Жанр: Научная фантастика
Ошибка создателя
...ропе
или в Америке его тоже могли продать, но там он, в конце концов, имел шансы попасть в руки специалиста...
А тут?.. С дальних ли галактик, порождение ли тропиков - он уже разворован на корню, обречен на продажу,
и никуда ему от этого не деться! Такие, как мы, будем торговать даже его запахом!"
И я со злобной мстительностью подумал: "Сам продам его за наличные! В сорок пять лет поздно торчать
на террасе кафе, ожидая очередного ангажемента на сельскохозяйственные работы в очередном Конго! С меня
хватит!"
Я зря сказал, что не знал леса. Дорога, которой я шел, была мне в общем знакома по карте, которую я видел
у капрала. Я четко помнил ниточку шоссе на границе Уганды и Бельгийского Конго. К этому шоссе я и
стремился. Оттуда я мог пробраться в Родезию, снять с текущего счета накопленные за время службы деньги и,
купив документы, смыться в Европу. С меня хватит Африки!
Когда я остановился перекурить, оборотень на траву не опустился. Продолжал висеть над ней. Но мне
наплевать было на его фокусы, я к ним привык. Курил и обдумывал, как же можно будет протащить его в Европу?
А когда поднялся, в трех шагах от меня стоял широколицый, мокрый от пота, курчавый негр. Я видел,
как высоко вздымалась его грудь, будто он пробежал пару миль не останавливаясь, и видел копье в его жилистой
правой руке... Но негр смотрел не на меня, а на оборотня - с молитвенным ужасом, в странном оцепенении...
Дотянувшись до пистолета, я вспомнил, как выражался в подобных случаях ван Деерт: "Убей негра! -
говорил он. - И оставь под солнцем. За пару часов его сожрут термиты, и мир станет чище. А если не сожрут,
то негр сам по себе побелеет, потому что на жаре чернота слазит с негров. Так их всех можно переделать в белых!"
И, вспомнив, как выражался ван Деерт, я опустил пистолет и крикнул:
- Кенда! Иди!
По правилам я должен был убить его. Но я не хотел больше придерживаться правил. Я просто крикнул
негру: - Кенда! - и пошел своей дорогой, зная, что оборотень послушно следует за мной.
Сердце забилось только потом, когда я подошел к узкому входу наглухо перекрытого в удаленном конце
ущелья. Идеальная ловушка...
Я выбрался на плоскую, прикрытую деревьями и развалом камней площадку, нависающую над входом в
ущелье, и бросил мешок в траву.
Раскрыв банку, хлебнул пива. Поел консервированного мяса и прилег, положив автомат под голову.
Звезды в небе были раскиданы реже, чем, например, в Хорватии.
Над самым горизонтом мерцал опрокинутый ковш Большой Медведицы, а напротив него торчком стоял
Южный Крест. "Неплохая позиция, - подумал я. - Если залечь под Крестом... Тьфу! - выругался я и, вслушиваясь
в шорохи, вдруг подумал о себе: - Кто я? А правда - кто?"
Когда-то - усташ. Человек, поверивший, что небольшая, оторванная от собственного народа, партия
может определить судьбу целой страны. Гитлер дал нам Независимое государство Хорватию, но мы не удержали
его, да и не могли удержать.
Исторически не могли. Вот почему сразу после падения третьего рейха я бежал с Анте Павеличем в Австрию,
в Бад-Ишле, и некоторое время участвовал даже в террористических актах усташеи против Югославии.
Тогда я и стал киллером - профессиональным убийцей, и эта профессия привела меня в легион.
Кто же я?
Перевернувшись на спину, негромко сказал:
- Киллер.
Звезды мерцали надо мной, и я подумал, что если оборотень и правда пришел оттуда, он обречен. Он никогда
не сможет понять нас.
Людей много. У каждого свои желания. Как удовлетворить их, не прибегая к помощи автомата?
"Нет, - подумал я, - это не оборотень, это я был пришельцем на Земле, чужим и жестоким пришельцем,
которого можно было купить и послать совершать убийства в любую страну. Отправляйся-ка, парень, на
поиски незнакомого цветка в дальние страны, лежащие там, за морями..." "Город застыл в глазах, давай завоюем
себе новые страны..." Вот и вся наша философия...
