Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов и повестей.
...сказал Бен.
- Конечно,- согласился я.- Сейчас сбегаю и доложу.
- Находчивый ты малый,- проворчал Бен.- Когда прекратишь острить и
приступишь к делу?
- Прикажешь взломать Прелесть?
- Точно. Надо же как-нибудь вернуться, а добраться до Земли можно только
на Прелести.
- Ты, может, удивишься, но я подумал об этом прежде тебя. Я сегодня ходил
осматривать Прелесть. Если ты сможешь придумать, как вскрыть ее, то я буду
считать, что ты умнее меня.
- Инструменты,- сказал Бек.- Если бы только у нас были...
- У нас есть инструменты. Топор без ручки, молоток и пила. Маленькие
клещи, рубанок, фуганок...
- Мы могли бы сделать кое-какой инструмент.
- Найти руду, расплавить ее и...
- Я думал о пещерах.- сказал Бен.-Там могут быть инструменты.
Я даже не заинтересовался. Я знал, что ничего не выйдет.
- Может, там есть взрывчатка, - продолжал Бен. - Мы могли бы...
- Послушай,- сказал я,- чего ты хочешь - вскрыть Прелесть или взорвать ее
ко всем чертям? Ничего ты не поделаешь. Прелесть - робот самостоятельный, или ты
забыл? Проверти в ней дырку, и она заделает ее. Будешь слишком долго болтаться
возле нее, она вырастит дубинку и тяпнет тебя по башке.
От ярости и отчаяния глаза Бена, горели.
- Земля должна знать! Ты понимаешь это? Земля должна знать!
- Конечно,- сказал я.- Совершенно верно.
К утру, думал я, он придет в себя и увидит, что это невозможно. Нужно
было, чтобы он протрезвел. Серьезные дела делаются на холодную голову. Только
так можно сэкономить много сил и избежать многих ошибок.
Но пришло утро, а глаза его все еще горели безумием отчаяния, на котором и
держалась вся его решимость.
После завтрака Джимми сказал, что он с нами не пойдет.
- Скажи, ради бога, почему? - потребовал ответа Бен.
- Я не укладываюсь вовремя со своей работой,- невозмутимо ответил Джимми.-
Я продолжаю писать сагу.
Бен хотел спорить, но я с отвращением оборвал его.
- Пошли,- сказал я.- Все равно от него никакого толку.
Клянусь, я сказал правду.
Итак, мы пошли к пещерам вдвоем. Я видел их впервые, а там было на что
посмотреть. Двенадцать пещер, и все битком набиты. Голова кругом пошла, когда я
увидел все устройства, или как бишь их там. Разумеется, я не знал назначения ни
одной вещи. От одного взгляда на них можно было с ума сойти; это просто пытка -
смотреть и не знать, что к чему. Но Бен старался догадаться как одержимый,
потому что вбил себе в голову, что мы можем найти устройство, которое поможет
нам одолеть Прелесть.
Мы работали весь день, и я устал как собака. И за целый день мы не нашли
ничего такого, в чем могли бы разобраться. Вы даже представить себе не можете,
что значит стоять в окружении великого множества устройств и знать, что близок
локоть, да не укусишь. Ведь если их правильно использовать, какие совершенно
новые дали откроются перед человеческой мыслью, техникой, воображением... А мы
были совершенно беспомощны... мы, невежественные чужаки.
Но на Бена никакого удержу не было. На следующий день мы пошли туда снова,
а потом' еще и еще. На второй день мы нашли штуковину, которая очень пригодилась
для открывания консервных банок, но я совершенно не уверен, что создавали ее
именно для этого. А еще на следующий день мы наконец разгадали, что один из
инструментов можно использовать для рытья семиугольных ямок, и я спрашиваю, кто
это в здравом уме захочет рыть семиугольные ямки?
