Жанр: Научная фантастика
Галактический консул 1-3.
...сказал Кратов. - Пожиратель, стало быть,
равнин... Благодарю вас, геургут. С меня достаточно.
- Что такое? - нахмурился Юзванд. - Мы прошлись только по самым
вершкам!...
- ...а меня уже мутит, - слабо улыбнулся Кратов.
- Но вы же говорили, что с детства любили оружие!
- Не "с детства", - поправил Кратов, - а "в детстве". Огромная
смысловая разница. Возможно, я был неточен в переводе на "эхойлан"... Люди
обыкновенно взрослеют и оружие больше не любят. Их предпочтением становится
техника для созидания.
- Странно, - промолвил Юзваыд. - Выходит, мы - дети в большей
степени, чем вы, люди?
- Вы раньше нас вышли в космос, - заметил Кратов. - Я не слишком
сведущ в вашей истории, но, быть может, вы опередили нас еще в чем-нибудь.
Но вы все еще обожаете ладные и красивые цацки. Вы соблюдаете древние
традиции, что простираются в ваше высокотехнологическое общество из
родоплеменной древности. Вы следуете раз и навсегда заведенным обычаям и
ритуалам. Вы живете напоказ, не упуская ни единого случая
продемонстрировать уверенность и силу, будь то истинная сила или только
видимость ее.
- Гнусный этлаук! - проскрипел Юзванд. - Кто дал вам право?..
- Я не хотел вас оскорбить, - Кратов упреждающе выставил ладонь.
- Но вы сделали это!
- Когда вы, геургут, привыкнете к тому печальному факту, что мы -
представители разных культур? И что меня труднее вывести из равновесия,
нежели вас? Все это время вы сами непрерывно оскорбляли меня, мою расу,
мою культуру, а я терпел и улыбался. Отчего, вы думаете?
- У вас не было выбора, - надменно сказал Юзванд. - Вы на чужой
территории, и я - сильнее.
- Ну что ж, с первым я согласен, - мягко сказал Кратов. - Знаки
вашего гостеприимства я ценю, в особенности - вашего дорадха. Что же до
второго... Не забывайте, что этим вот не так чтобы большим кулаком я
завалил ттарда Лихлэбра.
Юзванд следил бешеным желтым взором за его манипуляциями.
- Это была случайность! - сказал он упрямо.
- Это была не случайность, - возразил Кратов. - Если вы
действительно что-то значите в масштабах своего департамента и приобщены к
достоверной информации, то должны знать, что военные победы эхайнов на
галактических фронтах всегда одержаны над мирным населением. И всюду, где
те же люди давали вам сдачи, они побеждали. Мы сильнее вас. Извините мне
мое мальчишество, но даже я - сильнее. Просто мой кодекс диктует мне
сдержанность и терпимость в общении с вами... капризным несмышленышем. А
вас удивляет, что у этлауков тоже есть кодексы поведения?
- Об этом никто мне не говорил, - буркнул Юзванд.
- Да у нас еще больше кодексов, чем у вас! И нигде не сказано, что
тот прав, у кого кулак крепче... - Кратов вдруг хихикнул: - Зато в одном
своде правил говорится: "Никогда не спорь с дураком - люди могут не
заметить между вами разницы".
- Это мы - дураки?! - лицо Юзванда пошло пятнами.
- Вы далеко не дураки, - возразил Кратов. - Вы - очень шустрые,
сообразительные ребятишки. Но мы - старше. Мы можем относиться к вашим
проделкам в Галактике со снисхождением. Мы терпеливы. Вы же у нас
младшенькие...
- Что это значит? - с негодованием вскричал эхайн, занося кулак над
столиком.
- Мы братья, Юзванд, - произнес Кратов. - Мы братья... "Столику
конец, - подумал он мельком. - Потом наступит черед окон и стен. Но
терминал я ему не отдам".
- Один мой брат погиб при штурме крепости Аггет, когда мне было
десять лет от роду, - недоумевающе дернул плечом Юзванд. Кулак замер в
сантиметре от столешницы. - Другой еще ходит пешком под скамейку. Что вы
имеете в виду?
- Это метафора, - пояснил Кратов. - А вы должны уметь мыслить
метафорами. Ваши уставы и кодексы по большей части составлены из метафор.
- Драд-двегорш, - устало обронил Юзванд, разжимая пальцы. - Я не
умею мыслить метафорами. А если и умел, то уже разучился. В вашем обществе
я тупею... или начинаю сознавать собственную тупость. У меня от вас мозги
скоро вскипят и полезут из ушей. Позвольте мне удалиться...
Кратов вдруг сообразил, что Озма до сих пор не появилась из бассейна.
- Кстати, - спросил он нарочито небрежно. - Как теперь поступать с
этим вашим... дорадхом?
