеческого сознания. Они увидели мир наивными глазами недавно
появившихся людей и поняли его с помощью человеческих же грубых определений. Они
буквально восприняли мир как живое творение, полное духов, созданных странными и
извращенными Демиургами. Также как и людям, населявшим материальный мир, ангелам
показалось, что Земля лишилась первоначального идеального состояния, и с
необходимостью они стали думать о мире в тех же рамках.
Ангелы действительно поверили в Золотой Век, который пытался описать Глиняный
Человек, но они неосознанно переняли эту веру у необразованных людей.
Ангелы приняли за истину все, чему научились у людей, так как не могли отделить
правду от выдумки. И это не было проявлением их глупости. Если бы линзы микроскопов
стали вдруг религиозны и наполнили бы свое видение разнообразными фальшивыми
идолами, как бы щепетильный ученый смог отличить правду от лжи? Единственное, чему
он мог бы верить, так это тому, в чем микроскопы не спорят друг с другом. Но если бы все
микроскопы были охвачены религиозным чувством, насколько ценен бы оказался
микроскоп-атеист! Не потому ли Таллентайр так поразил Зиофелона, подумал Дэвид. Не
потому ли Махалалель - если он, конечно, не был лишь частью сна во сне -
позаботился о том, чтобы связаться с ним?
Ангелы не были богами, но как только они подключились к сознанию первых
людей, они неизбежно стали считать себя богами. Только так могли первобытные люди
осознать присутствие ангелов и поместить их в свою модель Вселенной. Имена имели
значения, так как имена помогали возникать образам и в результате начинали управлять
этими образами.
Первобытные люди пытались объяснить ангелов, которыми они были одержимы,
сводя их к образам богов. Возможно, некоторое время ангелы отвечали благодарностью
на человеческое восхищение. Наверное, ненадолго действительно установилась эпоха
мелких чудес, когда по крайней мере некоторые из богов, придуманных людьми, отвечали
их ожиданиям и молитвам.
И даже в таком случае, понимал Дэвид, "Истинная история" Люсьена де Терра был
просто сборником мифов. Это была человеческая интерпретация истории, сочиненной
ангелами на основе восприятия самими людьми их природы и происхождения: порочный
круг ошибок и заблуждений. В том, что это так, нет никаких сомнений, решил Лидиард,
хотя "Истинная история" говорила о способности мира явлений трансформироваться и об
обманчивости свидетельств минувших эпох. Мир был стар, он существовал тысячи
миллионов лет прежде, чем эволюция человеческого разума создала условия,
позволившие некоторым ангелам испытать новые ощущения и поверить, что они боги. И
только убеждение в собственной божественности заставило ангелов опасаться Бога богов,
таинственного верховного Создателя, который создал материальный мир и передал им
контроль над ним.
Несмотря на то, что Лидиард был лишь человеком, мало похожим на ангела и
совершенно не способным, как они, разрушать и опустошать, он был уверен, что видит
более ясно с помощью своего нового восприятия, полученного от ангелов, и силы
собственного интеллекта. Он видел яснее, чем могли видеть сами ангелы, так как они
опирались на восприятие первобытных людей. Дело было не в том, что его интеллект
оказался сильнее ангельского, скорее, наоборот - в том, что он оказался слабее.
Объяснение заключалось в том, что он мог понять почти всё, если имел правильную точку
зрения и правильный воображаемый рычаг.
Дэвид увидел и понял, кем были ангелы, насколько ему позволяли пределы его
понимания.
Он также увидел то, что видели другие.
Теперь он начал понимать и то, почему ангелы не ограничились использованием
одного видящего. Они знали, насколько подвержено заблуждениям и как многообразно
человеческое восприятие, поэтому попытались объединить шесть разумов, как можно
теснее связав их, чтобы откинуть прочь их личные заблуждения и сравнить их видения.
Он также понял, почему это стало ещё одной ошибкой. Два глаза видят лучше, чем один,
только если их способности гармонично сочетаются. Сложный глаз мухи, должно быть,
неплохо функционирует, но он позволил себе усомниться в том, что простое
приумножение образов делало восприятие более точным.
Дэвид знал, что увиденное остальными, слившись с его собственным восприятием,
может только вызывать смятение и неразбериху, и подозревал, что кто-то из компании
ангелов знал об этом заранее. И это само по себе должно было испугать тройственный
союз. Известие о том, что все, узнанное ими, уже давно известно Махалалелю, разумеется,
испортит любую победу, которой они мечтали достичь.
Несмотря на дарованную Махалалелем убежденность в том, что он один ясно
различал то, что открылось шестерым, Дэвида очень интересовало, что увидят остальные.
Он был не настолько тщеславен, чтобы считать, будто его восприятие не может быть
расширено, и теперь, когда боль чужого восприятия добавилась к заднему плану его
ощущений, любопытство стало особенно сильным.
