Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 2. Ангел боли
...е
голосом, наполнившим её сознание радостью:
- В этом саду есть плод, который ты не пробовала, он так же вкусен, как остальные,
но не доступен. Пока ты не попробуешь его, ты не узнаешь всей радости, которую может
испытать тело. Пока ты не съела его и не соединила его плоть со своей, ты не полна. Твое
сердце желает вкусить его с каждым голодным ударом, потому что оно знает, что утолит
голод.
Ева, которой никогда ничего не запрещали и которая не поняла бы угрозы смертью,
если бы кто-то её применил, ответила так, как могла:
- Прекрасный змей с крыльями, темными как ночь, скажи, как мой возлюбленный
Адам, человек из глины, называет этот незнакомый плод?
Величественный змей, сиявший отраженным светом, ответил:
- Этому плоду он не дал имени, но я называю его ЗНАНИЕ и считаю лучшим и
первым из мириадов удовольствий. Я не могу больше один наслаждаться его вкусом,
когда в мире остались существа, не распробовавшие это несравнимое наслаждение. Вкуси
его, я прошу тебя, возлюбленная Ева!
Ева, не знавшая о лжи, поверила словам змея и протянула руку к плоду, который
предлагал ей змей.
Харкендер бы окликнул Еву, то есть Мерси, если бы мог. Он бы закричал как можно
громче, что истинное имя плода было ЯД, приносящий БОЛЬ, - но был обречен молчать.
Сон был чужим, и не он его видел.
Он смотрел глазами Евы, как она взяла губительный плод в руку и поднесла к губам.
Он почувствовал, как она откусила кусочек и дотронулась до мякоти языком.
Почувствовал, как она разжевала и проглотила откушенное, несмотря на отсутствие
какого-либо вкуса.
И затем, как он и ожидал, он почувствовал её боль.
Он так долго страдал от собственной боли и так уверился в том, что знал худшую
боль из возможных для человека - благодаря чуду, позволившему ему выжить там, где
погиб бы любой другой, - что не ожидал когда-нибудь почувствовать большую боль.
Он ошибался.
Возможно, думал он, что боль Евы гораздо мягче его боли и по объективным
параметрам не является чем-то исключительным, - но чистая и невинная Ева никогда не
была в Аду. Ева не знала никаких неприятных ощущений, ей была ведома только
приятная сторона восприятия. Боль, неожиданно охватившая её неподготовленное тело,
оказалась невероятно ужасной, самой глубокой, на какую только способно любое
сотворенное существо.
Так как это была её боль, а не его, Харкендер ощущал её так же, как она, и ничто из
уже испытанного им не могло облегчить эту неожиданную муку.
Он знал, что эта ловушка крылась в плоти Евы с момента её создания, поджидая её.
Бог создал её невинной и чистой, и хрупкой, и решил в своей божественной мудрости, что
это будет наказанием иной невинности, чистоте и хрупкости. Этот момент, как
мистическим образом постановил Бог, должен определить сущность её озарения, через
которое она научится ужасной истине Его природы, Его Творения, Его божественности.
Ева закричала.
Ева кричала десять секунд, которые могли быть десятью тысячами лет, или десятью
миллиардами лет, или десятью вечностями.
Её крик заполнил зарождавшийся космос и отразился от плацентарных стенок
бесконечности.
Крича, Ева взглянула в прекрасное лицо Ангела, соблазнившего её, и увидела, что
оно превратилось в зеркало, в котором она увидела саму себя.
Мерси, видевшая себя во сне Евой, не могла узнать своего лица, хотя хорошо его
знала. Но Джейкоб Харкендер, разделяя её зрение, немедленно узнал это лицо. Он знал,
что Мерси может позволить себе быть забывчивой, но у него не было такой возможности,
и он о ней даже не мечтал. Он ценил знание, вне зависимости от того, каким ядом ни
разрушало бы оно надежды и желания души.
Харкендер узнал лицо и понял, что означал сон.