- Возьмите его за шкварник и суньте обратно в сосуд, - посоветовал
Юзванд, укладывая свой багаж. - Плотно закройте крышку, чтобы ваши крики
не потревожили его сон. Напуганный дорадх ни к чему не годится.
- С чего вы взяли, будто я стану кричать? - насторожился Кратов.
- Не обязательно вы. Это может быть и ваша самка.
- Не называйте эту женщину самкой! - потребовал Кратов.
- Я и вас не называю мужчиной! - удивился эхайн. - Но после дорадха
ваша, спутница непременно пожелает продолжения.
- Непременно? - озабоченно спросил Кратов.
- И в изобилии, - кивнул Юзванд. В его лице и голосе не было и тени
насмешки. - Дорадх сделал свое дело. Теперь ваш черед доказать, что вы
способны удовлетворить... женщину не хуже мелкого домашнего животного
11.
- Когда я была маленькая, совсем девочка, у меня была бестгюла...
зверек. Я звала его - папулус... пушок... пуховик...
- Пушистик, - наудачу подсказал Кратов
- Да, пожалуй... Помню, что он был пушистый, с большой головой,
длинным хвостом и треугольными черными ушками.
- Кошка, - предположил Кратов.
- Вряд ли, на Магии кошки - большая редкость, это же не Эльдорадо,
не Земля. Что я, по-вашему, не знаю, что такое кошка?.. Потом я выросла и
забыла про пушистика. А потом вдруг вспомнила и стала всех спрашивать, но
никто не понимал, о чем идет речь, ни мама, ни отец, ни сестры...
- У вас есть сестры?
- Да, и обе намного старше меня.
- Тоже певицы?
- Вы будете смеяться, но в нашей семье лишь я обладаю музыкальным
слухом. Отец говорит, что это божий дар, который ангелы уронили по дороге
не на ту голову... Но не сбивайте меня своими вопросами!
- Я обожаю задавать вопросы. Хотя иногда мне удается просто слушать.
- Вот и попытайтесь. Я хочу рассказать вам про своего пушистика,
потому что это - самая большая загадка, что мучит меня все эти годы. Как
может быть, что я помню его, а другие даже не понимают, о чем я говорю? Не
могла же я выдумать себе друга! Он был вот такой, - Озма нешироко развела
ладони, - и голова у него была, как у младенца, большая, круглая, покрытая
мягкой светлой шерстью. Эту голову хотелось гладить между ушек и прижимать
к себе в порыве нежности... Материнский инстинкт, не правда ли?
- Правда.
- Мне было лет пять-шесть, не больше. И друзей у меня было немного.
Я еще не пела, а только слушала музыку и удивлялась, когда другие,
подпевая или наигрывая, фальшивили. Для меня это было странно, а порой
просто злило, и я вела себя как маленький чертенок. И тогда у меня
появился пушистик. Он спал у меня в ногах, а если я хотя бы ненадолго
устраивалась в кресле или на диване с книжкой, он вспрыгивал ко мне на
колени, требуя внимания и ласки. Я гладила его по голове и переставала
быть вредным чертенком. Я уже не злилась на тех артистов, что пели с
экрана эту ужасную народную музыку...
- Популярную, - осторожно поправил Кратов.
- Ну да... И даже на оперных вокалистов, что пели мимо нот. Я просто
хихикала над ними исподтишка, мои эмоции становились мягким и пушистыми,
потому что пушистик лежал у меня на коленях и довольно урчал. А когда я уж
очень усердно занималась своими делами, читала или рисовала, он
требовательно клал свою лапку мне на руку и заглядывал в глаза. При этом
его черный носик-кнопка шевелился, будто пушистик хотел что-то сказать, но
не знал нужных слов. А если это не помогало, он начинал с урчанием лизать
мне руку. У него был розовый влажный язычок, обычно очень нежный, а если
пушистик сердился, то похожий на мелкую терку. Приходилось откладывать
свои занятия и гладить его по голове. Но самое смешное происходило по
ночам. Пушистик подбирался к моему лицу и начинал лизать мои лоб и щеки.
Тогда я укрывалась с головой - а зверек залезал под одеяло, не оставляя
попыток умыть меня, - и тихонько напевала ему какую-нибудь песенку. У меня
была своя комната, и никто не слышал этих концертов. Потому что я пела
порой самые ужасные вещи. Хорошо еще, если это была мамина колыбельная или
ариетта принцессы из "Звездных войн"... Но ведь это могло быть, хоррибле
когиту, нечто безобразное: "Возьми меня за обе щеки" или "Склеил я
красотку, а она мужик"!
- Никогда не слыхал, - смущенно признался Кратов.
