Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов и повестей.
... случае, здесь. Почему бы им не сделать то же самое и в
других местах? Они остановили нас. Они не дали нам ступить ни шагу и не
пролили ни единой капли крови. У нас нет потерь.
Набив рот хлебом и сыром, он потянулся за бутылкой.
- Я вернусь,- сказал он.- Заберу свою девушку, и мы оба придем
сюда. Может быть, тем, кто в здании, нужна какая-нибудь помощь, и я хочу
помочь им, чем смогу. А если они не нуждаются в помощи, что ж, тогда я
постараюсь найти способ сообщить им, что благодарен за их прибытие.
- Им? Ты видел их?
Солдат посмотрел на Питера в упор.
- Нет, я никого не видел.
- Тогда почему сперва ты идешь за своей девушкой и лишь потом
собираешься вернуться? Кто тебя надоумил? Почему бы тебе не пойти туда
с нами сейчас?
- Это было бы нехорошо,- запротестовал солдат.- Мне почему-то
так кажется. Сперва мне надо увидеть ее и рассказать, что у меня на душе.
Кроме того, у меня есть для нее подарок.
- Она обрадуется,- ласково сказала Мери.-Ей понравится подарок.
- Конечно,- горделиво улыбнувшись, сказал солдат.- Она давно о
таком мечтала.
Солдат полез в карман, достал кожаный футляр и щелчком открыл
его. Ожерелье тускло блеснуло при свете звезд.
Мери протянула руку.
- Можно? - спросила она.
- Конечно, - ответил солдат. - Вы-то знаете, понравится ли оно
девушке.
Мери вынула ожерелье из футляра - ручеек звездного огня
заструился по ее руке.
- Бриллианты? - спросил Питер.
- Не знаю, - ответил солдат. - Наверно. С виду вещь дорогая. В
середине какой-то большой зеленый камень, он не очень сверкает, но зато...
- Питер,- перебила его Мери,- у вас есть спички?
Солдат сунул руку в карман.
- У меня есть зажигалка, мисс. Мне дали зажигалку. Блеск!
Он щелкнул, вспыхнуло пламя. Мери поднесла камень к свету.
- Символ,- сказала она.- Как на моем флаконе.
- Это вы про гравировку? - спросил солдат, показывая пальцем.- И
на зажигалке такая же.
- Где ты взял это? - спросил Питер.
- Ящик дал. Только этот ящик не простой. Я протянул к нему руку,
а он выплюнул зажигалку, и тогда я подумал о Луизе и зажигалке, которую
она мне подарила. Я ее потерял. Жалко было. И вот те на - такая же, только
знаки сбоку... Только, значит, я подумал о Луизе, как ящик как-то смешно
фыркнул и выкинул футляр с ожерельем.
Солдат наклонился. Зажигалка осветила его молодое лицо, оно
сияло торжеством.
- Знаете, что мне кажется? - сказал он. - Мне кажется, что этот
ящик - один из них. Говорят разное, но нельзя верить всему, что
услышишь.
Он перевел взгляд с Мери на Питера.
- Вам, наверно, смешно? - робко спросил он.
Питер покачал головой.
- Вот уж чего нет, того нет, солдат.
Мери отдала ожерелье и зажигалку. Солдат положил их в карман и
стал надевать ботинки.
- Надо идти. Спасибо за угощение.
- Мы увидимся,- сказал Питер.
- Надеюсь.
- Обязательно увидимся,- убежденно сказала Мери.
Мери и Питер смотрели ему вслед. Он заковылял в одну сторону, а
они пошли в другую.
- Символ - это их метка, - сказала Мери. - Те, кому дали вещь с
символом, должны вернуться. Это как паспорт, как печать,
удостоверяющая, что ты их понравился!
- Или,- добавил Питер,- клеймо, обеспечивающее право
собственности.
Они ищут определенных людей. Им не нужен тот, кто боится их.
Им нужны люди, которые верят им.
- А для чего мы им нужны? - с тревогой спросил Питер.- Вот что
меня беспокоит. Какая им польза от нас? Солдат хочет помочь им, но они в
нашей помощи не нуждаются. Ни в чьей они помощи не нуждаются.