В зеркале, когда-то бывшем змеем, отражался образ Гекаты.
Ангел Боли был Гекатой.
Плод древа познания получила Геката.
Харкендер понял, даже не просыпаясь из ставшего бесконечным кошмаром сна, что
он неправильно истолковал намерения и планы своего хозяина, Зиофелона. Ему следовало
наблюдать за Гекатой не потому, что Зиофелон считал её полезной, а потому что факт её
существования давал Зиофелону основания для страха.
И пришло время этому страху начать сбываться.
7
Харкендер приехал в заведение Мерси Муррелл поздно вечером. Облачная ночь
окутывала Лондон потертым плащом.
Его коляска продвигалась с такой скорость, какую позволяла плотность движения на
улице, хотя новый кучер был не в восторге от спешки, к которой его принуждали, - и от
того, что первым местом, куда велел ехать новый наниматель, был самый известный
бордель в городе. Путешествие оказалось крайне неприятным для Харкендера, но после
такого длительного заключения сама возможность оказаться снаружи была достаточно
хороша, чтобы компенсировать тряску и ушибы.
Когда Харкендер зашел в маленький театр, вечернее представление уже наполовину
завершилось, но он быстро рассудил, что для осуществления своих целей он пришел
вовремя. Ничего чрезвычайного ещё не произошло. Гекате пока только снилось её
истинное призвание, но магическая сила её сна была так велика, что захлестывала
сознание по крайней мере ещё одного спящего. Харкендер не рассчитывал, что
пробуждение Гекаты будет таким же медленным и спокойным, как пробуждение Габриэля
Гилла; возможно, уже сегодня ночью ему придется противостоять её силе силой его
Демиурга. Когда он увидел, что Мерси Муррелл сидит одна, он не удержался от того,
чтобы подойти к ней. Она взглянула на него с явным равнодушием, и он достаточно
хорошо знал её, чтобы расслышать враждебность в её приветствии, но он понимал, что
выглядит крайне уродливо в своем нынешнем состоянии, и нет ни единого шанса на то,
что она могла его узнать.
Благодаря длительной связи со сводницей Харкендер немедленно узнал её версию
"Похотливого турка". Он спокойно наблюдал сцену порки Софи, ожидая последующей
интерлюдии, когда он сможет увидеть Гекату.
Её выход поначалу его разочаровал - такой перепуганной она казалась, но он
сосредоточился и крайне внимательно изучал её лицо. Он заворожено смотрел, как калека
играет свою роль, утешая подругу, и увидел теплившуюся искренность, с которой она
выполняла свою работу. Растущий энтузиазм её игры перекрыл неестественную
театральность, и он начал ощущать скрытое в ней волшебство - жар её души. Он мог
видеть - хотя сомневался, что это видят остальные зрители, - как чистосердечно она
играла роль и как неподдельны были чувства, которые она испытывала.
Он не засмеялся, когда за сценой что-то рухнуло. Напротив, легкие мурашки
побежали по его спине, когда он почувствовал ощутимую силу магического потока,
нараставшего и волновавшегося с эмоциональным приливом во время её представления.
Когда зажегся свет, он снова расслабился.
Миссис Муррелл предложила ему выпить, и он отказался, но вскоре пожалел о своей
резкости. Он приехал сюда со срочной миссией, но это не лишало его обыкновенных
побуждений и импульсов. Когда-то эта женщина была его подругой, и хотя он
использовал её довольно цинично, приятно было снова услышать её голос.
Ему не хотелось её пугать, так что он начал беседу, задав невинный вежливый
вопрос о ней самой, затем перешел к не менее невинному вопросу по поводу девушки.
Она сразу поняла, кого он имел в виду, и легко согласилась рассказать уже известную ему
историю.
Разговаривать с ней оказалось неожиданно приятно, и Харкендер подумал, не
смягчила ли странная любовная связь с Корделией Таллентайр его сердце по отношению
ко всем женщинам. Но, к сожалению, их разговор быстро прервался.
