Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов и повестей.
...л папа, - если так, то мы, по крайней мере, от них
избавимся. Они перестанут преследовать нас несчастьями.
- Как ни крути, ничего хорошего из этой затеи не выйдет, - заявил
папа Малыша, который явно недолюбливал Граничников. - Они живут стаями.
Всегда так было. И они никогда не помогали всем, только одному человеку
или, в лучшем случае, одной семье. Нам не удастся поделить их так, чтобы
они всем приносили пользу.
- Если послушаете меня чуток, мужики, - объявился Граничник с моим
телебиовизором на голове, - то я вам все растолкую.
Должен сказать, что его голос вызвал у нас шок. Трудно было
представить, что они вообще умеют говорить. А тут еще таким языком и таким
тоном. Вылитый Энди Картер! Он тоже - либо просто ругался, либо выражался
с грубоватой язвительностью. И этот Граничник, который столько лет жил по
его образцу, просто не умел говорить иначе.
Мы стояли, уставившись на Граничников, а они так усиленно кивали
головами, что едва не сломали себе шеи.
Первым опомнился папа.
- Валяй, - сказал он Граничнику. - Мы тебя слушаем.
- Мы будем с вами якшаться, только чтобы все по-честному. Мы будем
вас оберегать от несчастий и другой фигни, но за это вы дадите нам
телебиовизоры - только без трепа, ясно? По одному для каждого. И на вашем
месте я не стал бы хитрить.
- Звучит вполне разумно, - сказал папа. - Ты имеешь в виду нас всех?
- Как есть всех, - ответил Граничник.
- Значит, вы разделитесь? На каждого из нас будет приходиться по
крайней мере один из вас? И вы больше не будете жить группами?
- Я думаю, - вмешался папа Чистюли, - мы можем на них положиться. Я
понял, что хотело сказать это существо. Почти та же история, что и с родом
человеческим на Земле.
- А что такое случилось с родом человеческим на Земле? - с легким
удивлением спросил папа.
- Исчезла потребность групповой жизни. Когда-то люди были вынуждены
жить семьями или племенами. А потом появились патефон, радио, телевидение
- исчезла потребность в общении. У каждого человека есть уйма развлечений
дома. Ему не надо даже выходить из своей комнаты, чтобы увидеть мир.
Поэтому зрелища и развлечения массового характера постепенно вымерли.
- Вы думаете, что то же самое произойдет с Граничниками, когда мы
снабдим их телебиовизорами?
- Наверняка, - ответил папа Чистюли, - мы устроим им, как я сказал,
индивидуальное развлечение. И, таким образом, у них исчезнет потребность в
групповой жизни.
- Клево сказано, приятель! - с энтузиазмом воскликнул Граничник.
Остальные согласно закивали головами.
- Но это ничего не даст! - крикнул папа Малыша, разозлившись не на
шутку. - Ведь они теперь в нашем мире, и неизвестно, смогут ли они здесь
что-нибудь для нас сделать.
- Заткнись, пожалуйста, - сказал Граничник. - Конечно, здесь мы
ничего не сможем для вас сделать. В вашем мире мы не можем заглядывать
вперед. А чтобы мы были вам полезны, это необходимо.
- Значит, как только мы даем вам телебиовизоры, вы вернетесь к себе?
- спросил папа.
- Еще бы! Там наш дом, и попробуйте только нас туда не пустить!
- Мы не станем вам мешать, - ответил папа. - Наоборот, даже поможем
вернуться туда. Дадим вам телебиовизоры, а вы возвращайтесь и беритесь за
дело.
- Мы будем работать честно, - заверил Граничник, - но нам нужно время
зырить телебиовизор. Идет?
- Ладно, - согласился папа.
Я выбрался из толпы. Все как-то устроилось, а я уже был сыт по горло.
Хватит с меня всяких историй.
Возле сеновала я увидел Чистюлю, медленно бредущего по земле. Он шел
с большим трудом, но мне почему-то ничуть не было его жалко. Сам виноват.
