Жанр: Научная фантастика
Ошибка создателя
... я выругался:
- Что с тобой?
И тогда он сказал:
- Я ослеп, Усташ.
- Ты меня не видишь? - у меня перехватило дыхание. - Ты меня совсем не видишь?
- Вижу. Только надо, чтобы ты шевелился. Или же я сам должен двигаться. Понял?
- Нет.
- Когда все неподвижно, я ничего не вижу. Сплошная чернота, даже солнце угадываю лишь по теплу.
- А потом?
- Когда ты движешься, я вижу тебя. Но стоит тебе остановиться, ты сразу же пропадаешь, и все становится
просто серым туманом. - Буассар грязно выругался: - Что со мной случилось, Усташ? Будто в мире для
меня не осталось ни травы, ни деревьев. Я ослеп, Усташ?
- Ну, ну... Побереги нервы... Это ненастоящая слепота. Это пройдет. Просто бабинга накормил нас
чем-то не тем. Ляг. Я принесу тебе пива. И не дергай так головой, ты смахиваешь на идиота.
Казалось, француз сейчас расплачется. Меня холод пробрал - я вспомнил Шлесса... Может, с французом
что-то подобное?.. Но тогда... Негр не мог отравить нас!
Я побрел к кухне, пытаясь представить, как это Буассар видит движущихся людей на сером фоне?..
Подозрительно глянув на капрала и Ящика, устроившихся за столом, я не заметил в их поведении ничего
странного и, подумав, выложил новость:
- Буассар ослеп!
- Что?
- Не совсем ослеп. Наполовину. Но нас теперь трое, и, если бабинга ушел к симбу, нам крышка.
Капрал выругался:
- Я всегда считал, что в этой стране прежде всего следует вывести знахарей и кузнецов.
- Негр не мог отравить нас.
- Почему ты так думаешь?
- Вспомните Шлесса. С ним было то же самое. Он ослеп, а потом...
- От слепоты не сдыхают!
Но слова капрала прозвучали неубедительно. Я отнес пиво французу, он отпил, и вдруг в нем заговорил
делец:
- Усташ, а можно это считать полной потерей зрения? Мне выплатят сто процентов?
- Должны, - сказал я, и это его утешило.
Тошнота опять подкатывала к горлу. До вечера я провалялся в палатке, а потом меня разбудили запахи.
Я приподнялся, осторожно, боясь пошевелить головой. Но боли не почувствовал. Боль ушла, и я испугался
- так хорошо себя чувствовать мог только больной! Но вид француза, даже во сне дергавшего головой,
подействовал на меня отрезвляюще. Неужели он и во сне вынужден это делать, бедняга?
И опять я ощутил запахи.
Запахи...
Ничего подобного я никогда не испытывал. Будто все деревья, люди, вещи, травы, облака обрели способность
испускать запахи.
Потянув носом, я вобрал в себя все неистовство тропической ночи - духоту, сырость, плесень, тяжелую
пряность орхидей и их испарений.
Такая чувствительность не могла быть нормальной...
Но, думая так, я не переставал с жадностью "вслушиваться" в запахи, улавливая и узнавая все новые. Несмотря
на их чудовищное разнообразие, я свободно отделял один запах от другого, даже самого слабого.
Будто новое чувство во мне родилось. И в этом чувстве теперь, когда страх ушел, не было ничего настораживающего.
Еще я заметил, что вижу во тьме. Но вижу как-то необычно. Я, например, помнил, что сразу за палаткой
цветы орхидей были белы, как снег. А сейчас они казались мне голубовато-зелеными. Синие же и фиолетовые
превратились в желтые... И каждая травинка, каждый листок испускали сияние, будто я очутился в новом, незнакомом
мире, в котором вещи жили своей особенной, не связанной с нами жизнью.
- Иди к нам, Усташ! - услышал я голос капрала.
Он сидел с Ящиком у костра, в самом центре поляны.
Запах консервированного мяса, поджариваемого ими на огне, резко ударил в ноздри, но я легко заглушил
его и отвел... Как это мне удается, я понять не мог.
- Посмотри на оборотня, Усташ.
