Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 2. Ангел боли
...ь. Время пришло. Ешь.
Дэвид взял маленькое яблочко и проглотил его целиком. Он почувствовал, как оно
на мгновенье застряло у него в горле, но затем скользнуло вниз. Вместе с ним впитывался
мир снов Гекаты.
Он обнаружил, что находится в большом доме, в котором бывал много раз; но
теперь он стал иным, так как оказался в чужом теле и смотрел на пыльные коридоры
чужими глазами. Обычно он ничего не мог разглядеть в окружавших его зеркалах, но
теперь они показывали дюжину отражений одной и той же фигуры: у неё было лицо
молодой Корделии, но это была не Корделия. Это была Геката, собравшаяся отправиться в
пирамиду Баст вместо него.
Ландшафт сна был знаком, но видение Гекаты было гораздо внимательнее и
увереннее, чем его. Она не считала пугающим звук часов, не замечала ничего
смущающего в лабиринте коридоров, ничего подавляющего в звездном небе.
Она шла легкой поступью, затем взлетела так легко, словно полет был её второй
натурой. Она летела по тенистому каньону без страха и не чувствовала одиночества в
разрушенном городе с его огромными, сброшенными статуями. Она летела спокойно и
терпеливо, не испытывая тревоги, пока...
Пока она не увидела пирамиду.
Здание показалось ей столь же мрачным и полным угрозы, как когда-то и Дэвиду.
Портал входа и катакомбы за ним внушили ей то же чувство обреченности, которое они
всегда внушали Дэвиду, а желтеющий свет, который всегда немного ободрял его, ей
показался пугающим.
Она прошла в палату кошек, зная, что её обманут, и она не может этого избежать.
Как Габриэль Гилл в аду Зиофелона, она могла уничтожить себя, но не могла себя спасти.
Как поверженный волк, она подставила горло в знак поражения, отдаваясь на милость
соперника.
Дэвид лишь раз прежде разделял свое видение с существом, подобным Гекате:
волшебным созданием, чей человеческий образ был лишь одеянием. Это был несчастный
Габриэль, не знавший, кто он на самом деле, и обладавший небольшой силой. В отличие
от него, Геката легко разобралась со своими способностями. Она была сильнее, её чаще
посещало озарение, и все же в её сознании было мало чего-либо чуждого Дэвиду.
"Может быть, только ограниченность моего интеллекта заставляет меня считать её
такой похожей на меня? - спросил он себя. - Или, приняв человеческую форму, даже
ангелы и их создания начинают думать как люди?"
Он смотрел на Баст глазами Гекаты и нашел её ужасной, но отношение Гекаты было
гораздо ближе к поклонению, чем когда-либо было его.
- Я здесь, - сказала Геката. - Обмен завершен.
- С моей стороны тоже, - ответила богиня с головой кошки, глядя вниз с высоты.
С другой стороны в комнату входил Люк Кэптхорн - заложник, предложенный
Баст Зиофелоном. Он шел неуклюже, словно пьяный. Геката явно ожидала его появления,
но Дэвид был удивлен. Он не мог поверить, что Люк чего-то стоит. На что обменяла его
Баст? Он вспомнил, что кто-то сказал ему (правда, не мог вспомнить, когда), что
Таллентайр выведен из игры, а де Лэнси - заложник спящей Сфинкс - отправлен на
место. Люк Кэптхорн за де Лэнси - это было более или менее равноценным обменом.
"А меня обменяли на маленького ангела! - подумал Дэвид. - Кто из нас в этом
обмене более ценен?"
Баст посмотрела своими огромными глазами с узкими зрачками вниз, на две
крошечные фигурки, стоявшие перед её троном.
- Вы желаете испытать боль? - спросила она так, как никогда не спрашивала
раньше. Дэвид, разделяя видение Гекаты, понял, что вопрос адресован как ему, так и его
нынешнему носителю, и он сразу понял, что Харкендер разделял видение Люка.
- Да, - ответила Геката.
