Жанр: Научная фантастика
Ошибка создателя
...еред Высоким Начальством.
Мало того, что нас покинул Берто, - взамен явился Сови!
И еще эта история с письмом!
Затем меня навестил Сови. Длиннейшая беседа с ним... И в итоге - такое чувство, что мне осталось
только покончить с собой, выбросившись за колпак Отдела, других выходов из положения я не видел.
Высокое Начальство было право - да, оно знало Сови!
Но, поскольку Сови прилетел по нашему приглашению, что я мог поделать? После романтичного умницы
Берто общаться с этим типом, который займет его место, было мучительно... Битый час я объяснял Сови
элементарные вопросы нашей тематики - и, я убежден, бесполезно.
Неразговорчивость оказалась единственным его достоинством.
Пока он молчал, у вас создавалась иллюзия взаимопонимания, и это рождало надежду. Но затем вы обнаруживали,
что надо начинать все сначала...
Если бы я хотел набрать к себе в лабораторию пешек, рядовых исполнителей - а ведь именно это, бывает,
делают те, кто боится, как бы их не обогнали собственные же подчиненные, Сови стал бы, разумеется, находкой.
Арман по сравнению с ним - гений. После разговора с Сови у вас развивалась мания величия: вам начинало
казаться, что весь мир, кроме вас, непроходимо туп и не может взять в толк даже самую простую вашу
мыслишку...
Обедал я - что было естественным продолжением этого дня с секретаршей Высокого Начальства.
Она позвонила мне и воскликнула:
- Ах, вы еще у себя! Я совсем не была уверена, что застану вас. Я думала, вы уже ушли обедать...
Что мне оставалось? Я пригласил ее. Клер я ни разу не пригласил пообедать со мной! Ну, и ладно. Я улетел
на несколько дней к Юркову - а она тут же поехала неизвестно куда с Берто и Арманом...
За обедом я разговорился. Слишком хотелось поделиться с кемто свалившимися с резных сторон неприятностями
- и я вдруг стал распространяться о них малознакомой женщине. И вот тут мне впервые за этот
день повезло. Да как! Женщина всегда женщина, и если даже вас не волнуют ее глаза или ее волосы, вы можете
быть уверены в том, что душа-то у нее не менее прекрасна, нежели у первой телезвезды сезона. Я встретил доброту
и отзывчивость и ухватился за них, как утопающий за соломинку.
Я успокоился.
Она уверила меня - не логикой, а глазами, интонацией, прикосновением пальцев к моей руке, - что лаборатория
еще выправится и все будет хорошо.
Я поверил ей.
Даже относительно Сови она меня успокоила. Утверждала, будто ситуация не совсем безнадежная. Я
стал допытываться что она хочет этим сказать? Или ей известны способы, которыми можно избавиться от приглашенного
сотрудника?
- Пожалуй, - только и ответила она.
Я продолжал настаивать.
- Нет, - сказала она тогда, - это я так. Я ничего не знаю.
И замкнулась.
А когда заговорила снова - ее тон удивил меня:
- Я видела вас вчера не одного... Кажется, это была Клер?
Мгновенно я покраснел, будто мальчишка!
- Мне кажется, - продолжала она, - вы сделали не слишком удачный выбор...
Я был вынужден попросить ее переменить тему. Она сверкнула глазами и выскочила из-за стола.
Как я только что упоминал, женщина - всегда женщина...
Неожиданно она вернулась, встала передо мной и, глядя на меня сверху вниз, резко произнесла:
- Вы интересовались, как убрать сотрудника... Вот и спросите у своей Клер, пусть-ка она вам порасскажет,
куда они ездили...
И - исчезла.
"Куда они ездили"!
Да, почему столько таинственности вокруг этой поездки?
А может быть...
Действительно, куда? И зачем?
Еще не допив чая, я твердо решил, что завтра же отправлюсь на ферму. В самом деле, отчего в этом
Тальменусе такой интерес ко мне? Почему именно я им нужен? Да откуда там, в конце концов, слышали обо
мне?
