Жанр: Научная фантастика
Пушка ньютона
...зразила я, чувствуя себя, хоть и не следовало бы, мошенницей, - у меня
на счету нет денег, и вообще я уже превысила кредит. - Честно говоря, я ждала от Гаса совсем
других слов.
- Да ну, плюнь, - бодро откликнулся Гас. - Ведь это всего лишь банк, что они тебе
сделают? Собственность - это воровство, давай, Люси, нанесем удар по системе!
- Нет, - дрожащим голосом сказала я. - Правда не могу.
- Ну что ж, Люси, значит, поезд наш ушел, грачи улетели, можно отправляться по
домам, - поджал губы он. - Пока, рад был тебя видеть.
- Ладно, погоди, - вздохнула я и полезла в сумку за чековой книжкой, стараясь не
думать о страшном звонке из банка, который не заставит себя ждать.
Гас прав, решила я, это всего лишь деньги. Но я не могла избавиться от ощущения, что
всегда должна только отдавать, а хотелось бы, чтобы кто-нибудь, разнообразия ради, дал что-то
и мне.
Я выписала чек, и Гас пошел с ним к стойке. Судя по тому, сколько он там пробыл и
выражению лица бармена, получить деньги было непросто.
Наконец он вернулся с кружками в руках.
- Полный успех, - улыбнулся он, запихивая в карман, в свой карман, разумеется, комок
смятых бумажек. Я заметила, что "молния" на его джинсах заколота булавкой.
- Сдача, Гас, - сказала я, силясь не допустить в голос злобные нотки.
- Какая муха тебя укусила, Люси? - проворчал он. - Ты, малышка, что-то сегодня
жадничаешь.
- Правда? - От ярости у меня закружилась голова. - Значит, это я жадничаю? Разве не
я заплатила почти за всю твою выпивку?
- Ну, - вознегодовал он, - если ты так, скажи, сколько я тебе должен, и я отдам, как
только получу пособие.
- Отлично, - кивнула я. - Так и сделаем.
- Вот твоя сдача, - буркнул он, швыряя на стол пригоршню банкнот и мелочи.
В этот момент мне стало ясно, что вечер пропал, пропал окончательно и бесповоротно. Не
то чтобы до того все было очень хорошо, но я, по крайней мере, могла надеяться, что станет
лучше.
Зная, что это оскорбительно, я взяла деньги и принялась их считать.
Чек был выписан на пятьдесят фунтов, а вернул он мне около тридцати. На напитки для
нас двоих - даже учитывая аппетиты Гаса - не могло уйти целых двадцать фунтов.
- А где остальное? - спросила я.
- Ах, это? - он явно разозлился, но пытался не подавать виду. - Не думал, что ты
будешь против, но я угостил Винни - это бармен - зато, что помог нам, и, по-моему, это
справедливо.
- А остальное где?
- Пока я там стоял, подошел Кейт Кеннеди, и я решил, что и его надо обиходить.
- Обиходить?
- Угостить. Люси, он душа-человек, чудный парень!
- И все-таки должны были остаться еще деньги, - восхищаясь собственной твердостью,
сказала я.
Гас засмеялся, но несколько натужно.
- ...И я... гм... одолжил ему десятку, - наконец сознался он.
- Ты одолжил ему десятку из моих денег? - спокойно спросила я.
- Ну да. Не думал, что ты станешь возражать. Ты ведь как я, Люси, ты - свободный дух.
И на деньги тебе плевать.
Он еще долго разглагольствовал, потом запел "Представь себе" Джона Леннона, хотя
единственная строчка, которую он помнил наизусть, была про отсутствие собственности. Он
устроил настоящий спектакль - картинно протягивал вперед руки, строил мне
многозначительные гримасы.
- Ах, Люси, представь, что нет владений, представь, что нет владений, ну же, подпевай!
Предстаааааавь, что неееет владееений! Йе-е-е-е-е-еее!
Он замолчал, ожидая, что я рассмеюсь, но я не рассмеялась, и он продолжал:
- Может, скажешь, я циник и не знаю, что несу...
Раньше я была бы тронута и очарована его пением. Рассмеялась бы, обозвала его ужасным
типом и простила бы.
