Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 2. Ангел боли
...ысоким подлеском, лежало тело
другого человека. Учитывая обстановку, человек был одет так же абсурдно, как и сам
Дэвид - в наряд джентльмена: брюки, жилет, пиджак и галстук. Костюм был темносерым,
странно контрастирующим с окружающей зеленью.
Сначала Дэвид не мог разглядеть лицо человека; но, даже не успев подойти к
лежащему, он понял, что это тот самый бледный человек, который увез его из дома и
привел, зная то или нет, на свидание с Ангелом Боли.
Глаза бледного человека были плотно сомкнуты, он лежал неподвижно, но дышал.
Он был жив.
Дэвид знал, что делать. Он подошел к озеру и аккуратно сложил ладони,
образовывая чашу. Затем он набрал как можно больше волшебной воды и подошел к
лежавшему. Было нелегко напоить человека из пригоршни, но ему удалось смочить губы
человека, и тот инстинктивно открыл рот. Большая часть воды пролилась мимо, но часть
Дэвид смог вылить незнакомцу в рот.
Он вернулся к озеру, чтобы набрать ещё воды. На этот раз, когда он вернулся, серые
глаза человека были открыты, и он смог выпить большую часть драгоценной жидкости.
Ещё до того, как человек встал на ноги, он начал изменяться. Не только следы
времени пропадали с его лица, казалось, сама его плоть была им у кого-то одолжена.
Будто бы раньше он носил какой-то неудачный заменитель давным-давно сорванной
плоти.
Дэвида вода жизни лишь омолодила, но этот человек явно нуждался в полном
восстановлении.
С помощью Дэвида человек встал на ноги, и Дэвид помог ему добраться до берега.
Они вместе опустились на колени, и Дэвид поил его, снова и снова набирая воду руками.
С каждым глотком воды человек становился все сильнее. Он был худым, а теперь
становился здоровым. Его ранее безжизненные глаза стали темнее и гораздо ярче. Его
черты, ранее изможденные и мертвенные, становились все живее и мягче. Одежда,
которая болталась на нем как на вешалке, теперь стала явно ему мала.
Дэвид, сосредоточившись на том, чтобы поить человека, не находил времени
разглядеть его лицо, пока превращение не подошло к концу. Затем он отошел, чтобы дать
человеку встать и отпраздновать дар истинного здоровья. Его восторг от восстановления
незнакомца был резко оборван, хотя не уничтожен полностью, шоком узнавания. В конце
концов, он уже ранее догадывался, кем был этот человек.
Это был Джейкоб Харкендер.
Харкендер некоторое время смотрел на свои руки, затем ощупал ими щеки и шею,
словно он был слепцом, изучающим чужое лицо. Наконец он поднял глаза.
- Где мы? - неуверенно спросил он.
- Думаю, мы в пародии на сад Эдема, - сказал ему Дэвид. - Но я полагаю, что
это новый порог, на котором мы должны подождать. Не думаю, что мы останемся тут
надолго.
Интерлюдия первая. Боль смертных сердец
Изучая устройство нервной системы животных, нам удалось до некоторой степени
выяснить, что род информации, называемый "болью", передается тем же нейронным
каналом, что и остальные виды ощущений. Но что, в таком случае, позволяет отличать
болезненные ощущения от приятных? Все наши ощущения состоят из электрических
импульсов, проходящих нейронными каналами; почему же, в таком случае, некоторые из
них воспринимаются как крайне неприятные, в то время как остальные - нет?
Одна из гипотез состоит в том, что за передачу болевых и приятных ощущений
отвечают разные области мозга. Но даже если мы не примем в расчет то, что идея
френологического анализа потерпела сокрушительное поражение, подвергшее сомнению
все идеи подобного рода, останется вопрос: почему один вид передаваемых ощущений
должен передаваться в одну область, а другой - в другую?
В настоящее время мы можем только обойти стороной эту загадку, признавая
существование некого естественного механизма неизвестного рода. Хотя мы не знаем, как
он работает, мозг, видимо, способен "переводить" определенные паттерны
электрического возбуждения таким образом, что сознание вынуждает организм усиливать
сигнал либо избегать его источника, в то время как иные паттерны переводятся таким
образом, что разум ищет способа поддерживать или повторять вызывающий их стимул.