- Да, - ответил Люк Кэптхорн чужим голосом. Ответ прозвучал так, словно Люк
не имел другого выбора.
Получив ответ, Баст заглянула глубоко в глаза Гекаты, растворяя фальшивое тело
Корделии кислотой своей взгляда. Дэвид почувствовал, что свободен, как лишенный тела
дух. Он не стал беспокоиться о своем новом состоянии и не попытался сопротивляться
темноте, когда она обрушилась и повергла его.
Когда Дэвид смог видеть снова, он стоял на вершине пирамиды, в собственном теле,
в собственном естественном состоянии. Все прежние боли и шрамы вернулись к нему, но
казались почти терпимыми из-за своей привычности.
Рядом с ним, лицом к лицу, стояла Баст. Больше она не была великаншей, хотя все
равно её тело осталось женским, а голова - кошачьей. Звезды над ними были
сверхъестественно яркими. Мертвый, покинутый город у подножия пирамиды
простирался во всех направлениях так далеко, как только мог разглядеть Дэвид.
- Дэвид, - серьезно сказала она, как человек может сказать своему старому другу.
Он попытался вспомнить, называла ли она раньше его по имени - но в голову не пришло
ни одного случая.
- Если ты собираешься соблазнить меня, - ответил он, постаравшись, чтобы голос
звучал как можно более презрительно, - покажи мне царства моего мира, а не убогие
руины мира, который никогда не существовал.
- Я соблазняла тебя раньше, - напомнила она ему. - Я знаю, как это делается. -
Голос её был звучным и ясным, кошачье горло никогда бы не смогло издать такие звуки.
- Если ты хочешь попросить у меня прощения, - сказал он иронически, - то
следовало сделать это давным-давно.
Дэвид был убежден, что контролирует ситуацию, и намеревался показать это.
- Мой род не нуждается в прощении вашего, - сказала она ему ровно.
- Так же, как и наш, - ответил он, - не нуждается в прощении скота, чьим мясом
мы питаемся. Но иногда нам приходится просить фаворита скачек прибавить скорости, а
иногда мы проливаем слезы из-за симпатичного барашка, отправленного на скотобойню.
- То, что мы должны сделать, - сказала она ему, - будет полезно и нам, и вам. В
худшем случае ты разделишь с нами озарение, которого мы ищем, в лучшем случае будут
выполнены твои самые заветные мечты.
- Какие мечты? - подозрительно спросил он, так как не совсем понял, что она
имела в виду.
- Чтобы тебя оставили в покое. Твой мир и твою семью оставят в покое. Если тебе
посчастливится, ты сможешь доказать, что нам нечего больше получить, вмешиваясь в
дела людей.
- Но если мне не повезет, - возразил он, - я докажу, что твоим интересам лучше
всего служит наше уничтожение.
Он знал, что кто-то посоветовал ему не беспокоиться об этом, хотя в данный момент
не мог точно вспомнить, кто именно. Но он был уверен, что обязательно вспомнит. Сейчас
же следовало уточнить этот вопрос.
- Искать озарения всегда опасно, - сказала богиня, продолжая открыто
рассматривать его своими прекрасными кошачьими глазами. - Постоянно остается
опасность, что истина окажется непереносимой.
- Я знаю, - проговорил он с горечью. Но затем добавил: - Хотя я рад, что нам не
приходится разделять мою боль, я бы хотел, чтобы Таллентайр был здесь.
- Я бы тоже этого хотела, - ответила богиня. - Но Зиофелон не принял его. Это
было не в моих планах, Дэвид, это было предложение Зиофелона, но я не посмела
отказаться. Если бы я заключила союз с Зиофелоном много лет назад, до пробуждения
остальных, все было бы иначе, но сейчас настали перемены. Нам следует действовать как
можно осторожнее, и для этого нужно расследовать некоторые неизвестные нам факты.
