Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 2. Ангел боли
...Милое существо,
не так ли? Я изучал её несколько лет, как и Джейсон Стерлинг. Вы видели его
лабораторию? Думаю, что если Мерси вам доступна, то и Люк тоже. Как вам мои
провидцы? Они печальная пара, на свой лад, но мне очень нравятся. Я не всегда был
добросердечен, и я никогда не думал, что душа может научиться сопереживанию в Аду...
но я научился большему. Я прошу вас лишь об одном, Лидиард. О согласии! Не
принуждайте ангелов заставлять вас делать свое дело.
- У вас загадок больше, чем у Сфинкс, - сказал Дэвид, не в силах сдержать ярость.
- Но если вы знаете меня так хорошо, как заявляете, то должны знать, что мое согласие
можно получить только доводами разума. Скажите мне, на что я должен дать согласие, и
почему я должен это сделать. Иначе...
Человек в сером выпрямился, отчасти восстановив силы. Его пальто так обтягивало
костяк, словно он был почти лишен плоти.
- Никаких компромиссов, - прошептал он. - Времени для непокорных оракулов
больше не осталось. Ангел, поймавший вас в Египте, ждет от вас приложения всех сил.
Нужна только абсолютная преданность. Взгляды Стерлинга и Люка не имеют защиты -
их легко обмануть - но вы и я знаем, кто мы, кому мы служим, и как. Бедняга, вы гораздо
глупее меня, но ангел выбрал вас, а не де Лэнси и даже не Таллентайра. Вы один можете
послужить ей сейчас, и если она сочтет это необходимым, то возьмет в заложники вашу
жену и детей. Пощадите их, Лидиард. Сделайте то, что должны, добровольно. Если вас
постигнет неудача, пусть она будет лишь вашей. Я прошу вас только о том, о чем
собирался попросить. И я думаю, вы понимаете, как близко я знаком с Ангелом Боли.
Дэвид начал понимать.
- Двадцать лет... - сказал он. - Двадцать лет игра находилась в тупике. Баст и
Паук не знали ни себя, ни друг друга достаточно хорошо, чтобы планировать действия. Со
временем они, должно быть, заключили союз, но теперь спокойствие оказалось грубо
нарушено, не так ли? Теперь тут три пробудившихся ангела. Баланс сил полностью
нарушен, и их чувство опасности чрезмерно возросло.
Человек в сером не проявлял эмоций, его глаза смотрели холодно. Спустя мгновение
он все же заговорил.
- Существо, которое вы называете Пауком, - сказал он спокойно, - я называю
Зиофелон. У него нет имени, и он в нем не нуждается, но мы с вами - существа, которые
полагаются на имена в надежде использовать слабую силу разума. Я не стал искать ему
имя в мутном болоте мифов, а придумал его сам. Я служил Зиофелону гораздо лучше, чем
вы служили Баст, но не потому, что я стал ему поклоняться. Мы с вами похожи гораздо
больше, чем я думал. И ничто так не сильно в нас, как неукротимое любопытство. Баланс
сил неминуемо должен был разрушиться. Когда создатель Гекаты привел Стерлинга на
грань успеха, а силы Гекаты стали расти, Зиофелон и Баст не могли оставаться в стороне.
Затем исчез Пелорус и был воскрешен Глиняный Человек. Я не знаю, на самом ли деле
Иной, с которым нам предстоит встретиться, действительно является Махалалелем - но
если это он, то Баст и Зиофелон в страшной опасности. Они должны действовать, и
действовать вместе. Мы заложники не из-за наших хрупких и слабых тел, но из-за дара
видения, которым мы наделены. Ангелы желают видеть, Лидиард. Они намерены
обнажить свои души друг перед другом. Единственная честность, которая им доступна,
это разделение откровений оракулов, и это единственный способ быстро увеличить объем
знания, который им доступен. Они долго терпели, Лидиард, но больше терпеть не могут.
Вы должны понять, что они не хотят войны. Они не желают рисковать разрушением.