Досматривая пьесу, чья слабо отыгранная кульминация оставила его равнодушным,
он подумал, не выкупить ли на аукционе Гекату, чтобы получить возможность
встретиться с ней лично. Однако затем Харкендер передумал. Он хорошо знал устройство
дома, и знал не только, как найти её, но и как тайно пронаблюдать за ней. Миссис
Муррелл с радостью потворствовала вуайеристам, и комнаты в её заведении были в
большом количестве снабжены скрытыми кабинками и щелями для подсматривания.
Он выскользнул из зала до начала аукциона и прошел наверх - в тайную комнату,
откуда он мог наблюдать за Гекатой.
Он знал, что она вернется не одна, а также знал, что теперь, когда она стояла на
пороге открытия своей истинной природы, любое интенсивной переживание может
подстегнуть события. Ему бы не хотелось оказаться причиной этого открытия, но он хотел
увидеть, как оно произойдет, так что открывавшуюся возможность сложно было
переоценить.
Ему не пришлось долго ждать.
Геката вернулась в свою спальню в обществе невысокого человека лет шестидесяти,
с примечательно налитыми кровью глазами. Его волосы уже поседели, но лысеть он не
начал, и был явно не склонен к полноте.
Мужчина приказал Гекате раздеться, и когда она это сделала, тщательно изучил её,
измеряя искривленность её спины как взглядом, так и руками. Он велел ей лечь на спину,
осмотрел её бесформенное лицо и маленькую грудь, а затем грубо засунул пальцы в её
влагалище, двигая и шевеля ими бесцельным образом, что она переносила с
замечательной стойкостью.
Он явно предпочел бы, чтобы она откликалась на его действия, так как нахмурился и
велел ей улыбаться. Она попыталась механически улыбнуться, но это было довольно
жалкое зрелище, и он ударил её - достаточно сильно, чтобы слезы навернулись ей на
глаза.
Затем он сам стал раздеваться, уделяя большое внимание тому, чтобы одежда не
помялась. Когда она на миг отвернулась, он резко велел ей смотреть на него, не отрывая
взгляда от его лица.
Раздетым он представлял собой не лучшее зрелище. Его кожа была бледной,
изрытой старыми оспинами, и уродливо свисала на талии, показывая, что раньше этот
человек был гораздо крупнее. Съежившийся член был нисколько не возбужден.
Человек сел на кровать и перевернул проститутку так, чтобы можно было водить
костлявыми указательными пальцами по её искривленной спине, периодически ударяя её.
На некоторое время он остановился, чтобы раздвинуть её ягодицы и посмотреть на её
анальное отверстие. Затем он начал очень подробно рассказывать ей, какой уродливой и
отвратительной она является. Слова изливались из его рта потоком оскорблений -
казалось, он скорее выплевывал, чем выговаривал их; осмысленные фразы
сопровождались разнообразно составленными непристойностями. Рассказ приобрел
определенный ритм, он выходил легко и машинально, выдавая заведенную практику.
Слышала ли Геката этот монолог раньше, или он испытывался на ком-то другом - этого
наблюдавший Харкендер сказать не мог.
Девушка никак не показывала, что понимает сказанное. Казалось, поток ругани
истекает, не касаясь её, словно он адресован кому-то другому, а Гекату просто используют
в качестве детали обстановки.
Отсутствие реакции раздражало человека - или это было именно то, что ему
требовалось? Постепенно град оскорблений стал ещё более яростным, более злобным,
пока человек не потянулся и не схватил Гекату за волосы, и начал дергать, а потом
выкручивать её голову в разные стороны, грубо и ритмично.
Это, должно быть, было очень больно, но девушка не закричала и сдерживала слезы.
Мужчина сел на неё верхом, продолжая дергать её за волосы. Словно она была лошадью,
с которой следовало жестоко обращаться, чтобы объездить.