На мгновение мне подумалось, а не подойти ли к нему, и не наподдать
за тот раз, когда он вывалял меня в грязи. Но потом я сообразил, что с
моей стороны это означало - бить лежачего, ведь он и так наказан
собственным папой на тридцать дней.
Поколение, достигшее цели
Тишина царила много поколений. Потом тишина кончилась.
Рано утром раздался Грохот.
Разбуженные люди прислушивались к Грохоту, затаившись в своих постелях.
Они знали, что когда-нибудь он раздастся. И что этот Грохот будет началом
Конца.
Проснулся и Джон Хофф, и Мэри Хофф, его жена. Их было только двое в каютке:
они еще не получили разрешения иметь ребенка. Чтобы иметь ребенка, нужно
было, чтобы для него освободилось место; нужно было, чтобы умер старый
Джошуа, и, зная это, они ждали его смерти. Чувствуя свою вину перед ним,
они все же про себя молились, чтобы он поскорее умер, и тогда они смогут
иметь ребенка.
Грохот прокатился по всему Кораблю. Потом кровать, в которой, затаив
дыхание, лежали Джон и Мэри, поднялась с пола и привалилась к стене, прижав
их к гудящему металлу. Вся остальная мебель- стол, стулья, шкаф- обрушилась
с пола на ту же стену и там осталась, как будто стена стала полом, а полстеной.
Священная Картина свесилась с потолка, который только что тоже был
стеной, повисела, раскачиваясь в воздухе, и рухнула вниз.
В этот момент Грохот прекратился и снова наступила тишина. Но уже не та
тишина, что раньше: хотя нельзя было явственно различить звуки, но если не
слухом, то чутьем можно было уловить, как нарастает мощь машин, вновь
пробудившихся к жизни после долгого сна.
Джон Хофф наполовину выполз из-под кровати, уперся руками, приподнял ее
спиной и дал выползти жене. Под ногами у них была теперь стена, которая
стала полом, а на ней- обломки мебели. Это была не только их мебель: ею
пользовались до них многие поколения.
Ибо здесь ничто не пропадало, ничто не выбрасывалось. Таков был закон, один
из многих законов: здесь никто не имел права расточать, не имел права
выбрасывать. Все, что было, использовалось до последней возможности. Здесь
ели необходимое количество пищи- не больше и не меньше; пили необходимое
количество воды- не больше и не меньше; одним и тем же воздухом дышали
снова и снова. Все отбросы шли в конвертор, где превращались во что-нибудь
полезное. Даже покойников - и тех использовали. А за многие поколения,
прошедшие с Начала Начал, покойников было немало. Через некоторое время,
может быть скоро, покойником станет и Джошуа. Он отдаст свое тело
конвертору на пользу товарищам, сполна вернет все, что взял от общества,
заплатит свой последний долг- даст право Джону и Мэри иметь ребенка.
"А нам нужно иметь ребенка,- думал Джон, стоя среди обломков,- нам нужно
иметь ребенка, которого я научу Читать и которому передам Письмо".
О Чтении тоже был закон. Читать воспрещалось, потому что Чтение было злом.
Это зло существовало еще с Начала Начал. Но люди давным-давно, еще во
времена Великого Пробуждения, уничтожили его, как и многое другое, и
решили, что оно не должно существовать.
Зло он должен передать своему сыну. Так завещал его давно умерший отец,
которому он поклялся и теперь должен сдержать клятву. И еще одно завещал
ему отец- беспокойное ощущение того, что закон несправедлив.
Хотя законы всегда были справедливыми. Ибо все они имели какое-то
основание. Имел смысл и Корабль, и те, кто населял его, и их образ жизни.
Впрочем, если на то пошло, может быть, ему и не придется никому передавать
Письмо. Он сам может оказаться тем, кто должен его вскрыть, потому что на
конверте написано: "ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ". А это,
возможно, и есть крайняя необходимость, сказал себе Джон Хофф. И Грохот,
нарушивший тишину, и стена, ставшая полом, и пол, ставший стеной.