Если они видели так же, как я, они не зря удивлялись. Бугор, светящийся ярче костра, - вот что представлял
собой оборотень. Он сиял, как маячная мигалка, и светлячки ярким хороводом носились над ним, как
планеты вокруг солнца. И это вдруг наполнило меня восхищением. Я чуть не заплакал, потому что я, киллер,
профессиональный убийца, давно отрешился от подобных восторгов, а сейчас это вновь входило в меня и заставляло
думать о жизни как о празднике - цветном, ярком, полном света, красок и запахов.
Светлячки носились и носились вокруг оборотня, и я вдруг подумал - оборотень не создание Земли, потому
что создания Земли, появившись, спешат прежде всего обзавестись клыками, когтями или ядовитыми железами,
чтобы рвать, кусать, нападать или отбиваться.
А оборотень ничего этого не имел. Всего лишь светился.
Запахи вспыхнули с новой силой, и среди них теперь были непостижимые, таинственные, каких я никогда
не улавливал. Были и неприятные, их я отбрасывал. И еще такие, что пугали и восхищали меня, потому что
каждый нес в себе что-то полузабытое, с чем я, оказывается, не успел расстаться. И моя жестокая очерствевшая
душа раскисала, как сухарь, брошенный в воду.
Думая так, я отметил, что волны запахов были как-то связаны с мерцанием оборотня.
- Ты что-нибудь слышал такое, Усташ? - спросил капрал. Он сидел в траве, скрестив ноги, и если бы
не маскировочная рубашка и татуировки на голых руках, мог вполне сойти за сельского учителя на природе.
- Ты имеешь в виду запахи?
- Звуки, Усташ. Звуки! - в голосе капрала звучало торжество, но он вдруг пожаловался: - Правда, не
все они хороши.
Я решил, что капрал пьян. Как я ни напрягал слух, ничего, кроме звона цикад, не слышал. Цвет и запах
- вот все, что, на мой взгляд, определяло мир. Я так и сказал. И добавил:
- Цикады - это к дождю... - Они ведь не знали, что так говорят в Хорватии...
- Цикады? - удивился капрал. - Цикады только мешают! Слушай! Этот хруст - села на ветку птица...
Она роется клювом в перьях... Она осторожничает... Ей не хочется улетать... Слышишь этот звук
напряжения, звук опасности?.. О, черт! - выругался он неожиданно: - Опять летучая мышь! Ящик, дай
автомат!
- Не надо стрелять, - сказал Ящик, и я вздрогнул.
Он говорил по-французски!
В лилово-багряных вспышках я увидел его плоские щеки, и по запаху его тела, тяжелому, нездоровому
запаху, понял, что Ящик болен, что он старше всех нас и что он - француз. И он подтвердил это:
- Я из Нанта.
Я уже не удивлялся. Включил свою способность повелевать запахами, и что-то необыкновенное, тонкое,
чего я никогда не находил даже в вине, сошло ко мне из самого сердца джунглей. Я попытался определить, что
это, но капрал помешал:
- Усташ, - заявил он, - ты слишком шумный!
- Я молчу.
- Ты сам по себе шумный. У тебя мысли шумные. Ты шумишь больше, чем оборотень, а уж он успел
прожужжать мне уши! Как аварийный трансформатор!
- Капрал прав, - ответил мне Ящик.
Именно ответил, потому что я не успел спросить.
Но он знал вопрос еще до того, как я его задал.
- Это так, - пояснил Ящик. - Я сам не знаю, как это получается. Я просто чувствую, что вы все хотите
сказать. Я не читаю мыслей, Усташ, но за секунду до слов понимаю эти слова. А ты?
- У меня запахи.
- Не удивляйся, Усташ. И способностям своим не удивляйся. Они - не исключение в этом мире. Даже
цикады находят друг друга по запаху, находясь на расстоянии многих миль. Лососи, поднимаясь из океана, по
запаху находят устье родного ручья. Угри, пересекая океан, чувствуют запах саргассовых водорослей.
- Откуда ты все это знаешь, Ящик?
- Я был учителем.
- Учителем?!
- А разве ты никем не был?
Я был поражен: человек, управляющий пулеметом, как своими пальцами, был учителем! Учил детей!