Единственное, что они могут сделать вместе - единственный проект, который они могут
ощутимо разделить - это совместный поиск просвещения. Того, что они могут заставить
нас увидеть, недостаточно. Для того, что они собираются сделать, им нужно наше
чистосердечное сотрудничество. Мы должны пожелать увидеть так же сильно, как они, и
они сделают все, что могут, чтобы исполнить наши желания.
- Они собираются причинить нам боль, - сказал Дэвид настолько эмоционально,
насколько он мог.
- И мы должны принять эту боль, - согласился бледный человек. - Для таких
людей, как мы, это не слишком сложно. Мы знакомы с болью. От нас требуется больше,
но мы и знаем больше. Ангелы не знают, кто из нас будет видеть более ясно или понимать
более полно, но мы с вами ценны, мы закалены адскими огнями и выучены Ангелом Боли
искусству пророческих видений. Мы должны сыграть нашу роль добровольно.
Дэвид сглотнул, но комок в горле не исчезал. Он чувствовал головокружение и
сухость из-за лихорадки. Он видел абсурдность всего этого, хотя прилив странных
событий унес его так далеко, что он был готов почти к любым новостям. Он знал, что
может отказаться во все это верить и признать, что он безумец, одолеваемый
галлюцинациями.
"Должно быть, это не реально, - сказал он себе. - Я думал, что проснулся, когда
Нелл заговорила со мной второй раз, также как я думал, что проснулся, когда увидел её
около кровати в первый раз, но я могу также и ошибаться. Я могу пробудиться в любой
момент, обнаружить, что моя рука пульсирует приглушенной опием болью, и услышать
голос моей дочки".
Он не мог убедить себя. На самом деле он не мог убедить себя, что была какая-то
существенная разница между сном и явью, теперь, когда он забрался так далеко в
лабиринт видений и кошмаров. Это была его жизнь, какой бы извращенной и неуверенной
она ни была, и он должен обеспечить свою безопасность в ней, как может.
- Возможно, вы мне не враг, - сказал он тихо человеку в сером, - но вы
наверняка мне не друг. Я не могу доверять вашим советам.
Снова бледные глаза посмотрели на него с чем-то похожим на ненависть, которая
только подчеркивала правоту его слов.
- Я не могу спасти вас от вашей глупости, - сказал человек в сером. - Но,
возможно, я спас вашу жену. Если мы переживем это, то вам будет достаточным
наказанием знание, что это я спас её, а не вы.
В свете всего, что узнал Дэвид, это была особенно неприятная угроза. Увы, он
понятия не имел, как на неё ответить или как её расстроить.
Договорив, человек в сером выглянул из окна кэба. Его не успокоило то, что он
увидел, и бледность его лица словно увеличилась от сильной тревоги. Дэвид потянулся
посмотреть в окно на своей стороне, чтобы увидеть, что его насторожило.
Улицы Лондона были ещё различимы, хотя Дэвид не мог узнать ту, по которой они
катились, но он заметил определенную особенность, которую слишком хорошо знал.
Когда он сбежал из подвалов дома Калеба Амалакса, где Мандорла Сольер держала его в
плену и пытала, он почувствовал себя странно разъединенным с миром, который словно
бы стал призрачным объектом, лишенным материи. Теперь мир снова превратился во чтото
призрачное. Он потерял цвет и отчасти плотность, так что здания на обеих сторонах
улицы выглядели как декорации в театре, а люди на тротуаре казались бесплотными
духами. Только их кэб сохранял вещественность, а остальные повозки стали такими же
призрачными, как и их пассажиры.
Дэвид уверил себя, что могло быть и хуже. Это было знакомо. Даже если он
провалится сквозь текучую землю в холодный подземный мир, это будет всего лишь
повторение пережитых им событий. Ничего нового не произойдет, и нет причин для
страха. Даже если мне приснится смерть, то мне позволено надеяться, что смерть,
которую я могу тут пережить, всего лишь иллюзия.