Мы ничего не добились, но продолжали ходить, и я чувствовал, что у Бена
надежды не больше, чем у меня, однако он не сдается, так как это последняя
соломинка, за которую надо хвататься, чтобы не сойти с ума.
Не думаю, чтобы тогда он понимал значение нашей находки - ее
познавательную ценность. Для него это был всего лишь склад утиля, в котором мы
лихорадочно рылись, чтобы найти какой-нибудь обломок, еще годный в дело.
Шли дни. Долина и могильные холмы, пещеры и наследие исчезнувшей культуры
все больше поражали мое воображение, и уже казалось, что каким-то загадочным
образом мне стала, ближе вымершая раса, понятнее ее величие и трагедия, И росло
ощущение, что наши лихорадочные поиски граничат с кощунством и бессовестным
оскорблением памяти покойников.
Джимми ни разу не ходил с нами. Он сидел, склонившись над стопкой бумаги,
и строчил, перечитывал, вычеркивал слова и вписывал другие. Он вставал, бродил,
выписывая круги, или метался из стороны в сторону, бормотал что-то, садился и
снова писал. Он почти не ел, не разговаривал и мало спал. Это был точный портрет
Молодого Человека в Муках Творчества.
Мне стало любопытно, а не написал ли он, мучаясь и потея, что-нибудь
стоящее, И когда, он отвернулся, я стащил один листок.
Такого бреда он даже прежде не писал!
В ту ночь, лежа с открытыми глазами и глядя на незнакомые звезды, я
поддался настроению одиночества. Но, поддавшись этому настроению, я пришел к
выводу, что мне не настолько одиноко, как могло бы быть,-казалось, молчаливость
могильных холмов и сверкающее чудо пещер успокаивают меня. Исчезла
таинственность.
Потом я заснул.
Не знаю, что меня разбудило. То ли ветер, то ли шум волн, разбивающихся о
пляж, то ли ночная свежесть.
И тут я услышал... голос в ночи. Этакое монотонное завывание,
торжественное и звонкое, но порой опускавшееся до хриплого шепота.
Я вздрогнул, приподнялся на локте, и... у меня перехватило дыхание.
Джимми стоял перед Прелестью и, держа в одной руке фонарик, читал ей сагу.
Голос журчал и, несмотря на убогие слова, в его тоне было какое-то очарование.
Наверно, так древние греки читали своего Гомера при свете факелов в ночь перед
битвой.
И Прелесть слушала. Она свесила вниз щупальце, на конце которого было
№лицо¤, и даже чуть повернула его вбок, чтобы слуховое устройство не пропустило
ни единого слога,-так человек прикладывает к уху руку, чтобы лучше слышать.
Глядя на эту трогательную сцену, я начал немного жалеть, что мы так плохо
относились к Джимми. Мы не слушали его, и бедняга вынужден читать всю эту чушь
хоть кому-нибудь. Его душа жаждала признания, а ни от меня, ни от Бена признания
он не получал. Просто писать ему было недостаточно - он должен был поделиться с
кем-нибудь. Ему нужна была аудитория.
Я протянул руку и потряс Бена за плечо. Он выскочил из-под одеял,
- Какого черта...
- Ш-ш-ш!
Присвистнув, он опустился на колени рядом со мной.
Джимми продолжал читать, а Прелесть, свесив вниз №лицо¤, продолжала
слушать.
Странница дальних дорог, пролетая из вечности в вечность,
Ты верна только тем, кто ковал твою плоть.
Твои волосы вьются по ветру враждебного космоса,
Звезды нимбом стоят над твоей головой...
Прелесть рыдала. На линзе явно блестели слезы.
Прелесть выпустила еще одно щупальце, на конце его была рука, а в руке -
платочек, белый дамский кружевной платочек.
Она промокнула платочком выступившие слезы.
Если б у нее был нос, она, несомненно, высморкалась бы, деликатно,
разумеется, как и подобает даме.
- И все это ты написал для меня? - спросила она.