Истории или литературе!
- Географии, - подсказал Ящик.
"Что с нами?" - подумал Ящик... И его удивило, что впервые за много лет он подумал: - "что с нами?".
Впервые за много лет. С того далекого 1953 года, когда его мобилизовали и отправили защищать французскую
колонию Вьетнам. Защищать от вьетнамцев. Он уже тогда начал понимать некую двусмысленность
роли защитника, но мир, открывшийся перед ним, был ошеломляюще необычен. Необычен до того дня, когда
французский главнокомандующий генерал Наварр приказал сконцентрировать рассеянные части на равнине
Бакбо. Ящик туда не попал. Его часть прикрывала Верхний Лаос, и, бродя по сырым джунглям, он только представлял,
как идут с той стороны тысячи грузовых велосипедов и подвод.
Пятьдесят пять дней и ночей пробыл Ящик в окружении, и все-таки тогда он не был еще Ящиком.
Не был, пока его не включили в число исполнителей акции "Гретхен". Он не помнил, почему акция была
закодирована именно этим именем. Может, потому, что вьетнамские женщины напоминали своей беззащитностью
всех Гретхен Земли?
Был просторный школьный двор. По одну сторону его заставили лечь мужчин. По другую - детей и
женщин. Указанный вставал и отходил в сторону. Приказ был - убить всех, ибо любой оставшийся в живых
мог рассказать об акции.
И Ящик стрелял. Может быть, тогда он и стал Ящиком...
Впрочем, не тогда... Но в той войне.
Ту войну называли войной слона и кузнечика.
Франция, конечно, была слоном, а он - Ящик?..
Он был даже не клыком, не частью клыка. Он был крошечной частью взбесившегося организма.
Он был микроскопической частью взбесившегося слона, топчущего кузнечиков.
Но Ящиком он стал позже. Когда его командировали в американскую спецчасть охранять запасы йодистого
серебра.
Невзрачный, безобидный на вид порошок, носящий зато великолепное имя - Оружие Зевса. От американского
лейтенанта Кроу Ящик узнал, что стоило кристалликам йодистого серебра попасть в скопление облаков,
как облака мгновенно выпадали на землю в виде дождя, снега или града.
Спецчасть, в которую командировали Ящика, была началом тех спецчастей, что провели в Лаосе в 1962
году операцию "Поп-1".
Десять-двадцать граммов йодистого серебра - и на вьетнамцев обрушился ледяной ливень, все смывая
с лица земли!
Ящик вспомнил, как лейтенант Кроу, смеясь, тыкал пальцем в небо и говорил:
- Анри, вы - французы - работаете вручную. Вам никогда не стать великой нацией. Ваше время прошло.
Наступило время держав технических. Оружие Зевса - это еще не все. Подожди, у нас будут окисляющие
дожди. Дожди, способные выводить из строя радиолокаторы грузовики танки, и, конечно, живую силу. От этих
дождей не спрячешься. Мы откроем в небе такую дыру, что при необходимости сможем спустить в нее всю
атмосферную влагу! Мы научимся по желанию нагревать или охлаждать землю, увеличивать уровень радиации,
вызывать землетрясения!
Он был веселый парень - лейтенант Кроу - и он утонул, как и все рядовые спецчасти, как все служащие
экспедиционных войск, как все вьетнамцы, оказавшиеся в районе, над которым специалисты решили "проткнуть"
атмосферу.
А он - Анри Леперье - не утонул. Он выплыл, но превратился в Ящика.
"Я впервые подумал - что с нами, - подумал Ящик. - Увидев тогда разверзшееся небо, я понял, что в
этом мире я один. Что никто не хочет, чтобы я был с ними. Что все, напротив, хотят утопить меня в окисляющих
дождях, вытравить меня ядом, выжечь напалмом. Я перестал тогда думать о всех. Я просто решил спасти
себя. Жить животной, растительной, какой угодно жизнью.