Едва ли это можно объяснить одним только растущим интересом к науке, про который заладили в последнее
время все газетчики.
Прежде я считал, будто Тальменус путает мои планы.
Теперь я понял, что мне совершенно необходимо туда поехать.
Какое им там дело до Фревиля? Странно.
Да и не в этом суть, в конце концов. Я должен ехать на любую ферму, я должен объехать все фермы на
этом шарике, но найти следы моих сотрудников. Куда же они все-таки ездили? На какой стороне искать то
сельское строение, у которого они сфотографировались?
Из лаборатории я позвонил Высокому Начальству (секретарша соединила меня с ним, не сказав ни слова)
и объявил, что завтра еду в Тальменус.
- Фревиль, я очень доволен вами! - ответило пораженное Начальство. - А мне уж начинало казаться,
будто вы не хотите ехать. Рад, что ошибся.
Я промолчал.
- А знаете, Фревиль, - расчувствовалось вдруг Высокое Начальство, - возьмите-ка с собой Клер!
Нужно ценить интерес к нашей работе. Да, поезжайте вдвоем! Так будет основательнее. Вы прочтете общую
лекцию, а она - по своей тематике.
Мыслимо ли прогнозировать идеи, которые могут прийти в голову Начальству?
Я был и обрадован, и смущен.
6. Рассказывает Юрков
- А, дьявол!
Но что теперь можно было поделать?
- Черти бы тебя взяли!
Пустые слова.
- Да как тебя угораздило?
Никто не мог ответить...
Дымок легкой струйкой еще поднимался из его груди. Он возникал под крышкой приборной секции и
слабо вытекал наружу, издавая приторный запах сгоревших бесценных деталей. Растерянный, я стоял над роботом
и кричал, словно он мог еще услышать меня.
Я пришел глянуть, как он тут провел ночь, - и нашел только металлическую оболочку со сгоревшим
дотла нутром. Что теперь было толку в его сверкающей хромом и эмалью франтовской отделке?
Прибежала Надежда.
- Ты чего это тут раскричался?
И увидела 77-48А.
- Кто это сделал, Юрков? Кто это сделал?
- Не знаю. Может, никто.
- Как это - никто?
- Ну, может, он сам.
Она опустилась перед ним на колени.
- Что ты наделал, Юрков!
В глазах у нее были слезы.
- Не понимаю, - сказал я.
- Зачем это было тебе нужно? Ну, скажи, зачем?
Она расплакалась. Я хотел успокоить ее, но она меня оттолкнула.
- Дорегулировался! - выкрикнула она. И снова заплакала.
Дымок все еще потихоньку выходил из груди 77-48А, - словно душа робота покидала его стальное тело.
- Кто мог предполагать, что этим кончится. Я не знал. Ты знала?
- Я говорила тебе - не трогай! Не трогай! Разве ты послушаешь...
- Ответь, пожалуйста, на мой вопрос. Ты знала, что так получится?
- Я говорила тебе - не трогай! Я чувствовала, что добра от этого не будет.
- Ты знала или ты чувствовала?
Я был зол, как не знаю кто. Мало того, что сгорел 77-48А.
- Я чувствовала, чувствовала, не надо его трогать! Не надо было его регулировать, я тебе это твердила!
- Знаешь, уж коли на то пошло, - я говорил зло и жестко, - я должен тебе сказать, что ты ведешь себя
крайне непоследовательно. Ты все время боялась его. Отчего же ты теперь плачешь?
Она залилась слезами.
- Надежда, я считал тебя умной женщиной!
- Юрков, это все из-за тебя, это ты сделал! Зачем ты его вчера раскрутил?..
Словом, некрасивая была сцена. Расстроенные, мы разругались...
Но надо было работать. Мы вызвали наших старичков, и они оттащили то, что осталось от 77-48А, в
темный подвал, где были свалены разные ненужные ящики, балки, обломки и прочая всякая всячина. Затем мы
распечатали второй контейнер.