Но не теперь.
Я не сказала ни слова. Не могла. Не могла, и все тут. Я даже не сердилась: чувствовала
себя полной дурой. Мне было слишком стыдно, чтобы сердиться. Стыдно за себя.
Весь нынешний вечер был упражнением в ограничении морального ущерба в моем
старании утаить от себя самой, как я расстроена. Теперь же мне открылся весь ужас
происходящего.
Почему меня не оставляет ощущение, что это случается со мной постоянно, думала я.
Потом бегло вспомнила всю свою жизнь и поняла: потому, что это действительно случалось со
мною все время. И с папой та же история. Залезть в долги, чтобы давать ему деньги на выпивку.
А Гас разве не вытягивал из меня деньги? У него-то самого вечно в карманах пусто. В
самом начале я с радостью снабжала его. Думала, что помогаю ему, что я, именно я ему нужна.
Тут я все поняла, и от неожиданного озарения мне стало совсем плохо. Дура набитая,
идиотка несчастная! Все всё знали, кроме меня! Уболтать меня ничего не стоило. Бедная Люси,
ей так не хватает любви и тепла, что она готова их покупать. Она отдаст тебе последнюю
рубашку, потому что думает, что ты больше достоин носить ее, чем она. С Люси всегда будешь
сыт, даже если ей придется голодать.
Гас был не единственным из моих парней, кому я материально помогала. Почти ни у кого
из них не было работы. А те, кто работал, все равно почему-то не имели ни гроша.
Остаток вечера мне казалось, будто я покинула свое тело и наблюдаю за собой и Гасом со
стороны.
Он уже успел совсем окосеть. Следовало бы встать и уйти, но я не уходила. Я была
зачарована, испугана, возмущена тем, что вижу, но отвернуться не могла.
Он прожег мне колготки сигаретой и даже не заметил. Он облил меня пивом, но не
заметил и этого. Он заговаривался, порол какую-то чушь, начинал рассказывать - и на
полуслове забывал, о чем, не дойдя и до середины. Он прицепился к паре за соседним столиком
и продолжал болтать с ними даже после того, как они ясно дали понять, что он им надоел.
Он достал из кармана пятифунтовую бумажку, хотя полчаса назад уверял меня, что денег
у него нет, и опять полез к нашим соседям, размахивая у них перед носом банкнотой и крича:
- Вот я вам покажу фотку моей подружки. Здесь ей двадцать один год. Правда, она
прелесть?
В прошлом такие выходки приводили меня в восторг. Теперь я не испытывала ничего,
кроме стыда, а под конец - обычной скуки.
Чем больше он пьянел, тем быстрее я трезвела. Неужели он всегда был таким,
недоумевала я. Ответ я знала: да, таким и был. Он не изменился. Изменилась я. Теперь я все
видела в ином свете.
Ему было мало дела, есть я или нет. Для него я была только источником денег.
Дэниэл оказался прав, подумала я. Мало мне горя, так еще приходится признавать, что
этот самодовольный тип прав. Этого он мне забыть не даст. А может, и даст - теперь он не
такой самодовольный, как раньше. И вообще он не самодовольный. Он хороший. Он, по
крайней мере, иногда водит меня в паб. И даже в ресторан...
Я уже почти час сидела перед пустым стаканом. Гас этого не замечал.
Он пошел в туалет, пропал там минут на двадцать, а вернувшись, не подумал извиниться.
В таком поведении ничего необычного не было. Куда бы мы ни ходили с Гасом, так
происходило всегда.
Почему-то меня вечно окружают мужики, которые много пьют, обирают меня, и я не
понимаю, как же так получается.
Но одно я теперь знаю точно: с меня хватит!
Досидели мы до закрытия, и Гас, по своему обыкновению, поругался с барменом. Бармен
крикнул что-то вроде: "У вас что - дома нет и пойти некуда?", а Гас решил, что это верх
бестактности и эгоизма, потому что всего несколько дней назад в Китае случилось ужасное
землетрясение. "Слышал бы тебя какой-нибудь китаец!" - орал он. Долго и скучно
пересказывать всю ту белиберду, которую он нес, пока нас не выгнали. Достаточно того, что
бармен буквально выталкивал его из зала, а Гас упирался и вопил: "Чтоб тебе сдохнуть без
покаяния!"