Боль учит нас избегать её источника; удовольствие физиологически стимулирует нас на
поиски внешнего источника его происхождения.
Польза боли, на примитивном и грубом уровне, вполне очевидна. Естественный
отбор с необходимостью наделил высокоразвитые организмы способами вырабатывать
привычки, которые обеспечивают выживание; представляется вполне логичным, что то,
что может нам повредить, должно причинять боль. В таком случае мы обучаемся избегать
повреждений.
На первый взгляд представляется также логичным, что наибольшие опасности
должны сопровождаться наибольшей болью, но на самом деле, если следовать за логикой
и далее, она покажется сомнительной и маловероятной. Легко заметить, что слишком
сильная боль может помешать действию, а не стимулировать его. Таким образом, при
серьезном повреждении может оказаться меньше шансов исцелиться, если организм
окажется не способен действовать из-за избытка боли. Кроме того, если мы признаем, что
боль имеет обучающую функцию, то не понятно почему некоторые неизлечимые
заболевания, с которыми больной никак не в силах справиться, постоянно продолжают
причинять сильнейшую боль.
В любом случае, экстраполируя нашу гипотезу, мы не можем не признать, что
существует несколько интересных аспектов многообразного феномена боли. Определенно
нет четкой корреляции между силой повреждения и болью, которую оно вызывает.
Солдаты, раненные в бою, рассказывают, что крайне серьезные повреждения практически
не беспокоили в первые моменты. С другой стороны, иногда говорят, что раны, даже
полностью исцелившись, продолжают вызывать сильнейшее болевое ощущение,
названное Митчеллом "каузалгия". Как он полагает, это одна из самых интенсивных
разновидностей боли. В данном контексте также следует упомянуть замечательный
феномен "фантомных болей", когда несчастный инвалид ощущает боль ампутированной
конечности, несмотря на её отсутствие.
Также парадоксальна боль, вызываемая болезнями. Некоторые виды внутренних
болей можно считать обучающими: например, боль в животе может приучить нас избегать
определенных видов пищи. Но сложно понять, какая польза может быть в данном случае
от болей при желчекаменной болезни, камнях в почках, при раковых опухолях.
Утверждением, что зубная боль привела к изобретению и развитию профессии дантиста, а
внутренняя заслуга аппендикса состоит в том, чтобы принудить его владельцев
обратиться к помощи хирургии, можно, без сомнения, довести спор до абсурда.
Естественный отбор способен лишь напоминать действия Создателя, и он сформировал
природу наших предков задолго до того, как у них появилась отдаленнейшая возможность
развить подобные умения.
Сложно рационально подвергнуть сомнению тот вопиющий факт, что большая часть
боли, которую мы испытываем, совершенно не конструктивна, но служит лишь
дополнением к бремени нашего неотвратимого ослабления. Большинству людей боль
представляется совершенно естественной просто потому, что они привыкли к такому
положению дел. Отсутствие какого-либо рационального объяснения этому легко
объясняет религиозные мифы, которые простираются далеко в прошлое, чтобы объяснить,
почему человек обречен вести свою жизнь под гнетом вечного наказания.
Простейшее объяснение, с помощью которого мы надеемся дать разумный ответ
разнообразным вопросам боли, заключается в гипотезе, что те боли, которые не
вдохновляют нас на совершение полезных действий, являются просто побочным
продуктом аппарата, созданного естественным отбором на благо "полезной" боли. Но это
решение не подходит, поскольку аппарат, проводящий боль - нервная система - не
предназначен полностью для этой цели. Электрические сигналы, вызываемые внешними
явлениями, могут, в принципе, восприниматься как приятные или как неприятные, в
зависимости от уловок мозга. Почему же тогда мозг должен быть сформирован
естественным отбором так, что он расценивает определенные сигналы как болевые, даже
если никакое подходящее действие для того, что избежать повторения или прекратить это
явления, совершить невозможно? Почему тогда способность мозга чувствовать не
организована так, чтобы эффект от неизлечимых болей был нейтральным?
Из сообщений африканских охотников видно, что механизм боли у животных
работает по-разному. Антилопы и зебры, преследуемые львами или гиенами, прилагают
все усилия, чтобы не быть пойманными - но, оказавшись сбитыми на землю, они часто
становятся совершенно покорны судьбе, словно потеряв способность к ощущениям.