- Смотри, Надюша, - сказал я примирительно, - этого зовут 53-67А.
Но она не разговаривала со мной. Я вскипел, бросил ей через стол документацию на робота и ушел к себе.
Когда я вернулся, 53-67А уже разгуливал вокруг витализера.
Он был, разумеется, точно такой, как 77-48А.
И держался так же. Я немного поспрашивал его - скорее, просто для формы. Он отвечал безукоризненно.
Я дал указание Надежде (теперь у нас были строго официальные отношения) отправить его в рабочий
отсек.
Пусть приступает к делу вместе с другими роботами.
Затем я ушел, оставаться рядом с Надеждой мне было невыносимо. А когда заглянул проверить, как идут
дела, - застал ее снова у витализера Джиффи.
- И этот в обмороке, - объяснила Надежда, не глядя мне в глаза.
Два старых наших робота внесли 53-67А и положили его у витализера. Я наклонился над ним и увидел:
выбило предохранители Барренса.
Что ж, мы оживили его. А затем - затем я, не говоря ни слова, закоротил предохранители. Надежда тоже
ничего не сказала. А ей, наверняка, очень хотелось сказать что-нибудь. Смолчала.
Я отправился на совещание.
У меня горел план - почему я и рискнул снова закоротить барренсовские предохранители. Не какой-то
там второстепенный график ввода автоматов, а теперь уже основной план. Станция не выдавала обязательную
программу.
Приборы исправно собирали всю нужную информацию, а обсчитать ее было некому. Старые-то наши
роботы не могли решать новые задачи.
Бросить все, сесть за тривиальную вычислительную машину, которых на Станции хватало, и самим -
вместо роботов - приняться за черную работу?..
Итак, ежедневное совещание. Разумеется, мне влетело за срыв графика. Объективные причины? Они, как
вы сами понимаете, никого не интересовали. Мне поставили в пример тех, кто борется за первые места по досрочному
выполнению расчетов.
О, хоть бы одного исправного робота серии "А"!
Но где его возьмешь? Звонить Фревилю? Да, я хотел так сделать. Раньше. А теперь, когда я сжег новенький
его автомат, это желание у меня пропало.
Мне поставили на вид. Я произнес все приличествующие ситуации обещания. Только после этого мне
позволили отключить связь. Я вздохнул и отправился посмотреть, как ведет себя 53-67А, на которого я готов
был теперь молиться, лишь бы он работал.
Картина, увиденная мною, превзошла все мои опасения. Лязгая суставами, робот гонялся по комнате за
Надей. Еще секунда - ему удалось схватить ее за рукав. Надя, испуганная, с мокрым лбом, вырывалась, но
робот держал намертво.
- Не лает, не кусает, в отсек не пускает, - энергично спрашивал робот. Другой рукой он прижимал ее к
стене.
- Замок!
- Не то. Не то. Не то.
- Пломба, - сквозь зубы ответила Надя.
- Молодец, правильно, - похвалил робот и выпустил ее.
Надя вытерла лоб.
- Стоять тихо! - приказал я роботу. Спросил у Нади: - Он что, уже?
Она не ответила.
И этот спятил... Я схватился за дезассамблятор. Робот был опасен. Но я не любил эту процедуру, есть в
ней что-то такое... И я решил - черт с ним. Подождем. И попросту отослал его в дальний отсек.
- Успокойся, - сказал я Наде.
Она только зло глянула на меня. А я, естественно, снова завелся.
- Вот что, - сказал я. - Не хочешь разговаривать - не надо. - Я уже не мог остановиться. - Но
график выдерживать придется. И ты будешь выполнять свои обязанности. Если автоматы не тянут эти задачи
- сама сиди и решай их. Ясно? Вопросы будут?
Она помолчала, помолчала, потом поправила волосы, сняла рабочий халат и - ушла.
Я остался один. Дурак дураком.
А как же план?