И я стал спасать себя. Моя жизнь с той поры была только поиском выхода. Я никогда уже не воевал ни за
черных, ни за белых. Я просто спасал себя. И презирал остальных. Одних за неспособность постоять за себя,
других за неспособность быть справедливыми. Я спасал себя и никогда уже не думал ни о зле, ни о добре, потому
что против этого были сами люди, учившиеся повышать уровень радиации, вызывать землетрясения, травить
население целых стран. Я спасал себя, маленького, ничтожного, жалкого, спасал от Оружия Зевса, от стрел
симбу, от пулеметов и пушек и от всего того, что пока хранится в секретных сейфах, но еще обрушится на меня".
Ящик вздохнул и посмотрел на оборотня: "Зачем он устроил нам эту иллюминацию? Зачем?"
Но додумать Ящик не смог, так сильно повеяло на него от Усташа жутким желанием порыться в его,
Ящика, биографии.
"Наплевать", - решил Ящик.
Новым, непонятным для себя образом он понимал, что стоит на грани открытия, ради которого и спасал
себя... Но как только его сознание ухватывало суть, вставали перед ним видения размытых потопом сопок, и он
скрипел зубами от пронизывающей его жуткой боли, отпугивающей вдруг даже эти видения.
Опять до меня донесся счастливый запах, но я не успел его угадать. Ящик сказал:
- Я завтра ухожу, Усташ.
- Уходишь?
- Да. В Уганду. С меня хватит!
Я смотрел на Ящика, и мне было его жаль. Он хотел все бросить и превратиться чуть ли не в обыкновенного
человека!
Знаменитый стрелок по кличке Ящик, снискавший ужас и славу во всем Конго, хотел бросить все и вернуться
на школьную кафедру. Это было нелепо!
- Зря думаешь так, Усташ, - возразил Ящик. - Во всех нас есть что-то расплывчатое и непонятное,
как, например, чувство голода или желание оказаться в безопасности. Но мы ведь справляемся с этими странными
чувствами, мы ведь находим удовлетворение. А может быть, удовлетворение, Усташ, - это и есть само
по себе чувство?
Я ничего не понял, а он не стал объяснять. К нам подошел француз. Всклокоченный, трясущийся, он
встал над костром и сварливо заметил:
- Не разбудили меня...
- Ты спал, - пояснил Ящик.
- Ты - француз! - заорал Буассар не веря.
- Да, - ответил Ящик, и они замолчали. Один торжествующе, другой равнодушно. А рядом, зарывшись
в траву, капрал вслушивался в ему одному только слышную мелодию.
Когда Буассар сел, я почувствовал в его кармане сигареты и вытащил всю пачку. Дым не мешал запахам.
Я был счастлив. Я понимал все. Даже счастье термита, снующего по туннелям термитника, даже счастье
цикады, совершающей свой прыжок... В этом мире всем могло хватить счастья. И впервые я ощутил лес вот
так - с каждой его травинкой, с каждым листком... И это понимание, это непрерывное чувствование кружило
голову, заставляя вновь и вновь вслушиваться в каждый шорох, в каждый ветерок, проникать в самую суть того,
что мы зовем природой и что так не похоже на слепящие ветви, расступающиеся перед ревущим "джипом".
"Вот чем пахнет надбавка за риск, - вдруг понял я. - Теплым бензином, резиной скатов, потом убийц.
Вот он, запах надбавки за риск - запах наших тел! Этот запах сжигал меня. Стреляя и гогоча, мы прошли Конго
насквозь. Наши тела отравляли его атмосферу. В этом было что-то сверхаморальное врываться в джунгли,
окутав себя облаками бензиновых запахов!" И, как бы прочитав мои мысли, Ящик сказал:
- Это все оборотень.
- Да?
- Посмотри, как он сияет! Разве ты не чувствуешь: как только его сияние усиливается, так с нами происходит
что-то новое? Замечаешь? Я совершенно уверен, Усташ, что оборотень специально заставляет нас разыгрывать
этот спектакль.
- Как это может быть? - недоверчиво спросил Буассар. Как может какая-то бессловесная скотина диктовать
человеку? Она же ничего не чувствует и не понимает. Ее хоть из пушки расстреливай!
- Если ты чего-то не видишь, это не значит, что его не существует. Ты не видишь в облачный день
солнца, но ведь оно есть!
- Не хочешь ли ты сказать, Ящик, что перед нами какой-то звездный миссионер, принявший вид медузы?