- Мы никого из них не видели,- сказала Мери. - Разве что ящик -
один из них.
"И сигаретные автоматы, - подумал Питер.-Сигаретные автоматы и
еще бог знает что".
- И все же,- продолжала Мери,- они нас знают. Они наблюдали за
нами, изучали. Они знают о нас всю подноготную. Они могут проникнуть в
сознание каждого, узнать, о чем он мечтает, и сделать подарок. Джонни они
подарили удилище с катушкой, вам - нефрит. И удилище было
человеческим удилищем, а нефрит - земным нефритом. Они даже знают
девушку солдата. Они знали, что ей хочется иметь блестящее ожерелье,
знали: такой человек, как она, придет к ним и...
- А может, это все-таки летающие блюдца,-сказал Питер.- Они
летали над нами много лет и изучали нас.
"Сколько же потребовалось лет,- подумал он, чтобы изучить
человечество? Ведь им пришлось начинать с азов: человечество было для
них сложной, незнакомой расой, они шли ощупью, изучая сперва отдельные
факты. И они, наверно, ошибались. Иногда их выводы были неверны, и это
тормозило работу".
- Не знаю,- сказал Питер.- Для меня это совершенно непостижимо.
Они шли по блестящей, мерцающей при свете звезд металлической
дороге, а здание все росло, это был уже не туманный фантом, а гигантская
стена, которая уходила в небо, гася звезды. Тысячеэтажное здание,
раскинувшееся на площади в сто акров,- от такого величия, от такого
размаха голова шла кругом.
И, даже стоя поблизости от здания, нельзя было увидеть бомбу: она
болталась где-то в воздухе на слишком большой высоте.
Но зато видны были маленькие квадратики, нарезанные дорогами,
а в них смертоносные игрушки неистовой расы, теперь брошенные,
ненужные куски металла причудливой формы.
Перед самым рассветом Питер и Мери подошли наконец к
громадной лестнице, которая вела к главному входу. Ступая по гладкой,
выложенной камнем площадке перед лестницей, они как-то особенно остро
ощутили тишину и покой, царившие под сенью здания. Рука об руку они
поднялись по лестнице, подошли к большой бронзовой двери и
остановились. Повернувшись, они молча смотрели вдаль.
Насколько хватал глаз видны были дороги, расходившиеся, как
спицы колеса от ступицы - здания, а поперечные дороги лежали
концентрическими кругами, и казалось, будто находишься в центре
паутины.
Брошенные фермы со службами - коровниками, амбарами,
гаражами, силосными башнями, свинарниками, навесами для машин
остались в секторах, отсеченных дорогами; в других секторах стояли
военные машины, годные теперь разве лишь на то, чтобы в них вили гнезда
птицы да прятались зайцы. С лугов и полей доносились птичьи трели,
воздух был чист и прохладен.
- Вот она, - сказала Мери. - Наша прекрасная страна, Питер.
- Была наша,- поправил ее Питер.- Все, что было, уже никогда не
повторяется.
- Питер, вы не боитесь?
- Нисколько. Только сомнения одолевают.
- Но ведь прежде вы ни в чем не сомневались.
- Я и сейчас не сомневаюсь,- сказал он.- Я чую, что все идет как
следует.
- Конечно, все идет хорошо. Была эпидемия, теперь ее нет. Армия
разбита без единой жертвы. Атомной бомбе не дали взорваться. Разве не
так, Питер? Они уже меняют наш мир к лучшему. Рак и полиомиелит
исчезли, а с этими двумя болезнями человек боролся долгие годы и никак
не мог победить. Войне конец, болезням конец, атомным бомбам конец -
чего мы не могли сделать сами, они сделали за нас.
- Все это я знаю,- сказал Питер.- Они, несомненно, также положат
конец преступлениям, коррупции, насилию - тому, что мучило и унижало
человечество с тех самых пор, как оно спустилось с деревьев.
- Чего же вам нужно еще?
- Наверно, ничего... Впрочем, ничего определенного мы пока не
знаем. Все сведения косвенные, не конкретные, основанные на
умозаключениях. У нас нет доказательств, реальных, весомых
доказательств.