Построив собственное мнение об увиденном, он заглянул в сознание своих
товарищей. Когда он сделал это, они заглянули в его сознание, но то, что увидели они, всё
же зависело только от особенностей их личного восприятия, от личных идолов ложной
веры. Шестеро поделились своими видениями, потому что не могли их скрыть, - но
ничто не могло заставить их прийти к одному пониманию.
Де Лэнси увидел и понял меньше всех. Сфинкс использовала его фактически как
слугу, запрещая ему видеть или вспоминать что-либо, кроме того, что она хотела. С той
несчастной ночи в Египте он практически перестал быть свободным и разумным
существом. Ему недоставало источников, из которых он мог бы почерпнуть понимание
происходящего с ним.
Для де Лэнси чуждые ощущения, наполнившие его сознание, остались
непостижимыми, и то, что он мог разделить восприятие своих товарищей, ему не помогло.
Когда боль, наконец, перестала терзать его душу, де Лэнси оказался в неком переходном
состоянии: немом спокойном месте, которое активно сопротивлялось возможности
восприятия.
Дэвид был удивлен способностями де Лэнси к отрицанию, а также странным
удовольствием, которое он находил в отсутствии всяких ощущений. Это было своего рода
блаженство, и он понял, что возможность превратить Ад в такое бесцветное, пресное
подобие Рая была для людей определенного склада прекрасным даром. Он также понял,
что его собственное равнодушие к такой перспективе могло не затронуть ангелов, и что
должно найтись основание надеяться, что они окажутся более любопытными и
заинтересованными.
Возможно, думал он, де Лэнси сочтут нашедшим нирвану - и если только ангелы
решат оставить на этом свои амбиции, они также станут безмолвными и пассивными.
Возможно, думал Дэвид - хотя он знал, как трудно создать обман - де Лэнси
выбрал лучшее восприятие из них всех; возможно, де Лэнси обнаружил единственный
Рай, которого может добиться разум. Но сам Лидиард всеми силами постарался скрыть
своё намерение избежать подобного финала.
Люк Кэптхорн, пожалуй, являлся наименее интеллигентным среди видящих, он
почти ничего не почерпнул из своего краткого образования, но его сознание не было
таким искалеченным, как у де Лэнси. Он был жив и активен последние двадцать лет, и он
был не настолько тупым, чтобы ничего не понять, находясь на услужении у Джейсона
Стерлинга. Его тайный сатанизм, каким бы абсурдным он ни казался постороннему
взгляду, по крайней мере, наделил его готовностью к сверхъестественным переживаниям.
Подготовленный таким образом, Люк преодолел барьер боли с трудом, но когда её
действие начало снижаться, он жадно ухватился за предположение, что избранный им бог
пронес его сквозь стену огня, чтобы он мог жить в обители демонов как любимый слуга, а
не простая жертва.
Там, где де Лэнси обнаружил странный образ Рая, Люк увидел особый вид Ада - и
ничто из того, что он разделил со своими товарищами, не поколебало его уверенности.
Люк не терял ощущения боли, даже когда она стала терпимой и её можно было
игнорировать. Он сознательно припадал к ней - не из мазохистской извращенности, но
по странным психологическим мотивам, которых Дэвид от него не ожидал. В
примитивной философии Люка весь мир, вся Вселенная были постоянно наполнены
болью. Как Шопенгауэр, о котором он никогда не слышал, Люк считал неопровержимой
истиной то, что для живых существ мир содержит в себе гораздо больше несчастья, чем
счастья, и что воля к выживанию всеми силами по-своему является извращением,
постоянной борьбой с неравенством. Но Люк не позволял вере в это обстоятельство
сделать себя несчастным - даже несмотря на то, что никогда не задумывался о
шопенгауэровской мысли добавить силу Идеи к власти Воли. Он не нуждался в этом, он
следовал простой стратегии преклонения перед злом и считал Дьявола своим богом.
Люк приучил себя переносить неудачи, горе и постоянные муки в жизни, прося за
это только одно: чтобы ему можно было увидеть, насколько его горе и страдание были
величественнее, чем у остальных. Он был готов страдать с Люцифером в Аду в обмен на
власть мучить самому: это было его самое тайное и заветное желание - и он был рад
обнаружить это в мире, который ему позволило увидеть зрение ангелов.
Люк увидел жаркий и неистовый мир действия и хаоса как бесконечный яростный
очаг, окружающий все своим звуком и силой. Он увидел его смеющимся существом,
насмехающимся над ничтожными претензиями грубых, холодных материальных существ,
надеющихся отыскать какое-то подобие мира и утешения в загробной жизни. Чистилище
де Лэнси показалось Люку простым добровольным самоотрицанием, крайней трусостью.
Ангелов он, разумеется, сделал компанией Сатаны, изгнанной из загадочного Рая
вооруженными Божьими воинами, но получившей материальный мир в качестве
компенсации, как место для увеселительных пыток.