Я был пришельцем, страшным, чужим, о котором будут вспоминать с ненавистью".
Никогда я не был так одинок, как в эту глухую тропическую ночь, нависшую над сонным Конго. Все -
трава, шорохи, камни, цикады - казалось мне чужим. Я тонул. Я знал, что я тону. Я тонул и орал, хрипел и
катался по траве, ударяясь о камни, об автомат, смертельно страшась той пропасти, что сам вырыл своими руками
и которая навсегда отделила меня от людей.
- Киллер! - орал я звездам. - Я - киллер!
Вдруг сумасшествие ушло.
Звук, похожий на человеческий голос, вытащил меня из бездны.
Измученный, отупевший, я подполз к краю обрыва и в неверном свете всплывшей луны увидел всех четверых
- капрала, ван Деерта, Ящика и Буассара.
Они были вооружены, малиновые береты лихо сдвинуты на ухо, и я понял, что они пришли за мной и за
оборотнем.
Я даже услышал, как голландец сказал:
- В этой дыре он в ловушке...
Потом ван Деерт осмотрелся и, обратившись к входу ущелья, - они считали, что я там, - крикнул:
- Усташ!
Эхо ответило гулко и длинно. Оценив ситуацию, я решил - я их не выпущу, это они в ловушке... Подтянув
автомат, передвинул рычаг на боевой взвод и лег, широко разбросав ноги, между двух камней с выходом
на ущелье - идеальная, самой природой устроенная позиция.
Лучше, чем в доте.
Голландец, подумал я, вот кого надо убрать из игры сразу. Он один стоил всех. Только его следовало понастоящему
бояться.
- Усташ! - крикнул голландец. - Верни оборотня, и можешь сматываться, куда хочешь! Мы не тронем
тебя!
"Если я его окликну, - подумал я, - он не станет оборачиваться, он знает эти штуки, он просто упадет
в траву за секунду до выстрела, и тогда мне придется иметь дело с одним из самых жестоких и опытных рейнджеров,
в руках которого шелковая петля стоит больше, чем бельгийский карабин в руках дилетанта".
Подняв автомат, я, не раздумывая, высунулся по пояс из-за камней и открыл огонь. Голландец уже оседал
в траву, а я продолжал стрелять, злобно и торжествующе выкрикивая:
- Бета ие! Бета ие! Бей его!
Я стрелял и чувствовал, как каждая пуля рвет плоть голландца, убивает его.
А потом лег.
По мне даже не выстрелили, так быстро все произошло.
Осторожно выглянув, я убедился, что голландец мертв, а остальных как ветром сдуло с открытой площадки.
- Нисамехе, - прошептал я, имея в виду голландца. - Куа хери я куонана. До свидания, до нового сафари...
Лежа лицом к земле, я увидел перед собой черного жука. Он катил светящийся мячик из прелых листьев.
Вздохнув, я щелкнул по жуку пальцем, и он послушно сжался в почти невидимый неподвижный комок.
- Усташ! - крикнул француз из какой-то расщелины.
Я перевернулся на спину. Никто из них не стал бы перебегать через площадку, зная, что она простреливается.
- Не валяй дурака, Усташ! Тебе крышка, ты знаешь!
- Я знаю!
Ответ удовлетворил их. Они замолчали, и я понял, что кто-то из них под прикрытием пулемета Ящика
все же попытается перебежать площадку.
Наверное, это будет француз, подумал я, и пожалел Буассара.
После голландца, впрочем, стоило по-настоящему бояться лишь Ящика, тем более, что пулемет его еще
не вступил в игру.
Нашарив в темноте камень, я бросил его в кусты, и не успел он еще расшевелить листья, как пулеметная
очередь вспорола воздух, взметнув каменную пыль. Я не стал смотреть, как оседает пыль.
Француз должен был вот-вот показаться...
Пулемет смолк.
"Меня на это не купишь, - подумал я... - Кто же это все-таки будет?.." И опять решил, что это будет
француз.