- У нас есть вера. Мы должны верить. Если не верить в кого-то или
что-то, уничтожающее болезни и войну, то во что тогда можно верить
вообще?
- Именно это и тревожит меня.
- Мир держится на вере,- сказала Мери.-Любой вере - в бога, в
самих себя, в человеческую порядочность.
- Вы изумительная! - воскликнул Питер. Он крепко обнял Мери. В
это время большая бронзовая дверь растворилась.
Положив руки друг другу на плечи, молча переступили они порог и
очутились в вестибюле с высоким сводчатым потолком. Он был расписан
фресками, на стенах висели панно, четыре больших марша лестницы вели
наверх.
Но вход на лестницу преграждали тяжелые бархатные шнуры
Дорогу им показывали стрелки и еще один шнур, зацепленный за
блестящий столбик.
Покорно и тихо, почти с благоговением они направились через
вестибюль к единственной открытой двери.
Они вошли в большую комнату с громадными, высокими, изящной
формы окнами, сквозь которые лучи утреннего солнца падали на новенькие
блестящие аспидные доски, кресла с широкими подлокотниками,
массивные столы, несчетные полки с книгами и кафедру на возвышении.
- Ты была права,- сказала Мери. - Все-таки это был школьный
звонок. Мы пришли в школу, Питер. В первый класс.
- В детский сад,- с трудом проговорил Питер.
"Все верно,- подумал он,- так по-человечески правильно: солнце и
тень, роскошные переплеты книг, темное дерево, глубокая тишина.
Аудитория учебного заведения с хорошими традициями. Здесь есть что-то
от атмосферы Кембриджа и Оксфорда, Сорбонны и Айви Лиг*(Айви Лиг -
объединение американских университетов (Принстонского, Гарвардского и
Йельского). - Прим. перев.). Чужеземцы ничего не упустили,
предусмотрели каждую мелочь".
- Мне надо выйти,- сказала Мери.-Подождите меня здесь, никуда
не уходите.
- Я никуда не уйду, - обещал Питер.
Он посмотрел ей вслед. Через открывшуюся дверь он увидел
бесконечный коридор. Мери закрыла дверь, и Питер остался один.
Постояв с минуту, он резко повернулся и почти бегом бросился
через вестибюль к большой бронзовой двери. Но двери не было. Ни следа,
даже щелочки на том месте, где была дверь. Дюйм за дюймом Питер
ощупал стену и никакой двери не нашел.
Опустошенный, повернулся он лицом к вестибюлю. Голова
раскалывалась - один, один во всей громаде здания.
Питер подумал, что там, наверху, еще тысяча этажей, здание
уходит в самое небо. А здесь, внизу,- детский сад, на втором этаже,-
несомненно, первый класс, и если подниматься все выше, то куда можно
прийти, к какой цели?
Но что будет после выпуска?
И будет ли вообще выпуск?
И чем он станет? Кем? Останется ли он человеком?
Теперь надо ждать прихода в школу других, тех, кто был отобран,
тех, кто сдал необычный вступительный экзамен.
Они придут по металлическим дорогам и поднимутся по лестнице,
большая бронзовая дверь откроется, и они войдут. И другие тоже придут -
из любопытства, но если у них нет символа, двери не откроются перед
ними.
И если вошедшему захочется бежать, он не найдет двери.
Питер вернулся в класс, на то же место, где стоял прежде.
Интересно, что написано в этих книгах. Очень скоро он наберется
храбрости, возьмет какую-нибудь книгу и раскроет ее. А кафедра? Что
будет стоять за кафедрой?
Что, а не кто?
Дверь открылась, и вошла Мери.
- Там квартиры,- сказала она.- Таких уютных я никогда не видела.
На двери одной наши имена, на других - тоже имена, а есть совсем без
табличек, Люди идут, Питер. Просто мы немного поспешили. Пришли
раньше всех. Еще до звонка.
Питер кивнул.
- Давайте сядем и подождем, - сказал он.
Они сели рядом и стали ждать, когда появится Учитель.
ПРЕЛЕСТЬ
Машина была превосходная.
Вот почему мы назвали ее Прелестью.
И сделали большую ошибку.
