Жанр: Научная фантастика
Галактики как песчинки
...в его подлинной студии, в которой он
работал, к тому же все, кто его знал восхищались им и - почему бы мне не
сказать прямо? - любили его! Я имел честь быть его правой рукой еще в те
дни, когда он считался босом Документальности Два. Я задумал эту программу
как его биографию - дань Арсу Стайкру, Бастиону 44!
Если он мог чем-то расшевелить Большую Виолончель и компанию, то
своего он добился, потому что, рекламируя Арса Стайкра, он одновременно
рекламировал и Харша-Бенлина, пока тот же самый Рапсодия снимал урожай на
полях Виолончели.
- Стайкр кончил подонком! - выкрикнул кто-то.
Этим "кто-то" был Звездносферный 1337, смутьян.
- Я рад, что кто-то поднял этот вопрос, - продолжал Рапсодия,
осторожно ставя Звездносферного на место тем, что опустил его имя. -
Действительно, Стайкр кончил свою жизнь подонком. Он не мог провести
разграничения. Наша программа как раз и покажет - почему. Она же должна
показать, какой твердостью должен обладать человек, чтобы жить в Нсоюзе и
остаться в своем уме. Она должна показать, как много твердости требуется
для того, чтобы служить общественности так как служим ей мы - потому что,
как я уже говорил, эта программа будет не только об Арсе Стайкре, но и о
Сверхновой, о Нсоюзе, о Жизни - короче, я намереваюсь затронуть в ней все!
Породистое лицо медленно исчезло с экрана, сменившись маленькой
фигуркой Рапсодии, одиноко стоявшей на сцене. Хотя он и отличался
худощавостью, чуть ли не изможденностью, Рапсодия постоянно пользовался
таблетками, помогающими сбрасывать вес, ради удовольствия слушать, как его
подчиненные называют его между собой "долговязый", что он час считал
этаким признанием в любви.
- И красота этой программы в том, - продолжал он с драматизмом, - ее
красота в том, что она уже наполовину готова: написана, поставлена,
отработана.
В кажущихся беспредельными глубинах куба начали появляться
изображения. Что-то столь же сложное и прекрасное, точно увеличенная
снежинка, зашевелилась и поплыла навстречу собравшимся. Оно росло, детали
его укрупнялись, развивались, потому что каждая крошечная веточка пускала
новые ростки. Благодаря умелой работе с камерой, оно все больше походило
на растущий организм, потом изображение приблизилось и проявилось.
Что это? Конструкция из бетона, имперва, ферролина, отлитая человеком
в дома и пути сообщения, в этажи и лабиринты, вонзающиеся в воздух и
впивающиеся в Землю.
- Итак, перед вами, - изрек Рапсодия, - город из сказки - наш
сказочный город - Н_С_О_Ю_З. Нсоюз - запечатленный объединением два под
руководством стайкра, на вершине его могущества, двадцать лет назад. Эта
программа могла бы стать его величайшим творением, но, к сожалению, к
глубочайшему прискорбию, она так и не была завершена по причинам, о
которых я расскажу вам позже. Но шестнадцать катушек отснятого материала,
оставшиеся от него как великая память, все это время пролежали в наших
архивах. Однажды я раскопал их.
Теперь я упоминаю. Вас же попрошу усесться поудобнее и оценить
неоспоримую прелесть этих фрагментов. Я прошу вас поскучать, а потом
вынести свое мнение касательно эстетического впечатления и соответствия
вкусам зрителей. Я прошу вас расслабиться и полюбоваться мастерской
работой, к которой, должен с гордостью отметить, я тоже приложил руку.
Изображение продолжало понемногу приближаться: вершины высоченных
башен, воздушные этажи, прогулочные площадки (для гуманоидов и для
негуманоидов), разнообразные транспортные и коммунальные коммуникации,
тротуары из имперва, проходящие на уровне земли, выпуклые стеклянные
регулировщики движения, стоявшие на перекрестках, отражали в миниатюре все
эти картины, запечатленные камерой, падающей с небес. Потом фокус
сместился по горизонтали, задержавшись на ярко-красных ботинках
офицера-регулировщика.
Почти незаметно возникли слова комментария. Это был типичный
комментарий для Объединения два: неторопливый, невыразительный,
наговариваемый лично Арсом Стайкром.