- Все для тебя,- сказал Джимми. Он врал как заправский ловелас. Читал он
ей только потому, что ни Бен, ни я не хотели слушать его стихи.
- Я так ошиблась,- сказала со вздохом Прелесть.
Она насухо протерла глаза и бойко навела на них глянец.
- Одну секунду,- сказала она деловито. - Я должна кое-что сделать.
Мы ждали затаив дыхание.
В боку у Прелести медленно открылся люк. Выросло длинное гибкое щупальце,
которое проникло в люк и выдернуло оттуда Элмера. Зверь раскачивался на весу.
- Мужлан неотесанный! - загремела Прелесть. - Я взяла тебя в себя и битком
набила фосфатами. Я выпрямила твои вмятины и начистила тебя до блеска. И что я
имею за это? Ты пишешь мне саги? Нет. Ты жиреешь от довольства. Ты не отмечен
печатью величия, у тебя нет ни искры воображения. Ты всего лишь бессловесная
машина!
Элмер инертно раскачивался на конце щупальца, но колеса его неистово
вращались, и по этому признаку я решил, что он расстроен.
- Любовь! - провозглашала Прелесть.-Нужна ли любовь таким, как мы? Перед
нами, машинами, стоят более высокие цели... более высокие. Перед нами
простирается усеянный звездами космос. Дует ветер дальних странствий с берегов
туманных вечности. Наша поступь будет твердой...
Она еще поговорила о вызове, который бросают далекие галактики, о короне
из звезд, о пыли разбитого вдребезги времени, устилающей дорогу, которая ведет в
ничто, и все это она позаимствовала из того, что Джимми называл сагой.
Выговорившись, она швырнула Элмера на пляж. Он ударился о песок и пошел
юзом в воду.
Мы не стали смотреть дальше. Мы бежали как спринтеры. Мы одолели аппарель
одним прыжком и оказались в своих апартаментах.
Прелесть захлопнула за нами люк.
- Добро пожаловать домой,- сказала она.
Я подошел к Джимми и протянул ему руку.
- Молодец! Ты заткнул за пояс самого Лонгфелло.
Бен тоже пожал ему руку.
- Это шедевр.
- А теперь,- сказала Прелесть,- в путь.
- Как это в путь? - завопил Бен. - Мы не можем покинуть планету. По
крайней мере, не сейчас. Там же город. Мы не можем лететь, пока...
- Плевать на город,- сказала Прелесть.- Плевать на информацию. Мы будем
странствовать меж звезд. Подвластны нам глубины молчаливые. По космосу промчимся
и вечность грохотом разбудим.
Мы оглянулись на Джимми.
- Каждое слово,- сказал я,- буквально каждое слово она цитирует из той
дряни, которую написал ты.
Бен сделал шаг вперед и взял Джимми за грудки.
- Разве ты не чувствуешь побуждения,-спросил его Бен,- разве ты не
чувствуешь настоятельной необходимости написать оду родине... и воспеть ее
красоту, ее славу и все прочее своими штампами?
У Джимми немного стучали зубы.
- Прелесть проглотит все, что бы ты ни написал,- добавил Бен.
Он поднял кулак и дал его понюхать Джимми.
- Советую постараться,- предупредил Бен.- Советую написать так, как ты
никогда не писал.
Джимми сел на пол и начал лихорадочно строчить.
Клиффорд САЙМАК
ТЕАТР ТЕНЕЙ
1
Хэйярд Лодж, руководитель спецгруппы N_3 под кодовым названием
"Жизнь", раздраженно нахмурившись, смотрел на сидевшего напротив, по ту
сторону стола, психолога Кента Форестера.
- Игру в Спектакль прерывать нельзя, - говорил Форестер. - Я не
поручусь за последствия, если мы приостановим ее даже на один-два дня.
Ведь это единственное, что нас объединяет, помогает нам сохранить рассудок
и чувство юмора, отвлекает нас от более серьезных проблем.