Подумать только, я восхищалась им, считала его бунтарем!
Дверь паба захлопнулась, и мы остались на улице.
- Ну что, Люси, домой? - слегка пошатываясь, сказал Гас.
- Домой? - вежливо переспросила я.
- Да.
- Очень хорошо, Гас, - кивнула я.
Он улыбнулся улыбкой победителя.
- А где ты теперь живешь? - поинтересовалась я.
- Пока в Кэмдене, - неопределенно проронил он. - Но почему ты спрашиваешь?
- Значит, едем в Кэмден, - резюмировала я.
- Нет, - встревожился он. - Ко мне мы не поедем! Это невозможно!
- Ладно, только в дом к моему отцу тебе нельзя.
- Чего это? Я потолкую с твоим стариком и, думаю, мы друг друга поймем.
- Да уж, - согласилась я, - этого-то я и боюсь.
Он что-то темнил, и я всегда это знала. Наверно, в Кэмдене у него девушка, с которой он
живет.
Но мне было уже все равно. Я бы и в резиновых перчатках до него не дотронулась. Я
вообще не понимала, как он мог мне так нравиться. Он был похож на маленького гнома, на
нелепого пьяного тролля. Да еще в этой дурацкой шапке и грязном свитере неопределенного
цвета.
Чары развеялись. Все в Гасе отвращало меня. Даже пахло от него как-то странно. Точнее,
противно: как от ковра наутро после очень шумной пьянки.
- Побереги свои оправдания для других, - сказала я. - Не объясняй, почему не можешь
привести меня к себе. И почему никогда не приводил. Другим рассказывай свои небылицы.
- Какие еще небылицы? - спросил он, искренне изумляясь.
- Дай вспомнить. Ты мог рассказывать, что присматриваешь за коровой твоего брата,
держать ее, кроме спальни, у тебя негде, а она очень пугливая и боится чужих.
- Правда? - задумчиво протянул он. - Да, наверно, ты права. Это на меня похоже. Ты
исключительная женщина, Люси Салливан.
- Да нет, - улыбнулась я. - Уже нет.
Это совсем расстроило его и так одурманенный алкоголем рассудок.
- Вот поэтому, - продолжал он, - придется нам ехать к тебе.
- Я поеду, - сказала я, - а ты нет.
- Нет, Люси, постой, - забеспокоился он. - Как же так?!
Я остановилась и радушно улыбнулась.
- Какие проблемы, Гас?
- А как же я попаду домой? - спросил он обиженно. - Люси, у меня же нет денег.
Я подошла ближе, заглянула ему в глаза и улыбнулась.
Он улыбнулся в ответ.
- Если честно, дорогой, - проворковала я, - мне наплевать!
- В смысле?..
- Говоря понятным тебе языком... - Я выдержала эффектную паузу и раздельно
произнесла прямо ему в лицо: - Пошел ты!
Затем сделала глубокий вдох и продолжала:
- Выманивай деньги у других, пьяный урод! Мой кредит исчерпан.
И, покачивая бедрами, пошла прочь, ухмыляясь, как довольная кошка, и предоставив Гасу
остолбенело смотреть мне вслед.
Через пару секунд я поняла, что иду не к метро, а в противоположную сторону, и
повернула обратно, надеясь, что этот мелкий паршивец уже ушел.
75
А потом мне стало весело.
Я поехала в Эксбридж, но лишь за тем, чтобы собрать вещи. В электричке пассажиры
странно косились на меня и старались держаться поодаль. Я же все вспоминала, как гадко
обошлась с Гасом, и торжествующий внутренний голос твердил мне: чтобы жить хорошо,
иногда надо вести себя жестоко.
Со злобным удовольствием я гадала, что успел расколотить папаша, пока меня не было
дома. Этот пьяница вполне мог спалить дом. А если спалил, есть надежда, что и сам сгорел
вместе с ним.
Я представила себе, как там сейчас полыхает, и, вопреки всему, рассмеялась вслух.
Я его ненавидела!