Из других кают доносились голоса: испуганные крики, вопли ужаса, тонкий
плач детей.
- Джон,- сказала Мэри,- это был Грохот. Теперь скоро Конец.
- Не знаю,- ответил Джон.- Поживем- увидим. Мы ведь не знаем, что такое
Конец.
- Говорят...- начала Мэри, и Джон подумал, что так было всегда.
Говорят, говорят, говорят...
Все только говорилось; никто ничего не читал, не писал...
И он снова услышал слова, давным-давно сказанные отцом:
- Мозг и память ненадежны; память может перепутать или забыть. Но
написанное слово вечно и неизменно. Оно не забывает и не меняет своего
значения. На него можно положиться.
- Говорят,- продолжала Мэри,- что Конец наступит вскоре после Грохота.
Звезды перестанут кружиться и остановятся в черном небе, и это будет верным
признаком того, что Конец близок.
"Конец чего?- подумал Джон.- Нас? Или Корабля? Или самих звезд? А может
быть, Конец всего- Корабля, и звезд, и великой тьмы, в которой кружат
звезды?"
Он содрогнулся, когда представил Конец Корабля или людей,- не столько из-за
них самих, сколько из-за того, что тогда конец и замечательному, так хорошо
придуманному, такому размеренному порядку, в котором они жили. Просто
удивительно, ведь людям всегда всего хватало, и никогда не было ничего
лишнего. Ни воды, ни воздуха, ни самих людей, потому что никто не мог иметь
ребенка, прежде чем кто-нибудь не умрет и не освободит для него место.
В коридоре послышались торопливые шаги, возбужденные голоса, и кто-то
забарабанил в дверь, крича:
- Джон! Джон! Звезды остановились!
- Я так и знала!- воскликнула Мэри.- Я же говорила, Джон. Все так, как
было предсказано.
Кто-то стучал в дверь.
И дверь была там, где она должна была быть, там, где ей полагалось быть,
чтобы через нее можно было выйти прямо в коридор, вместо того чтобы
подниматься по лестнице, теперь бесцельно висящей на стене, которая раньше
была полом.
Почему я не подумал об этом раньше, спросил он себя. Почему я не видел, что
это глупо: подниматься к двери, которая открывается в потолке? А может
быть, подумал он, так и должно было быть всегда? Может быть, то, что было
до сих пор, было неправильно? Но, значит, и законы могли быть
неправильными...
- Иду, Джо,- сказал Джон.
Он шагнул к двери, открыл ее и увидел: то, что было раньше стеной коридора,
стало полом; двери выходили туда прямо из кают, и взад и вперед по коридору
бегали люди. И он подумал: теперь можно снять лестницы, раз они не нужны.
Можно спустить их в конвертор, и у нас будет такой запас, какого еще
никогда не было.
Джо схватил его за руку и сказал:
- Пойдем.
Они пошли в наблюдательную рубку. Звезды стояли на месте.
Все было так, как предсказано. Звезды были неподвижны.
Это пугало, потому что теперь было видно, что звезды- не просто кружащиеся
огни, которые движутся на фоне гладкого черного занавеса. Теперь было
видно, что они висят в пустоте; от этого дух захватывало, начинало сосать
под ложечкой. Хотелось крепче схватиться за поручни, чтобы удержаться в
равновесии на краю головокружительной бездны.
В этот день не было игр, не было прогулок, не было шумного веселья в зале
для развлечений. Везде собирались кучки возбужденных, напуганных людей.
Люди молились в церкви, где висела самая большая Священная Картина,
изображавшая Дерево, и Цветы, и Реку, и Дом вдалеке, и Небо с Облаками, и
Ветер, которого не было видно, но который чувствовался. Люди убирали и
приводили в порядок на ночь каюты, вешали на место Священные Картины- самое
дорогое достояние каждой семьи,- снимали лестницы.
Мэри Хофф вытащила Священную Картину из кучи обломков на полу. Джон, стоя
на стуле, прилаживал ее к стене, которая раньше была полом, и размышлял,
как это получилось, что каждая Священная Картина немного отличается от
других. Это впервые пришло ему в голову.
