Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 2. Ангел боли
...ог успокоиться даже для того, чтобы замереть и помолиться.
Де Лэнси до сих пор иногда пытался молиться, но молитвы стали простым
притворством. Он был до обидного не способен верить ни в существование милостивого
Бога-спасителя, как Мэллорн, ни в отсутствие какого-либо Бога вообще, как Таллентайр.
Де Лэнси сомневался - и боялся того, в чем сомневался. В его мире явно существовало
что-то сверхъестественное, но он не имел представления о том, чем бы оно могло быть.
Если бы окружившие его тени начали уводить и его в какую-нибудь мистическую
темную пропасть, то де Лэнси пришел бы в ужас, но никогда не заявил бы, как наверняка
заявил бы Таллентайр, что это невозможно и не может быть никогда.
Здесь, в Египте, он ощущал близость иного мира. Он думал, каково это - жить на
земле фараонов, когда мир был юн и боги с головами птиц и зверей бродили по земле, а
человек отправлялся на ту сторону смерти со своими слугами и деньгами, чтобы купить
подходящее местечко в раю. Де Лэнси не мог представить себя в роли фараона, но легко
воображал жрецом или торговцем. Он представлял себя хозяином рабов, храбрым и
загадочным господином. Он мог бы стать строителем империи, огромной и потрясающей.
Однако в колониальную службу и в будущее империи королевы Виктории он верил не
больше, чем в Бога.
Он почти что заснул снова, но остановил себя также резко, как в прошлый раз. К его
удивлению, рядом с ним стоял человек, силуэт, заслонивший звезды: загадочный человек,
который мог прийти только из пустыни.
- Это можно сделать, - тихо сказал человек, пока де Лэнси силился различить его
затененные черты. - Время не в силах удержать тех, кто знает его тайны. Но нужно
заплатить цену. Те, кто поворачивается спиной к будущему, не могут оставаться в нем и
должны умереть. Сменил бы ты будущее на прошлое, если бы смог?
Таллентайр, как знал де Лэнси, с презрением бы ответил, что это невозможно, и
отказался бы. Но де Лэнси заразился любопытством, словно он получил дар интуиции,
который подсказывал ему, что незнакомец говорит ему чистую правду, и что
действительно существует возможность, которую можно принять или навсегда утратить.
- Да, - сказал он, мысленно гордясь своей храбростью. - Я бы поставил весь мир
на кон, если бы у меня был шанс начать новую и лучшую жизнь, чем эта.
- Смерть, - сказал темный человек с сожалением в голосе, - не безболезненна.
Ты свободен отказаться.
- Свободен, - согласился де Лэнси. - И свобода - это то, о чем я мечтаю больше
всего!
Лишь произнеся эти слова, он понял, что действительно желает свободы больше
всего на свете. Раньше он и не думал, что желает её столь страстно. Но дело обстояло
именно так.
Неожиданно, без особых на то причин, он наклонился, чтобы поднять свою трубку, и
сунул руку в трещину между камнями, куда она закатилась. Когда жало скорпиона только
коснулось его руки, он подумал, что это всего лишь укол - но затем он почувствовал, как
яд распространяется по его кровеносным сосудам, как огненный прилив. Он прошептал:
"Благодарю", и мир начал исчезать.
Он недооценил боль, которую ему пришлось пережить, пока будущее вырывали из
его живой плоти. Ему недоставало воображения, чтобы представить её себе как следует, и
пока яд заставлял его безумно извиваться, корчиться и блевать на острые камни, он понял,
что не может в итоге вынести боль, на которую дал согласие.
В любом случае, может он вынести боль или нет, было уже не важно. Она пришла к
нему, и весь мир превратился в невыносимый свет.
Джейсон Стерлинг медленно просыпался, ощущая всем телом неудобство. Его
конечности болели - как им и следовало, учитывая то, что он заснул полностью одетым в
старом, обтянутом кожей кресле, - а его голова была полна тумана. Рот пересох, и язык
казался неестественно большим.
Он открыл глаза, чтобы оглядеться, но окружающая обстановка его не сильно
удивила. Он был в библиотеке и рассматривал корешки книг, расставленных на полках.
Он не помнил, почему спал здесь, но на столе перед креслом стоял пустой кувшин и
стакан для бренди, и лежала книга. Кислый привкус на языке, который он почувствовал,
когда попытался прочистить горло, подтверждал, что он напился, но он напрасно искал в
памяти события прошлого дня. Мысль, что нужно позвать Люка Кэптхорна, чтобы узнать
у него, который сегодня день, сильно его раздражала, и он оставил её, решив, что какнибудь
сам соберет вместе свои разбредшиеся мысли.