Я ждал.
И когда в лунном свете мелькнула тень, я выстрелил, опередив и обманув Ящика, пулемет которого с ходу
прижал меня к земле, заставляя вдыхать колючий и сухой от каменной пыли воздух.
- Котала на пембени те, не гляди по сторонам, - сказал я себе, но все-таки приподнялся. И сразу увидел
француза.
Но как я его увидел!
Согнувшись, уронив автомат, схватившись руками за грудь, он медленно, не скрываясь, шел через залитую
лунным светом площадку, не пытаясь укрыться, не пытаясь поднять оружие.
- Усташ! - хрипло крикнул он. - Я иду тебя убить!
Я вспотел. Страх, холодный, подлый, задавил меня, но я не стрелял и не шевелился. Я знал, что Ящик
следит сейчас за каждым камнем, за каждой веткой... Француз упадет сам, думал я, он упадет сам... Но француз
шел и шел, и это длилось целый век. Он шел под тремя парами глаз, уже ничего не видя и не слыша, и только
какойто сердобольный камень, попав ему под ноги, остановил, наконец, это бесконечное движение...
- Ие акуфи, - сказал я. - Он мертв.
Теперь я остался против двоих... "А оборотень? - вспомнил я. - Почему Он не примет участия?"
Обернувшись, я увидел неподвижный, слабо светящийся силуэт.
Оборотень не вмешивался... И правильно, решил я. Он всего лишь предмет купли-продажи. Это решено
нами.
А если толкнуть его?
Я чуть приподнялся, и на этот раз Ящик был точен.
Пули обрубили ветку, задели меня за плечо и всей массой вошли в приподнявшегося над травой светящегося
оборотня. В лицо мне плеснуло чем-то невыразимо едким, я вскрикнул и упал на камни, видя, как разрушается
оборотень. Он взрывался, как звезда. Из его лопнувшей оболочки изливались огненные реки, вспышки
и молнии рвали его, протуберанцы и всполохи над ним всходили...
Нет, конечно, нет... Это боль рисовала мне такие картины...
Теперь я утонул, думал я, пытаясь дотянуться до автомата...
Когда капрал и Ящик остановились надо мной, я открыл глаза.
Не знаю, что они увидели, но они упорно не хотели на меня смотреть. Только потом я узнал, что лоб и
щеки мои были сожжены и вспухли сплошной безобразной маской...
Указывая на студенистые, бледно светящиеся обрывки, капрал спросил:
- Это оборотень?
Они не расслышали ответа, и я повторил.
И вдруг, сразу, пришли запахи. Как в ту ночь... Что их заставило вернуться?.. Они шли волнами, и чтобы
лучше их чувствовать, я привстал. Капрал открыл рот, но я сумел крикнуть ему:
- Заткнись!
Запах пришел снова. Запах крошечного цветка, который моя мать держала в горшке в теплой комнате
там, в Хорватии... Как он назывался?..
Пока капрал и Ящик возились с обрывками оборотня, я поднялся и сел на камни, борясь с болью и головокружением.
Мне казалось, я слышу пенье. Прислушался...
Да, гудели барабаны. Гулкие. Далекие. Я слышал слова. Может, это пел бабинга. Может быть, негр, убитый
голландцем. Может быть, симбу. Я вслушивался, и мне казалось - я понимаю: Пришли белые!
Они сказали: эта земля принадлежит нам, этот лес - наш, эта река - наша! Була-Матари, белый человек,
повелитель над всеми, заставил нас работать на него.
Пришли белые!
Лучшие из нашего племени, самые храбрые и сильные, стали их солдатами. Раньше они охотились на
буйволов и антилоп, теперь они охотятся на своих черных братьев.
Пришли белые!
Мы отдавали все наше время и весь наш труд Була-Матари. Наши животы ссохлись от голода.
Мы не имели больше ни бананов, ни дичи, ни рыбы. Тогда мы сказали Була-Матари: - Мы не можем
больше работать на тебя!
Пришли белые!
Они сожгли наши хижины. Они отняли наше оружие. Они захватили в плен наших жен и дочерей. -
Идите работать! - сказали они уцелевшим. - Идите работать.