- На семидесяти тысячах планет, входящих в нашу одиночную галактику,
унаследованную человечеством, нет более крупного, нет более многоликого
города, чем Нсоюз, - говорил комментатор. - Он стал почти что сказкой для
любого человека, для каждого разумного существа. Охарактеризовать это
невозможно, не прибегая к статистическим данным и формулам, но при этом
очень легко утратить ощущение реальности, мы предлагаем вам исследовать
некоторые проявления этой реальности вместе с нами. Забудем о фактах и
формулах: приглядимся вместо них к транспортным артериям и жилым зданиям,
а в первую очередь к тем людям, которые составляют население Нсоюза.
Присмотримся и спросим у себя: в чем для них выражается душа этого
громадного города? Какие тайны скрываются за теми из них, кто добился
успеха?
Нсоюз вырос на десяти островах архипелага, расположенного в умеренной
зоне Ииннисфара, вытянутого вдоль континента. Пять сотен метров, сто
пятьдесят подводных тоннелей, шестьдесят трасс гелиопланов и бесчисленное
количество паромов, гондол и прогулочных судов связывали воедино
одиннадцать секторов и пять округов. Расчерченные линиями каналов,
разорванные кажущимися бесконечными фалангами улиц, тянулись проспекты,
обсаженные по обе стороны то натуральными, то деревьями из поликата,
кое-где украшенные - по большей части в некоторых центральных точках,
таких как мемориал Израиля - редкостными и великолепными, недавно
завезенными, цветущими дженнимеритами. Камера проплыла вдоль Аметистового
моста Клайва и задержалась перед первым же зданием по ту сторону канала,
из дома вышел молодой человек и помчался по лестнице, перепрыгивая сразу
через три ступеньки. На его лице запечатлелись одновременно волнение,
торжество и радость. Ему было трудно сдерживать себя. Переполняемый
ликованием, он просто не мог идти спокойно. Он был таким же, каким мог
казаться на его месте любой из молодых людей, в любом из больших городов:
только что начавший делать свою карьеру, добившийся первого успеха, сверх
меры самоуверенный и до крайности энергичный. В нем одном уже можно было
увидеть ту силу, что уже потянулась до семидесяти тысяч планет и теперь
мечтала о семидесяти тысячах следующих.
Комментатор не проронил об этом ни слова. За него все сказало
изображение, уловив неестественность движений юноши, резкое,
безостановочное перемещение его тени по тротуару. Столь же резко и нервно
сменилось и само изображение, ломанные тени сменились ломанными
конструкциями. Ниже многих миллиардов километров труб, образующих вены и
артерии Нсоюза, плыли переменчивые призрачные очертания лейкоцитов. С
жутковатой энергичностью они скатились в сточные воды мегаполиса,
заглатывая их и очищая. Старающиеся держаться подальше от людского
взгляда, полуживые фантомы заботились о собственных потребностях, которые
так же были направлены на благо города.
На иллюзорной глубине куба парадом прошли прочие служащие столицы:
человекоподобные рабы, чей иммунитет к жесткой радиации обеспечил их
заботой по присмотру и ремонту универсальных воздухокондиционеров.
Механические мозги в районе Звездносферы. Культура людей - мозгов под
Мосфорским персиком, гарантирующая вынесение двух миллиардов решений
ежедневно. Недомертвые из коммуникационной сети, чьи стимулированные нервы
передавали сообщения из одного сектора в другой.
Кадры были превосходными, четкими и не буквальными. Комментария не
последовало, поскольку в нем не было необходимости. Но Рапсодия 182 не мог
дальше сохранять молчание. Он шагнул вперед так, что тень его фигуры
немного заслонила экран.
- Таким вот образом работал Стайкр, - торжественно изрек он. - Он
всегда старался отыскать то, что называл "точкой, характеризующей деталь".
Может быть, именно поэтому он сделал не более того, что нам известно. В
погоне за такими деталями он вымучивал нам до смерти.
- Но это же всего лишь кадры большого города, - нетерпеливо бросил
представитель рекламы. Материалы такого рода видели и раньше, Харш. И к
чему же все это сводится?
- Раскройте глаза. Наблюдайте, как формируется изображение. -
возразил Харш. - Именно на этом Стайкр и концентрировал свои усилия, он
брал предмет в развитии, не навязывая подробностей. Заметьте, как он
переводит кадр на лирическую комедию...