Он встал, потягивая затекшие конечности. Затем подошел к окну и отдернул штору,
чтобы впустить утренний свет. День был солнечным, но туман все ещё стелился по земле,
и густая роса покрывала растения; кусты в саду сверкали капельками воды, которые
отражали солнечные лучи, отчего стали видны тысячи паутинок, не заметных при
обычном освещении.
Он вернулся к столу, поднял стакан и покрутил его в руках, надеясь восстановить
память о времени, когда он пил из него арманьяк. Ассоциаций не возникало, так что он
поставил стакан обратно и взял в руки книгу. Это была вульгарная книжка в дешевой
обложке - повесть для чтения в поезде, из тех, что тысячами продавали на станциях
Лондона. Она называлась "Эликсир жизни", но автором повести был не Гаррисон
Эйнсуорт, на обложке значилось: Люсьен де Терр.
При виде книги пульс Стерлинга участился от радости. За названием последовал
целый ворох ассоциаций, пусть туманных и расплывчатых, напомнивших ему не столько
о прошедшем дне, сколько о замысле, который занимал его много лет, и кульминация
которого была так близка. Он знал, что что-то в этой повести позволило ему найти
последний кусочек мозаики, над которой он ломал голову большую часть своей жизни.
Пока он пролистывал страницы, желая убить время, какой-то незначительный эпизод
запустил его вдохновение и привел к окончательному оформлению замысла, за успех
которого он и выпил.
В течение недолгой, но ужасной паузы он не мог вспомнить свое озарение. Зато он
вспомнил множество анекдотов о знаменитостях, которые проснулись с чувством, что ими
решены величайшие загадки Вселенной - только для того, чтобы понять, что за ночь они
все забыли или записали какую-то неразборчивую чушь, считая её во сне гениальной
формулой.
Это сравнение наполнило его такой черной яростью, что он бы взвыл вслух, если бы
тайна в этот момент не вернулась в его сознание с такой же силой, с какой она возникла в
нем впервые. Он только удивился, как ему удалось усидеть в кресле, поняв её, и он даже
смог закрыть книгу и положить её на стол, прежде чем пить бокал за бокалом - вместо
того, чтобы рвануть в свою лабораторию и сделать все, что нужно.
Теперь он пошел вниз, но уже не торопясь, гордой походкой человека, собравшегося
осуществить судьбоносный замысел. Пока он шел, спутанные воспоминания о годах
попыток смешивались, варились и закипали в его сознании: в котле его прошлого, его
развития, его интеллекта, его личности.
Его мыслями овладел напев, не заменяющий шторм воспоминаний, но
заставляющий образы танцевать: глаз тритона, клык змеи в колдовском котле вари, лапку
жабы и паслен, шерсть козла, хамелеон, кровь дракона, требуха, сердце, печень петуха,
мандрагору, зверобой... в темноте вари настой...
Он шел в такт разворачивающейся строфе, подходя к лестнице в подвал, где он
работал, начиная с той находки в старом тексте, написанном на пергаменте, которая
впервые отправила его на поиск разъяснения самой важной тайны. С этого момента жизнь
несла его на перекресток, перекресток под виселицей, одна дорога с которого вела в Рай, а
другая прямо в Ад.
Он обладал всем необходимым оборудованием, а теперь ещё и всеми необходимыми
знаниями. И он дисциплинировал свое тело, чтобы принять изобретенный им эликсир
жизни.
Двенадцать долгих лет он ловил молнии и копил их магическую силу в мощных
машинах из шеффилдской стали, готовясь ко дню, когда он сможет их использовать.
Теперь, благодаря загадочному совпадению его интуиции и подсказки, полученной им от
какого-то неизвестного Люсьена де Терра, он знал, что делать.
На подготовку разных механизмов у него ушло чуть больше часа. Ему бы
пригодилась чужая помощь, но ему ни разу не пришло в голову позвать своего слугу. Люк
был простым и суеверным человеком, он мог счесть всю процедуру дьявольской.
Подготовившись, Стерлинг разделся, занял положение между катодом и анодом
огромной схемы и начал прикреплять электроды к своему телу: два к глазам, два к
большим пальцам, два к животу, по одному к сердцу и паху.