Пришли белые!
Уцелевших погнали в большой лес. Они резали там лианы. Когда каучук был готов, он был полит пурпуром
крови. Белые взяли каучук.
Пришли белые!
Наши дочери были прекрасны. Поцелуи белых осквернили наших дочерей.
Пришли белые!
Младшая, самая младшая, цветок моей старости, понравилась их вождю. Она была такого возраста, когда
не думают о мужчинах. Я умолял вождя. Он надо мной посмеялся.
Пришли белые!
Я умолял его: - Она еще так мала! И я ее люблю! - Я умолял его: - Отдайте моих сыновей, отдайте
моих дочерей! - Но великий вождь белых исполосовал мою спину бичами. Мои раны сочатся. Земля моих
предков напиталась кровью.
Пришли белые!
"Какое значение, - подумал я, - черные пришли или белые? Суть не в этом. Важно прийти так, чтобы
на тебя не смотрели, как на убийцу или грабителя..." Это была простая мысль, от нее не кружилась голова, и
мне стало легче.
Я еще раз посмотрел на стоящий в небе Южный Крест. Впрочем, он уже наклонился, и звезды несколько
потускнели.
Чужие звезды.
Капрал протянул мне сигарету и спросил:
- Ты можешь идти?
- Да.
- После всего, что произошло, - сказал капрал, - нам делить нечего. Следует убираться. Сюда придут
симбу.
"Да, - подумал я, - делить нам нечего... Кому нужны мертвые?"
Я встал и вдруг увидел тоненький куст, на котором, весь опутанный лунным светом, раскачивался нежный
розовый лепесток. Я узнал его запах... А цветок... Гибискус! - вот как он назывался!
И когда мы уходили, я украдкой коснулся цветка, окончательно прощаясь со всем этим. Я знал, что уже
никогда и ни от кого не увижу ни прощения, ни ласки.
Звезды, когда я поднял голову, были чужие. Ящик и капрал были чужие. Страна была чужая. Что я тут
делаю?
Я действительно чувствовал себя пришельцем. Чужие люди. Чужие звезды. Чужое небо.
ГЕННАДИЙ ПРАШКЕВИЧ
МИР, В КОТОРОМ Я ДОМА
ПАМЯТИ
НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА ПЛАВИЛЬЩИКОВА,
УЧЕНОГО И ПИСАТЕЛЯ.
...Ибо он знал то, чего не ведала эта ликующая толпа, -
что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает,
что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках
мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа
в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в
бумагах и что, возможно, придет на горе и в поучение людям
такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать
на улицы счастливого города.
Альбер Камю
Над сельвой
Устраиваясь в кресле, я обратил внимание на человека, который показался мне знакомым. Он долго не
поворачивался в мою сторону, потом повернулся, и я вспомнил, что видел его около часа назад. Он стоял в холле
аэропорта и курил. На нем была плотная шелковая куртка, какие иногда можно увидеть на лесорубах или
парашютистах, но не одежда меня удивила, а выражение лица: этот человек был абсолютно невозмутим: казалось,
ничто в мире его не интересовало... И сейчас, едва пристегнувшись к креслу, он отключился от окружающего.
Дожидаясь взлета, я вытащил из кармана газету и развернул ее. Первая же статья удивила и заинтересовала
меня. Речь в ней шла о странном европейце, с которым столкнулся в свое время, пересекая Южную Америку,
французский врач Роже Куртевиль, а потом капитан Моррис, отправившийся в 1934 году на поиски "неизвестного
города из белого камня", затерянного в джунглях, города, в котором члены Английского королевского
общества по изучению Атлантиды подозревали постройки древних атлантов, переселившихся после гибели
своего острова на американский континент.
Увлекаясь, автор анализировал легенды, которые широко распространены среди индейцев, обитающих в
глубине сельвы , о некоей змее боиуне - хозяйке затерянных амазонских вод. В период ущерба луны боиуна,
якобы, может обманывать людей, принимая облик баржи, речного судна, а то и океанского лайнера. Тихими
ночами, когда небосвод напоминает мрачную вогнутую чашу без единой мерцающей звезды, а усталая природа
погружается в душный сон, тишину нарушает шум идущего парохода. Еще издали можно разглядеть темное
пятно, впереди которого бурлит и пенится вода. Горят топовые огни, а над толстой, как башня, трубой черным
хвостом расстилаются клубы дыма.