Теперь я понимала, насколько плохо позволяла Гасу обходиться с собою - а ведь в
точности так же обращался со мною мой отец! Я умела любить только пьющих,
безответственных, безденежных мужчин. Потому что этому научил меня папаша.
Но сейчас я уже не чувствовала, что люблю его. С меня довольно. С сегодняшнего дня
пусть сам о себе заботится. И денег я больше не дам - ни одному, ни другому. В пылу моего
гнева Гас и отец каким-то образом слились воедино.
Вообще-то я была благодарна и Гасу, и отцу за то, что они так отвратительно ко мне
относились. За то, что вытолкнули меня туда, где мне стало на них наплевать. Будь они чуть
порядочнее, это могло бы продолжаться вечно. И я прощала бы их снова, снова и снова.
На меня нахлынули воспоминания о других моих романах, которые я считала давно
забытыми; о других мужчинах, других унижениях, других ситуациях, когда я клала жизнь на
то, чтобы ублажать неудачников и эгоистов.
И вместе с незнакомым гневом во мне родилось еще одно незнакомое мне странное
чувство. Чувство самосохранения.
- Везет тебе, - завистливо вздохнула Шарлотта.
- Почему? - удивилась я. По моему разумению, мало кому везло меньше, чем мне.
- Потому, что теперь у тебя все устроилось, - сказала она. - Вот бы мой отец был
алкоголиком! Вот бы я ненавидела свою маму!
Этот разговор с Шарлоттой происходил на следующий день после того, как я съехала от
папы и вернулась в свою квартиру на Лэдброк-гров. Он-то и заставил меня всерьез задуматься:
не стоит ли все же вернуться обратно к папе.
- Если б только я могла жить, как ты, - задумчиво продолжала Шарлотта. - Но мой
отец если и выпьет, то в меру, и маму я люблю... Нет, никогда мне не стать самостоятельной! А
ты, Люси, скоро встретишь того, кого надо, и будешь жить долго и счастливо.
- Правда?
Не спорю, услышать такое приятно, вот только откуда она это взяла?
- Да! - Шарлотта помахала передо мной какой-то книжкой. - Вот, я здесь прочла, в
одной из твоих дурацких книг. О таких, как ты. Ты всегда выбираешь себе мужчин, похожих на
твоего папочку - ну, которые много пьют, не желают брать на себя никакой ответственности и
все такое.
У меня болезненно сжалось сердце, но я не перебивала.
- Твоей вины тут нет, - продолжала Шарлотта. - Понимаешь, ребенок - то есть ты,
Люси, - чувствует, что родитель - то есть твой отец - несчастен. И - вообще-то, я не очень
понимаю, почему - потому, наверное, что дети вообще глупые, - ребенок начинает думать,
что он в этом виноват. Что его долг сделать своего родителя счастливым. Так ведь?
- Точно!
Шарлотта была права. Сколько раз я видела, как папа плачет, а почему - не понимала.
Помню только, как всегда хотела убедиться, что не я виновата в его слезах. И как боялась, что
он никогда уже не будет счастлив. Чего бы я ни сделала тогда, чтобы помочь ему, чтобы ему
стало легче!
Шарлотта тем временем продолжала укладывать мою жизнь в рамки своей новой теории.
- А когда ребенок - то есть опять ты, Люси, - становится старше, его привлекают
ситуации, в которых эмоции детства... черт, забыла слово - ре... ре... реп...?
- Реплицируются, - услужливо подсказала я.
- Люси, откуда ты все знаешь? - ахнула она, потрясенная моей проницательностью.
Разумеется, я знала. Ту книгу я перечитывала раз сто. Ну, один раз точно. И была хорошо
знакома со всеми представленными там теориями. Просто до сих пор никогда не думала, что
они применимы ко мне.
- Это значит "повторяются", да, Люси?
- Да, Шарлотта.
- Ну так вот: ты чувствовала, что твой папа алкоголик, и пыталась его исправить. Но не
могла. Люси, ты не виновата, - поспешно добавила она. - Ты ведь была только маленькой
девочкой, что ты могла? Прятать бутылки?
Прятать бутылки.