Они замыкали тайную схему его тела, чье строение знал он один, они приведут
жизненную силу к идеальному равновесию, наполнив его волшебной энергией, которая
преобразит и оживит четыре составляющие организма, придав каждому атому его
существа волшебную устойчивость, вернут ему молодость и дадут иммунитет к смерти.
Подготовившись, он встал, вытянув руки и подняв голову, и наслаждался моментом.
Вся его жизнь, каждое сознательное усилие за последние годы вело к этому мигу.
Затем, без дальнейший церемоний, он протянул руку и щелкнул переключателем,
который приводил аппарат в действие.
Его действие было не мгновенным, но скорым. Прошло не меньше семи секунд
между включением и разрядом, но семь секунд могут заключать в себе немало тревоги и
опасений, и пока они шли, Стерлинга посетило странное и ужасное чувство, что он
находится не там, где ему кажется, и что показанные ему образы были лишь глупыми
призраками, издевательским гротеском, присланным, чтобы сокрушить все его желания и
устремления, его и идеалы и достижения, его знания и методы...
И это ужасное предчувствие было так сильно, что он изо всех сил выкрикнул "Нет!",
отрицая его.
"Я свободный человек! - выл он в пустой тьме, в которой оказалось его сознание,
наполняя пустоту эхом. - Не запрещайте мне действовать по собственной воле! Я - это
я!". Затем жизненная сила собранных молний ворвалась в него, проходя по тайным
каналам, рассекая его душу, пылая и обжигая...
Он не знал - да и как он мог догадаться - что будет так больно. Вначале он
ощутил простое покалывание кожи, но затем боль принялась нарастать, приходя к
необратимому крещендо, все длящемуся и длящемуся, набирая силу не в арифметической,
а в геометрической прогрессии, пока рост агонии не стал казаться вечным.
"Я жив! - кричал он в душе, чтобы заполнить бесконечную тьму силой своего
желания. - Я живу, и вы не удержите меня! Я адский огонь, растворяющий время и
пространство!" Но он не мог ни остановить, ни сдержать наполнявшую его боль... или
свет.
Для Джейкоба Харкендера ситуация сложилась иначе.
Харкендер точно знал, что происходит, и не нуждался ни в соблазне, ни в обмане.
Он уже проходил через огонь, он уже отдал все, что мог отдать, и не сожалел о
возможности сделать это снова.
Но он все равно вернулся из сна в Эдем. Он вернулся к ненадежной, неудобной
плоти.
Он почувствовал, что Зиофелон доверяет ему в достаточной мере, чтобы дать ему
управлять своей реинкарнацией. Он осознал, что может перенестись в любой момент
своей своеобразной жизни. Он мог вернуться под сводчатую, пеструю крышу его
странного дома в Виттентоне, где встречался с проститутками Мерси Муррелл, чтобы
отправиться в дерзкие путешествия экстатического мира. Он мог вернуться в детство, во
времена, когда жестокие обстоятельства принудили его искать магического освобождения
от жалких оскорблений, побоев и насилия. Он мог вернуться в Египет, чтобы заново
пережить фантастический эксперимент, когда он похитил душу у спящего ангела, чтобы
поместить её в лоно Дженни Гилл.
Он мог выбрать любой из этих моментов жизни, думал он, потому что он один -
один, хотя Лидиард и Геката, знали бы, что происходит, также как и он - не испытывал
ни страха, ни опасения перед одиссеей, которую он собирался предпринять. Только для
него одного возможность не содержала в себе риска и ничего для него не стоила.
Он ничего не боялся, даже того, что он откроет лживость всех его прежних
убеждений и надежд. Ему было все равно.
Он один обладал настоящей свободой выбора дороги к своему видению. Он один
мог вполне проявить свое своенравие.
Он предпочел облечь себя в чужую плоть. Он считал себя вправе поступить
подобным образом, так как прожил почти половину жизни, будучи живой развалиной,
разделяя плоть других. Он выбрал тело, которое нравилось ему больше всего, тело,
которое ему больше всего подходило. Его не беспокоило то, что он станет пленником
этого тела во время своего провидческого пути, потому что он давно понял, что сила
замысла не в том, чтобы гордиться им.
Он мог выбрать любой из бесчисленных моментов, которые он пережил с Корделией
Лидиард. Он мог разделить рождение любого её ребенка, или окунуться в роскошь её
совокуплений, но он не хотел так остро концентрировать свое внимание и эмоции. Он
предпочел выбрать новый момент, возникший за то время, которое прошло, пока они
были в ином мире. Он решил вернуться к современной реальности, навестить тело,
которое он любил больше всего и, возможно, навестить в последний раз.