Несколькими минутами позже можно услышать шум машин, металлический звон колокола. На заброшенном
берегу одинокие серингейро или матейрос спорят о том, какой компании принадлежит идущий по
реке пароход. А он, переливаясь в лучах электрических огней, все приближается и приближается к берегу, напоминая
доисторическое животное, облепленное бесчисленными светлячками.
Потом пароход начинает сбавлять скорость. По рупору звучит команда дать задний ход и спустить якорь.
Глухой удар, всплеск - якорь погружается в воду. Скрипя и грохоча, сбегает сквозь клюз тяжелая цепь.
Тем временем люди на берегу решают подняться на пароход.
"Несомненно, ему нужны дрова", - решают они, довольные неожиданной встречей. Они садятся в лодку,
но не успевает она пройти и половину пути, как пароход вдруг проваливается в бездну. Крылья летучей
мыши трепещут в воздухе, крик совы отдается пронзительным эхом - а на воде нет ничего... Потрясенные
случившимся, люди озираются, переглядываются и поспешно возвращаются к берегу... Вот так происходят
встречи со змеей-боиуной.
Правда, у автора статьи было и свое мнение. Он связывал содержание подобных легенд с появлением
здесь первых пароходов, а может, и с невесть как забредшими сюда субмаринами... "В таких вещах всегда
можно найти какие-то связи, - подумал я, - но не стоит забывать и о самом простом, например, о сплывающих
по течению травяных островках, облепленных светляками, о смытых с крутых берегов деревьях, да мало
ли!.." Я бросил газету и глянул в иллюминатор.
Безбрежное зеленое одеяло сельвы расстилалось внизу.
Пытаясь отыскать в зелени ниточку Трансамазоники, самой длинной дороги в мире, строящейся в лесах
руками нищих матейрос, я приподнялся. Но в сплошном покрове тропических лесов невозможно, было увидеть
ни единой прогалины. Зелень, зелень, зелень... Океан зелени...
Я вздохнул... Это была затея шефа - сунуть меня в пекло сельвы... Работы, ведущиеся на Трансамазонике,
не нуждались, на мой взгляд, в присутствии двух постоянных корреспондентов - в одном из поселков
второй месяц сидел мой напарник Фил Стивене, и его репортажей вполне хватало на вторую полосу "Газет бразиль".
Но, как говорил шеф, газетчик вовсе не становится плохим газетчиком, если занятия его иногда прерываются
беспокойными путешествиями...
Итальянка, сидящая в соседнем кресле и, как я понял из ее слов, обращенных к соседу, летящая в Манаус,
к дяде, прочно обосновавшемуся на новых землях, подозвала стюардессу. Пользуясь случаем, я заказал кофе.
Но его не успели принести. Я услышал:
- Простите, вы не от "Газет бразиль"?
Подняв голову, я увидел человека в шелковой куртке. Чуть пригнувшись, будто боясь задеть головой
широкие плафоны потолка, он ждал ответа, и меня поразило, как нервно подрагивал под его нижней губой поврежденный
когда-то мускул. Шрам был неширок, но портил лицо и накладывал на весь облик этого человека
отпечаток презрительного равнодушия.
- Я узнал вас, - помедлив, произнес он. - У меня есть фотография мастера Оскара Нимайера с группой
людей из компании "Новокап" . Фотография выразительна, и не стоит большого труда узнать вас. Я -
уругваец. Мое имя - Репид. Хорхе Репид. Я лечу в Манаус, отчасти и по делам мастера.
У меня цепкая память на имена, но это - Хорхе Репид - в памяти не всплывало. Расстегнув ремни, я
привстал, потому что говорить через голову итальянки было неловко. Уругваец кивнул:
- В салоне можно выкурить по сигарете.