Надежда прогнозу не поддавалась (в отличие от космической погоды). Нельзя было сказать, сколько
времени продлится у нее плохое настроение. И до тех пор, пока оно не изменится, работа останется на прежнем
месте - только это вы и могли прогнозировать.
Что же касается автоматов... Один лежал еще в контейнере, но браться за него у меня как-то, откровенно
говоря, не было желания.
Другой, веселый массовик-затейник, развлекался, по-видимому, задавая сам себе загадки в дальнем отсеке.
И еще один валялся среди всякого хлама в подвале.
Я пошел туда, где старательно продолжали трудиться наши старые роботы, и разыскал в небогатой выдаче
этого черного дня ленты, принадлежащие 53-67А.
До того, как выбило предохранители, он мало что успел посчитать, Но обучение подвигалось нормально.
А потом он вдруг перешел на двоичную систему. Единицы, нули - и все, чистая лента. Это сработали
предохранители, иначе говоря, - аппаратная защита: переполнение оперативной памяти.
Предохранители Барренса служили для защиты автоматов в случае решения задач, к которым автоматы
не были приспособлены.
Но те задачи, которые должна решать Станция, - они ведь как специально для этой модели составлены!
Тогда - в чем дело?
Я посмотрел его последнюю выдачу. Все тот же характерный сбой. Сначала все хорошо, а потом - внезапный
переход с восьмеричной системы на двоичную, длинные столбцы единиц и нулей, но с закороченными
предохранителями ему удалось продвинуться чуть дальше: ни с того ни с сего подряд несколько уравнений
регрессии, и тут уж, по-видимому, переполнение достигало опасного уровня - автомат выходил из строя и
давал сплошные колонки нулей. Тогда ему оставалось только бегать за Надеждой и задавать ей загадки...
Рехнулся, да и все.
Я спустился в подвал, долго бродил с фонарем по мрачным холодным туннелям. Там не мудрено и заблудиться.
Кругом была набросана всякая рухлядь, пару раз я растянулся на бетонном полу.
Кое-как добравшись через завалы разного мусора, я разыскал, наконец, то, что осталось от 77-48А. Он
жутковато поблескивал в свете фонаря.
Мне нужна была его лента.
Но я не нашел ничего, кроме пепла. Все сгорело, что могло гореть. Я посидел возле него в подвале, пристроившись
на каком-то фанерном ящике. Да, этот веселый парень, этот рифмоплет... Он ничего уже не мог
рассказать мне. И лента его сгорела. Это было очень важно - его лента. Все же я видел где-то такую задачу,
эти уравнения... Или мне казалось, что видел? Нет, точно, все это было мне откуда-то знакомо... Может, он
стал решать дальше, и ему удалось чуть продвинуться?
И, может, увидев его ленту, я понял бы, что это за роковая задача? Возможно. Но ленты нет.
Из-за чего же он мог сгореть? Чудеса!
Заслышав какие-то шорохи, я погасил фонарь и стал ждать. Чем черт не шутит на маленьких станциях.
Был же случай, когда чья-то база - канадская, кажется, - использовалась контрабандистами, а научники и не
подозревали, что они не одни... Но было тихо.
Я вернулся к себе. Надежда не появлялась. Пойти к ней?
Нет, решил я, не пойду.
Пусто у меня было в комнате, а на душе - грустно.
Что ж! Я постелил себе, лег, приглушил свет. Но вспомнил о книге. Я достал ее, погладил ласково, начал
читать и на время забыл обо всем:
"...Лапутяне постоянно находятся в такой тревоге, что не могут ни спать спокойно в своих кроватях, ни
наслаждаться обыкновенными удовольствиями и радостями жизни. Когда лапутянин встречается утром с знакомым,
то его первым вопросом бывает: как поживает Солнце, какой вид имело оно при заходе и восходе и есть
ли надежда избежать столкновения с приближающейся кометой? Такие разговоры они способны вести с тем же
увлечением, с каким дети слушают страшные рассказы о духах и привидениях: жадно им внимая, они от страха
не решаются ложиться спать.