Он сумел храбро улыбнуться, и на короткое мгновение показалось, что его попутчик
ответил ему тем же. Затем Дэвид увидел, что подобие улыбки на чужом лице вызвало
быстрое исчезновение плоти, которая открывала ужасную ухмылку гниющего скелета.
Казалось, человек в сером пронесся через все стадии гниения, и ничто больше не
покрывало его костей, кроме тонкой пленки темной пыли. Его одежда была практически
не затронута, хотя она сильнее обвисла на его узком костяке. Он продолжал сидеть, и
Дэвид не знал, какая сила скрепляет части скелета.
Дэвид посмотрел на свою руку, отчасти ожидая, что он подвергся такой же
метаморфозе, но ничего не случилось.
Кэб остановился, и он почувствовал изменение веса, когда кэбмен спрыгнул - или
упал со своего сиденья. Дэвид открыл дверь и вышел. Пока он выбирался, кэб и лошади
оставались вполне материальными, но как только он отпустил дверную ручку, кэб стал
таким же призрачным, как остальные повозки. Хотя кэбмена не было видно, лошади
тронулись с места, и повозка вскоре исчезла из виду.
Дэвид понял, что находится на мосту Ватерлоо, и повернулся, чтобы взглянуть на
здание Парламента, которое казалось странно изящным в своей новой нематериальности.
Он разглядывал его около минуты, затем отвернулся и прошел по мосту, чтобы
посмотреть на мутную воду Темзы, по которой, как по маслу, скользили призрачные суда.
Он вгляделся в бесцветное, пустое небо. Несмотря на его пасмурность, оно казалось
чистым, и он почувствовал, будто смотрит в бесконечную, беззвездную пустоту. Он на
миг задумался, почему оно не было черным, но затем заметил, что серость не однородна и
на него смотрит невообразимо широкое призрачное лицо - словно с дальнего конца
обширной, но конечной Вселенной.
Он видел это лицо раньше, в ярком бреду лихорадки от яда. Это было лицо
верховного Бога, Творца Творцов, совершенно беспомощного Бога, пойманного
границами собственного Творения, не могущего вмешаться в то, чему он дал образ и
позволил действовать. Взгляд проникал в самую душу Дэвида Лидиарда, без сожаления
или извинения, словно подчеркивая загадочную природу человечества и мира.
- Должен ли я ждать тут вечно? - вслух спросил Дэвид. - Я здесь с какой-то
целью, или меня просто выкинули из мира, и я должен выбираться сам?
Рот Бога открылся, словно собираясь ответить - что было бы доказательством того,
что видение всего лишь галлюцинация, - но звуков не раздалось. Вместо этого
крошечная вспышка цвета расцвела в сером, хаотично завиваясь и разрастаясь, летя к
нему, как капля слюны из уголка божественного рта.
Вначале это была просто танцующая радуга, но когда она обрела образ и материю,
он понял, кто был послан, чтобы забрать его и перенести в новую фазу мучительного сна.
У неё были огромные крылья, темные как ночь, глаза как ярко пылающий янтарь, яркие
красные губы и серебряные волосы, развевающиеся позади, как хвост огромной кометы.
Её когти вытянулись, сверкая, как чистая сталь.
Он не мог не испугаться, но не бросился бежать.
В этот момент он, наконец, дал свое согласие. Он раскрыл свои страдающие руки,
чтобы принять радостное объятие Ангела Боли.
Когти Ангела Боли вырвали его из субстанции призрачного мира. Если бы такая
боль поразила его, когда он был неспособен к магическому видению, она бы привела его к
потере чувствительности - но из горького опыта он знал, как тяжело человеку,
наделенному внутренним зрением, потерять сознание. Он снова обрёл это зрение, и для
него не было избавления. Как бы то ни было, он взмывал с темным ангелом своего
воображения высоко в ослепительное небо.
И пока они летели, плотно прижавшись друг к другу в яростном объятии, каждая
точка его души была пронзена и изъязвлена её любящей и неосторожной хваткой.