Это была, разумеется, не единственная ошибка, а первая, и, не назови мы
свою машину Прелестью, быть может, все и обошлось бы.
Говоря техническим языком, Прелесть была Пиром - планетарным
исследовательским роботом. Она сочетала в себе космический корабль, операционную
базу, синтезатор, анализатор, коммуникатор и многое другое. Слишком многое
другое. В этом и была наша беда.
В сущности, лететь с Прелестью нам было ни к чему. Без нас она управилась
бы гораздо лучше. Она могла проводить планетарные исследования самостоятельно.
Но согласно правилам при роботе ее класса должно было находиться не менее трех
человек. И естественно, отпускать робота одного было страшновато: ведь его
строили лет двадцать и вбухали в это дело десять миллиардов долларов.
И надо отдать Прелести должное - она была чудом из чудес. Она была, битком
набита сенсорами, которые позволяли за час получить больше информации, чем
собрал бы за месяц большой отряд исследователей-людей. Она не только собирала
сведения, но и сопоставляла их, кодировала, записывала на магнитную ленту и не
переводя дыхания передавала в Центр, находившийся на Земле.
Не переводя дыхания... Это же была бессловесная машина.
Я сказал №бессловесная¤?
У нее были все органы чувств. Она даже могла говорить. Могла и говорила.
Она болтала без передышки. И слушала все наши разговоры. Она читала через наши
плечи и давала непрошеные советы, когда мы играли в покер. Порой нам хотелось
убить ее, да вот убить робота нельзя... такого совершенного. Что поделаешь - она
стоила десять миллиардов долларов и должна была доставить нас обратно на Землю.
Заботилась она о нас хорошо. Этого отрицать нельзя. Она синтезировала
пищу, готовила и подавала на стол еду. Она следила за температурой и влажностью.
Она стирала и гладила нашу одежду, лечила нас, если была необходимость. Когда
Бен подхватил насморк, она намешала бутылку какой-то микстуры, и на другой день
болезнь как рукой сняло.
Нас было всего трое - Джимми Робинс, наш радист, Бен Паррис, аварийный
монтер роботов, и я, переводчик... которому в данном случае с языками работать
не пришлось.
Мы назвали ее Прелестью, а делать этого не надо было ни в коем случае.
Потом уж никто и никогда не давали имен этим заумным роботам; они просто
получали номера. Когда в Центре узнали, что с нами произошло, повторение этой
ошибки стали считать уголовным преступлением.
Но мне думается, все началось с того, что Джимми в душе поэт. Он писал
отвратительные стихи, о которых можно сказать одно: изредка в них попадались
рифмы. А чаще их вовсе не было. Но он работал над ними так упорно и серьезно,
что ни Бен, ни я сначала не осмеливались говорить ему об этом. Наверно,
остановить его можно было, только задушив.
И надо было задушить.
Разумеется, посадка на Медовый Месяц тоже сыграла свою роль.
Но это от нас не зависело. Эта планета значилась третьей в полетном листе,
и в нашу задачу входила посадка на нее... вернее, в задачу Прелести. Мы при сем
присутствовали.
Начнем с того, что планета не называлась Медовым Месяцем. Она имела номер.
Но уже через несколько дней мы окрестили ее.
Я не стыдлив, а описывать Медовый Месяц все же отказываюсь. Я не удивился,
если бы узнал, что в Центре наш доклад до сих пор хранится под замком. Если вы
любопытны, можете написать туда и попросить прислать информацию за номером ЕР5694.
За спрос денег не берут. Однако не ждите положительного ответа.
Со своими обязанностями на Медовом Месяце Прелесть справилась превосходно,
и у меня голова кругом пошла, когда я прослушал пленку после того, как Прелесть
заложила ее в передатчик для отправки на Землю. Как переводчику, мне полагалось
давать толкования тому, что творилось на планетах, которые мы исследовали. Что
же касается поведения жителей Медового Месяцев, то его не передашь даже словом
№вытворяли¤...
Доклады в Центре анализируются немедленно. Но на месте анализировать их
куда легче.
Боюсь, что от меня было мало толку. Наверно, когда читали мой доклад, то
видели, что я его писал с раскрытым ртом и краской на щеках.