Женщины острова отличаются гораздо более живым темпераментом; они презирают своих мужей и проявляют
необыкновенную нежность к чужеземцам, каковые тут всегда находятся в порядочном количестве, прибывая
с континента ко двору по поручению общин и городов или по собственным делам; но островитяне смотрят
на них свысока, потому что они лишены созерцательных способностей. Среди, них-то местные дамы и выбирают
себе поклонников; неприятно только, что они действуют слишком бесцеремонно и откровенно: муж
всегда настолько увлечен умозрениями, что жена его и любовник могут на его глазах дать полную волю своим
чувствам, лишь бы только у супруга под рукой были бумага и математические инструменты и возле него не
стоял хлопальщик.
Жены и дочери лапутян жалуются на свою уединенную жизнь на острове, хотя, по-моему, это приятнейший
уголок в мире; несмотря на то, что они живут здесь в полном довольстве и роскоши и пользуются свободой
делать все, что им вздумается, островитянки все же жаждут увидеть свет и насладиться столичными удовольствиями,
но они могут спускаться на землю только с особого каждый раз разрешения короля; а получить
его бывает не легко, потому что высокопоставленные лица на основании долгого опыта убедились, как трудно
бывает заставить своих жен возвратиться с континента на остров.
Мне рассказывали, что одна знатная придворная дама - мать нескольких детей, жена первого министра,
самого богатого человека в королевстве, очень приятного по наружности, весьма нежно любящего ее и живущего
в самом роскошном дворце на острове, - сказавшись больной, спустилась в Лагадо и скрывалась там в
течение нескольких месяцев, пока король не отдал приказ разыскать ее во что бы то ни стало; и вот знатную
леди нашли в грязном кабаке, всю в лохмотьях, заложившую свои платья для содержания старого безобразного
лакея, который ежедневно колотил ее и с которым она была разлучена, вопреки ее желанию. И хоть муж принял
ее как нельзя ласково, не сделав ей ни малейшего упрека, она вскоре после этого ухитрилась снова улизнуть
на континент к тому же поклоннику, захватив с собой все драгоценности, и с тех пор о ней нет ни слуху.
Читатель может подумать, что это скорее анекдот в духе европейских или английских нравов, чем истинное
происшествие из жизни столь отдаленной страны. Но пусть он благоволит принять во внимание, что
женские причуды не ограничены ни климатом, ни национальностью и что они гораздо однообразнее, чем то
кажется с первого взгляда".
7. Рассказывает Фревиль
Он протянул мне руку и сказал:
- Зовите меня Михаилом.
Никогда бы не подумал, что это директор; а впрочем, у меня не было знакомых руководителей ферм, тем
более - ферм, принадлежащих международным организациям.
Его заместителя звали Людвиг. Увидев Клер, он гром* ко спросил:
- А это кто? Супруга?
Клер была смущена, я - что и говорить...
Я дал необходимые разъяснения.
- Вот как! - воскликнул Людвиг.
Михаил пришел нам на помощь. Когда он улыбался, его цветущее лицо становилось таким милым, добрым,
приветливым, что он напоминал ребенка, шалуна-вундеркинда.
Людвиг заставил меня разволноваться своим вопросом относительно Клер, и я проглотил, не запивая,
одну из таблеток, которые захватил с собой. И всю дорогу до главной усадьбы таблетка стояла у меня в горле.
Наше пребывание в Тальменусе началось, разумеется, с обильного обеда - впрочем, меня предупреждали,
что на фермах так всегда делается. Не могу сказать, будто обычай неприятный; я, вообще, люблю вкусно
поесть; а при одном взгляде на этот стол слюнки текли. Едва мы сели, принесли вареники, и сразу видно было
- из натурального теста; а когда я раскусил первый благоухающий, исходящий сладким паром комочек, я обнаружил,
что и творог натуральный, в этом не было никакого сомнения! Я забыл о целях своего приезда - и об
официальной цели, и о своей тайной; окунал натуральные вареники в натуральную же сметану и поглощал их
- в неимоверном количестве...