Теперь у него возникла эрекция, хотя член пока недостаточно отвердел. Мужчина
начал возбуждаться, что явно достигалось с большим трудом. Его лицо стало маской
порочной твари, получающей наказание от своего хозяина: дикое, полное страха и
жестокой боли.
Харкендер оторвался от смотровой щели, возвращаясь в спокойную темноту. Его
сердце колотилось, но его бы стошнило от наблюдения за завершением унизительного
действа. Он обнаружил, что находится на пределе возбуждения, но это не имело
отношения к похоти или чему-то подобному. В душе он кричал Гекате, требуя, чтобы она
сопротивлялась и ударила в ответ. Он желал, чтобы она стала тем, кем воистину была,
скинула слабое и грязное существо с постели и разорвала на тысячу частей, превратив в
кровавое месиво на прокорм лондонским оборотням или крысам, заполнившим тесные и
темные подвалы столицы.
Харкендер не думал, что способен на такое отвращение. Он скорее ожидал от себя
циничного интереса и был уверен, что когда он снова окажется в большом мире, в этом
будет заключаться его первая и единственная реакция.
"Что ты сделал со мной, Зиофелон? - возопил он молча. - Не вселил ли ты в меня
душу Корделии вместо моей собственной? Где моя сила, которую ты так ценил? Где
способность переносить грязь и низость мира?"
В его укрытии ему не явилось никакой подсказки. В комнате, куда он не желал
заглядывать, не было ничего, кроме пота и горя, ничто не мешало уродливому
совокуплению, которое совершалось только благодаря расчетливой жестокости и
извращенности, за отсутствием каких-либо естественных возможностей.
Сверхъестественная сила не пробуждалась в несчастной шлюхе, в измученном теле
не осознающей себя ведьмы не рождалась магическая власть.
Когда Харкендер, наконец, снова приник к смотровой щели, Геката была одна. Она
молча лежала ничком на кровати. Она бы показалась мертвой, если бы не её кривые
плечи, слабо подымавшиеся и опускавшиеся, что доказывало, что она все ещё жива и
дышит. Не было ни крови, ни самых малых синяков.
В доме стояла тишина. Так продолжалось около дюжины минут.
Затем из комнаты напротив послышался приглушенный звук розги, ритмично
опускающейся на кожу. По звуку Харкендер понял, что удары наносились с большой
силой, и не удивился, различив сдавленные стоны боли - которые наверняка были бы
криками, если бы их не сдерживал кляп.
Сначала Геката, казалось, не слышала звуков, но неожиданно она словно поняла, что
они означали. Горбунья вскочила с кровати, словно испуганный зверь. Она вся затряслась,
её скрюченные пальцы рук разорвали воздух так, словно это были когти. Наблюдателю
показалось, что некоторое время она не понимала, человек она или дикое животное - он
думал даже не о волках или кошках, а о чем-то гораздо более свирепом и неслыханном.
Когда она спрыгнула с кровати и подбежала к двери, семеня, как гигантский паук,
Харкендер понял, что час пришел. Он почувствовал пронизывающий горячий порыв ветра
и отошел от смотровой щели, сглотнув от неожиданного приступа тошноты. Его зрение
помутнело, и он не сразу смог нащупать замок, закрывавший дверь тайной комнаты. К
тому времени, когда он, наконец, выбрался в коридор и подошел к комнате напротив,
дверь её уже была открыта, и Геката зашла внутрь. Он услышал рёв, достойный какогонибудь
легендарного чудовища.
Харкендер немедленно отшатнулся, как только заглянул внутрь, и спрятался за
дверью, тесно прижавшись к стене. Он не мог пройти в комнату.
Софи, вся в кровоточащих ранах от розги, лежала на полу и извивалась как червь, не
находя присутствия духа, чтобы встать и сбежать.
Геката больше не выглядела диким зверем. Она вернулась к прежнему облику и
казалась спокойной, даже безмятежной, но её глаза были холодны и тверды, как камень, и
слепы ко всему, кроме лица, на которое она смотрела. Она вытянула руки, будто бы желая
помочь Софи - но без помощи глаз, занятых своей работой, руки лишь бессмысленно
хватали воздух.