- Перемены действительно произошли, - согласился Дэвид. - Двадцать долгих
лет ты населяла мои сны, играла моей душой, как кошка играет мышью, никогда не
снисходя до разговора лицом к лицу, как сейчас. Теперь я неожиданно стал твоим
фаворитом в вашем совместном предприятии. Я твоя беговая лошадь, бойцовая собака -
и ты наконец-то подходишь ко мне, как одно разумное существо к другому, и смотришь
на меня неожиданно честными и теплыми глазами. Ты использовала шпоры и кнут на
полную катушку, а теперь ты добавляешь к этому льстивый голос и призрачные обещания
пряников за исполнение твоих желаний. Но ты слишком горда, чтобы просить у меня
прощения, разумеется, ты слишком тщеславна, чтобы признать свое обращение со мной
бессмысленно жестоким и бесчестным.
- Только глупцы ожидают лучшего от своих богов, - ответила она. - Мы оба это
знаем.
- Если бы я думал, что ты способна заплатить, - сказал Дэвид с тщательно
отмеренным пренебрежением, - я бы запросил высокую цену за услугу, которую мне
приходится выполнять. Но я никогда не верил, что ты настоящая богиня, поэтому я
ограничиваюсь более скромными требованиями.
- Если бы я сама могла рассказать тебе все то, что ты желаешь узнать, - спокойно
молвила она, - мне не пришлось бы так долго использовать тебя, или использовать тебя
сейчас. Дело в том, что я не знаю - а остальные пробудившиеся родичи знают не больше
меня, - и потому мне приходится использовать тебя как инструмент, как всевидящее око.
Я уже сказала, что ты разделишь всё озарение, которого тебе удастся достичь по моему
поручению, и что оно станет твоей наградой, если тебе повезет.
- Кажется, ты вполне уверена, что мы достигнем успеха, - сказал Дэвид
приглушенным голосом. - Но мы лишь люди, несмотря на огонь, который ты и
остальные влили в наши души, помогая нам видеть по-настоящему. Даже Геката всего
лишь человек. Наша боль может оказаться просто пыткой - а то, что она принесет, может
оказаться чем угодно, кроме истины. Последний из древних оракулов умер в Век Чудес, и
ты не можешь рассчитывать, что сегодня создала нового.
- Мы должны попробовать. По крайней мере, мы выясним, что работая с людьми,
ничего не добьешься. Это тоже знание. Мы должны попробовать.
Произнеся эти слова, она исчезла во мраке, и он почувствовал давление плода в
своем горле, который продолжал растворяться. Он почувствовал, что его глаза закрыты, и
заставил себя открыть их, почти уверенный в том, что снова окажется в искусственном
Эдеме Гекаты. Но вокруг не оказалось ни густой листвы, ни яркого неба. Свет был
гораздо мягче, и сложно было разглядеть какой-либо четкий образ.
Даже теперь он не мог надеяться, что сон окончен, или что подступающее озарение
дастся ему легко.
2
Мягкий, приглушенный свет ласкал его усталые глаза. Прохладный, успокаивающей
бриз пролетел, утешая израненную душу, как обезболивающая настойка опия.
Он вернулся в свое тело, и кажется, очнулся в реальном мире, судя по тому, как
пульсировала привычная боль - общее болезненное ощущение, состоящее из множества
менее болезненных уколов боли в позвоночнике и суставах.
Он стоял в одной из палат больницы, где работал много лет. Это был не его личный
кабинет, где он хранил свои вещи и книги и где стоял его письменный стол, но одна из
соседних прозекторских, где лежали трупы и проводились вскрытия.
Дэвид иногда задумывался, наблюдая за студентами, орудующими своими
скальпелями, каково самому лечь под нож, с виду мертвым, но на деле живым, и
почувствовать каждое движение лезвия, однако быть неспособным издать малейший звук
или пошевелиться. Не так ли будет выглядеть то, что должно с ним произойти? Может
быть, из хранилища его наиболее личных и тайных кошмаров выбрали этот, чтобы
ввергнуть его душу в самые страшные круги пророческого озарения?