Юные возлюбленные на силовом пароме пересекали канал Бастиона. Они
причалили, сошли на берег и - рука в руке - зашагали по выложенной
мозаичной тропке к ближайшему кафе. Они оживленно переговаривались, пока
не нашли столик. Темп музыкального сопровождения изменился, фокус
изображения сместился влюбленной парочки на офицеров, а с них на
официантов, предупредительность их манер во время обслуживания
контрастировала с их же полным безразличием, проявляющимся сражу же, как
только они оказывались вне поля видимости, в чаде и суматохе кухонь.
Официант закончил смену и спустился в Шкуру, подземный район, погрузился
там в ванну с дираном за два кредита и заснул.
- Итак, уловили идею? - спросил Рапсодия у присутствующих. - Арс
Стайкр смотрит вглубь. Снимает слой за слоем с могущественнейшего города
всех времен. Прежде чем мы перейдем к обсуждению, вы увидите, что он
обнаружил на самом дне.
На мгновение замешкавшись, он поднял глаза на Большую Виолончель,
бесстрастное лицо которого исчезло в клубах афротонизаторов. Теперь шеф
сидел, скрестив ноги, это могло означать, что он не доволен, так как эта
поза обычно означала нетерпение. Рапсодия, научившийся обращать внимание
на такие нюансы, подумал, что пришло время обратиться непосредственно.
Подойдя к краю возвышения, он подался вперед и заискивающе спросил:
- Вы заметили, как все это сконструировано, Б.В.?
- Я же здесь сижу, - ответил Большая Виолончель.
Это можно было расценить как ответ с относительным энтузиазмом.
Рапсодия продолжал:
- Те из вас, кто не имел счастья быть знакомым с Арсом, могут
спросить: "Каким должен быть человек, способный показать город с такой
гениальностью?". Не собираясь и дальше томить вас ожиданием, я отвечу.
Когда Арс Стайкр занимался этой совей последней работой, я был новичком в
видеобизнесе. Я многое перенял от него как в плане обычного, повседневного
человеколюбия, так и технических вопросах. Теперь мы покажем вам отрывки
из фильма снятого оператором Документалистики Два без ведома Арса. И верю,
что вы оцените такую... такого рода программу.
Изображение внезапно надвинулось, заполнив, казалось, все поле зрения
присутствующих. В уголке одного из многих космопортов Нсоюза Арс Стайкр и
еще несколько человек из его группы документалистов сидели возле груды
ненужных оксогенераторов и перекусывали. Арсу было шестьдесят восемь, он
уже достиг среднего возраста. Его волосы торчали дыбом, он расправлялся с
гигантским сэндвичем с кайфом и переговаривался с юношей в костюме
космического покроя. Повернувшись и взглянув на экран, Рапсодия
идентифицировал себя с этим юнцом и со смущением добавил:
- Не забывайте, что все это имело место более двадцати лет назад.
Арс Стайкр заговорил:
- Виолончель 69 дал нам возможность покопаться в этом. Вот и давайте
воспользуемся этой возможностью должным образом. В городе вроде этого
любой может подцепить интересные факты или свести отдельные детали в
единое целое с помощью нюха и интуиции. Давайте-ка попробуем забраться
по-глубже. Что я хочу выяснить, так это, что в самом деле скрывается в
сердце этого крупнейшего мегаполиса из всех, что известны человеку.
- А допустим, у него нет сердца, Стайкр? - поинтересовался молодой
Рапсодия (в те дни он был обитателем всего лишь тигра). - Думаю, вы
слышали, что встречаются бессердечные мужчины и женщины, но не может же
быть такого, что это просто-напросто бессердечный город?
- Семантические ухищрения, - возразил Стайкр. - Сердце есть у любого
мужчины и женщины, даже у самых бессердечных. То же - с городами. По
многим причинам я не собираюсь утверждать, что Нсоюз - город не из
бездушных. Люди, живущие в нем, прибывают в непрерывной борьбе. Все их
добрые качества мало-помалу растрачиваются и исчезают. Вы начинаете с
добра, а заканчиваете злом - и всего лишь потому, что вы - ах, черт! -
полагаю, лишь потому, что вы забыли. Вы забыли, что вы - человек.
Арс Стайкр сделал паузу и изучающе посмотрел на смущенное юное лицо
своего собеседника.
- Меньше думай, присматриваясь к Нсоюзу, - добавил он чуть ли не
грубо. - Больше присматривайся к себе.
Он поднялся, вытирая свои крупные руки о брюки. Один из его спутников
предложил ему афротонизатор и спросил:
- Ладно, с астропортом мы разобрались, мистер Стайкр, отсняли все,
что нам надо. В какой сектор подадимся теперь?