Наконец мы покинули Медовый Месяц и устремились в космос. Прелесть
направилась к следующей планете, значившейся в полетном листе.
Прелесть была необычно молчалива, и это должно было подсказать нам, что
происходит неладное. Но мы наслаждались тем, что она на время заткнулась, и не
поинтересовались причиной ее безмолвия. Мы просто отдыхали.
Джимми трудился над поэмой, которая не выходила, а мы с Беном дулись в
карты, когда Прелесть вдруг нарушила молчание.
- Добрый вечер, ребята,,- сказала она, каким-то неуверенным тоном, хотя
обычно голос у нее был энергичный и твердый. Помнится, я подумал, что у нее в
голосовом устройстве какая-то неисправность.
Джимми с головой погрузился в сочинение стихов, а Бен думал над следующим
ходом, и ни один из них не откликнулся.
Я сказал:
- Добрый вечер, Прелесть. Как ты сегодня?
- О, прекрасно,- ответила она немного дрожащим голосом.
- Ну и хорошо,- сказал я, надеясь, что на этом разговор закончится.
- Я только что решила,- сообщила мне Прелесть,- что я люблю вас.
- Это очень любезно с твоей стороны, - поддержал ее я,- и я люблю тебя.
- Но я действительно люблю,-настаивала она.- Я все обдумала. Я люблю вас.
- Кого из нас? - спросил я.- Кто этот счастливчик?
Я посмеивался, но немного смущенно, потому что Прелесть шуток не понимала.
- Всех троих,- сказала Прелесть.
Кажется, я зевнул.
- Неплохая мысль. Так обойдется без ревности.
- Да,- сказала Прелесть.- Я люблю вас и бегу с вами.
Бен вздрогнул и, подняв голову, спросил:
- Куда же это мы бежим?
- Далеко,- ответила она.- Туда, где мы будем одни.
- Господи! - завопил Бен. - Как ты думаешь, неужели она действительно...
Я покачал головой.
- Не думаю. Что-то испортилось, но...
Вскочив, Бен задел стол, и все карты разлетелись по полу.
- Пойду посмотрю, - сказал он.
Джимми оторвался от своего блокнота.
- Что случилось?
- Это все ты со своими стихами! - закричал я и стал ругать его поэзию
последними словами.
- Я люблю вас,- сказала Прелесть.- Я полюбила вас навсегда. Я буду
заботиться о вас. Вы увидите, как сильно я люблю вас, и когда-нибудь вы полюбите
меня...
- Заткнись! - сказал я.
Бек вернулся весь потный.
- Мы сбились с курса, а запасная рубка управления заперта.
- А взломать ее можно?
Бен покачал головой.
- По-моему, Прелесть сделала это нарочно. Если это так, то мы погибли. Мы
никогда не вернемся на Землю.
- Прелесть,- строго сказал я.
- Да, милый.
- Прекрати это сейчас же!
- Я люблю вас,- сказала Прелесть.
- Это все Медовый Месяц,- сказал Бен.- Она набралась всяких глупостей на
этой проклятой планете.
- На Медовом Месяце,- поддержал я,- и из мерзких стишков, которые пишет
Джимми...
- Это не мерзкие стишки, - парировал побагровевший Джимми.- Вот когда меня
напечатают...
- Почему бы тебе не писать о войне, или об охоте, или о полете в глубины
космоса, или о чем-нибудь большом и благородном вместо всей этой чепухи, вроде:
№Я полюбил тебя навеки, лети ко мне, моя радость¤,- и тому подобного...
- Успокойся,- посоветовал Бен.-Нехорошо все валить на Джимми. Главная
причина - это Медовый Месяц, говорю тебе.
- Прелесть,- сказал я,- выкинь из головы эту чепуху. Ты же прекрасно
знаешь, что машина не может любить человек. Это просто смешно.
- На Медовом Месяце,- сказала Прелесть,- были разные виды, которые...
- Забудь про Медовый Месяц. Это ненормальность. Можешь исследовать
миллиард планет - и ничего подобного не увидишь.
- Я люблю вас,- упрямо повторяла Прелесть,- и мы бежим.