Дэвид пробыл в Аду дольше, чем любой из людей. Однажды, ассоциируясь в
собственном сознании с самим Сатаной, он был прикован к бесплодной, огненной земле
Ада. Его сатанинское "Я" освободилось из этого плена, но Ад вернулся к нему, тайком
поселившись в его костях и сухожилиях, терпеливо распространяя свою власть над
пальцами и членами, вонзая отравленные холодом клыки в его теплое, бьющееся сердце.
Он изо всех сил боролся с этим внутренним Адом. Он сделал эту борьбу трудом всей
своей жизни и привлек к ней все оружие, данное ему наукой: опий, морфий, кокаин.
Он мог победить в сражении, но никогда не выигрывал войны.
И он не мог полностью освободиться от чувства нависшей угрозы, которое выражала
идея Ада. Он никогда не мог до конца избавиться от груза веры, которая была исподволь
внушена ему в детстве: вера, обещавшая вечное пребывание в Аду нераскаявшимся
грешникам. На уровне своего интеллекта он полностью отбросил церковные догмы, но на
уровне восстающих эмоций в его сердце сохранялась тайная, ускользающая тень: тень,
которая безмолвно указывала на путь вниз, в бездну.
На уровне разума Дэвид знал, что напоминание о вечном страдании было не более
чем иронией. Боль ощутима лишь при наличии контраста, и вечная боль обязательно
лишится смысла со временем. Но тень сомнения никогда не позволяла довериться разуму;
сомнение скалилось в насмешливой ухмылке, выслушивая его рациональные суждения.
Теперь он был уверен, что все его сомнения разрешатся. Теперь, когда Ангел Боли
окончательно объявила его своим и могла свободно унести в воображаемый центр её
пугающего мира, сущность вопроса наконец-то станет ему ясна.
Боль не исчезла, не исчерпалась от бесконечного повторения, но она изменилась.
Она изменила его или, по крайней мере, его чувство собственного "Я". Ему казалось, что
он сократился до крошечного, одетого в траур существа из костей и плоти, пляшущего,
как марионетка, в когтях Ангела Боли. Поднимаясь в небо, которое уже не было
свинцовым, в область, где лучи солнца рассыпались водопадами света, несчастная
человеческая душа Дэвида, казалось, каким-то образом перешла из его тела в бесконечно
более сильное и великолепное тело Ангела, где сплавилась с её душой и зрением.
Это не уменьшило боль, так как Ангел Боли сама была болью, но это было
своеобразное превращение, вернувшее боли её должное значение, как если бы мир был
создан разумно и целесообразно. Его вынесло за пределы времени и пространства, далеко
за пределы того комка глины, которым было его тело, и очень далеко за пределы того
комка глины, которым была Земля.
Ему было позволено разделить взгляд единородного Творца, наблюдающего за
своим Творением извне.
В этом видении была боль: вся боль всех миров всего Творения, и вся агония печали
и беспомощности всех существ, которые когда-либо были и когда-либо появятся. Но в
этом было и что-то большее, чем боль: обострение восприятия, которое восстановило
фокус всех ощущений. Это был единый неделимый момент созерцания, когда Дэвид
видел всё сущее, все потенциальное. Если бы в этом момент он сказал: "cogito, ergo sum",
он бы имел в виду не бесконечно малую вибрацию ощущений, потрясенную
затуманенным человеческим сознанием, но совершенно ясную мысль, сложную и
кристально-чистую, содержащую в себе всё Творение.
Он разделил ту единственную мысль Божьего сознания, которая была вселенной.
И, находясь вне времени, он разделил вечно длящееся мгновение.
По крайней мере, так ему показалось...
- Вот видишь, я честна! - произнес голос. - Я не прошу тебя заключать сделку,
не зная, что на кону. Я лишь прошу тебя выдержать ужасную боль. Я не пытаюсь
обмануть или надуть тебя. Как тебе сказали, ты слишком ценен для этого.