Он огляделся и кое-что вспомнил. Он вспомнил, что был в собственной комнате -
во сне внутри сна - и встретил там кого-то, притворяющегося им самим.
Он встретил Махалалеля, создателя Глиняного Человека и лондонских оборотней.
Махалалель сказал ему, что все будет хорошо. Махалалель пообещал ему, что
обнаруженная Дэвидом истина пойдет ему на пользу.
Дэвид вышел из прозекторской и поспешил по коридору в свой кабинет, где он так
часто закрывался от мира. Он ворвался в комнату, захлопнув за собой дверь и уставился
на пустое кресло за столом. Он был один.
И все же он помнил. Это был лишь сон во сне, но он помнил.
Он огляделся в своей старой комнате. Высокие, заиндевевшие окна и стены,
увешанные полками, остались такими же, как были, также как и сосуды на полках,
цветные рисунки на стенах, доска и маленький комод, полный инструментов. Все
осталось на месте.
Затем он обернулся и посмотрел на дверь, которую только что захлопнул за собой,
на которой висел...
Лицо египетской кокетки, как обычно, смотрело на него - но картина теперь была
не на холсте. Теперь она оказалась нарисована на боку того, что видимо, было настоящей
гробницей мумии. Дверь перестала быть прямоугольной, несмотря на то, что, когда он
заходил, он ещё была такой. Теперь на её месте осталась лишь выгнутая боковина
гробницы, вделанная в стену.
Он знал, что это была не настоящая гробница. Он узнал её и понял, из какого
ночного кошмара она была взята, чтобы служить вратами из кости и рога* [Образ,
популярный в греческой традиции. Возможно, что ворота из слоновой кости изначально
были соотносимы с воротами из облаков. Гомер описывал их как путь на гору Олимп;
ворота из рога восходят к египетским и вавилонским верованиям. "Gate of Ivory, Gate of
Horn" - повесть Роберта Холдстока в стиле фэнтези, на русском языке не издавалась.
(Прим. перев.)], через которые он должен пройти.
В комнате больше никого не было. Никто не схватит его, не подтащит к выгнутой
двери и не откроет её. Он должен сделать это сам. Он понимал это: он должен действовать
добровольно, если он действительно собрался увидеть то, что следует увидеть. Он
вынужден дать согласие. Он должен согласиться на ночные кошмары, на боль, на
соединение своей провидческой силы с силами пятью его товарищей.
"Ты единственный, кто действительно способен понять" - сказал Махалалель. Не
означало ли это, что Махалалель - который оказался лишь сном внутри сна - уже знает?
Или это означало только то, как мало понимают, по мнению Махалалеля, три
соперничающих ангела?
Сомнение ни к чему не вело, но и течение времени не имело значения. Он в равной
степени ничего бы не потерял, помедлив. Он был вправе стоять и ждать, пока его какнибудь
не принудят двинуться дальше: голодом, жаждой, болью в спине, которая
представлялась ему штопором, вкручивающимся в позвоночник. Он отлично знал из
опыта и научных наблюдений, что существует определенный вид болевого напряжения,
когда человек, мучимый тупой болью, ищет острой, чтобы отвлечься. В такие моменты
человек может разбить себе кулак или голову о каменную стену.
Пока его ничто не принуждало. Божество, обращавшееся с ним раньше так
небрежно, теперь предлагало свободное сотрудничество. Она нуждалась в нем, она
хотела, чтобы он отдался в объятия Ангела Боли по собственной воле.
Он был свободен. Сколько ему приходилось об этом просить?
Изображение на крышке гробницы было крайне грубым портретом Ангела Боли.
Если бы он был художником, то придал бы ей гораздо более величественный вид!
Мертвые, плоские глаза, уставившиеся на него с картины, не имели ничего общего с
яростными, сверкающими очами, которые он так часто наблюдал.
Как бы поразился мир, подумал он, если бы толпы, спешащие посмотреть на
ежегодную выставку в Академии, встретились бы с истинным портретом Ангела Боли!