Арс Стайкр огляделся, от возникшей на лице ухмылки четче обрисовались
челюсти.
- Теперь мы возьмемся за политиканов, - заявил он.
Молодой Рапсодия вскочил. Его манера держаться всегда отличалась
большой агрессивностью.
- Посмотрим, не удастся ли нам вывести на чистую воду легальный рэкет
в Нсоюзе, - выпалил он. - А почему бы нет? Мы отснимаем свою ленту и
заодно заработаем благодарность всех и каждого. Мы станем знаменитостями.
Все мы!
- В те дни я был просто сумасшедшим идеалистическим щенком, - заявил
собравшимся в свое оправдание взрослый Рапсодия, одновременно смущенный и
восхищенный. - Я все еще учился тому, что жизнь - это ни что иное, как
сочетание разных видов рэкета.
Он широко улыбнулся, демонстрируя, что и он когда-то тоже был
наивным, но увидел, что Большая Виолончель не улыбается, и погрузился в
молчание.
Тем временем на экране группа Два двигалась своим путем. Громоздкий
полигедрон, идущий из далекой лапраки во Взрыв - транзитный, опустился в
посадочную нишу и пронзительно взвыл.
- Объясняю, какого рода события нам надо постараться выискать и
запечатлеть, - произнес Арс Стайкр, закидывая на плечо сумку с
аппаратурой. - Когда я впервые оказался в этом городе, после того как
присоединился к Сверхновой, я стоял в вестибюле Дворца Юстиции, ожидая,
когда начнется важный, промышленный процесс. Мимо меня проходила группа
местных политиканов, явившихся дать свидетельские показания, и, когда они
оказались рядом, я услышал - и никогда не забуду - как один из них сказал:
"Господа, готовы ли вы в своей ненависти?". Для меня это навсегда стало
символом того, как предубеждения могут оказаться сильнее человека. Вот
такого рода нюансы мы и должны искать.
Арс Стайкр и Группа Два, потрепанные, но настроенные решительно,
понемногу исчезли из нарда. Экран погас, на возвышении продолжал стоять
Рапсодия 182, элегантный, но решительный.
- И все же у меня в голове так и не укладывается, Рап, - послышался
голос.
Это был Рапсодия-Дубль-Семь, конкурент рапсодии и личный менеджер
Большой Виолончели, людям вроде него, приходится всегда уделять довольно
много внимания.
- Возможно, ты не уловил тонкостей, - тотчас же предположил Рапсодия.
- Пленка прекрасно скомпонована. Эта маленькая изящная вещица прекрасно
демонстрирует, каким образом Арс некогда достиг своих вершин. Он слишком
много говорил. Он держал душу нараспашку даже перед такими зелеными
мальчишками как я. Он не был жестким человеком. Он был всего лишь
артистом, не больше и не меньше. Верно?
- Допустим, раз ты так говоришь, Рап. - ответ прозвучал ровно, но
Дубль-Семь тут же повернулся и прошептал что-то Большой Виолончели.
Рапсодия резко махнул демонстратору. Он будет подталкивать Сверхновую
на эту сделку, даже если ему придется торчать здесь с утра до вечера.
Позади него снова появился Нсоюз времен Арса Стайкра, город, который
управлял растущими мощью и влиянием Ииннисфара, который богатствами своими
магнетизировал всю Галактику, смонтированный в том виде, в каком разум
Арса Стайкра вообразил его два десятилетия назад.
Над лабиринтом ферролиновых каньонов спускался вечер. Солнце
садилось. Огромные шары ядерных светильников, зависшие в небе, лили свое
сияние на улицы и подъезды, движение по проспектам и магистралям города
теперь отличалось новой целеустремленностью. Голос комментатора звучал
слишком слабо, позволяя Рапсодии взять на себя эту миссию.
- Ночь, - молодцевато произнес он. - Арс снимал ее такой, какой ее не
снимал никто ни раньше, ни позже. Помню, как он пытался объяснить мне, что
ночь - это то время, когда город показывает свои клыки. Мы потратили две
недели, охотясь за различными резкими тенями. Здесь та же манера с
многозначительными деталями.
Тем временем на экране клыкастые тени шевельнулись, когти света
нанесли чеканку на тьму боковых аллей. Почти осязаемое нетерпение, похожее
на кричащее молчание джунглей, наползало на улицы и площади Нсоюза, даже
теперешние зрители смогли ощутить это. Их позы в креслах стали более
напряженными.