Какие к черту чудеса, если эта тварь только и умеет, что сводить нас с ума!
- Разве я говорю о звездах? - мягко возразил Ящик. - Я даже не говорю о разуме в нашем понимании.
Это что-то другое, Буассар. Природа любит шутить и создает подчас действительно фантастические штуки.
Термический орган американской гремучей змеи обнаруживает мышь на расстоянии до десяти метров только
потому, что мышь теплее окружающего воздуха, Японские рыбки-сомики улавливают так называемые теллурические
токи, постоянно циркулирующие в земной оболочке и возмущаемые перед землетрясением. Скаты и
угри генерируют электрические импульсы. А оборотень... Не знаю, что он делает, но он превращает нас в неврастеников.
Черт возьми, Буассар, как я могу объяснить тебе ощущение магнитного или биологического поля,
если мы не научились еще понимать друг друга! Мы же заперты в самих себе... Но кто-нибудь во всем
этом разберется.
- Кто? - с надеждой спросил Буассар.
- Тот, кому мы передадим оборотня.
- Передадим?
- Да. В Уганде.
- Думаешь, там его легче продать?
- Я сказал передать, Буассар. Это не значит - продать. Мы нашли то, что принадлежит всем.
- Всем? - тихо спросил Буассар. И вдруг заорал: - Всем? Мы подыхаем в джунглях, нас бьют отравленными
стрелами, а мы, наткнувшись, наконец, на что-то стоящее, должны отдать это всем? Кто они - эти
все? Те, кто хочет накинуть веревку на шею Усташа, те, кому хотелось бы упечь меня за решетку? Идиот! А
деньги по договору? А мы? Ведь если ты, Усташ, уйдешь, нас расстреляют за попустительство дезертиру! А где
ты хочешь окончить свою старость?
- Заткнись! - крикнул, не вставая с травы, капрал.
Буассар мешал ему слушать.
- Нет! - истерично выкрикнул Буассар и бросился в палатку.
Когда он появился возле костра с автоматом в руках, вид у него был совсем сумасшедший, и первую
очередь, вольно или невольно, он дал над головами. Срезанные с веток листья сразу погрузили меня в море
пальмовых запахов.
И почти сразу я почувствовал перемену.
Все менялось, упрощалось каким-то диким, неестественным образом. Я еще видел голубоватые стволы,
цикад, прыгающих с ветки на ветку, но все это уже разлагалось, путалось, съедало друг друга. Я еще улавливал
многие запахи, но уже не мог их делить. И одновременно возвращалась тошнотворная боль, пронизывающая
все тело. Взбешенный, я вырвал автомат из рук Буассара и вцепился ему в горло. Не отрывая моих рук, он вопил:
- Я тебя вижу!
И столько радости, неподдельной человеческой радости было в его словах, что я застыл.
- Не трогай его, Усташ, - хмуро сказал Ящик, держась за голову. - Я ведь говорил, что все кончится,
стоит лишь пугнуть оборотня.
Ошеломленный, я повернулся. Оборотень лежал в траве, холодный и серый, и я подумал - не было ничего...
Сон...
Но и сном это не было - капрал валялся в траве, заткнув пальцами уши, а француз бессмысленно носился
по поляне и ликующе орал:
- Я вижу, Усташ! Я вижу!
Глава пятая
Бегство
Только Ящик сохранил спокойствие. Он первый заметил голландца, вышедшего на поляну. За голландцем,
испуганно глядя на нас, шел бабинга.
- Я встретил его в лесу, - объяснил ван Деерт. - Почему ты кричишь, француз?
- Я вижу, ван Деерт! Вижу!
- Сумасшедший дом... - Лицо голландца скривилось. - Капрал, у меня новости.
- Ты не дошел до майора Мюллера? - капрал встал, и они отошли в сторону.
Наклонившись над оборотнем, я пытался понять - чего он хотел от нас? Кто он - растение, животное
или, как выразился Буассар, звездный миссионер? Грозило нам это существо или, наоборот, хотело внушить
некие новые представления?
Впрочем, обязательно ли воздействие должно быть разумным?