Канадские трапперы также сообщают, что животные могут отгрызть себе конечность,
чтобы выбраться из капкана. Подобная операция была бы крайне сложна для человека,
даже вооруженного пилой или набором скальпелей, из-за воздействия боли на сознание и
руку, направляющую лезвие. В данном контексте мы, разумеется, должны быть готовы
различать физиологию боли и осознание "причинения вреда" - которого животные
могут и не иметь, - но знание об этом различии не разрешает загадку.
Если взглянуть на проблему с другой стороны, то следует обратить внимание на
определенные способности, которых наш мозг не имеет, хотя логика предполагает, что
естественный отбор должен был бы нас ими наделить. Если подойти к вопросу с
неортодоксальной точки зрения, то, конечно, кажется очень странным, что мы полностью
отданы на милость боли и она так легко выводит нас из строя, что её обучающие функции
могут быть подвергнуты серьёзному сомнению. Получается, что это не достаточно
контролируемое явление. Боль от ожога приучает нас убирать руки от огня, и,
несомненно, урок запоминается, но ощущение боли сохраняется надолго - неужели
функция подкрепления должна быть столь сильной? Почему информирующий сигнал
должен быть настолько интенсивным и безнадежно неприятным? Почему наш мозг создан
таким образом, что разум, находящийся в сознании, не может получить милосердную
помощь перед лицом агонии?
Стоит здесь заново подчеркнуть, что люди, верящие в сверхъестественное
провидение, имеют не лучшие ответы на эти вопросы, чем люди науки. Если уж
действительно существует космический план, по которому существование зубной боли
подстегивает изобретение услуг дантистов, то почему бы не включить в него и какой-то
род естественного обезболивающего, которое избавило бы людей от ядовитого
воздействия эфира и хлороформа? А если боль, как полагают некоторые, является божьей
карой за грехи наших предков, то почему получается так, что добрые страдают не меньше,
чем злые? (Если в этой области возможно вообще какое-то преимущество, то им явно
обладают злые, чей грех часто состоит как раз в том, чтобы причинять ненужную боль их
более кротким собратьям).
Перед нами встанет ещё больше вопросов, если мы рассмотрим разнообразие
индивидуальных реакций на ранения и болезни примерно одинаковой тяжести. Без
сомнения, наша реакция на боль отчасти связана с отношением. Стоик с достоинством
переносит то, что сломит волю его ближнего. Слабовольный находит невыносимым то,
что преодолевает его ближний. Человек того типа, который доктор Крафт-Эблинг
называет мазохистом, активно добивается болезненных переживаний определенного типа
и находит их приятными. Ритуалы, которыми отмечается достижение совершеннолетия во
многих примитивных обществах, часто сопровождаются ордалиями, и не так давно
ордалии признавались также и в английском праве; подобные испытания основываются на
неявном предположении, что способность перенести боль является и должна быть
свидетельством смелости и правоты.
Без всякого сомнения, тем не менее, не следует доказывать, что стоицизм, как и
мазохизм, могут быть логически доведены до абсурда. Дело просто не в том, что
известная смелость и целеустремленность позволят всякому человеку выстоять пытку,
или что человек в состоянии полностью перестроить опыт своих внутренних переживаний
так, чтобы получать удовольствие от всякого болезненного ощущения. Опыт, благодаря
которому мазохист получает удовольствие от боли, всегда индивидуально сопряжен с
частным и глубоко личным значением, обычно религиозным или сексуальным; не боль
сама по себе может быть приятной, но ситуация, в которой боль возникает в особом
социальном или психологическом контексте. Ни существование стоиков, ни
существование мазохистов не отменяют того, что боль является проклятьем, тяжелейшие
проявления которого не имеют разумного объяснения. Его тяжелейшим последствиям мы
не может дать более или менее эффективный отпор.
Заманчиво предположить, что рано или поздно этот недостаток человеческого
естества будет исправлен, если не сверхъестественным вмешательством, которое отправит
нас в Рай свободными от боли, то дальнейшей работой естественного отбора или
искусством практической науки. Возможно, естественный отбор, благоприятствуя тем
особям, чей контроль над собственной болью немного полнее, чем у их ближних, в конце
концов произведет расу, чьи болевые ощущения будут регулироваться в строгом согласии
с принципом необходимости. Возможно, рост наших знаний и понимания освободит нас
от необходимости такого долгого ожидания и обеспечит нас какими-нибудь химическими
или механическими средствами, облегчающими боль быстро, легко и индивидуально.