Вежливо пропустив меня, он пошел позади, размеренно, не торопясь, будто подсчитывая кресла далеко
не заполненного самолета. Решив узнать его отношение к мастеру, я повернулся.
- Идите! - с угрозой сказал уругваец. Его глаза будто выцвели, кожа на лице обтянула мускулы. Куртку
он успел расстегнуть, и на меня глянул ствол короткого автомата.
- Пристегнуться! - крикнул Репид по-португальски, отступая к стене салона, чтобы видеть всех пассажиров.
- Руки на спинки кресел!
Ошеломленные пассажиры выполнили приказ. Руки взметнулись вверх, как крылья причудливых бабочек.
Прямо перед нами проснулся вялый толстяк с тяжелым опухшим лицом. Его соседка, торопливо выкрикнув
что-то, заставила его поднять руки, и мне стало не по себе - такой глубокий и безвольный страх отразился
в глазах толстяка.
- Этот человек, - сказал уругваец, указывая на меня, пройдет вдоль рядов и обыщет каждого. Ему
нужны не деньги. Он должен знать, нет ли у вас оружия. И не стоит предпринимать против него каких-либо
акций. Он такой же пассажир, как все вы.
Пассажиры безмолвствовали.
- Идите, - сказал уругваец, подтолкнув меня стволом автомата.
Впервые он улыбнулся. А может, это снова дрогнул шрам под его выпяченной нижней губой. Одежда
толстяка (он был первый, кого я коснулся) оказалась насквозь мокрой.
- Вам плохо? - спросил я.
- Молчать! - одернул нас уругваец, и, сжав зубы, я приступил к обыску.
Ощупав карманы худого матроса и двух представителей транспортной конторы Флойд (как явствовало
из монограмм на их портфелях), я подошел к итальянке.
- Нет, - сказала она с отчаянием. - Вы не сделаете этого!
"Никто не уберегся от страха, - подумал я. - Пять минут назад все вели нормальную жизнь, читали,
пили кофе, разговаривали, сейчас же страх разбил всех..." Я искал способ успокоить итальянку, но она уже
ничего не могла понять и только все глубже вжималась в кресло, будто я был страшнее любого насильника...
Но, занимаясь итальянкой, я вдруг увидел другое - человек, сидевший прямо за ней, невзрачный, незапоминающийся,
одетый в мятую полотняную куртку, местами вытертую почти до дыр, быстро подмигнул мне. Он
сделал это деловито и весьма убедительно. И, выигрывая для него время (я очень надеялся, что это не просто
сумасшедший, а специальный сопровождающий авиакомпании), я спросил итальянку:
- Принести воды?
Это звучало почти насмешкой, но никакие другие слова просто не пришли в голову. Повернувшись к
уругвайцу, я пояснил:
- Женщине плохо.
- Продолжайте свое дело! - крикнул он.
И в этот момент я бросился на пол. Я не пытался укрыться за креслами, на это у меня не было времени, а
просто упал на запыленную ленту цветной ковровой дорожки. Выстрелы один за другим раскололи тишину, так
долго царившую в салоне. И лишь когда они смолкли, я вскочил. Уругваец сползал на пол салона, цепляясь
руками за стену и откинув голову так, будто ее оттягивали петлей.
Он сползал прямо под ноги толстяку, и женщина, сидевшая с ним рядом, закричала.
- Сидеть! - крикнул я пассажирам и сорвал автомат с шеи убитого... Что делается в переднем салоне?
Порог оказался неожиданно высоким. Я споткнулся и тотчас получил тяжелый удар в лицо. Я не успел
даже вскрикнуть, у меня вырвали автомат и повалили на пол.
Высокий курчавый человек в такой же куртке, какая была на убитом уругвайце, наклонился ко мне и быстро
спросил:
- Ты стрелял?
Я отрицательно помотал головой. Вряд ли это его убедило. Он выругался:
- Буэно венадо! - и, кивнув на дверь салона, через которую я так неудачно ворвался, приказал:
- Иди!
"Сейчас открою дверь, - подумал я, - и сопровождающий начнет стрелять. Первым буду я. И вряд ли
мне удастся повторить этот трюк с падением..."