Палач Софи завис над полом, словно подвешенный на невидимой виселице. Его
взгляд был прикован к горгоньему взору Гекаты, а тело начало вращаться, жестоко
сворачивая его шею. Розга в его руке начала извиваться как живая, как посох Аарона,
превратившийся в змею.
Затем появилась миссис Муррелл и попыталась войти в комнату, но Харкендер
схватил её за руку и не пустил туда; он не знал, что сделала бы Геката, реши кто-либо
вмешаться. Вместе они наблюдали за продолжением пытки. Харкендер снова онемел от
ужаса - как и тогда, когда наблюдал за развратными действиями красноглазого
мужчины; почему так случилось, он не понимал.
"Я должен быть сильнее, - говорил он себе. - Я должен контролировать эту
глупую, жалкую плоть, которой обросли мои обожженные кости. Я должен сдерживать
свои чувства, как я умел это раньше, позволяя себе лишь полезные эмоции и запрещая
слабые и мягкосердечные. Я обязан, иначе как я могу заслужить доверие Зиофелона?".
К тому времени как Софи, наконец, сумела отползти, кровь из её ран уже стекала по
ногам, и она билась в истерике от ужаса. Миссис Муррелл помогла перепуганной девушке
встать и вытянула её прочь из комнаты в коридор, где чьи-то руки подхватили
несчастную.
Харкендер удерживал миссис Муррелл ещё какое-то время, пока Геката не
повернулась, чтобы посмотреть на них. Тогда он отпустил владелицу борделя и
осторожно подтолкнул, чтобы та развернулась и убежала, - а сам остался стоять и был
рад почувствовать, что успокоился. Ему, наконец, удалось добиться равнодушия хотя бы
по отношению к разорванной на части жертве Гекаты.
Не отводя взгляда от ведьмы, Харкендер бережно прикрыл дверь, оставив их двоих
наедине с оторванной головой, зависшей в воздухе в шести футах от пола. Окровавленная
розга продолжала цепляться за голову, извиваясь, как змея.
Геката блаженно улыбалась, как невинный, который только что съел плод с древа
познания и начинает познавать всю гамму ощущений от разнообразия человеческого
знания и понимания.
- Овладей моей душой, - сказал Харкендер ровным голосом, прекрасно зная, что
сейчас в нем говорит воплощение Зиофелона. - Я добровольно отдаю её тебе, ты должна
это понимать. Это все, что я прошу тебя увидеть, постичь и принять: там, где двое,
возможно только недоверие, но там, где трое, не устоит никто. Уничтожь, что желаешь, в
мире людей, но не касайся ангелов. Я знаю, что должно быть сделано и будет сделано,
потому что я долго ждал этого момента. Овладей моей душой, и ты увидишь - все знание
здесь, оно ждет, чтобы его приняли и использовали.
До того, как его одеревеневший язык произнес эти слова, Харкендер не знал, что
собирается сказать. Он не знал, в чем состояла цель Зиофелона, до того как услышал
собственную речь. Теперь он понял ощущения Дэвида Лидиарда, почувствовал, каково
быть инструментом, лишенным доверия и информации, - но принял эту необходимость.
Он не восстал против тщеславия и жестокости своего хозяина. Вместо этого он
прислушался.
Он прислушался и понял, что и почему делал Зиофелон. "Я - плод с дерева
познания, подумал он. Я - способ показать ей, что она обнажена и не одинока. И я -
убежище, предложенное ей Зиофелоном со всей искренностью, в надежде сделать её
другом, а не врагом".
Он также понял, и даже слишком хорошо, что это может и не сработать, он
смертельно рисковал. Все балансировало на краю пропасти - решительно всё!
Горячий ветер иссушил его душу, как стрела, пронизав его легкие.