Он находился в пирамиде, глядя на огромную фигуру богини Баст, сидевшую на
возвышающемся троне. Она наклонялась вперед, глядя вниз на него с вниманием,
которого раньше он никогда не удостаивался.
Ему не пришлось преодолевать тяжелый путь через пустыню и улицы разрушенного
города - но она все равно смотрела на него, как богиня на человека; все равно она
вынуждала его помнить, что ей принадлежит вся власть, а ему ничто; все равно она
желала унизить его трепетом перед её величественностью.
- Тебе давно следовало быть со мной честной, - ответил он. - Тебе следовало бы
снизойти до меня, спрашивать меня и отвечать на вопросы, разделить со мной твои тайны
и твои надежды.
- Не завидуй другим, - сказала она ему. - Я обращалась с тобой гораздо лучше,
чем с ним. Но за тобой следили, как никогда не следили за ним, и все разделенные с тобой
тайны стали бы известны остальным.
Она говорила с ним как богиня с человеком, но слова её выдавали. Она говорила как
коварное и хитроумное существо, чьи доводы были столь же двусмысленны, как и
человеческие. Она не скрывала, что желает заключить с ним сделку. Ей нужно было
согласие, о котором говорил бледный человек. Она нуждалась в его согласии пройти через
пламя Ада не для себя, но ради неё, и совершить все возможное, чтобы увидеть все, что ей
необходимо увидеть.
Он мог попытаться угадать, что она не могла узнать без его помощи.
Сколько ангелов могут уместиться на кончике иглы? А сколько их ещё спит под
поверхностью земли? Насколько далеко находятся остальные, населяющие отдаленные
пределы вселенной, разросшейся до бесконечности? Можно ли заключить союз между
тремя так же легко, как между двумя, чтобы организовать стаю хищников, чьим
злодеяниям невозможно противостоять?
- Я стану твоими глазами, - сказал он, хорошо зная, на что он дает согласие. - У
меня есть свои причины этого хотеть. Не знаю, смогу ли оплатить цену это видения, но я
постараюсь. Я напуган, но сделаю, что в моих силах. Но впоследствии все изменится. Ты
не богиня и не сможешь дальше притворяться ею. Я узнаю, кто ты на самом деле.
Огромные зеленые глаза смотрели на него, зрачки превратились в узкие щели. В
правой руке она держала овальное зеркало - гораздо больше того, что висело на двери
его гардероба. Теперь она подняла зеркало, чтобы Лидиард смог увидеть, что в нем
отражается.
Дэвид увидело, как его старший сын просыпается, чтобы обнаружить призрачную
фигуру около своей кровати. Он наблюдал, как Тедди улыбается прекрасной бледной
даме, протянувшей тонкие пальцы, чтобы коснуться его руки.
Первые строчки старинного стихотворения, которое он знал с детства, всплыли в его
сознании:
Под серебряной луной,
Убегай, малыш, домой.
Ночь на откуп отдана
Оборотням Лондона.
Он увидел, как тело Тедди начало изменяться и трансформироваться - знакомым и
странно привлекательным образом. Он увидел, как Тедди становится волком. Затем
бледная леди также перекинулась в волка. Вместе они растворились в ночной тьме.
Он увидел, как Нелл, читавшая книгу при свете свечи, подняла голову, чтобы
посмотреть на привлекательного молодого человека с пронзительным взглядом. Ей
следовало испугаться, но она только улыбнулась.
В тревожных мыслях её отца продолжала звучать песня:
Незнакомца нежен взгляд,
Но клыки бедой грозят.
Ты на откуп отдана
Оборотням Лондона.
Он увидел, как преобразились Нелл и молодой человек. Он увидел, как их обоих
скрыла тьма.
Он увидел Саймона, почти заснувшего и видевшего сны, не заметившего женщину с
фиалковыми глазами, которая, склонившись над ним, протянула руки в шелковых рукавах
к его одеялу. Маленький мальчик так и не открыл глаза, но он, казалось, был рад
прикосновению, так как позволил ей обнять себя, словно это была его мать.