Но я хотел как можно скорее приступить к осмотру фермы.
Михаил посулил мне экскурсию, и я попросил его не откладывать выполнение этого обещания.
Что бы нам ни принесли еще - все равно я уже ничего не смог бы съесть. Ни крошки.
С трудом мы выбрались из-за стола.
Экскурсия меня разочаровала... Нет, ферма была, конечно, примечательной, и директор как глава этой
организации заслуживал всяческих похвал, но... Короче говоря, я замучил Клер и Михаила, таская их из конца
в конец хозяйства, по самым дальним уголкам; я все искал то сельское строение, на фоне которого - я отчетливо
помнил снимок, виденный мною в альбоме у Армана, - сфотографировались мои сотрудники. Иногда
попадалось нечто подобное, бывало, сходство казалось бесспорным; но тут я обнаруживал, что или облицовка
не совсем такая, как на снимке, либо фасад так расположен по отношению к терминатору, что Клер, Арман и
Берто ни в коем случае не имели бы необходимости щуриться от света.
Я приехал напрасно!
Расстроенный, я кое-как прочел свою лекцию. Читал я по бумажке. Знаю, что это плохо, но мое состояние
можно понять. Я захватил с собой черновик доклада для Всемирного конгресса по роботехнике и через силу
прочел его собравшимся.
Зато Клер - о, Клер блистала! С горящими глазами она ораторствовала час, потом другой, отвечала на
вопросы, без конца рисовала на доске свои любимые схемы, вымазалась в мелу со лба и до колен и ушла с
клубной сцены, провожаемая бурными аплодисментами. Когда она говорит о своей работе - можно заслушаться.
Работа стала ее стихией. Я хотел бы когда-нибудь специально написать о Клер как об ученом. Но это
надо сделать профессионально. Чтобы еще посильнее получилось, чем о Станции.
После наших лекций трапеза была продолжена. Людвиг заметил, что настроение у меня отнюдь не приподнятое,
по-своему истолковал это и принялся развлекать меня анекдотами на вечную тему - о том, как хозяин
уехал в командировку, а робот остался дома. Потом Людвиг переключился на Клер. Она тоже сидела грустная
- но по несколько другой причине. Это были дни, когда она в очередной раз изнуряла свой организм диетой,
чтобы ценой невыносимых страданий заставить себя похудеть на полкилограмма. Единственный проглоченный
вареник стоил ей длительного раскаяния; теперь она тоскливо оглядывала стол с дразнящими ее самыми
разными яствами; страсти бушевали в ней, и стойкости женщины с прекрасной фигурой едва ли не пришел
конец перед столькими искушениями... Людвиг рассказывал Клер на эльзасском диалекте старый анекдот о
роботе, который отправился в баню.
Путешествие на ферму едва ли можно было считать удавшимся, а мысль о том, что я должен объехать
все моря и горы в поисках нужного мне строения сельского типа, больше не казалась гениальной. Даже если бы
я нашел время на сомнительного рода туризм по аграрным районам, это для меня не по силам: я не могу съесть
сколько угодно, в этой сфере деятельности мои природные задатки и приобретенный в Отделе навык весьма
ограничены.
Что же делать?
Я принялся выстраивать цепочку событий последних дней.
Итак, что было сначала? Вначале Земля была бесформенна, пустынна и погружена в вечный мрак. Всюду
простирались только воды, а над ними носился дух божий.
И сказал бог: да будет свет! Увидев, что свет хорош...
Кажется, я устал! Так что же сначала было? Вначале была телеграмма от Армана. Нет, стоп! Телеграмму
Арман отправил после того, как Берто подал заявление об уходе, а еще раньше они втроем ездили куда-то на
пикник... Итак, сперва они куда-то ездили. Но начнем с еще более раннего времени.
Вначале лаборатория была спокойна, все ставки заполнены и работа шла идеально по графику, утвержденному
Высоким Начальством.
И сказал я: да поеду я к Юркову, раз предоставляется такая возможность.