Разве скат, ударяя током, пытается наладить с нами контакт? Или цветок, источая аромат, желает подать
нам голос?.. Будь это существо разумным, оно нашло бы к нам путь... Но, чем бы оно ни было, оно, действительно,
могло стоить больших денег. В этом француз был прав.
- Голландец струсил, - заявил, присаживаясь рядом, счастливый Буассар. - Он не дошел до майора,
хотя и ссылается на серьезные обстоятельства. И я думаю, Усташ, нам следует сматываться. Эти места мне разонравились.
- Торопишься на базар?
Он посмотрел на меня с подозрением:
- А ты нет? Не в музей же нам шагать - мы, мол, легионеры, рейнджеры, малиновые береты, защитники
цивилизации, обнаружили в лесах существо, которое умеет напускать на людей дурман! Не вздумай, Усташ,
- заговорил он угрожающе, - провернуть это дело один. Оборотень принадлежит всем поровну.
- Торг не состоится!
Мы подняли головы. Ван Деерт и капрал стояли над нами. И тут же был Ящик, унылый и постаревший.
- О чем вы говорите?
- Об оборотне, - голландец брезгливо коснулся его носком ботинка.
- Мы собирались получить за него полноценную валюту!
- Брось, Буассар. Прежде чем мы доберемся до рынка, оборотень сведет нас с ума. Или тебе каждый
день хочется переживать радость прозрения? Или тебе хочется каждую ночь видеть кошмары?
"Вот как это на тебя действовало, - подумал я. - Не зря ты так легко согласился уйти из лагеря. Не зря
ты сейчас так активно настаиваешь на отмене торга".
"Подонки, - подумал голландец. - Они всегда хотят противоречить тем, у кого сильные руки, крепкие
нервы и ясные головы. Я без оружия могу наделать таких дел, каких никогда не провернуть волонтерам любой
регулярной армии. А они мне противоречат! Они с ума посходили от жадности, - подумал он. Эта тварь вогнала
их в маразм, и они, как обезумевшие шлюхи, готовы из-за нее передраться".
Ненависть - это было самое сильное чувство голландца.
- Оборотень во всем виноват, - сказал голландец. - Это он нам портит мозги. Стоило мне уйти из лагеря,
и я вновь стал человеком, а вы тут устроили стрельбище. Хорошо, что бабинга догнал меня и сказал, чем
вы тут заняты... Особенно ты, француз... Прикончи оборотня, Усташ!
Я опустил голову. Голландцу не следовало видеть выражение моих глаз. Я уже знал, что сейчас произойдет,
но никак не мог решиться.
- Прикончи оборотня, Усташ, - повторил голландец.
"Разворованное чудо - вот кто ты, - подумал я об оборотне. - Не успели к тебе привыкнуть, как один
уже требует тебя продать, а другой - прикончить".
Приказ голландца меня возмутил.
- Почему я?
- Ты притащил оборотня, тебе его и убрать.
- Ладно. Только мне потребуется пулемет. Ты ведь однажды пытался ухлопать оборотня. - Я мрачно
ухмыльнулся и посмотрел на него в упор: - А без пулевой дырки даже череп негра ничего не стоит.
Я ждал, и когда голландец бросился на меня, заученно ударил левой рукой в живот, а коленом в лицо.
Но меня сбил француз и, продолжая орать о продаже, о том, что он не даст обвести себя вокруг пальца,
несколько раз пнул меня тяжеленным ботинком. Я задохнулся.
Тогда сказал капрал:
- Усташ, ты уберешь оборотня!
- Нет, - сказал я со страхом и отчаянием.
Я знал, что они меня теперь не оставят, и, выбрав кое-какие из тех грязных ругательств, которым научился
в Испании, повторил их. Не знаю, что со мной творилось, - они отшатнулись от меня. Капрал сжал виски:
- Волонтер вам Деерт, легионер Усташ дезертировал!
- Да, капрал!
Ему помог Ящик, бывший учитель географии, потерявший способность говорить по-человечески. Пока
капрал и Буассар спорили о судьбе оборотня, голландец связал мне руки. Я лежал в траве, а легионеры курили.