У меня в голове тихо прозвенел колокольчик. Это было давно, двадцать с лишним лет
назад. И вдруг я вспомнила тот день, когда Крис сказал мне, то ли четырех-, то ли пятилетней:
"Люси, давай прятать бутылки. Если мы будем прятать бутылки, родителям станет не из-за чего
ругаться".
Меня захлестнула горячая волна жалости к малышке, которая прятала бутыль виски
размером ненамного меньше ее самой в корзине, где спала собака. Но Шарлотта не умолкала ни
на минуту, так что воспоминания пришлось отложить на потом.
- И вот ребенок - то есть ты, Люси, - становится взрослой и знакомится со всякими
разными парнями. Но тянет ее всегда к тем, у кого те же проблемы, что и у родителя ребенка -
то есть у твоего папы. Понимаешь? "Повзрослевшему ребенку хорошо и уютно только с теми,
кто злоупотребляет спиртным или не умеет обращаться с деньгами, или периодически
прибегает к насилию", - зачитала Шарлотта.
- Папа никогда не прибегал к насилию, - горячо возразила я.
- Погоди, Люси, погоди, - подняла пальчик Шарлотта. - Это ведь только примеры. А
смысл в том, что если папа всегда обедал, нарядившись в костюм гориллы, то ребенку будет
комфортно и спокойно с теми, кто носит шубы или у кого спина волосатая. Понимаешь?
- Нет.
Она терпеливо вздохнула:
- Это значит, ты знакомишься только с теми, у кого все не слава богу, нет работы, но
есть ирландская кровь. Они напоминают тебе твоего папу. Но сделать папу счастливым ты не
могла, поэтому чувствуешь, будто тебе дают еще один шанс, и думаешь: "Ну, хорошо, уж
этого-то я исправлю!"
Мне было так больно, что я чуть не попросила ее замолчать.
- Точно, - твердо сказала Шарлотта. - Пойми, Люси, ты же не нарочно. Я не говорю,
что ты виновата. Это работа твоего самосознания.
- Ты хочешь сказать - подсознания?
Она сверилась с книжкой.
- Да, верно, самоподсознания. А какая разница?
У меня не было сил объяснять.
- И поэтому ты всегда влюбляешься в придурков вроде Гаса, Малакая или... как звали
этого, который выпал из окна?
- Ник.
- Правильно, Ник. Кстати, как он там?
- Все еще в инвалидном кресле, насколько мне известно.
- Ужас какой, - испуганно прошептала Шарлотта. - То есть он калека?
- Нет, - кратко ответила я. - Он практически здоров, но говорит, что в инвалидном
кресле намного удобнее. Все жалеют.
- А, ну тогда ладно, - облегченно вздохнула моя сострадательная подруга. - Я уж
думала, он совсем-совсем ничего не может.
Шарлотта продолжала:
- А теперь, когда ты знаешь, почему всегда выбираешь не тех мужчин, ты больше этого
не сделаешь. - Она радостно просияла. - Пошлешь куда подальше пьянчуг вроде Гаса,
встретишь хорошего человека и будешь жить долго и счастливо!
Улыбнуться ей в ответ столь же лучезарно я не могла.
- Знаешь, - невесело рассмеялась я, - если даже я и понимаю, отчего обращаю
внимание не на тех людей, это вовсе не значит, что я перестану это делать.
- Чепуха! - воскликнула Шарлотта.
- Может, я просто стану злобной стервой и возненавижу тех, кто пьет.
- Нет, Люси, ты разрешишь себе быть любимой тем, кто тебя достоин, - процитировала
она. - Смотри главу десятую.
- Но сначала придется избавиться от глубоко укоренившихся привычек... Не будем
забывать, что и я читала эту книгу. Глава двенадцатая.
Моя неблагодарность ее потрясла.
- Почему ты так зажата? - спросила она. - Ты сама не понимаешь, как тебе повезло.
Чего бы я ни отдала за семью с проблемами!
- Поверь, Шарлотта, дело того не стоит.
- А если со мной и моей семьей все в порядке, как объяснить, почему все мои романы
кончаются плохо? Получается, мне некого винить, кроме себя, так, что ли?
И она опять уставилась на меня с нескрываемой завистью.
- Слушай, а может, мой отец буян? - с надеждой спросила она.