По ту сторону фасада цивилизации ночная жизнь Нсоюза была примитивно
жестока. Юрский период примерял вечернее платье. В интерпретации Арса
Стайкра мир этот был по сути своим, мрачным, вместе с похотью и
ностальгией, сконцентрировавшихся в течении многих тысяч раз на
Ииннисфаре. Индивидуальность терялась как светляки в пустыне, в которой
девяносто миллионов человек одинаково страдали от одиночества, стиснутые
на скольких-то там квадратных километрах.
Было совершенно ясно, что эти толпы людей, следящие за каждым жестом,
за каждым шагом не представляли опасности. Живущие группами они приобрели
навыки группового разума. И все они не стали бы лить слез по чему-либо,
что имело ценность вне Нсоюза; казалось, единственное, на что они
напрашивались - это хорошо провести время.
На экране появились Уверенные - те, кто мог позволить себе приобрести
одиночество, кого сопровождали женщины или пневмотанцовщицы. Они
проплывали в пузырях над искрящимися проспектами, они насыщались в
подводных ресторанах, по-братски кивая проплывающим за стеклянными стенами
акулам, они напивались в сотнях кабачков, они сидели, впитывая игру
случая. И всегда, при повелительном движении глаза, находится кто-либо,
пускающийся на утек, человек, потеющий и дрожащий на бегу. Короче -
галактический город. Сила всегда должна помнить, что ей следует быть
сильной.
Изображение сменилось. Камера проплыла над стариной Янданаггером и
принялась исследовать Пософрскую площадь.
Площадь лежала в центре Нсоюза. Здесь поиски удовольствий достигали
своего пика. Зазывали, заманивали в конкурирующие аттракционы,
полигермафрода подмигивали, напитки текли бесконечным потоком, кинотеатры
соперничали с залами ощущений, причудливым и странным манили плавучие
суда, ночные пташки двигались грациозно и деловито, тысячи небывалых
ощущений - все извращения Галактики - предлагались в награду.
Человечество, здоровое каждой своей клеточкой как никогда прежде,
отыскало разнообразнейшие способы, чтобы произвести впечатление на любого.
Рапсодия 182 и здесь не мог устоять перед желанием замолвить свое
слово.
- Видели ли вы когда-нибудь такой реализм? - вопросил он. - Обычные
люди - такие, как вы, как я - опускаются, устав на время от самих себя,
подумайте о том значении, какое окажут эти кадры на Нсоюз! И где же они
пребывали все эти двадцать лет? У нас, в наших архивах, забытые, почти что
утерянные. И никто их даже не видел, пока я не извлек их наружу!
Большая флейта возразил:
- Я видел их, - произнес он хриплым голосом. - И они слишком грязные,
чтобы быть привлекательными для общественности.
Рапсодия оцепенел. На его лице проступили темные пятна. Эти несколько
слов точно сказали ему - и всем прочим присутствующим, в каком положении
он оказался. Если он будет продолжать упорствовать, то сможет заработать
лишь неудовольствие шефа, если же он отступит - тогда потеряет свое лицо.
На экране, позади него, женщины и мужчины толкались у входа на шоу
ужаса с эффектом присутствия "Смерть в шестой камере смертников". Над ними
- огромное квазиживое изображение человека задыхалось от кашля, опустив
голову, вытаращив глаза, разинув рот.
- Конечно, у нас нет необходимости показывать эти непристойности
целиком, - произнес Рапсодия, оскалившись, словно от боли. - Я прокручиваю
их для вас лишь для того, чтобы попонятнее объяснить вам основную идею.
Окончательные детали, разумеется, мы уточним по-позже.
- Разумеется.
Большая Виолончель кивнул.
- И все же ты слишком многое поставил на Бастион 44, -
доброжелательно ответил он. - В конце концов, он был всего лишь бездельник
с камерой.
Город Арса Стайкра теперь опустел. Смятые пакеты из-под
афротонизатора, мини-газеты, билеты программы, презервативы, упаковки
лекарств, рекламные листки и цветы валялись в канавах. Гуляки плелись
домой спать.
Бесформенную площадь слегка скрыл туман, подчеркивая безлюдность
места. Толстяк в расстегнутой одежде вывалился из зала ощущений и побрел в
сторону ближайшей движущейся дороги, его мотало как лист на ветру.
Во Дворце Пла-То пробило три с половиной ночи. В опустевших
ресторанчиках гасло освещение, вызывая в сетчатке перевернутое изображение
раскиданных стульев. Потускнели даже изящные купола Виолончели. Последняя
шлюха устало потащились домой, крепко сжав в руках сумочку.