Он обнаружил Корделию, сидящей в её гардеробной, одну. Она смотрела на свое
отражение в овальном зеркале, перед которым обычно укладывала волосы, следя за
дорожками своих слез. Харкендера испугал ужасающий хаос её чувств, который дошел до
отчаяния и вышел за его пределы, в пустыню полной безысходности.
Её лишили детей.
Её лишили мужа.
Её лишили отца.
Её лишили мира. Вырвали прямо из её сердца. Она была обманута даже в своей
печали, ей не оставили даже тел, которые она могла бы оплакивать. У неё не осталось
ничего. Стены мира расплылись, и все, что он любила, все, что придавало её ежедневному
существованию смысл, унеслось прочь. Не осталось никаких целей, осталась лишь потеря.
Надежды закончились, осталась лишь пустота.
Джейкоб Харкендер посмотрел на отражение в зеркале: отражение женщины сорока
лет - зрелой, но красивой, живой, но такой измученной и ослабленной шоком и
напряжением, что она казалось почти мертвой.
Если бы он мог, то превратил бы отражение в какое-нибудь другое лицо, которое бы
сообщило ей утешительную весть, не его лицо, которое могло разве что на короткое время
отвлечь её на ненависть и гнев, но лицо её мужа или одного из её детей. Это была бы
только иллюзия, и она знала бы об этом, но в любом случае, отражение бы заполнило её
сознание силой божественного откровения. Она бы поверила ему, несмотря на все, что
знала.
Но он не мог этого сделать.
Несмотря на то, о чем он думал, выбирая момент своего появления, Джейкоб
обнаружил, что его беспомощность, а не сила её отчаяния, болезненно отдается в его
душе. Он долго подглядывал за её мыслями и привык к своему бессилию. Он думал, что
теперь его ничто уже не обеспокоит, но он недооценил возможность собственного
сопереживания. Она нравилась ему гораздо сильнее, чем когда-либо раньше, даже больше,
чем когда он впервые признался себе в любви к ней.
Даже сейчас он не сожалел, что попросил Зиофелона отказаться от её отца в качестве
заложника. Он не сожалел о том, что настоял на кандидатуре де Лэнси, а не Таллентайра,
для участия в их приключении. Но если бы он смог заставить появиться в зеркале лицо
сэра Таллентайра, которое бы сказало: "Доченька, все будет хорошо", он бы сделал это.
Затем отражение в зеркале пошевелилось. Корделия взяла правой рукой длинную и
прочную шпильку, которую иногда использовала, чтобы скреплять свою прическу.
Некоторое время она держала её в руке, сжимая между большим и указательным
пальцами, затем осторожно и старательно она поменяла хватку, теперь держа её как
кинжал. Она изучила в зеркале вырез своего платья. Харкендер почувствовал, как его
сознание наполняется ужасом - ужасом, пронзившим его с потрясающей силой.
"Нет!" - сказал он очень тихо.
"Нет!" - крикнул он изо всех сил, словно от усилия зависело: услышит она его или
нет.
Но она не могла его услышать, и все, что она видела сквозь пелену своих слез, было
её собственное отражение.
Она нацелилась острием шпильки в точку под левой грудью, нащупав зазор между
ребрами. Затем снова переменила хватку так, чтобы можно было всем весом своей руки
надавить на закругленную головку шпильки. Затем она нажала как можно сильнее - и
продолжала нажимать.
Это было совсем не больно.
Корделия совершенно не испытывала боли.
Но Джейкоб Харкендер, однажды превративший богатство своих чувств в огромный
поток ненависти, был выжжен и выпотрошен приступом боли, поразившим его душу,
показавшим ему, что существует боль, находящаяся вовне, вне плоти, боль, которая
может стать невыносимой.
И затем, по своему милосердию, за болью пришел свет.
Прежде чем Геката унаследовала магическую силу, плоть всегда была её тяжкой
ношей. Уродливым было не только её тело, не подходящее для исполнения простейших
человеческих действий, её уродство затрагивало не только конечности и спину, но
распространялось на все её органы и ткани, извращая все уровни её существа.
Её мысли всегда были медленными, идеи - примитивными, способность к речи -
ограниченной. Она была не настолько глупа, чтобы её можно было признать умственно
отсталой, но её справедливо считали тупой.
Если бы она лучше владела силой своей мысли, то могла бы добиться более раннего
контакта между своим сознанием и магией, заключенной в ней, растущей вместе с ней.