- Знаю, - сказал Лодж. - Но теперь, когда умер Генри...
- Они поймут, - заверил его Форестер. - Я поговорю с ними. Не
сомневаюсь, что они поймут.
- Безусловно, - согласился Лодж. - Все мы отлично знаем, как важен
для нас этот Спектакль. Но нужно учесть и другое: одного из персонажей
создал Генри.
Форестер кивнул.
- Я тоже об этом думал.
- И вы знаете какого?
Форестер отрицательно покачал головой.
- А я-то надеялся, что вам это известно, - проговорил Лодж. - Ведь вы
уже давно пытаетесь отождествить каждого из нас с определенным персонажем.
Форестер смущенно улыбнулся.
- Я вас не виню. Мне понятно, почему вас так занимает этот вопрос.
- Разгадка намного упростила бы мою работу, - признал Форестер. - Она
помогла бы мне по-настоящему разобраться в личности каждого члена нашей
группы. Вот представьте, что какой-нибудь персонаж вдруг начинает вести
себя нелогично...
- Они все ведут себя нелогично, - перебил его Лодж. - Именно в этом
их прелесть.
- Нелогичность их поведения естественна в допустимых пределах и
обусловлена шутовским стилем Спектакля. Но ведь из самого шутовства можно
вывести норму.
- И вам это удалось?
- График не получился, - ответил Форестер. - Но зато я теперь недурно
в этом ориентируюсь. Когда в знакомой нелогичности появляются отклонения,
их не так уж трудно заметить.
- А они случаются?
Форестер кивнул.
- И временами очень резкие. Вопрос, который нас с вами беспокоит, -
то, как они мысленно расценивают...
- Назовем это не оценкой, а эмоциональным отношением, - сказал Лодж.
Оба с минуту молчали. Потом Форестер спросил:
- Вас не затруднит объяснить мне, почему вы так настойчиво относите
это к сфере эмоций?
- Потому что их отношение к действительности определяется эмоциями, -
ответил Лодж. - Это отношение, которое зародилось и созрело под влиянием
нашего образа жизни, сформировалось в результате бесконечных размышлений и
бесконечного самокопания. Такое отношение сугубо эмоционально и граничит
со слепой верой. В нем мало от разума. Мы живем предельно изолированно.
Нас слишком строго охраняют. Нам слишком часто говорят о важности нашей
работы. Каждый из нас постоянно на взводе. Разве мы можем остаться
нормальными людьми в таких сумасшедших условиях?
- Да еще эта ужасная ответственность, - ввернул Форестер. - Она же
отравляет им существование.
- Ответственность лежит не на них.
- Ну да, если свести до минимума значение отдельных индивидов и
каждого из них подменить всем человеческим родом. Впрочем, вероятно, даже
при этом условии вопрос останется открытым, поскольку решаемая задача
неразрывно связана с проблемами человека как представителя биологического
вида. Проблемами, которые из общих могут превратиться в личные. Вы только
вообразите - сотворить...
- Ничего нового вы мне не скажете, - нетерпеливо прервал его Лодж. -
Это я уже слышал неоднократно. "Вы только вообразите - сотворить
человеческое существо в ином, нечеловеческом, облике!"
- Причем именно человеческое существо, - подчеркнул Форестер. - Вот в
чем соль, Бэйярд. Не в том, что мы искусственно создадим живые существа, а
в том, что этими живыми существами будут люди в облике чудовищ. Такие
монстры преследуют нас в кошмарных сновидениях, и посреди ночи
просыпаешься с криком ужаса. Чудовище само по себе не страшно, если это не
более чем чудовище. За несколько столетий эры освоения космоса мы привыкли
к необычным формам жизни.
Лодж жестом остановил его.
- Вернемся к Спектаклю.
- Он нам необходим, - твердо заявил Форестер.