Я толкнул дверь и сразу понял, что проиграл. Руки пассажиров покоились на спинках кресел так, будто и
не было никакой перестрелки. Но уругваец был мертв и лежал поперек салона. А дальше - и это и было причиной
неестественного спокойствия - за креслом потерявшей сознание итальянки повис в ремнях убитый
уругвайцем сопровождающий...
- Буэно венадо! - выругался курчавый. - Революция потеряла превосходного парня! - Казалось, он
готов впасть в неистовство, но в салон ввалился еще один тип в такой же куртке и одернул его:
- Перестань, Дерри!
Самолет терял высоту. Пол под нами подрагивал.
Заметно похолодало. Пассажиры со страхом вслушивались в резкий свист выходившего через пробоины
воздуха.
"Революционер, - с бессильным презрением подумал я, глядя на курчавого... - В месяц три революции...
В год - тридцать шесть... Плюс тридцать седьмая, незапланированная, упраздняющая все предыдущие...
Какая к черту революция!.. Очередной пронунсиамент в какой-нибудь из латинских республик..."
Самолет трясло. Дрожь его отзывалась в голове пульсирующей болью.
- Сядь в кресло и пристегнись! - приказал мне курчавый.
Упав в свободное кресло, я закрыл глаза, на ощупь найдя ремни.
Самолет продолжало бросать так, будто он катился по горбатой полосе брошенного аэродрома.
Вытащив сигарету, курчавый протянул ее напарнику.
- Мокрый? - спросил он толстяка, все еще державшего руки на весу. - Опусти лапы! Ты недавно стал
человеком, да? Сколько ты стоишь?
Толстяк ошалело молчал. Пот крупными каплями скапливался над его бровями и сползал по щеке, срываясь
на мокрую рубашку.
- Тебе не за что умирать, - с презрением заявил курчавый. - Ты таким был и таким останешься! Ты
не Репид! Буэно венадо!
Мои часы разбились при падении. Но все произошло за какие-то пятнадцать минут. Я это знал. И, судя
по солнцу за иллюминатором, самолет держал сейчас курс куда-то на запад, в сторону Перу, туда, где Амазонка
называется Солимоэс...
Самолет опять затрясло.
- Отчего это? - спросил напарник курчавого.
- Пилоты нервничают.
Ответ того не удовлетворил. Он встал и исчез в первом салоне.
Теперь мы шли так низко, что я различал за иллюминатором купы отдельных деревьев. Вдруг курчавый
насторожился. Что-то действительно изменилось. Что?..
Я потянул воздух ноздрями, а потом увидел - в салон через пробоины в стенах и вентиляторы медленно
втягивались струйки удушливого желто-зеленого дыма. Он поднимался над креслами и висел над нами плоскими
несмешивающимися слоями. Потом дым рассосался, и все как-то потускнело, приняло будничный вид,
будто мы сидели в длинном и душном прокуренном кинозале.
Удар потряс корпус.
Я почувствовал, что нас подбрасывает вверх, под углом, опрокидывает, придавливает к сиденьям. Потом
тяжесть исчезла и тут же вернулась - мерзкая, тошнотворная. Вцепившись в ремни, я увидел, как корпус самолета
лопнул, и сразу душные незнакомые запахи хлынули на меня со всех сторон.
В сельве
Когда я очнулся, передо мной горело дерево, а метрах в тридцати, среди разбитых стволов и рваных лиан,
дымилась мятая сигара фюзеляжа. Рядом со мной, лицом в болотную воду, лежал тот, которого называли
Дерри. Мокрые волосы его были скручены, куртка сползла с плеч. Видимо, нас выбросило из самолета еще в
воздухе, после первого удара, и мы упали в болото... Но я был жив!
Несколько пиявок толщиной с карандаш успело присосаться к руке. С отвращением сорвав их, я побрел
по колено в жидкой грязи к самолету. В груде искореженного металла трудно было надеяться отыскать живых,
- коробка салона выгорела и просматривалась насквозь...
На мой зов не отозвался никто. Убедившись, что я действительно остался од
...Закладка в соц.сетях