Они бы отшатнулись от свирепости её взгляда... и, пятясь назад, неужели они не увидели
бы, как она прекрасна, как великолепна в своем невыносимом гневе, как величественна в
своей неспособности к доброте?
Дэвид вспомнил Сатану, каким он впервые увидел его, - страдающим в Аду, с
телом, пробитым насквозь семью длинными гвоздями.
Но я и есть Сатана, подумал он. Я всегда был Сатаной в своих снах. Мои имя была
Прометей, Тантал, Давид - и я все ещё ношу на себе стигматы тех ужасных гвоздей, куда
бы я ни пошел. Я свободен, но я не могу изменить обстоятельства моей свободы.
Он медленно прошел вперед, чтобы открыть крышку гроба, и увидел гвозди.
В средние века они называли это устройство "железной девой". Они не были
знакомы с Ангелом Боли так близко, как он, иначе назвали бы его как-нибудь иначе.
Он рассмотрел семь гвоздей внутри гроба и застежки, которые удержат его на месте.
На этот раз лезвия располагались иначе. Два пронзят глаза, два - брюшную полость,
один - пах и два - колени. Ни один не был достаточно длинным, чтобы нанести
смертельную рану, жертвы этого орудия пытки должны были умирать медленно.
Дэвид изучил свои руки, потер их, наслаждаясь осязанием. Ничто не напоминало
сон, и только логика подсказывала ему, что он не на самом деле не бодрствовал, не
находился в этой комнате. Но пусть все вокруг было фальшивым, плоть его оставалась
настоящей: плотной, чувствительной и, несомненно, его собственной. Только интеллект
уверял его: ты в руках богов, и это не тот настоящий мир, в котором ты был рожден. Ты в
руках богов, и что бы ни произошло, ты можешь быть исцелен, восстановлен, воскрешен.
Некому было заставлять его забираться внутрь, некому было затягивать замки. Ему
следовало зайти в машину пытки самостоятельно и держаться на месте, пока лезвия
пронзают его. Он почувствует, как они войдут в его тело, точно так же, как если бы он
был в пыточном подземелье какого-нибудь охотника за еретиками. Он будет чувствовать
их, даже несмотря на то, что поток видений унесет его из этого грубого подобия места и
времени в хаос бесконечности, он все равно будет чувствовать, как они прокладывают
свой путь внутри него, медленно разрывая его внутренности. Даже когда Ангел Боли
слетит к нему со звезд, как она делала это раньше, чтобы унести его в пестрое небо, он
будет чувствовать жестокую плотность гвоздей внутри себя, поддающихся под его
собственным весом: насилующих, уродующих и загрязняющих его.
Он почувствует все, как Сатана в облике Прометея - его второе "я" - однажды
чувствовал, как орлы разрывают его плоть, снова и снова вырывая из неё сердце, и нет
никакой надежды на спасение...
Он должен добровольно принять ласку лезвий. Он должен добровольно принять
объятия Ангела Боли. Он должен добровольно подкинуть игральные кости волшебства, и
невозможно полагаться на то, что повезет ему, его детям или всему человечеству. Это
была его сделка с богами, единственная сделка, которую они позволили ему заключить.
Медленно, почти машинально, он перекрестился, прикоснувшись ко лбу, к сердцу, к
обоим плечам. Хотя он давно уже не был христианином, в его движении не было
насмешки или иронии. Однажды он видел, как распяли маленького ангела, и он видел, как
ангел восстал с креста, чтобы совершить чудо милосердия. Он не пренебрег этим
примером и искал в нем источник силы и решительности. Затем он зашел в "железную
деву", осторожно разместился в ней и потянул на себя крышку.
В последний момент мужество отказало ему, но это уже не имело значения.
Оказалось достаточно малейшего толчка, чтобы крышка пришла в движение, и сила
инерции закончила работу, приковав его в полной темноте.