На Священной Картине Хоффов тоже было Дерево, и еще были Овцы под Деревом,
и Изгородь, и Ручей, а в углу- несколько крохотных Цветов. Ну и, конечно,
Трава, уходившая вдаль до самого Неба.
Когда Джон повесил Картину, а Мэри ушла в соседнюю каюту посудачить с
другими перепуганными женщинами, он пошел по коридору, стараясь, чтобы его
походка казалась беззаботной, чтобы никто не заметил, как он спешит.
А он спешил: неожиданная для него самого торопливость, как сильная рука,
толкала его вперед.
Он старательно притворялся, будто ничего не делает, просто убивает время.
И это было легко, потому что он только это и делал всю жизнь; и никто
ничего другого не делал. За исключением тех счастливцев или неудачников, у
которых была работа, переданная по наследству: уход за скотом, за птицей
или за гидропонными оранжереями.
Но большинство из них, думал Джон, медленно шагая вперед, всю жизнь только
и делали, что искусно убивали время. Как они с Джо с их нескончаемыми
шахматными партиями и аккуратной записью каждого хода и каждой партии.
Многие часы они проводили, анализируя свою игру по этим записям, тщательно
комментируя каждый решающий ход. А почему бы и нет, спросил он себя.
Почему не записывать и не комментировать игру? Что еще делать? Что еще?
В коридоре уже никого не было и стало темнее, потому что здесь горели
только редкие лампочки. В течение многих лет лампочки из коридоров
перемещали в каюты, и теперь их здесь почти не осталось.
Он подошел к наблюдательной рубке, нырнул в нее и притаился, внимательно
осматривая коридор. Он ждал: а вдруг кто-нибудь станет следить за ним, хотя
и знал, что никто не станет; но все-таки вдруг кто-то появится,- рисковать
он не мог.
Однако позади никого не было, и он пошел дальше, к сломанному эскалатору,
который вел на центральные этажи. И здесь тоже было что-то новое. Раньше,
поднимаясь с этажа на этаж, он все время терял вес, двигаться становилось
все легче, он скорее плыл, чем шел, к центру Корабля. На этот раз потери
веса не было, плыть не удавалось. Он тащился, преодолевая один неподвижный
эскалатор за другим, пока не миновал все шестнадцать палуб.
Теперь он шел в темноте, потому что здесь все лампочки были вывернуты или
перегорели за эти долгие годы. Он поднимался на ощупь, держась за перила.
Наконец он добрался до нужного этажа. Это была аптека; у одной из стен
стоял шкаф для медикаментов. Он отыскал нужный ящик, открыл его, сунул туда
руку и вытащил три вещи, которые, как он знал, были там: Письмо, Книгу и
лампочку. Он провел рукой по стене, вставил в патрон лампочку; в крохотной
комнате зажегся свет и осветил пыль, покрывавшую пол, умывальник с тазом и
пустые шкафы с открытыми дверцами.
Он повернул Письмо к свету и прочел слова, напечатанные на конверте
прописными буквами: "ВСКРЫТЬ В СЛУ ЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ".
Некоторое время он стоял в раздумье. Раздался Грохот. Звезды остановились.
Да, это и есть тот случай, подумал он, случай крайней необходимости. Ведь
было предсказано: когда раздастся Грохот и звезды остановятся, значит,
Конец близок. А когда Конец близок, это и есть крайний случай.
Он держал Письмо в руке, он колебался. Если он вскроет его, все будет
кончено. Больше не будут передаваться от отца к сыну ни Письмо, ни Чтение.
Вот она- минута, ради которой Письмо прошло через руки многих поколений.
Он медленно перевернул Письмо и провел ногтем по запечатанному краю.
Высохший воск треснул, и конверт открылся.
Он вынул Письмо, развернул его на столике под лампочкой и стал читать,
шевеля губами и шепотом произнося слова, как человек, с трудом отыскивающий
их значение по древнему словарю.
"Моему далекому потомку.