Она не могла понять силу магии, но могла - как и Габриэль Гилл до неё - попытаться
задуматься о ней, изучить её и начать приводить её к дисциплине и сознательно управлять
ею. Но, будучи самой собой, она была на это неспособна.
Пока она оставалась ребенком, её магия была дикой и неустойчивой, как и её ночные
сны. Время от времени магия захлестывала её, смущая её жизнь разными несчастными
способами, но никогда не подчиняясь её воле. Её переезд к миссис Муррелл и полученное
у неё образование ничего не изменили, пока не пришло время, и судьба грубо повела её за
собой. Её превращение из уродливой личинки в ангела завершилось в течение нескольких
часов.
Она была создана с определенной целью. Её создатель специально лишил её
интеллекта, благодаря которому она могла бы контролировать свои силы в детстве и
поняла бы, кто она такая на самом деле. Боги лишают разума не только тех, кого они
хотят погубить, но и тех, кто предназначен для узких и специфических целей. Геката была
подобна линзе очков, через которые можно было заглянуть в человеческий, материальный
мир. Всего лишь глаз, почти лишенный способности понять, что он видит. Она обладала и
иными возможностями - но они не открывались ей, пока не пришло время.
Её создатель не обратил внимания на бесполезные для него побочные явления. Его
не касалось то, что неспособность контролировать магию сопровождалась
неспособностью контролировать мысли и чувства. Не имело значения, что уродливая
девушка шла на поводу собственного настроения, постоянно подвергаясь приливам
ощущений, причин которых она не понимала - чувств симпатии и страха, жалости и
раздражения, удовольствия и печали.
То, что сделало давление разнообразных эмоций с её отношением к миру и
ответными чувствами, было не важно её создателю, также его не беспокоило то, что за
краткий период превращения приливная волна эмоций заставила Гекату совершить
убийство.
Мерси Муррелл вселила в сердце Гекаты странную смесь благодарности и страха,
который мог привести к самому острому типу зависимости. Иногда миссис Муррелл
бранила её в гневе, иногда она была добра, но всегда только сама Мерси определяла ход
событий. В своем доме она была неукротимой императрицей, и её прихоть распределяла
меру удовольствия и боли. Она приучила Гекату к послушанию. Большинство
проституток привыкли время от времени издеваться над Гекатой, дразнить её; все они
вызывали у неё страшную ненависть, так как были не в состоянии заглушить её
отвращение страхом или задобрить редкими приступами доброжелательности, чтобы ей
захотелось им подчиняться.
Только одна или две из её сестер во грехе оказались достаточно добры, чтобы
добиться её симпатии, - и среди них оказалась Софи. Сама Софи была непостоянна в
своей доброте и иногда теряла терпение, но по большей части она обходилась с Гекатой
вполне сносно. Она поступала так не потому, что ей была свойственна доброта, но скорее
потому, что её не пугало уродство. Софи никогда не считала внешность Гекаты
отвратительной, а её присутствие неприятным, и так как Геката была с ней спокойна, то и
Софи спокойно относилась к Гекате. Для Софи такое поведение было естественным, тут
не было места добродетели. В любом случае, такие отношения быстро заставили
сфокусировать все примитивные эмоции Гекаты на Софи.
Геката любила Софи, вот почему она убила человека, преступившего границы её
терпения той ночью. Геката испытала огромное наслаждение, выдавливая из него жизнь
своими невидимыми руками, давя и круша его крепкую плоть, пока она не стала такой же
убогой и бесполезной, как её собственная. И, кроме того, она заставляла его испытывать
боль снова и снова. Пятнадцать лет жизни в ненависти скрутили её огромным уродливым
узлом, а теперь этот момент триумфа, успеха, подвига развязал его. И Геката запомнила
этот момент как единственное настоящее переживание за всю её жизнь в теле из плоти и
крови. Это была не просто развязка её короткой карьеры в человеческом обличье, но его
оправдание, его искупление.
И это был момент, к которому она решила вернуться, чтобы ангел, чьей заложницей
она стала, смог раскрутить колесо предсказаний с помощью боли.
Миссис Муррелл стояла в дверном проеме, глядя на неё. Софи ушла с чьей-то
помощью. Безголовое тело на полу истекало кровью, кровь вытекала из артерий -
впрочем, очень медленно - а также из подвешенной в воздухе головы. Глаза мертвеца
выкатились наружу от боли, а язык, распухший и посиневший, вывалился из безмолвно
кричащего рта, как голова ящерицы.