- Не похоже, - ответила я. - Я его мало знаю, но, по-моему, твой отец очень милый
человек.
- А может, он "слабый, бездеятельный и не внушает уважения как руководитель"? -
прочла она, не отрывая глаз от книжки.
- Совсем наоборот, - возразила я. - Он вполне внушает уважение.
- А может, он зациклен на дисциплине? - умоляюще продолжала она. - Или у него
магия величия?
- Мания величия. Нет, нет.
Шарлотта начинала злиться.
- Люси, я, конечно, понимаю, что твоей вины в том нет, но ты заронила мне в голову
мысли, - обиженно сказала она, - и теперь я просто не знаю, что и думать...
- Если так, мне надо поставить памятник при жизни, - пробормотала я.
- Это подло, - сказала она, и в ее глазах блеснули непрошеные слезы.
- Прости, - смутилась я. Бедная Шарлотта! Как ужасно быть умной ровно настолько,
чтобы сознавать собственную глупость.
Но, слава богу, огорчаться надолго Шарлотта не умела.
- Расскажи еще раз, как ты послала Гаса, - возбужденно потребовала она.
Я рассказала - не в первый и, наверно, не в последний раз.
- А что ты чувствовала? - жадно спрашивала она. - Власть? Торжество? Ох, были бы у
меня силы поступить так же с этим гадом Саймоном!
- Ты с ним давно говорила?
- Я спала с ним во вторник вечером.
- Да, но говорить-то говорила?
- В общем, нет.
И она рассмеялась.
- Люси, я так рада, что ты вернулась, - вздохнула она. - Я по тебе скучала.
- Я по тебе тоже.
- А теперь, когда ты вернулась, мы отлично можем поговорить о Фруйде...
- О ком? А, о Фрейде.
- Как-как? Скажи еще раз, как его?
- Фрейд. Почти как картошка фри.
- Фрейд, - повторила Шарлотта. - Да, о Фрейде я читала... Так вот, Фрейд говорит,
что...
- Шарлотта, ты что делаешь?
- Тренируюсь перед субботней вечеринкой, - с неожиданной горечью ответила она. -
Меня уже тошнит от мужиков, которые думают, что, если у меня большая грудь, значит, я дура.
Я им всем покажу. Как выдам что-нибудь о Фруде, ой, то есть о Фрейде... Хотя они, наверно,
даже не заметят, мужики никогда не слушают, что я говорю, они общаются только с моей
грудью...
Но приуныла она ровно на секунду.
- А ты что наденешь на вечеринку? Ты уже сто лет толком никуда не ходила.
- И туда не пойду.
- Ты что, Люси, с ума сошла?! Тебе надо развеяться.
- Пока не хочу. Я еще в себя не пришла.
Шарлотта закатилась смехом и не могла остановиться.
- Дурочка ты, дурочка, - воскликнула она, давясь смехом, - послушать тебя, так
можно подумать, будто ты в трауре!
- Так и есть, - отрезала я.
Гнев, вспыхнувший во мне при встрече с Гасом, помог покинуть родительский дом без
мук совести и раскаяния. Я вернулась к Карен и Шарлотте и стала ждать, когда жизнь
наладится.
Даже не знаю, как я могла тогда думать, что так легко отделаюсь.
Не прошло и суток, как Чувство Вины сбило меня с ног. Муки совести терзали меня
каждый день. И, как будто этого мало, я корчилась под сокрушительными ударами Тоски,
Гнева и Стыда.
Меня не оставляло ощущение, будто мой отец умер. В каком-то смысле так и было:
человека, которого я считала отцом, для меня больше не существовало. Да, в общем, и никогда
не существовало - разве что в моем воображении. Но оплакивать его я не могла, потому что он
еще жив. Хуже того: он жив, а я сознательно бросила его. Чем лишила себя права скорбеть.
Дэниэл вел себя потрясающе. Он сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась, обещал
что-нибудь придумать, но я не могла ему этого разрешить. То была моя семья, мои проблемы, и
решать их предстояло мне одной. Прежде всего я заставила Криса и Питера выдернуть наконец
головы из песка, и, надо отдать этим лентяям должное, они сказали, что помогут приглядывать
за папой.