Тебе уже сказали- и ты, наверное, веришь, что Корабль- это жизнь, что
началом его был Миф, а концом будет Легенда, что это и есть единственная
реальность, в которой не нужно искать ни смысла, ни цели.
Я не стану пытаться рассказывать тебе о смысле и назначении Корабля, потому
что это бесполезно: хотя мои слова и будут правдивыми, но сами по себе они
бессильны против извращения истины, которое к тому времени, когда ты это
прочтешь, может уже стать религией.
Но у Корабля есть какая-то цель, хотя уже сейчас, когда я пишу, цель эта
потеряна, а по мере того как Корабль будет двигаться своим путем, она
окажется не только потерянной, но и похороненной под грузом всевозможных
разъяснений.
Когда ты будешь это читать, существование Корабля и людей в нем будет
объяснено, но эти объяснения не будут основаны на знании.
Чтобы Корабль выполнил свое назначение, нужны знания. И эти знания могут
быть получены. Я, который буду уже мертв, чье тело превратится в давно
съеденное растение, в давно сношенный кусок ткани, в молекулу кислорода, в
щепотку удобрения,- я сохранил эти знания для тебя. На втором листке Письма
ты найдешь указание, как их приобрести.
Я завещаю тебе овладеть этими знаниями и использовать их, чтобы жизнь и
мысль людей, отправивших Корабль, и тех, кто управлял им и кто сейчас живет
в его стенах, не пропали зря, чтобы мечта человека не умерла где-то среди
далеких звезд.
В то время когда ты это прочтешь, ты будешь знать еще лучше меня: ничто не
должно пропасть, ничто не должно быть истрачено зря, все запасы нужно
беречь и хранить на случай будущей нужды. А если Корабль не выполнит своего
назначения, не достигнет цели, то это будет огромное, невообразимое
расточительство. Это будет означать, что зря потрачены тысячи жизней,
пропали знания и надежды.
Ты не узнаешь моего имени, потому что к тому времени, когда ты это
прочтешь, оно исчезнет вместе с рукой, что сейчас держит перо. Но мои слова
будут жить, а в них- мои знания и мой завет.
Твой предок".
Подписи Джон разобрать не смог. Он уронил Письмо на пыльный столик. Слова
Письма, как молот, оглушили его.
Корабль, началом которого был Миф, а концом будет Легенда. Но письмо
говорило, что это ложь. Была цель, было назначение.
Назначение... Что это такое? Книга, вспомнил он. Книга скажет, что такое
назначение.
Дрожащими руками он вытащил книгу из ящика, открыл ее на букве "н" и
неверным пальцем провел по столбцам: "Наземный... назидание...
назначить... назначение..."
"Назначение (сущ.)- место, куда что-л. посылается, направляется;
предполагаемая цель путешествия".
Значит, Корабль имеет назначение. Корабль куда-то направляется. Придет
день, когда он достигнет цели. И конечно, это и будет Конец.
Корабль куда-то направляется. Но как? Неужели он движется?
Джон недоверчиво покачал головой. Этому невозможно поверить. Ведь движется
не Корабль, а звезды. Должно быть какое-то другое объяснение, подумал он.
Он поднял второй листок Письма и прочел его, но понял плохо: он устал и в
голове у него все путалось. Он положил Письмо, Книгу и лампочку обратно в
ящик.
Потом закрыл ящик и выбежал из комнаты.
На нижнем этаже не заметили его отсутствия, и он ходил среди людей,
стараясь снова стать одним из них, спрятать свою неожиданную наготу под
личиной доброго товарищества, но таким, как они, он уже не был.
И все это было результатом знания- ужасного знания того, что Корабль имеет
цель и назначение, что он откуда-то вылетел и куда-то направляется, и когда
он туда прибудет, это будет Конец, но не людей, не Корабля, а просто
путешествия.