В первое мгновение ощущение лезвий, вонзающихся в его плоть, было абсурдно
лишено боли, и у него возникло чудное предположение, что он как-то обманул тех, кто
собирался его использовать, восстановив в себе способность к анестетическому шоку,
которую утратило человечество... но это мгновение прошло.
Пришла невыносимая боль, и с ней пришел свет.
Люк Кэптхорн никогда не участвовал в коллективном поклонении Дьяволу, и
потому никогда не строил ему алтаря. Он не хранил иконы, на которой было бы
изображение его Повелителя. Он также не был оригинален - его мнение по поводу
внешности Сатаны и порядка служения ему были полностью заимствованы у других.
От монахинь Хадлстона, от Джейкоба Харкендера и Джейсона Стерлинга - никто
из них, впрочем, не предполагал, каким целям послужат их идеи - Люк почерпнул
собирательный смутный образ шабаша, на котором Повелитель Ада с радостью встречал
своих преданных слуг, принимая кровавые жертвы и награждая их дьявольской содомией.
Он верил, что у Дьявола козлиная голова, а иногда голова летучей мыши, что его хвост
раздвоен, а ноги поросли шерстью. Он также представлял, что глаза Дьявола светятся как
горящие угли.
Ничто в фальшивом Эдеме Гекаты не переубедило его, также как и встреча с Баст,
богиней с головой кошки. В отличие от Дэвида Лидиарда, он был вполне готов поверить,
как только все закончилось, что пережил какое-то пьяное видение. В отличие от Дэвида
Лидиарда, он был полностью уверен, вернувшись в мнимую реальность, что находится в
собственном теле и в собственном мире.
Как ни странно, единственное, что беспокоило его в привидевшемся сне, так это то,
что он застрелил сэра Эдварда Таллентайра. Но не сожалел об этом, так как знал, что во
сне мы можем застрелить кого угодно и не окажемся виновными. Однако его
настораживал тот факт, что он вообще сделал это, учитывая, что старик и так был весь
изранен, и что его хозяин - к которому он испытывал искреннее уважение - пытался
спасти Таллентайра.
Но его тревога длилась недолго. Она быстро сменилась изумлением по поводу
окружающей обстановки. Он был в лаборатории, где Стерлинг держал свой
электрический механизм, и не помнил, как пришел туда и что там делал. Он был
полностью одет, стоял прямо и явно очнулся от своего странного сна совсем недавно, но
не помнил, с какой целью отправился сюда, когда потерял контроль над собой.
Он огляделся в поисках какой-нибудь подсказки. Заметив тень движения в темном
углу, он понял, что какое-то из животных Стерлинга, должно быть, убежало. Возможно,
это была лягушка или одна из мышей, которыми ученый кормил пиявок. Он предположил,
что находится здесь, чтобы поймать животное, и немедленно пошел туда, где заметил
движение.
Ничего не было видно, но он неожиданно почувствовал сильное волнение. Он тихо
выругался вслед невидимому существу, затем он обругал свое несчастное положение и
своего проклятого нанимателя. Затем, предложив истинному Повелителю и хозяину
забрать души всех тех, кто когда-либо обижал его, он развернулся и уставился на входную
дверь.
И оцепенел от вида того, что ждало его там.
У него не было ни козлиных черт, ни облика летучей мыши, но были рога, и оно
обернулось плащом, странно схожим со сложенными крыльями летучей мыши. У него не
было ни копыт, ни хвоста. Но его глаза пылали, как горящие угли.
- Твои желания исполнены, - сказало оно. - Твой господин проклят, и все
изменилось. Твоя служба завершена, и я пришел наградить моего любимого сына.
Его лицо было цвета бронзы, но не уродливо. Язык раздвоен, как у змеи, но когда он
нежно облизал свои черные губы, то сделал это с таким изяществом, что Люк испытал
нечистое желание почувствовать, как этот язык облизывает его собственные губы и
проникает в его рот. Ярко горевшие глаза были похожи на глаза ребенка...