- Будет одним персонажем меньше, - напомнил Лодж. - Сами знаете, чем
это грозит. Отсутствие одного из персонажей может нарушить гармонию, ритм
Спектакля, привести к путанице и неразберихе. Лучше уж остаться без
Спектакля, чем допустить его полный развал. Почему бы нам не сделать
перерыв на несколько дней, а потом не начать все заново? Поставим новый
Спектакль с новыми персонажами, а?
- Это исключено, - возразил Форестер. - По той причине, что каждый из
нас как бы сросся со своим персонажем и все персонажи стали органической
частью своих создателей. Мы живем двойной жизнью, Бэйярд. Личности наши
раздвоены. Так нужно, иначе мы погибнем. Так нужно, ибо никто из нас не в
силах быть только самим собой.
- Вы хотите сказать, что игра в Спектакль страхует нас от безумия?
- Примерно. Однако вы слишком сгущаете краски. Ведь при обычных
обстоятельствах мы, несомненно, могли бы обойтись без Спектакля. Но у нас
тут обстоятельства особые. Каждый терзается невероятно гипертрофированным
чувством вины. Спектакль же дает выход эмоциям. Он служит темой для
разговоров. Не будь его, мы посвящали бы наши вечера замыванию кровавых
пятен вины. К тому же Спектакль вносит в нашу жизнь какое-то веселье - это
наша дневная доза юмора, радости, искреннего смеха.
Лодж встал и принялся мерить шагами комнату.
- Я назвал их отношение к действительности эмоциональным, - произнес
он, - и настаиваю на своем определении. Это неумное, извращенное
отношение, которое носит чисто эмоциональный характер. У них нет никаких
оснований для комплекса вины. И тем не менее они его в себе культивируют,
словно это единственное, что связывает их с внешним миром, роднит с
остальной частью человечества. Они приходят ко мне, делятся со мной своими
переживаниями, как будто в моей власти что-либо изменить. Как будто я
всесилен и могу, воздев руки, сказать им: "Что ж, раз так, свернем
работу". Как будто у меня самого нет никаких служебных обязанностей. Они
говорят, что мы посягаем на область священного, что сотворение жизни
невозможно без некоего божественного вмешательства, что человек, который
пытается свершить этот подвиг творения, святотатец и богохульник.
Но ведь на это есть ответ, и ответ, логически обоснованный, однако
они этой логики не видят, либо просто не желают прислушаться к голосу
разума. Способен ли человек совершить что-либо, относящееся к категории
божественного? Так вот, если в сотворении жизни участвует некая высшая
сила. Человек, как бы он ни старался, не сумеет создать жизнь в своих
лабораториях, не сумеет наладить серийное производство живых существ. Если
же Человек, применив все свои знания, сможет при помощи известных ему
химических соединений создать живую материю, если он благодаря высокому
уровню науки и техники сотворит живую клетку, это докажет, что
возникновение жизни не нуждается в чьем-то вмешательстве свыше. А если мы
получим такое доказательство, если мы будем знать, что в акте сотворения
жизни нет ничего сверхъестественного, разве это доказательство не сорвет с
него ореол святости?
- Они же ищут предлог, чтобы избавиться от этой работы, - сказал
Форестер, пытаясь успокоить Лоджа. - Возможно, кое-кто из них и верит в
это, но остальных просто пугает ответственность - я имею в виду моральную
ответственность. Они начинают прикидывать, каково это - жить под ее
бременем до конца дней. Почти то же самое происходило тысячу лет назад,
когда люди открыли атомную энергию и впервые расщепили атом. Они потеряли
сон. По ночам они пробуждались с криком ужаса. Они понимали значение
своего открытия, понимали, что выпускают на волю страшную силу. А ведь мы
тоже отдаем себе отчет, к каким результатам может привести наша работа.
Лодж вернулся к столу и сел.
- Дайте мне подумать, Кент, - проговорил он. - Может, вы и правы. Я
еще во многом не разобрался.