- Где это она слышала про побеги влюбленных? - спросил Бен.
- Этим старьем ее напичкали еще на Земле,- сказал я.
- Нет, не старьем,- запротестовала Прелесть.- Для того чтобы успешно
справляться с работой, мне нужны самые разнообразные сведения о внутреннем мире
человека.
- Ей читали романы,- сказал Бен.- Вот я поймаю того сопляка, который
выбирал для нее романы, и оставлю от него мокрое место.
- Послушай, Прелесть,- взмолился я,-люби себе на здоровье, мы не против.
Но не убегай слишком далеко.
- Я не могу рисковать,- сказала Прелесть.- Если я вернусь на Землю, вы
меня бросите.
- Если мы не вернемся, нас начнут искать и найдут.
- Совершенно верно,- согласилась Прелесть.- Вот почему, милый, мы и бежим.
Мы убежим так далеко, что нас не найдут никогда.
- Даю тебе последнюю возможность хорошенько подумать, - сказал я. - Если
ты не одумаешься, я радирую на Землю и...
- Вы не можете радировать на Землю,-возразила она.- Я демонтировала
аппаратуру. И, как догадался Бен, дверь в рубку управления заклинена. Вы ничего
не можете поделать. Почему бы вам не отказаться от глупого упрямства и не
ответить на мою любовь?
Бен стал собирать карты, ползая по полу на четвереньках. Джимми швырнул
блокнот на стол.
- Вот тебе случай отличиться,- сказал я.- Воспользуйся им. Подумай только,
какую оду ты мог бы сочинить о нестареющей и вечной любви человека и машины?
- Пошел ты,- сказал Джимми.
- Не надо, ребята,- пожурила нас Прелесть.- Мне не хотелось бы, чтобы вы
подрались из-за меня.
У нее был такой тон, будто она уже обладала нами... Впрочем, в некотором
роде это так и было. Удрать от Прелести невозможно, и если нам не удастся
отговорить ее бежать с нами, то наше дело конченое.
- Мы все не подходим тебе только по одной причине, - сказал я ей.- По
сравнению с тобой мы проживем недолго. Как бы ты о нас ни заботилась, лет через
пятьдесят мы умрем. От старости. И что будет тогда?
- Она будет вдовой,- сказал Бен.-Бедненькой вдовушкой в слезах. И даже
детишек не будет, чтобы утешить.
- Я думала об этом,- ответила Прелесть.- Я подумала обо всем. Вам не надо
будет умирать.
- Но это же невозможно...
- Для такой великой любви, как моя, нет ничего невозможного. Я не дам вам
умереть. Я слишком люблю вас, чтобы дать вам умереть.
Немного погодя мы махнули на нее рукой и пошли спать, а Прелесть выключила
свет и спела нам колыбельную.
Под ее пронзительную колыбельную уснуть было нельзя, и мы заорали, чтобы
она, заткнулась и дала поспать. Но она продолжала петь до тех пор, пока Бен не
попал ей туфлей в голосовое устройство.
И после этого я заснул не сразу, а лежал и думал. Я понимал: надо что-то
придумать, но так, чтобы она не знала. Дело было швах, потому что она все время
следила за нами. Она давала советы, она слушала, она читала через плечо, и ни
движения, ни слова скрыть от нее было нельзя. Я знал, что может пройти немало
времени, и нам не следует терять терпения и паниковать. А если мы выпутаемся, то
нам просто повезет.
Поспав, мы сели в кружок и, не говоря ни слова, слушали Прелесть, которая
описывала, как мы будем счастливы. Мол, в нас заключен целый мир, а перед
любовью тускнеет все мелкое.
Половина слов, которые она употребляла, была почерпнута из идиотских
стихов Джимми, а остальные - из сентиментальных романов, которые кто-то читал ей
еще на Земле.
Порой мне хотелось встать и сделать из Джимми отбивную, но я говорил себе,
что теперь уж ничего не поделаешь, толку от битья будет мало.
Джимми скрючился в углу и писал что-то в блокноте, а я удивлялся: надо же
быть таким наглым, чтобы писать после того, что случилось!