Покрытые ностальгической патиной, самые счастливые воспоминания Люка
касались Хадлстона, где он впервые научился удовлетворять свою похоть за счет детей,
доверенных его заботам. Он чаще использовал мальчиков, чем девочек, потому что
мальчики легче переносили плохое обращение, и он всегда боялся, что девочки могут
оказаться достаточно пугливыми, чтобы рассказать о своих грехах на исповеди. Теперь,
несмотря на то, что он иногда покупал услуги проституток, его удовольствие казалось
гораздо более слабым. Оно было лишено волшебства, лишено прекрасной, нечистой
радости.
- Кто ты? - спросил Люк благоговейным шепотом, догадываясь, какой последует
ответ.
- Я создатель материального мира, - ответил незнакомец. - Я создатель плоти и
всех её желаний. Я архитектор похоти и алчности, чувственности и экстаза. Я Властелин
Свободных, Защитник Проклинающих, а ты мой преданный слуга, моя верная плоть, мой
сын.
- Ты настоящий? - спросил Люк, имея в виду: "Ты материален? Ты здесь во
плоти?"
- Навеки и навсегда, - ответил Дьявол. - Я не исчезаю при свете и не торгуюсь
из-за червоточин, что люди называют душами. Я во плоти и из плоти, и я являюсь моим
преданным слугам в осязаемой форме, чтобы показать им, кто я. Моя любовь честна и
материальна, а не призрачна и холодна Сын мой, желаешь ли ты моей любви?
Люк знал, что он вправе сказать "Да". Он знал, что он хочет сказать "Да". Он знал,
что не скажи он "Да", щедрость хозяина превратится в оскорбленное достоинство.
Но почему-то он не мог заставить себя выговорить это слово.
Поэтому он был рад, что Дьявол, кажется, понял его колебания. Когда он увидел, что
Дьявол улыбается ему, то испытал облегчение. И когда Дьявол подошел к нему, он
почувствовал наслаждение поражением: знать, что слова не нужны, достаточно лишь
отдаться.
Он знал, что член Дьявола будет огромным и холодным, но ему было все равно. Он
знал, что испытает боль, если его возьмут таким способом, но был уверен, что перенесет
её. Девственницы, которых он брал в золотые дни своей юности, принимали боль, хотя
некоторые искусывали себе губы, чтобы не закричать, и он считал справедливым и
правильным то, что произойдет. Он знал, что боль вскоре сменится гордостью и счастьем
от того, что он отдает себя своему истинному отцу, творцу его плоти, создателю его
чувств.
Он добровольно предложил себя.
Он добровольно освободил фаллос Дьявола от одежд, добровольно согрел его
собственным ртом, добровольно играл со змеиным языком Дьявола. Добровольно он
развернулся и затаил дыхание, ожидая момента входа, ожидая боль, но ожидая и радость...
Но он недооценивал боль.
Он окружал себя коконом радостных иллюзий, который не выдержал напора
ворвавшегося в него убийственного орудия, разрывающего, жгущего, кипящего внутри,
как раскаленное добела копьё, превращающего все в иссушающий слепящий свет.
Вильям де Лэнси неожиданно поднялся, вдруг почувствовав, что находится на грани
сна, и резким рывком заставил себя проснуться. Трубка, которую он, по-видимому,
держал в руке, упала на камень и откатилась в сторону.
Он испытывал занятное ощущение, будто он потерял сознание не на мгновенье, а на
целую вечность. Он чувствовал, хотя непонятно, как можно такое почувствовать, что
прошли годы - годы, в которые он вел фантастическую, удивительную жизнь, о
подробностях которой он не мог ничего вспомнить.
Но это был все ещё 1872 год, он все ещё был в Египте, в пустыне к югу от Каира. Он
видел тени, двигающиеся в обеих палатках. Лидиард уснул, но Таллентайр продолжал
дежурить при нем; де Лэнси был рад, что кризис миновал и юноша будет жить. Иезуит без
устали вышагивал туда и обратно, охваченный какими-то собственными тревогами, он
явно не м
...Закладка в соц.сетях