Несовершенные обезболивающие средства, с которыми мы уже знакомы - опий, морфий
и кокаин - возможно, в будущем будут дополнены иными и лучшими составами.
Но если мы потворствуем себе в данном предположении, то, возможно, нам следует
задумать и о другом, и спросить себя: неужели природа действительно так глупа, как мы
её представили? Может быть, в боли содержится какая-то иная, кроме обучающей,
функция, которую мы упустили? Возможно ли, что наши предки, чья природа
сформировалась в процессе дарвиновского отбора, действовавшего сотни тысяч лет,
получали от боли какое-то преимущество, которое мы лишь недавно утратили или
которое нам до сих пор не удалось осознать?
Если человеческий мозг ощущает боль особенным образом не из-за простой прихоти
природы - неудачного побочного продукта развития сознания и силы рационального
мышления, - тогда мы должны с необходимостью искать функции и пользу сверх просто
обучающей. Если мы сделаем это, нам стоит серьезно принять, хотя бы как гипотезу, тот
факт, что боль может быть определенным поводом или стимулом, который побуждает
людей к усилиям, выходящим далеко за рамки избегания определенных действий и
предметов - возможно, даже далеко за пределы общего поиска комфорта, убежища и
эффективной медицины. Возможно, нам следует приготовиться к принятию идеи о том,
что интеллектуальный человеческий прогресс - как в области индивидуального
саморазвития, так и в области коллективного интеллектуального состояния - каким-то
образом выигрывает от частного болевого опыта, который приходится переживать людям.
Существует и другая тема, которую следует учесть; она ещё больше усложняет дело
анализа и построения гипотез. Нам уже пришлось заметить различие между
физиологическим феноменом боли (т.е. передачей определенных электрических
импульсов по нервам в мозг) и субъективным болевым переживанием (т.е. знанием о
боли, чувством вреда, воспринимаемым активным сознанием).
К данному наблюдению следует добавить, что осознание течения причинности
иногда является обратным. Иногда мы чувствуем боль из-за предметов, совершенно
отличных от обжигающего пламени или колющихся шипов, нас также "ранит" чувство
горя от потери наших близких, или потери любви и самих любимых. Мы часто говорим о
"больном сердце" или о боли, причиненной оскорблением, и тут, разумеется, могут
проявляться физические симптомы, сопровождающие то, что по существу, является
душевным переживанием.
Более того, такие типы "эмоциональной боли" часто более могущественны в своем
воздействии на нас, чем простая физическая боль. Слезы, которые проливает ребенок,
разбивший коленку, часто менее тягостны, чем те, которые следуют за бранью в его адрес;
взрослые учатся сдерживать свои слезы, когда их ранят словами, но также могут плакать
от метафорически причиненной боли и проливать слезы сочувствия из-за ран тех, кого
они любят.
Разница воздействия особенно ярко проявляется в феномене суицида. Точно не
известно, но люди сравнительно редко убивают себя из-за агонии; тоска и любовное
разочарование - гораздо более частые мотивы для саморазрушения. Следует также
заметить забавную, но распространенную форму речи, свойственную некоторым людям,
которые иногда говорят, что, несмотря на страдания, доставляемые травмами или
болезнью, они довольно "хорошо" чувствуют себя. Отсюда мы можем заключить, что
чувство здоровья, связанное с чувством своего эмоционального согласия с миром, иногда
считается более ценным, чем чувство отсутствия боли. Человек под пыткой может,
несмотря на исключения, быть принужден агонией предать своих любимых, но
последующее чувство вины может превратиться в ношу эмоциональной боли для них,
которая будет мучить их ещё долго после исцеления физических ран.
Несмотря на то, что этот вывод может показаться излишне эмоциональным, есть
определенный толк в аргументе, что лучшим противоядием от боли является не
химическое средство вроде опия, но возможность чувствовать, что жизнь достойна жизни
и вознаграждается, несмотря на твои страдания. Не следует недооценивать качество опия,
и человек, испытывающий тяжкую боль, совершит глупость, отказываясь от него, но
когда он проглатывает настойку, его нужды не заканчиваются. Тот факт, что человек
любит своих жену и детей и любим ими, может помочь ему переносить физические
трудности гораздо дольше.