Геката улыбалась.
Она смотрела в глаза миссис Муррелл и улыбалась. Она смеялась. Вернувшись в
свою прежнюю форму, она лишилась силы разума и воображения, которые приобрела во
время своего превращения. Её материальный образ накладывал ограничения на её
мышление, также как и волчий облик ограничивает интеллект оборотней. Восторг
распирал её так, что она дрожала.
Она показала на голову и весело выкрикнула, так как была слишком возбуждена,
чтобы выговаривать настоящие слова: "Ла! Ла! Ла!"
Она увидела ужас в глазах Мерси Муррелл - ужас, который изменял её внешность,
лицо хозяйки медленно превращалось в маску ненависти.
И Геката не понимала, почему.
Однажды миссис Муррелл ставила легенду о Саломее - конечно же, в собственной
обработке. Софи играла Саломею, а девушка, изображавшая палача в пьесе о турке,
играла Иоанна Крестителя, коварно убитого приспешниками Ирода, чтобы Саломея могла
исполнить похотливый танец с его головой. Гекате также было позволено потанцевать с
искусственной головой, на её неказистый манер, чтобы добавить элемент карикатуры в
предпоследнем акте. Это была самая ответственная роль, какую ей приходилось когдалибо
исполнять, и она радовалась смеху и крикам толпы, чью насмешку была не в
состоянии понять.
Тогда миссис Муррелл осталась ею довольна, но сейчас она была совсем не
довольна.
На этот раз миссис Муррелл подобрала розгу, которой бедолага-покойник слишком
долго и сильно бил Софи, и ударила Гекату по лицу. Затем она ударила её снова, снова и
снова, в кровавой ярости, которая не поддавалась ни страху, ни выдержке.
Она поступала безумно. Даже Геката смутно это понимала. Геката знала - то, что
она недавно сделала с мучителем Софи, она может легко сделать и с женщиной,
избивавшей её. Но она не стала это делать. Она могла бы отрывать от миссис Муррелл
кусок за куском и разнести её тело на клочки по всем углам комнаты, но не стала. Она
также не уклонялась от взмахов розги. Вместо этого...
Гибкая розга сдирала кожу с её щек и шеи. Она выбила глаза, которые Геката не
стала закрывать, и ослепила девушку. Она сорвала волосы с её головы и разорвала их на
мелкие клочки, которые упали на пол.
И ей было больно, боль была горячей и безумной, и она дала крылья её душе.
Потому она смеялась, смеялась и смеялась, в то время как свет омывал её славой.
В то же время Ева - невинная - посмотрела в лицо змею и улыбнулась. Она
любила красоту и доверяла ей. Она не имела представления о лжи, ни малейшего понятия
о том, что вещи могут быть не такими, какими кажутся. Она знала без тени сомнения,
что змей желает ей добра, желает дать ей новый источник радости в её жизни.
Она взяла роковой плод в руку и поднесла его к губам. Она откусила маленький
кусочек и дотронулась до него языком. Она проглотила его, несмотря на очевидное
отсутствие вкуса.
Она благодарно посмотрела в лицо змею.
Лицо изменилось, и на его месте она увидела отрубленную голову, волшебным
образом висящую в воздухе, кровь лилась из её шеи. Она увидела выражение лица
несчастной головы, искаженное эффектом асфиксии и пережитым ужасом.
Затем она увидела свет.
И только тогда она поняла, кем была.
И тогда и только тогда она поняла, каким обманом оказалась её невинность.
И тогда и только тогда она поняла, что лицо змея-искусителя, каким бы красивым
оно ни было, было лицом Ангела Боли.
3
Вначале были только свет и боль, словно он оказался в огненном адском озере, где
были обречены вечно гореть души грешников. Но он уже заподозрил, что представление о
вечном страдании было глупым; он мог только предполагать, что со временем все, что
было постоянным, окажется в самой тени сознания, если только сознание удастся
сохранить. И вечная боль станет лишь условием восприятия.
Вот что произошло: боль, бывшая невыносимой, стала терпимой и постепенно
беспокоила его все меньше. То, что было болью, преобразовалось в своего рода зрение -
по крайней мере, в какое-то подобие чувства. Свет, наконец, перестал ослеплять, и стало
возможно рассмотреть мир, который ранее оставался скрытым.
Так как он остался собой, он сумел понять, что с ним произошло - или, по крайней
мере, облечь это в слова. Возможно, это п
...Закладка в соц.сетях