- Что ты предлагаешь? - спросила Геката мерным голосом, глядя в самые глубины
его души. Это не был её собственный голос - в любом случае, голос, который бы никто и
никогда не услышал из её уст.
Расслабляться было рано, и слишком рано думать о победе. Но это был шаг вперед,
и весьма существенный.
- Годится только одно, - сами собой выговорили его губы: - Обмен заложниками
и объединение усилий. Втроем мы должны создать провидца и вместе наблюдать его
откровение. Мы не вправе продолжать обманывать друг друга. Там, где двое, возможно
лишь недоверие, но там, где трое - никто не устоит. Мир изменился, в нем слишком
много пустоты, и тьмы, и неизвестности. Если мы не сумеем объединить наших лучших и
храбрейших слуг, то все вскоре буде потеряно. Завладей моей душой, и ты увидишь это.
Отдай свою душу мне, и третий отдаст свою душу нам обоим. Это единственный способ,
потому что там, где есть трое, должно стать ещё больше, и только в союзе заключается
безопасность. Это главное из того, что я узнал, и это лучшее, что я предлагаю разделить.
Внутри него метался шторм, достигающий самых тайных уголков души и
вычищающий память и понимание. Когти Ангела Боли сжимали его сердце. Но он
держался, теперь он был сильнее. Несмирённая жалость, которая недолго владела его
плотью, не могла обратиться сама на себя. Он держался, как подобало вестнику бога.
- На моей территории, - сказала Геката холодно, - и в удобное мне время. На
таких условиях я согласна.
Пронесшееся облегчение было не его облегчением, и охватившее его слабое чувство
победы было не его чувством. План был не его планом, и он был лишь пешкой в игре,
которой могли бы пожертвовать, если бы Геката отказалась от его души и не увидела, что
начертал Зиофелон на множестве граней его существа. Однако это пока не имело
значения, потому что он был свободен - по крайней мере, сейчас. Когда он открыл дверь
и выбрался наружу, то не знал, что делать и куда идти, и мог делать все, что угодно, все,
что подскажет его глупое сердце или предпочтет его разум.
Он сбежал вниз по ступеням, зная, что нужно уйти прочь из дома, хотя нельзя уйти
от судьбы. И он бежал: первая мысль, которая посетила блаженную пустоту его
неуверенного сознания, состояла в том, что нужно спасти Корделию любой ценой, и когда
он уловил эту мысль, ему уже не нужно было подсказывать, что делать.
Он понятия не имел, насколько это возможно, но в краткий момент свободы это
было единственное, чего он желал.
Побуждаемый любовью - или, по крайней мере, жалостью - и возбуждением от
полученной свободы, он распахнул дверь потасканного заведения миссис Муррелл и
выбежал в ночь.
Где-то позади, он знал, так же свободна стала девушка-ведьма. Она могла снова
обратиться к жуткой оторванной голове, которую продолжала удерживать в воздухе силой
своей воли: прекрасный трофей своего первого вторжения в глупый и больной мир людей.
После некоторого молчания Лидиард произнес:
- Что бы нам ни предстояло тут выяснить, это будет не совсем то, чему учились
Адам и Ева, так как мы уже одеты. И мы знаем значение наготы.
Это была шутка. Харкендер не засмеялся, но разглядел в словах определенный
резон. Борись со страхом, пристыди Дьявола насмешкой.
- Одеты мы неудобно, - согласился он, вытирая пот со лба. Он знал, что Лидиарду
бесполезно объяснять, что нагота Адама и Евы была наготой не тела, но души, и что,
когда придет время, они действительно окажутся обнаженными перед Творцами. Лидиард
это и так знал.
Харкендер снял верхнюю одежду, аккуратно сворачивая её, хотя понимал, насколько
абсурдно беспокоиться об этом. Выпустив рубашку из брюк и расстегнув ремень, он
почувствовал себя лучше. Подойдя к ближайшему пруду и взглянув на свое отражение, он
убедился, что это его прежнее лицо, такое же красивое, каким оно всегда было.