Перевернувшись на бок, я увидел перед собой оборотня. Шкура его была почти прозрачна, и меня изумили
пульсирующие в глубине желеобразного тела сине-голубые вспышки, будто в оборотне шла неслышимая
нам буря или же в нем крутились недоступные нам миры...
А может, это, правда, настоящая галактика, свалившаяся в наш мир из вселенной?
Я увидел, что оборотень вздрогнул.
Медленно, никем не поддерживаемый, как на воздушной подушке, он плыл над травой в мою сторону.
И капрал, и француз, и Ящик - все это видели, но никто не оттащил меня с пути оборотня, только голландец
взял в руки брошенный Буассаром автомат.
Так они ждали, а оборотень надвинулся на меня, и я почувствовал холод, источаемый его шелковистой
шкурой. Он навалился мне на живот, на грудь, на связанные руки, и я тщетно пытался сбросить с себя его как
бы прилипшую ко мне тушу.
Вдруг веревки ослабли.
Я вывернулся из-под оборотня и встал на ноги, с изумлением глядя на съеденную в клочья рубашку и
обрывки веревки... Если оборотень работал кислотой, на тело она не действовала.
Я не пытался бежать. С одной стороны стоял вооруженный голландец, с другой - остальные. И меня
окончательно добили слова капрала:
- Мы погорячились, Усташ. Переоденься.
- Возьми у меня рубашку, - предложил француз. - Она с плеча Шлесса, я даже не надевал ее.
- Вот твой "вальтер", - мрачно сказал голландец.
Так, с пистолетом в руке, я и сделал первый шаг к палатке, а легионеры остались стоять в тех же позах,
будто окаменели, и только глаза их выдавали едва сдерживаемый гнев... или страх. Как мумии. Я им не верил.
Вытащил свой мешок, забрал автомат, обоймы и, держа палец на спусковом крючке, медленно пошел через
поляну.
- Держись слоновьей тропы, - безвольно посоветовал Буассар.
Пересекая поляну, я поймал себя на мысли, что поступаю, как негр... Но никто на меня не смотрел, будто
они чего-то стыдились... "Легионеры и стыд!" - я невольно ухмыльнулся... И вдруг страх навалился на
меня, тяжелый, животный страх, заставивший рвануться с места и кинуться в чащу, ломая ветки, таща за собой
веревки лиан.
Только через полчаса я перевел дух. Прислушался...
Погони за мной не было, но зато рядом плыл над примятой травой неширокой поляны тревожно светящийся
оборотень - как ручная собака. Нелепое зрелище, но я уже устал поражаться. Только хмыкнул:
- У тебя что, правда, воздушная подушка?
Он не ответил. Мерцал, неподвижно повиснув над землей. И, коснувшись его ладонью, я, как человеку,
сказал:
- Ладно. Идем. В Уганду.
Конец Вселенной
К вечеру я был далеко от лагеря.
Оборотень плавно, не раскачиваясь, следовал за мной, будто решив никогда меня не покидать. Я этому
не препятствовал. В конце концов мне, наверное, могло грозить лишь повторение вчерашней ночи - возвращение
в мир запахов, и я ничего не имел против. Для меня это не было кошмаром, как для француза или ван
Деерта.
Я не знал дороги, но шел уверенно, как по пеленгу.
Военных постов я не опасался, симбу мы тут не встречали, а от случайных встреч никто не застрахован и
в собственной спальне. Шел и шел, будто меня вел внутренний компас... После некоторых раздумий я и это
отнес за счет оборотня. Он уже демонстрировал нам чудеса и, возможно, вообще умел будить в людях нечто
такое, о чем они в нормальном состоянии и не подозревают...
Наклонившись, я выдрал пучок рыжей травы, будто знал, что корешки ее можно жевать, и усмехнулся -
из каких тайников подсознания всплывала эта уверенность?
- Правильно, оборотень, - сказал я, обернувшись. - Прочищай нам мозги!
Он продолжал следовать за мной и был столь непохож на окружающее, что я невольно пожал плечами:
"Откуда он взялся в Конго?.. Есть ли в местных лесах такие же?.. Ну и выбрал он местечко!.. Где-нибудь в Ев
...Закладка в соц.сетях