Без сомнений, человек может согласиться на известный риск повреждения и
переносить существенную продолжительную боль, если ему известно, что жизнь его жены
или детей под угрозой. Он может, конечно, быть принужден отбросить свои принципы
под жестокой пыткой, но это не уменьшает значение того факта, что он также может
пожертвовать собой, чтобы спасти других. Как могла бы существовать армия и вестись
войны, если бы не сила чувства долга, заставляющая преодолевать угрозу ранения и боли?
Данное наблюдение придает определенное доверие гипотезе, что боль, кроме
обучающей функции, имеет и некую функцию стимула, побуждающего импульса.
Опыт эмоциональной боли не приучает множество людей к меньшим чувствам по
отношению к любимым, большинство людей не отзываются на свой первый опыт тоски
из-за неразделенной любви, каким бы болезненным этот опыт ни был; и только малая
толика тех, кто приходит во временное безумие от разочарования в любви, становятся
полностью бесчувственными. Естественный отбор дал нам возможность испытывать
эмоциональную боль не для того, чтобы мы избегали её причин, если эмоциональная боль
не является просто жестоким случаем сильного чувства; она должна служить иным целям,
которые также важны для нашей способности к выживанию и передачи этой способности
нашим потомкам.
Что бы ни говорили философы и ученые о феномене боли, мы никогда не сможем -
да и не стоит пытаться - убедить себя в том, что боль иногда должна приветствоваться и
приниматься. В самой сути боли заключается то, что иногда её следует избегать и
отклонять. При рациональном изучении, как бы то ни было, нам следует надеяться прийти
к лучшему понимаю её необходимости, и понимание, несомненно, поможет нам
преодолевать боль и принимать решения, которые иногда нужно принимать, оправдывая
риск повреждения.
Страдания не облагораживают нас, несмотря на утверждения некоторых философов.
Неверно, что бы ни утверждали иные оптимисты, что то, что не убивает нас, делает нас
сильнее. Тем не менее, из нашего опыта боли проистекают как добрые, так и вредные
последствия, и мы обязаны самим себе пытаться как можно лучше разобрать, что они
означают. Если нам следует победить "пращи и стрелы яростного рока", то нужно
изучить все, что касается природы и действий этих пращей и стрел и точной формы ран,
которые он могут причинить и причиняют человеческому телу и человеческой душе.
(Отрывки из труда "О естественной пользе боли" Дэвида Лидиарда. "Журнал
физиологического общества", весна 1889 года).
Часть вторая
НЕСОКРУШИМЫЕ ОКОВЫ И АДСКОЕ ПЛАМЯ
1
Его охватило безжалостное пламя, и он умер бы, если бы его не спас ангел, чьим
преданным слугой он был и которому он все ещё был нужен. Ангел, бережно расходуя
собственную магическую силу, искусно использовал пламя, чтобы закалить человека,
превратив его в свой прекрасный инструмент.
Вначале человек не понимал, что с ним сделали, и ненавидел воображаемую
несправедливость своей судьбы: но со временем он смирился со своим положением. Он
понял: то, что он принимал за Ад, было скорее Чистилищем, и он - всегда считавший
себя проклятым - имеет законное право вступить на тропу спасения.
До тех пор, как он прошел сквозь пламя и был очищен от всех чувств, он не знал,
что значит чувствовать на самом деле.
До тех пор, как он прошел сквозь пламя и был ослеплен его светом, он не знал, что
значит видеть на самом деле.
До тех пор, как он прошел сквозь пламя и был уничтожен его жаром, он не знал,
что значит быть на самом деле.
Долгое время спустя после пожара Джейкоб Харкендер не чувствовал боли.
Нервные окончания под поверхностью его кожи были выжжены, так что его нервы не
воспринимали внешних стимулов.
В этот период он удалился от мира больше, чем в любом сне и трансе, которые ему
случалось пережить, когда он с трудом уходил от диктатуры реальности. Тогда он
понял неопровержимую истину слов Беркли: материя есть отвлеченная идея; если идеи
нет, то нет и материи.
На свой извращенный лад этому человеку посчастливилось ускользнуть на время от
мира, и он вкусил свободу. Ненадолго он стал подобен Богу - один в самом себе, вне
Творения.