"Я оставался красивым, - подумал он, - долгое время после того как научился
ценить старение".
- Добраться сюда было нелегко, - осторожно сказал Лидиард. - Я бы не хотел
слишком часто повторять это путешествие.
Харкендер сдержал смех. Он сжал запястье правой руки кистью левой и поднес руки
к лицу.
- Вините того, кто вас сюда отправил, - ответил он сухо. - Дорога была бы
гораздо легче, если бы ваш хозяин этого захотел.
- Почему мы здесь? - напрямик спросил Лидиард.
Харкендер оглянулся, уловив отблеск глаз одного из созданий, что прятались в
листве. У существа была кожа лягушки, но оно прямо стояло на ветке, держась за ветку
повыше мясистыми лапками.
- Мы заложники, - пожал плечами Харкендер. - Сюда должны попасть и
остальные. Без сомнения, они могут быть вытащены с любого края света и пронесены
сквозь время, чтобы появиться здесь в одно мгновение. Но наши хозяева уважают
пространство и время, которым нельзя вредить безвозмездно. Они тщательно подберут
момент, и если нам следует подождать какое-то время, значит, нам следует ждать.
- Я видел, как они забирают других заложников, - с горечью произнес Лидиард.
- Значит, ваши усилия были напрасны.
Харкендер резко взглянул на него.
- Корделия? - спросил он. - Вы видели, как они забрали Корделию?
Он немедленно понял, что неверно прочел подтекст слов Лидиарда, и увидел по
выражению его лица, что Лидиард разозлен подтекстом, прочитанным в словах
Харкендера. Должно быть Лидиард догадался, что его жену использовали как
наблюдательницу, он пришел к этому заключению путем дедукции, но отказывался
принять это знание, продолжая надеяться на ошибку.
- Мы все заложники, - устало сказал Харкендер. - Кем бы мы ни были. В конце
концов, неважно, кого пришлют на эту жалкую арену, а кого нет. Никто не в
безопасности.
- Они отдали моих детей оборотням, - заметил Лидиард.
- Думаю, оборотни им не навредят, - сказал Харкендер, искренне желая ободрить
его. - Если мы сыграем свою роль, они останутся в безопасности. - Он хотел бы, чтобы
его голос звучал уверенно, но Лидиард сам собрался и начал понимать, что происходит.
- Это наверняка зависит от результатов полета к очередному озарению, - сказал
он. - И если окажется, что мы несем дурные вести...
Он был прав, и Харкендер не пытался отрицать это. Все зависело от их очередного
пророческого приключения. И пока он не знал, какая новая истина откроется перед ним,
он не мог угадать, что предпримут ангелы.
Лидиард последовал примеру Харкендера, сняв брюки и рубашку. Рубашка уже
помокла насквозь из-за влажности воздуха. В этом лесу было слишком жарко и сыро,
чтобы его можно было принять за настоящий райский сад. Он был голоден, но вокруг не
видно было ни одного плода, которым можно было бы утолить голод.
- Кажется, мы в одинаковой ситуации, - медленно произнес Лидиард, когда ему
стало немного прохладнее. - Не можем ли мы попытаться стать союзниками, а не
противниками? Следует ли нам враждовать из-за того, что мы пешки враждующих
Творцов?
Харкендер был несколько удивлен этой инициативой.
- Я бы мог представить, что сэр Эдвард Таллентайр скажет что-то подобное, -
сказал он, садясь в тени и обмахивая лицо ладонью. - Мы с вами могли стать
союзниками раньше. Если бы вы выполнили мою просьбу и явились в Виттентон, всего
этого можно было бы избежать. Я признаю, что понятия не имел, что из этого может
получиться в будущем, также как и вы - но, оглядываясь назад, я думаю, что наша
судьба была бы легче, сумей Паук и Сфинкс вступить тогда в союз, а не враждовать.
...Закладка в соц.сетях