И слова подходили к концу:
Звездной ночью люди спят.
Кто же входит в темный сад?
Эта леди гордая -
Оборотень Лондона.
Он увидел, как ребенок превратился в волчонка. Большая белая волчица схватила
его зубами за загривок и унесла во тьму.
Дэвида охватила горькая тоска. Он не ожидал этого. Хотя он понимал, что у него не
было причин на что-то надеяться, он все же мечтал о справедливости и чести. Но эта
фальшивая богиня была ревнивой, злой, деспотичной и жестокой, и она не могла
позволить ему считать, что они были равными сторонами, наделёнными при заключении
контракта одинаковыми правами.
- А что с Корделией? - спросил он резко.
- Что с Корделией? Она в безопасности, - ответила богиня, убирая зеркало. Это
тоже должно было причинить ему боль. Это также было жестоко, потому что человек в
сером, чье имя он угадал, обещал, что он, а не Дэвид, спасет Корделию. Он также
пообещал, что Дэвид всю оставшуюся жизнь будет нести груз этого знания. Баст
прислушалась к нему и не побрезговала подсказкой.
- Тебе не обязательно было это делать, - прошептал Дэвид, пока его душа
корчилась от разъедающей кислоты его собственного гнева. - Ты получила мое согласие!
Она наклонилась ближе, и в её огромных кошачьих глазах он поймал влажный
отблеск.
- Ты прекрасно знаешь, в чем дело, мой возлюбленный, - сказала она очень мягко.
- Поразмысли, и ты поймешь, что у меня не было выбора. Ты дал мне кое-какие знания о
боли, которых у меня не было раньше. Ради меня ты должен отправиться в Ад, мой
единственный возлюбленный, но Ад не будет настоящим, пока в тайных уголках твоего
сердца остаются островки покоя. Я сделала это не ради твоего согласия, которое уже
получила, а чтобы причинить тебе боль - боль, которую ты поклялся перенести.
Не вини меня в этом, любимый, ведь это ты объяснил мне природу и значение боли,
и я не посмею больше быть милосердной - теперь, когда ты должен видеть так ясно, как
никогда. Я, как и ты, не понимаю, зачем нужна боль, но я, как и ты, знаю что она
необходима. Поэтому, мой возлюбленный, я должна ранить тебя - так изощренно, как
смогу. Прости меня, возлюбленный, потому что я не знаю, что и почему я делаю, но знаю
только, что так должно быть...
Дэвид никогда не терял сознания, потому не мог и пробудиться, но он потерялся на
окраинах своего болезненного состояния и вернулся обратно, лишь когда Ангел Боли
перенесла его в место отдыха и отпустила.
Постепенно он разобрал, что находится в лесу. Воздух был горячим и влажным, но
густая листва защищала его от прямых солнечных лучей, которые, словно мозаика, игл,
пронизывали купол леса. Хотя земля была затенена, она не была голой - повсюду росла
густая трава, мягко пружиня под его телом, и распускались крохотные цветы. Деревья
также стояли в цвету, но свисающие с извилистых ветвей цветы сильно отличались от тех,
которые росли в траве, по форме они напоминали большие, яркие колокольчики.
Он слышал мягкий плеск падающей воды.
Когда Лидиард попытался сесть, чтобы увидеть воду, возобновившаяся боль
пронзила его с головы до пят. Он чувствовал раздражение каждого истертого сустава,
напряжение в каждом изнуренном мускуле. Он страстно и яростно желал иметь силы не
обращать на боль внимания, или, по крайней мере, действовать, невзирая на неё - но
прошло более минуты, прежде чем он смог принять сидячее положение.
Пруд находился в низине, не далее чем в дюжине шагов. Его питал быстрый ручей,
который переливался через маленький, поросший мхом камень, чтобы упасть с высоты
руки. Его устье было более широким и мелким и наполовину заросло сорной травой.