Но так же, как Бог, в которого с идиотским упорством верил его отец, Харкендер
со временем обнаружил, что не может больше переносить пустоту уединения. И так
же, как в свое время пришлось Богу, он выкрикнул в конце концов: "Да будет свет!"
И был свет, когда он потребовал этого: свет и жизнь, и все бесформенные образы
зарождающегося мира. И в величественном взрыве света, который был просто
следствием возвращения чувствительности его телу и мозгу, он узрел Бесконечность.
Сожженные нервные окончания в конце концов начали отрастать снова во
внутренних слоях плоти Харкендера. Рецепторы восстанавливались на своих местах,
открываясь обновленным чувствам, и обнаженные отверстия заполнились
переполняющим водопадом всевозможного чувственного опыта. И был свет, и был звук,
и было тепло, и было давление; было смущающее сочетание кислоты-сладости-горечи на
языке, ноздри ощущали сладковатый сплав запахов разложения и гниения.
И сверх всего этого была боль.
Свет, сиявший в сознании человека, происходил не извне. Его глаза, выжженные
огнем и вытекшие от жара, никогда больше не увидят, если только какое-то
милосердное волшебство не развернет вспять поток времени. Но внутренний взор его
души, который он так долго и старательно развивал, чтобы рассмотреть миры за
пределом мира и уловить оттенки ощущений, которые не воспринимало обычное
человечье стадо, теперь получил невообразимый ранее кругозор.
В этом первом потоке света он увидел яркую вспышку созидательной энергии, с
которой начался мир, и огромное облако взорвавшихся звезд, и все обитаемые миры,
которым дали жизнь звезды.
На лике звездного моря он прочел черты восхитительнейшего из всех созданий
света - жестокого и прекрасного Ангела Боли; а она увидела его. Она хлестала и рвала
его изо всех сил, и исторгла из его уст все крики, на которые способны были его
обожженные легкие.
Она не была реальна. Она была лишь иллюзией, которую он вызвал, чтобы придать
форму своим ощущениям; но как он мог научиться видеть и её и узнать её?
Сделал бы так на его месте любой другой?
Раньше Харкендер считал, что уже пришел к соглашению с Ангелом Боли и сделал
её своей покорной любовницей. Он верил в бесславной тщете, что уже отстрадал,
договорился со своим страданием и повернул его себе на пользу. Теперь он понял, каким
глупцом всегда был. Его первые осторожные попытки заигрывать с Ангелом Боли
привели его к другому, более реальному ангелу, который снизошел до обладания им; но
это был просто легкий флирт по сравнению с насилием, которое он переживал теперь.
Теперь он подошел к границам боли, которую способна выдержать человеческая
душа, теперь он подошел к границам боли, которую способно перенести человеческое
тело.
Вначале он думал, что не сможет это вынести, но скоро обнаружил, что должен
- тогда он и подумал, что, должно быть, находится в Аду, приговоренный к вечным
мукам.
Как бы то ни было, со временем он приспособился к этому состоянию.
Боль не отпускала его, пытка не прекращалась, но они стали обстоятельствами
его существования, и он научился сосуществовать с ними. Он узнал, что, каким бы
яростным ни было объятие Ангела Боли, его можно выдержать. Он был так силен и так
смел, что даже не опустился до ненависти к ней. Даже в глубине своего отчаяния он
отказывался совершенно падать духом, даже на вершине агонии его привлекал яркий
свет этого видения.
В своем прежнем невежестве Харкендер полагал, что в нем было посеяно
достаточно семян боли, чтобы нынче собирать урожай. Он верил, что знает, как
достигнуть вершин видения и видеть так, как видят сами боги. После пожара он понял,
что заблуждался. Пока сожженные слои плоти восстанавливались один за другим, он
понял, насколько ему недоставало воображения, чтобы рассмотреть поляны Рая,
каверны Ада и - свыше всего этого - свет Истины.
Некоторое время свет его внутреннего видения был ослепляющим, он не являл ему
почти ничего, кроме восторженного лика Ангела Боли. Но со временем, он приспособил
свое видение к этой яркости и начал видеть более четко. Затем он начал понимать,
почему его мучитель спас его от огня. Он начал понимать, что требовал его господин от
его обостренного внутреннего зрения.
Пламя
...Закладка в соц.сетях