И все же площадь не опустела, присутствующих не убавилось.
Безжалостный глаз камеры опустился ниже, выхватывая ряды дверей, последних
наблюдателей за происходящим - тех, кто стоял в них, неподвижных,
безучастных, даже тогда, когда вечер достигал своего апогея. Они ждали в
дверных проемах, наблюдая за толпой, точно за стадом кроликов.
Поблескивающие в тени, их лица выражали ужасающее, непередаваемое
напряжение. Двигались только лишь их глаза.
- Эти люди прямо-таки обворожили Арса Стайкра, - сказал Рапсодия. -
Они были его открытием. Он верил, что если кто-то сможет привести его к
сердцу города, то только эти люди, эти подземные обитатели, торчащие в
дверях. Они проводили там ночь за ночью. Стайкр называл их "бессильными
призраками празднества".
Экран мигнул, потом появилось новое изображение. Камера сверху
следила за двумя людьми, идущими вдоль набережной канала. За Арсом
Стайкром и его юным ассистентом, Рапсодией 182, они шли в направлении
укромных уголков Тигра.
Обе фигуры остановились возле запущенной витрины, с сомнением
приглядываясь к вывеске: "А. УИЛЛИГГС. КОСТЮМЫ И НАРЯДЫ".
- Меня не покидает ощущение, что что-то должно подвернуться, -
послышался голос Арса, когда снова заработал звук. - Мы обязательно должны
услышать, что представляет собой этот город, от кого-нибудь такого, кто
воспринимает его атмосферу более обостренно. С помощью этого парня мы
сможем проникнуть в самое его сердце. Но удовольствия это не доставит.
Тьма... Казалось, она сочится из темных костюмов, они были
специальностью древнего портного, теперь же висели, грузные и жесткие,
вдоль стен - похороны во мраке. Костюмер Уиллиггс, оказался
человеком-тритоном, черты его характера только что ничем не отличались от
ночных зевак с Площади, теперь изменились в соответствии с его логовом.
Глазки Уиллиггса таращились и поблескивали как и тонущей крысы. Он
отрицал даже свое присутствие на Нокспортской площади. Когда Арс начал
настаивать на своем, он погрузился в молчание, поглаживая своими
крохотными пальчиками по прилавку.
- Я - не офицер службы порядка, - втолковывал ему Арс Стайкр. - Я
просто любопытный, просто хочу знать, чего ради вы торчите целыми ночами в
дверях.
- Но в этом нет ничего неприличного, - пробормотал Уиллиггс в ответ,
закатив глаза. - Я ничего не сделал.
- Вот именно. Вы ничего не делали. Тогда зачем вы - и все прочие,
вроде вас - стоите там, если ничего не делаете? О чем вы тогда думаете?
Что вы видите тогда? Что чувствуете?
У меня торговля, я должен ей заниматься, - запротестовал Уиллиггс. -
Я занят, разве вы не видите, что я занят?
- Я хочу только знать, что вы чувствуете, когда торчите там,
Уиллиггс.
- Да оставьте же меня в покое, ясно вам?
- Ответьте только на мой вопрос - и мы уйдем.
- Мы можем сделать это так, что все будет стоить нам уйму времени, -
добавил юный Рапсодия, бросив знающий взгляд.
Маленький человечек украдкой покосился на него. Облизнув губы, он
стал выглядеть таким ужасным, его крупное тельце, казалось, потеряло
остатки крови.
- Оставьте меня в покое, - взмолился он. - Все, о чем я вас прошу -
оставьте меня в покое. Я же не оскорблял вас, верно? Покупатель может
войти, я не могу не ответить на ваш вопрос. Пожалуйста, уйдите.
Неожиданно Стайкр прыгнул вперед, придавив крохотного человечка,
стоявшего спиной к прилавку. Если сравнить досье на обоих, то второй
просто не может быть, лицо у Стайкра было более отчаянным.
- Уиллиггс, - прошипел он. - Я хочу знать. Я должен знать. Я приходил
сюда, на городскую помойку неделя за неделей, и на самом ее дне я откопал
такую тварь как ты. Ты расскажешь, что вы испытываете здесь, на дне, или,
будь я проклят, я сверну тебе шею.
- Ну что я могу вам сказать? - вдруг потребовал Уиллиггс с
неожида
...Закладка в соц.сетях