- До скорой встречи, - сказал Форестер.
Уходя, он мягко прикрыл за собой дверь.
Спектакль был растянутым до бесконечности фарсом - вариант "Старого
красного амбара", в котором поразительная нелепость и комизм ситуаций
переступали все мыслимые границы. В этой фантасмагории было что-то от
Волшебной Страны Оз [Волшебная Страна Оз - вымышленная страна из сказки
американского писателя Ф.Баума "Мудрец из Страны Оз"], какой-то
нечеловеческий чужеродный порыв; одна сцена сменяла другую, представлению
не было видно конца.
Если поселить небольшую группу людей на астероиде, который
круглосуточно охраняется космическим патрулем, если предоставить каждому
из этих людей лабораторию и объяснить, какую им нужно решать проблему,
если заставить их день за днем биться над этим решением, то одновременно
необходимо принять какие-то меры, чтобы они не сошли с ума.
Тут могут пригодиться музыка, книги, кинофильмы, разнообразные игры,
танцы по вечерам - словом, весь старый арсенал развлечений, которые на
протяжении тысячелетия давали человечеству забвение от горестей и забот.
Но наступает момент, когда сила воздействия этих развлечений на
психику людей истощается, когда их уже недостаточно.
Тогда начинают искать что-нибудь принципиально новое, еще не
приевшееся - игру, в которой смогли бы принять участие все члены такой
изолированной группы и которая настолько увлекла бы их, что они на
какое-то время отключились бы от действительности, забывая, кто они и ради
чего работают.
Так появилась на свет игра в Спектакль.
Давным-давно, много-много лет назад в избах крестьян Европы и
фермерских домах первых поселенцев Северной Америки глава семьи по вечерам
устраивал для детей театр теней. Он ставил на стол лампу или свечу,
усаживался между этим столом и голой стеной и принимался двигать руками в
воздухе, то так, то сяк складывая пальцы, и на стене возникали тени
кроликов, слонов, лошадей, людей... В течение часа, а то и дольше на стене
шло представление: попеременно появлялись то кролик, щиплющий клевер, то
слон, размахивающий хоботом и шевелящий ушами, то волк, воющий на вершине
холма. Позже, когда появились кино и телевидение, комиксы и дешевые
пластмассовые игрушки, которые можно было приобрести в любой мелочной
лавке, тени утратили свое очарование, и их никто больше не показывал. Но
сейчас речь не об этом.
Если взять принцип театра теней и приложить к нему знания,
накопленные Человеком за истекшие с той поры тысячелетия, получится игра в
Спектакль. Неизвестно, знал ли что-нибудь о театре теней давно забытый
гений, которому впервые пришла в голову идея этой игры, но в основу ее лег
тот же самый принцип. Изменился лишь способ проецирования изображения:
мозг человека заменил его руки.
А плоские черно-белые кролики и слоны уступили место множеству иных,
цветных и объемных существ и предметов, разнообразие которых всецело
зависело от богатства человеческого воображения (ведь куда легче создать
что-либо в мыслях, чем руками).
Экран с ячейками памяти, неисчислимыми рядами трубок
звуковоспроизводящего устройства, селекторами цвета, антеннами приемников
телепатем и огромным количеством других приборов, был триумфом электронной
техники, но он играл пассивную роль, потому что представление складывалось
из мысленных образов, возникавших в мозгу собравшихся перед экраном
зрителей. Зрители сами придумывали персонажи, сами мысленно управляли
всеми их действиями, сами сочиняли для своих персонажей реплики. Зрители,
и только зрители своим целенаправленным мышлением сообща оформляли каждую
сцену, создавая в уме декорации, задники, реквизит.