Он вышел в зал и остановился в дверях. Джо играл в шахматы с Питом, и Джон
внезапно загорелся гневом при мысли, что Джо играет с кем-то еще, потому
что Джо уже много-много лет играл только с ним. Но гнев быстро остыл, Джон
посмотрел на фигурки и в первый раз увидел их по-настоящему- увидел, что
это просто резные кусочки дерева и что им нет места в его новом мире Письма
и цели.
Джордж сидел один и играл в солитер. Кое-кто играл в покер на металлические
кружочки, которые все звали деньгами, хотя почему именно деньгами- никто
сказать не мог. Говорили, что это просто их название, как Корабль было
название Корабля, а звезды назывались звездами. Луиза и Ирма сидели в углу
и слушали старую, почти совсем заигранную пластинку. Резкий, сдавленный
женский голос пел на весь зал:
Мой любимый к звездам уплыл,
Он не скоро вернется назад...
Джон вошел, и Джордж поднял глаза от доски.
- Мы тебя искали.
- Я ходил гулять,- ответил Джон.- Далеко- на центральные этажи. Там все
наоборот. Теперь они наверху, а не внутри. Всю дорогу приходится
подниматься.
- Звезды весь день не двигались,- заметил Джордж.
Джо повернулся к нему и сказал:
- Они больше не будут двигаться. Так сказано. Это- начало Конца.
- А что такое Конец?- спросил Джон.
- Не знаю,- ответил Джо и вернулся к игре.
Конец, подумал Джон. И никто из них не знает, что такое Конец, так же как
они не знают, что такое Корабль, или деньги, или звезды.
- Сегодня мы собираемся,- сказал Джордж.
Джон кивнул. Он так и думал, что все соберутся. Соберутся, чтобы
почувствовать облегчение, уют и безопасность. Будут снова рассказывать Миф
и молиться перед Картиной. "А я?- спросил он себя.- А я?"
Он резко повернулся и вышел в коридор. Лучше бы не было никакого Письма и
никакой Книги, потому что тогда он был бы одним из них, а не одиночкой,
мучительно думающим, где же правда- в Мифе или в Письме?
Он отыскал свою каюту и вошел. Мэри лежала на кровати, подложив под голову
подушки; тускло светила лампа.
- Наконец-то,- произнесла она.
- Я прогуливался,- сказал Джон.
- Ты прогулял обед,- заметила Мэри.- Вот он.
Он увидел обед на столе, придвинул стул и сел.
- Спасибо.
Мэри зевнула.
- День был утомительный,- сказала она.- Все так возбуждены. Сегодня
собираемся.
На обед были протеиновые дрожжи, шпинат с горохом, толстый кусок хлеба и
миска супа с грибами и травами. И бутылочка воды, строго отмеренной.
Наклонившись над миской, он хлебал суп.
- Ты совсем не волнуешься, дорогой. Не так, как все.
Он поднял голову и посмотрел на нее. Вдруг он подумал: а что, если сказать
ей? Но тут же отогнал эту мысль, боясь, что в своем стремлении поделиться с
кем-нибудь он в конце концов расскажет ей все. Нужно следить за собой,
подумал он. Если он расскажет, то это будет объявлено ересью, отрицанием
Мифа и Легенды. И тогда она, как и другие, отшатнется от него и он увидит в
ее глазах отвращение.
Сам он- дело другое: почти всю жизнь он прожил на грани ереси, с того
самого дня, как отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга уже была
ересью.
- Я думаю,- сказал он, и она спросила:
- О чем тут думать?
И конечно, это была правда. Думать было не о чем. Все объяснено, все в
порядке. Миф говорил о Начале Начал и о Начале Конца. И думать не о чем,
абсолютно не о чем.
Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а
снаружи остался хаос. Только внутри Корабля был и порядок, и закон, вернее,
много законов: не расточай, не возжелай и все остальные. Когда-нибудь
настанет Конец, но каков будет этот Конец, остается тайной, хотя еще есть
надежда, потому что на Корабле есть Священные Картины и они- символ этой
надежды. Ведь на картинах запечатлены символические образы иных мест, где
царит порядок (наверное, еще больших кораблей), и все эти символические
образы снабжены названиями: Дерево, Ручей, Небо, Облака и все остальное,
чего никогда не видишь, но чувствуешь, например Ветер и Солнечный Свет.