И уехал. В то же время (я сам видел фотографию, да и жена Армана проговорилась, что именно в последнее
мое отсутствие) Клер, Арман и Берто исчезают на несколько дней из Отдела (об этом я знал и от секретарши).
Кто был четвертым, - а ведь должен же существовать человек, который их фотографировал, неизвестно.
А впрочем, это могла быть и автоматическая съемка, тогда вопрос о четвертом отпадает. Берто по возвращении
с пикника в Отдел подает заявление об уходе. Примерно в тот же период, когда произошла поездка, Арман
представляет список на семь публикаций, - затем забирает его, вычеркивает неизвестно какую седьмую
публикацию и дает новый список - на шесть работ; часть этих событий, возможно, произошла до поездки, а
часть - после. Кажется, все, не считая неясных намеков секретарши Высокого Начальства... Да, еще этот
странный вызов сюда, в Тальменус, на лекцию - с какой стати моя персона заинтересовала обитателей фермы?
И, наконец, последние события. Арман - без моего ведома - заполняет место Берто неким ничтожеством,
своим приятелем. Остается только добавить, что Берто был не первым, кто вот так же внезапно уволился... И
- никаких объяснений!
Так что же я должен делать? Мысли у меня были бесформенны, пустынны и погружены в вечный мрак.
И тут кто-то сказал: да будет свет!
То, что произошло, безусловно, сверх меры подчеркивает роль случайности. Но если рассматривать вопрос
диалектически, станет ясна логика событий, за которыми, тут я согласен с рядом философов, стоит закономерность.
Стараясь поддерживать легкую светскую беседу с моим другом директором Михаилом и его заместителем
Людвигом, Клер поступила вдруг в высшей степени опрометчиво: непостижимым образом умудрилась задать
именно тот вопрос, с которым давно должен бы обратиться я сам, - если б я до такого простого вопроса
додумался.
- Послушайте, Мишель, - сказала она моему другу, - отчего вам пришла в голову идея пригласить
Фревиля?
- А почему нет? - удивился директор. - Разве плохая идея?
- Я не сказала, что идея никуда не годится. Но любопытно, откуда здесь такой интерес к роботехнике.
- Ну, это просто. Думаете, мы тут стоим в стороне от прогресса? Да мы начали, в порядке эксперимента,
арендовать роботов для наших филиалов!
Тут Людвиг принялся рассказывать невероятно длинную притчу о роботе, собаке, корове и тракторе. Я
уже потерял, было интерес к разговору - едва ли он мог дать мне что-либо, как вдруг Михаил остановил заместителя
и сказал:
- Да, вот еще что! Если уж вам это так интересно, Лера, я вам скажу, откуда я про вашего Фревиля услыхал.
Поверьте, Лерочка, даже газету прочесть времени не остается. Так что в первый раз я про Фревиля услышал
на одной нашей дальней усадьбе. Люди рассказывали. И как раз план культмероприятий надо утверждать.
Заседаем, повестка дня длинная, чуть не до Земли. Я говорю: а давайте возьмем да и пригласим этого самого
Фревиля. Ну, посоветовались с товарищами и доукомплектовали Фревилем план работы...
Здесь опять вступил Людвиг. Я покинул их, предоставив им без меня добираться до финала притчи о роботе,
собаке, корове и тракторе. Я быстро дошел до конторы и отправил в Отдел телеграмму о том, что задержусь
на некоторое время.
В конце дня Людвиг отвел меня в сторону и деликатно осведомился, как разместить нас на ночь. А мне
говорили, что я встречусь с такой строгостью нравов, какая мне и не снилась!
Увидев, что я смутился, он принес мне свои извинения.
- Я хотел как лучше, - сказал он; я и без того верил в его искренность.
Он поселил нас в соседних комнатах.
Пожелав Клер доброй ночи, я еще потоптался на пороге ее комнаты, уходить мне так не хотелось, а она
меня и не прогоняла; но я не нашел ничего лучшего, нежели спросить ее
...Закладка в соц.сетях