Он не знал, холодна ли вода, хотя у него не было и оснований полагать, что она не
окажется такой же теплой, как насыщенный влагой воздух. Его мучила сильная жажда, и
единственная мысль, которой удалось прорваться в его смущенное сознание, было
желание добраться до края пруда и напиться. Он ещё не успел задуматься, где он
находится, как и почему он здесь оказался: его воля сконцентрировалась на единственной
задаче - добраться до пруда.
Воздух, который он с усилием втягивал, казался липким. На мгновение, когда боль
заставила его остановиться, временная нехватка силы воли приняла форму извращенного
убеждения, что ему не обязательно пить - жажда может прекратиться, если он будет
просто втягивать сырой воздух. Но он заставил себя двигаться. Он не стал задаваться
вопросом, что он сможет ещё сделать, учитывая то, что он еле полз. Он смотрел на
водопад и пруд и подтягивал себя к ним дюйм за дюймом.
Наконец, ценой страшных и немилосердных усилий, Дэвид достиг берега.
Он наклонился к воде, как зверь, и пытался пить, но у него не получилось. Ему
пришлось вытянуть руку и зачерпывать воду горстью, поднося её к губам и понемногу
глотая.
Вода не была холодной, но её тепло было таким же приятным, как и её чистота, и по
мере того, как он утолял жажду - что происходило необыкновенно быстро - мучившая
его боль проходила.
Он с удивлением почувствовал, что случилось чудо.
Боль снизилась на порядок. Будто бы он был обмотан слоями колючей проволоки,
которые теперь один за другим разматывали. С каждым слоем приходило все большее
облегчение, и каждый был ближе к его сердцу, чем предыдущий. Он остро почувствовал,
что не понимал многие годы, что значит не испытывать боли. Он осознал, что состояние,
которое он принимал за нормальное и терпимое, было лишь уровнем боли, к которому он
приспособился.
Его страдания завершились, и он подумал, не сходно ли это со всей человеческой
жизнью, и был ли хоть один живущий человек когда-нибудь на самом деле свободен от
боли.
Он выпил ещё воды, на этот раз легко двигая рукой и пальцами. Теперь Лидиард
чувствовал не просто отсутствие дискомфорта, но здоровье и благоденствие, которых
никогда не ощущал раньше, даже в самом расцвете молодости - перед тем, как заболел,
до того, как он был ужален магической змеёй в египетской пустыне.
Наконец он напился и позволил воде, взбаламученной движениями его руки, снова
успокоиться. Вскоре воды пруда стали зеркально гладкими, и он мог разглядеть неясное
отражение своего лица в мелкой ряби.
Он с трудом узнавал себя.
Должно быть, он стал лет на двадцать моложе, все следы усталости, напряжения и
старения покинули его черты. Это не было иллюзией, так как он мог посмотреть на свои
ладони и часть предплечья, не закрытую рукавом. Следы его болезни, ранее хорошо
заметные, полностью исчезли. Его кожа была гладкой и блестящей, суставы больше не
были раздуты.
Он напился из источника молодости.
Вначале его медлительное сознание отказывалось принять эту мысль, даже в
качестве метафоры, но правда бросалась в глаза, и ему пришлось её принять. Он, конечно,
знал, что видит сон, но освободиться от своего недуга, хотя бы во сне, казалось ему
бесценным достижением. Он видел сны все эти двадцать лет, но его сны - даже
смягченные опием - никогда не могли освободить его от ощущения боли настолько
полно, как этот. Он понимал, что не стоит относиться с презрением к подобной
возможности.
Он легко и плавно поднялся. И встал, разглядывая лесные заросли и бесчисленные
разрывы в листве, сквозь которые лился свет, наслаждаясь собственным существованием.
Он торжествующе раскинул руки и открыл рот, чтобы закричать от восторга - но крик не
вышел из его уст.
На некотором расстоянии от него, почти скрытое в
...Закладка в соц.сетях