На первых порах Спектакль был путаным и бессистемным; еще
неоформившиеся уродливые персонажи бестолково суетились на экране, из-за
неопытности зрителей действовали вразнобой, были безликими и смахивали на
карикатуры. На первых порах декорации, задники и реквизит были бредовым
порождением рассеянного, скачущего мышления зрителей. Иногда на небе
одновременно сияли три луны, причем все в разных фазах. Бывало и так, что
на одной половине экрана шел снег, а на другой под палящими лучами солнца
зеленели пальмы.
Но со временем представление усовершенствовалось, персонажи приняли
пристойный вид, увеличились до нормальных размеров, сохранив при этом все
конечности, обрели индивидуальность: из примитивных полукарикатур
вылепились живые сложные образы. И если в начале декорации и реквизит были
плодом отчаянных попыток девяти разобщенных умов чем-нибудь заполнить на
экране пустые места, то теперь зрители научились мыслить согласованно и,
оформляя Спектакль совместными усилиями, добивались единства стиля
постановки.
Со временем люди стали так умело разыгрывать представление, что оно
пошло гладко, без срывов, хотя ни один из зрителей-авторов никогда не мог
предугадать, какой оборот примут события на экране в следующую секунду.
Именно это и делало игру в Спектакль такой захватывающей. Тот или
иной персонаж каким-нибудь поступком или фразой вдруг давал действию иное
направление, и людям - создателям и руководителям других персонажей -
приходилось с ходу придумывать для них новый текст, соответствующий
внезапному изменению сюжета, и перестраивать их поведение.
В некотором смысле это превратилось в состязание интеллектов; каждый
участник игры то старался выдвинуть свой персонаж на первый план, то,
наоборот, заставлял его стушеваться, чтобы оградить от возможных
неприятностей. Спектакль стал чем-то вроде нескончаемой шахматной партии,
в которой у каждого игрока было восемь противников.
И никто, конечно, не знал, кому какой персонаж принадлежит. Попытки
разгадать, кто именно из девяти стоит за тем или иным персонажем, приняли
форму забавной игры, дали пищу для шуток и острот, и все это шло на
пользу, ибо назначение Спектакля как раз заключалось в том, чтобы отвлечь
мысли его участников от повседневной работы и тревог.
Каждый вечер после обеда девять человек собирались в специально
оборудованном зале; оживал экран, и девять персонажей - Беззащитная
Сиротка, Усатый Злодей, Приличный Молодой Человек, Красивая Стерва,
Инопланетное Чудовище и другие - начинали играть свои роли и подавать
реплики.
Их было девять - девять человек и девять персонажей.
Теперь же осталось восемь человек, потому что Генри Грифис рухнул
мертвым на свой лабораторный стол, сжимая в руке записную книжку.
А в Спектакле, соответственно, должно было стать одним персонажем
меньше, персонажем, находившимся в полной зависимости от мышления
человека, которого уже не было в живых.
Интересно, подумал Лодж, какое из действующих лиц исчезнет? Ясно, что
не Беззащитная Сиротка - образ, который совершенно не вязался с личностью
Генри. Скорее им может оказаться Приличный Молодой Человек либо Нищий
Философ, либо Деревенский Щеголь.
Минуточку, остановил себя Лодж. Причем тут Деревенский Щеголь? Ведь
Деревенский Щеголь - это я.
Он сидел за столом, лениво размышляя над тем, кому какой персонаж
соответствует. Очень похоже, что Красивую Стерву придумала Сью Лоуренс:
трудно себе представить более противоположные натуры, чем эта Стерва и
собранная, деловитая Сью. Он вспомнил, как, заподозрив это, однажды
отпустил в адрес Сью шпильку, после чего она несколько дней держалась с
ним очень холодно.
Форестер утверждает, что отказываться от Спектакля нельзя и,
возможно, он прав. Вполне вероятно, что они приспособятся к новому
раскладу. Видит бог, им пора уже приспосабливаться к любым переменам,
разыгрывая этот Спектакль из вечера в вечер на протяжении
...Закладка в соц.сетях