Люк и Дэвид узнали об идеях друг друга, но Люк не обратил внимания на идеи
Дэвида. В отличие от Лидиарда или Харкендера, Люк был обманут своим опытом, он
явился без любопытства и без особой храбрости, необходимой для обострения
любопытства. Он выбрал превращение в оракула, но его выбор воплотился в идолах
ложной веры, которые теперь стали такими гигантскими и могущественными, что
сокрушить их было невозможно.
Дэвид бы предпочел, чтобы ангелы не обратили внимания на извращенные фантазии
Люка, так как, по его мнению, им лучше было бы поверить осторожному де Лэнси. Но он
понял, что не имеет значения, насколько он уверен в правильности собственного
восприятия: ангелам может не хватить сил подтвердить или опровергнуть его правоту.
Существовала опасность, что кто-то из ангелов предпочтет судьбу, предложенную Люком
Кэптхорном.
В реальном мире не было Дьявола - но он появится, если кто-либо из ангелов
серьезно уверует в такую возможность.
Изо всех своих сил Дэвид старался осудить и признать глупыми идолов Люка. Он
кричал наблюдавшим ангелам, что они уже должны были слышать о таком объяснении
раньше, в древние времена - и потому должны отвергнуть его, даже не отказываясь от
человеческого мира. Увы, он понял, что вопросы продолжали оставаться без ответа, а
тайны - неразгаданными.
Почему, подумал он, ангелы решили заснуть десять тысяч лет назад? И почему
сегодня они пробуждаются?
К собственному удивлению, в видении Гекаты он обнаружил ещё одну
интерпретацию.
Дэвид уже сформулировал некоторые догадки относительно причин создать Гекату в
мире людей. Её создатель, которому она пока не сумела дать имя, пытался разобраться в
полноте человеческого опыта, овладев Стерлингом и создав горбатую девушку. Ангел
очень осторожно направлял Стерлинга, не позволяя ему понять, что на него оказывается
давление извне, он использовал его и ценил как человека с развитым интеллектом и
сильной интуицией - примерно как Баст использовала Таллентайра или Зиофелон
использовал Харкендера. Геката, с другой стороны, была специально создана, чтобы быть
медлительной и тупой, неспособной к предвидению. Она была создана, чтобы стать
аутсайдером в человеческом обществе, неспособная добиться его малейших наград, но
способная засвидетельствовать его ужасы.
Дэвид мог только поражаться тому, что Геката, в отличие от Люка Кэптхорна, не
считала Вселенную бездной страданий, постоянно поддерживаемых и усугубляемых
адскими демонами. Вместо этого Геката приняла Вселенную за огромный театр.
Дэвид некоторое время разделял мировоззрение Мерси Муррелл и знал, с каким
глубоким презрением содержательница борделя относится к эмоциям и побуждениям
людей, которые, с её точки зрения, принимали свою истинную форму только тогда, когда
временно слетали кандалы морали. Вот что должен был демонстрировать её бордель:
несмотря на свои ограничения, он стоял в одном ряду с моральной утопией
викторианского общества, позволяя скрытым прихотям найти место для своего
выражения. Мерси Муррелл была предельно цинична по отношению к этим тайным
желаниям и видела их проявление в насилии, жестокости и извращении, что превращало в
жертв тот пол, который мужчины, по идее, должны почитать, защищать и любить. Дэвиду
не в чем было бы винить Гекату, если бы она пришла к тому же мнению - но она считала
иначе.
Геката не научилась представлять мир людей кипящим котлом подавленной
ненависти и злых побуждений. Она выбрала единственную грань своего неудачного
опыта и построила на ней свою личную философию. Она видела мир как настоящий театр,
место притворства и драматических действий.
В рамках своего несчастного существования роли, которые ей позволяли исполнять
в порнографических драмах миссис Муррелл, стали единственной вещью, которую поняла
Геката. Они были единственным ответственным действием, которое ей когда-либо
доверяли. Эти простые пантомимы, комические или патетичные, были паузами в её
жизни, в которых она жила по-настоящему; все остальное время она была просто
уродливым комком человеческой плоти, измятым и истоптанным постоянными
неудачами.
Теперь, освободившись от краткого момента полной потери личности, когда она
была руками и голосом своего хозяина, Геката нашла иную точку зрения, откуда
взглянула на всю Вселенную и соотнесла её со старой системой отсчета.
Она с приобретенным терпением перенесла период слепой агонии, а вернувшись в
себя, без труда обнаружила и распознала театральность, присущую всей Вселенной.
Восторженное богатство чувственного мира ангелов было для неё чистым смятением, но
она ни на мгновенье не признала его действительно хаотичным; она просто решила, что
он лежит за пределами её слабых способностей. Скучный, медленный, холодный
материальный мир, состоявший из того
...Закладка в соц.сетях