Начало Начал было давным-давно, так много поколений назад, что рассказы и
легенды о могущественных людях тех далеких эпох были вытеснены из памяти
другими людьми, тени которых все еще смутно рисовались где-то позади.
- Я сначала испугалась,- сказала Мэри,- но теперь я больше не боюсь. Все
происходит так, как было сказано, и мы ничего не можем сделать. Мы только
знаем, что это все- к лучшему.
Джон продолжал есть, прислушиваясь к шагам и голосам в коридоре. Теперь эти
шаги уже не были такими поспешными, а в голосах не звучал ужас. "Немного
же им понадобилось,- думал он,- чтобы привыкнуть. Их Корабль перевернулся
вверх дном- и все же это к лучшему".
А вдруг в конце концов правы они, а Письмо лжет?
С какой радостью он подошел бы к двери, окликнул кого-нибудь из проходивших
мимо и поговорил бы об этом! Но на всем Корабле не было никого, с кем он
мог бы поговорить. Даже с Мэри не мог. Разве что с Джошуа.
Он продолжал есть, думая о том, как Джошуа возится со своими растениями в
гидропонных оранжереях.
Еще мальчишкой он ходил туда вместе с другими ребятами: Джо, и Джордж, и
Херб, и все остальные. Джошуа был тогда человеком средних лет, у него
всегда была в запасе интересная история или умный совет, а то и тайно
сорванный помидор или редиска для голодного мальчишки. Джон помнил, что
Джошуа всегда говорил мягким, добрым голосом и глаза у него были честные, а
его чуточку грубоватое дружелюбие внушало симпатию.
Джон подумал, что уже давно не видел Джошуа. Может быть, потому, что
чувствовал себя виноватым перед ним...
Но Джошуа мог понять и простить вину.
Однажды он понял. Они с Джо как-то прокрались в оранжерею за помидорами, а
Джошуа поймал их и долго говорил с ними. Они с Джо дружили с пеленок. Они
всегда были вместе. Если случалась какая-нибудь шалость, они обязательно
были в нее замешаны.
Может быть, Джо... Джон покачал головой. Только не Джо. Пусть он его лучший
друг, пусть они друзья детства и остались друзьями, когда поженились, пусть
они больше двадцати лет играют друг с другом в шахматы,- все-таки Джо не
такой человек, которому можно это рассказать.
- Ты все еще думаешь, дорогой?- сказала Мэри.
- Конечно,- ответил Джон.- Теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.
Она поведала ему, что сказала Луиза, и что сказала Джейн, и какие глупости
говорила Молли. И какие ходили странные слухи, и как все боялись, и как
понемногу успокоились, когда вспомнили, что все к лучшему.
- Наша Вера,- сказала она,- большое утешение в такое время.
- Да,- сказал Джон,- действительно большое утешение.
Она встала с кровати.
- Пойду к Луизе. Ты остаешься здесь?
Она наклонилась и поцеловала его.
- Я погуляю до собрания,- сказал Джон.
Он кончил есть, медленно выпил воду, смакуя каждую каплю, и вышел.
Он направился к оранжереям. Джошуа был там. Он немного постарел, немного
поседел, чуть больше хромал, но вокруг его глаз были те же добрые морщины,
а на лице - та же неспешная улыбка. И встретил он Джона той же старой
шуткой:
- Опять пришел помидоры воровать?
- На этот раз нет.
- Ты тогда был с другом.
- Его звали Джо.
- Да, теперь я вспомнил. Я иногда забываю. Старею и начинаю забывать.- Он
спокойно улыбнулся.- Немного мне теперь осталось. Вам с Мэри не придется
долго ждать.
- Сейчас это не так уж важно,- сказал Джон.
- А я боялся, что ты ко мне теперь уже не придешь.
- Но таков закон,- сказал Джон.- Ни я, ни вы, ни Мэри тут ни при чем. Закон
...Закладка в соц.сетях