Он продолжал писать, вырывать страницы и бросать их на пол, время от
времени чертыхаясь. Один, отброшенный листок упал мне на колени, и, смахивая
его, я прочел:
Я неряха и пачкун,
Лодырь я беспечный,
Потому-то недостоин
Любви твоей вечной.
Я быстро подобрал листок, смял его и швырнул в Бена, а он отбил его в мою
сторону. Я снова швырнул - он снова отбил.
- Чего тебе надо, черт побери? - огрызнулся он.
Я бросил скомканную бумажку прямо ему в лицо, он уже было встал, чтобы
вздуть меня, как вдруг, видно, понял по моему взгляду, что это не просто
грубость. Он подобрал комок и, как бы забавляясь, стал разворачивать бумагу,
пока не прочел, что там написано. Затем снова смял ее.
Прелесть слышала каждое слово, так что вслух мы говорить не могли. И вести
себя должны были естественно, чтобы не вызвать подозрений.
И мы постепенно начали играть. Может быть, мы входили в роль даже
медленнее, чем требовалось, но, чтобы убедить, переигрывать было нельзя.
Мы играли убедительно. Возможно, мы просто были прирожденными неряхами, но
не прошло и недели, как наши жилые комнаты превратились в свинюшник.
Мы разбрасывали повсюду одежду. Грязное белье не совали в прачечный отсек,
где его обычно стирала Прелесть. Оставляли на столе горы посуды, а не складывали
ее в мойку. Мы выбивали трубки прямо на пол. Мы не брились; не чистили зубы, не
мылись.
Прелесть выходила из себя. Ее привыкший к порядку интеллект робота пришел
в ярость. Она умоляла нас, она брюзжала, а порой и поучала, но вещи но-прежнему
валялись где попало. Мы говорили ей, что если она нас любит, то должна
примириться с нашей безалаберностью и принимать нас такими, какие мы есть.
Недельки через две мы победили, но это была не та победа. Прелесть сказала
нам с болью в голосе, что мы можем жить как свиньи, если нам это нравится. Она
примирится с этим. Она сказала, что ее любовь слишком велика, чтобы на нее
повлияла такая мелочь, как вопрос личной гигиены.
Итак, сорвалось.
Я, например, был очень рад этому. Годы привычки к корабельной чистоте
восставали против такого образа жизни, и я не знаю, сколько бы я еще вытерпел.
Нелепо было и начинать это.
Мы почистились, помылись. Прелесть была в восторге, она говорила нам
ласковые словечки, и это было еще хуже, чем все ее брюзжание. Она думала, что мы
тронуты ее самопожертвованием, что за это подмазываемся к ней, и голос у нее
звучал как у школьницы, которую ее герой пригласил на университетскую вечеринку.
Бен пробовал говорить с ней откровенно о некоторых интимных сторонах жизни
(о которых она, разумеется, уже знала) и пытался поразить ее рассказом о том,
какую роль в любви играет физиологический фактор.
Прелесть была оскорблена, но не настолько, чтобы это вышибло у нее
романтические настроения и вернуло в строй.
Печальным голосом, в котором едва слышны были нотки гнева, она сказала
нам, что мы забываем о более глубоком смысле любви. Она стала цитировать
наиболее слюнявые стихи Джимми, в которых говорилось о благородстве и чистоте
любви, и нам нечего было сказать. Нас просто посадили в калошу. Мы продолжали
думать, но не говорить, ибо Прелесть услышала бы все.
Несколько дней мы ничего не делали, а только хандрили.
Да и делать, по-моему, было нечего. Я стал лихорадочно вспоминать, чем
мужчина может оттолкнуть женщину.
Большая часть женщин терпеть не может азартных игр. Но единственная
причина их гнева - это страх за свое благополучие. В нашем случае такого страха
быть не может. В экономическом отношении Прелесть совершенно независима. Мы же
не кормильцы.
Большинство женщин терпеть не могут пьянства. Опять же по причине страха
за свое благополучие. И, кроме того, на корабле нет никакой выпивки.
Некоторые женщины устраивают скандалы, если мужчины не ночуют дома. Нам
некуда бы
...Закладка в соц.сетях