Дэниэл предлагал еще обратиться в социальную службу. Раньше я не могла бы
представить себе большего позора, но теперь чувство стыда не мучило меня, поскольку я уже
не чувствовала боли.
Поэтому я принялась звонить в разные инстанции. По первому набранному мною номеру
мне дали второй и велели звонить туда, а там сказали, что помочь мне должны те, кому я
звонила сначала. Я опять позвонила туда и услышала, что правила изменились и на самом деле
мне должны помочь те, кто отвечал по второму телефону.
Снова и снова я занимала служебный телефон только затем, чтобы еще раз услышать:
"Это не в нашей компетенции".
Наконец, поскольку папа представлял несомненную опасность для себя самого и для
других, они сделали для него исключение, прикрепили к нему социального работника и
помощника по хозяйству.
Я чувствовала себя предательницей.
- Люси, у него все в порядке, - заверил меня Дэниэл. - О нем заботятся.
- Но не я, - убито возразила я, раздавленная тем, что не справилась.
- Заботиться о нем - не твоя работа, - мягко возразил он.
- Знаю, но он же мой отец, - сокрушенно вздохнула я.
Стоял январь. Все мы тосковали и маялись, по вечерам редко выбирались из дома, а я так
вообще никуда не ходила. Разве только с Дэниэлом.
Я неотступно думала о папе, пытаясь оправдать себя за то, что сделала.
Мне пришлось выбирать между ним и собой, размышляла я. Я могла помочь только ему
или только себе, но на двоих меня явно не хватало.
И я выбрала себя.
Борьба за жизнь - штука весьма неприглядная. А выживать за чужой счет тем более
неприятно. Для любви, благородства, чести - для каких-либо чувств к ближнему, в данном
случае к папе, - просто не остается места. Все только для себя одной.
Я всегда считала себя хорошим человеком - добрым, щедрым, неравнодушным. И теперь
для меня было настоящим шоком понять, что стоило дойти до края - и все мои доброта и
щедрость растаяли, как дым. И я такой же затравленный зверь, как все.
В таком качестве я не особенно себе нравилась, хотя это как раз не ново.
Я возобновила дружбу с Адрианом из видеопроката.
Я пыталась взять "Когда мужчина любит женщину", а вместо этого ушла домой с
"Двойной жизнью Вероники" Кшиштофа Кеслевского. Мечтала посмотреть "Письма из
ниоткуда", а выбрала почему-то итальянский фильм, недублированный, да еще и без субтитров.
Умоляла Адриана выдать мне "По дороге из Лас-Вегаса", а он всучил мне опус под названием
"Eine Sonderbare Liebe", с которым я даже не удосужилась ознакомиться.
Мне действительно не нужно было никуда ходить, потому что на работе я каждый день
имела возможность наблюдать самую настоящую мыльную оперу, причем в прямом эфире.
Меридия и Джед очень сблизились. Да, очень. Они всегда уходили вместе - хотя это как раз
неудивительно: каждый служащий в нашей компании вскакивал с места, как подброшенный
пружиной, едва стрелка часов подходила к пяти. Более существенно то, что и приходили на
работу они тоже одновременно. Да и на службе были друг к другу весьма нежны. Они
хихикали, переглядывались, потом вдруг смущались и краснели - кажется, Джед влип
основательно. Еще у них была собственная игра, в которую не принимали больше никого:
Меридия бросала через весь кабинет шоколадные драже или виноградины, а Джед пытался
ловить их ртом, хлопал руками, как тюлень - ластами, и издавал трубные звуки.
Я завидовала их счастью.
Но радовалась тому, что они влюбились друг в друга прямо у меня на глазах. Я больше не
могла зависеть от Меган, всегда снабжавшей меня романтическими историями. Она
переменилась. Она уже не была похожа на прежнюю Меган, и доказательством тому стало
резкое уменьшение количества ошивающихся у нашей комнаты молодых людей. Теперь мы
могли свободно выходить в коридор, не проталкиваясь сквозь толпу со словами: "Позвольте,
позвольте". Я не могла понять, в чем перемена, но потом меня осенило. Ну разумеется! Загар!
Его больше не было. Зима жесто
...Закладка в соц.сетях