- У вас было правильное музыкальное воспитание. А ведь я росла в
Сиринксе, а это маленький рыбацкий поселок, где нравы были не то чтобы
просты, а упрощены до предела.
Отец спокойно сквернословил в присутствии детей и матери. Дядя Феликс
был бибакс... злоупотреблял горячительным... я правильно говорю?
- Наверное, - сказал Кратов без особой уверенности.
- Мой отец был пискатор... рыбак. Все мужчины моей семьи были
рыбаками. По вечерам отец приводил свой комбайн из моря...
- Подождите, - сказал Кратов. - Если не секрет... что вы называете морем?
- Море - это часть водной поверхности, почти со всех сторон
ограниченная сушей, - ехидно изрекла Озма. - Сиринкс стоит на берегу моря
Фурвус, но, полагаю, все остальные моря ничем не отличаются. Темно-зеленая
органическая взвесь, а под ней - тугой покров из водорослей.
- А часто ли тонут в вашем море?
- В нашем море не тонут! - отчеканила Озма. - Вы шутите? Мы по нему
с острова на остров ходили на лыжах! Не понимаю - как вообще можно
утонуть, если умеешь плавать?!
- Да запросто! - засмеялся Кратов. - Нахлебался соленой воды, и
лапки кверху...
- Ну, не знаю, - сказала Озма с сомнением. - Соленой воды... где взять
столько соли?
- Ладно, пропустим это. А что делал ваш батюшка со своим комбайном в
море?
- Разумеется, ловил рыбу. Я уже говорила: все мужчины - рыбаки.
- Отлично, - сказал Кратов. - Что вы называете рыбой?
- Такое холоднокровное, покрытое чешуей животное, - не без
раздражения промолвила Озма. - Оно дышит растворенным в воде кислородом. У
него есть жабры и пение... плавники... - Кратов согласно кивал в такт ее
словам. - Когда они совершают миграции, движение на дорогах надолго замирает.
- Миграции! - простонал Кратов. - По суше! - Не по суше, - поправила
Озма, - а по воздуху. - Кратов всхлипнул. - Но очень низко. Это же рыбы!
- Превосходно, - сказал Кратов упавшим голосом. - Я был на Уэркаф,
на Церусе, на Сарагонде и в прочих удивительных местах... как выяснилось
недавно - даже на Юкзаане, но я никогда не был на Магии. Где ходят в море
на комбайнах, предупредительно уступая дорогу мигрирующим стаям рыб.
Прости меня, господи. На чем мы остановились?
- Я не помню, - чистосердечно призналась Озма. - Нугэ... неважно. В
поселке не было даже школы, и мы, полтора десятка детей всех возрастов, на
ярко раскрашенном роллобусе каждым утром отправлялись в Элуценс. А это
был уже совершенно иной мир, это был островок Земли, это была
цивилизация!... Так что я напевала пушистику все, что слышала вокруг себя.
И он успокаивался и засыпал у меня под боком, но я не всегда прекращала
петь. Потому что эти жуткие мелодии продолжали звучать в моей голове, и я
отчетливо видела все разрывы и неточное ги в композиции - тот, кто сочинял
их, понятия не имел о мелосе и гармонии. А я не только видела эти провалы,
я понимала, как их заполнить или исправить! И я делала это по ночам, в
обнимку с пушистиком.
- Это был кролик, - сказал Кратов.
- Кролик? - озадаченно переспросила Озма.
- Такой грызун с длинными ушами.
- Лепускулус... э-э... зайчик?
- Нет, - Кратов страдальчески напряг память и во внезапном
просветлении воскликнул: - Купикулус Сударыня, вы действуете на меня
благотворно. Я начинаю вспоминать студенческую латынь.
- Это не мог быть купикулус, - возразила Озма. - У него был длинный
хвост...
- Вы не говорили про хвост! - возмутился Кратов.
- И кролики не урчат... впрочем, не знаю. Но слушайте дальше.
Однажды вечером, кажется - под Рождество, - мы всей семьей собрались в
гостиной, и дядя Феликс был, и дядя Лукас, которого я почти не знала, и
тетушка Эрна... Происходило обычное, незамысловатое рыбацкое веселье. Дядя
Феликс быстренько злоупотребил и уснул на диванчике. А все остальные
запели "Вириде велум"... "Зеленый парус"... это такая старая рыбацкая
баллада, очень длинная, очень заунывная и очень красивая. Я не могла слышать,
как они уродуют своим несуразными голосами очаровательную мелодию. Я ушла к себе
в комнату, забилась в угол и собралась зареветь. Но пришел пушистик, вспрыгнул
ко мне
на колени и ткнулся влажным своим носом в мою разбухшую от едва
сдерживаемых слез носяру. Это было так смешно и мило, что я сразу
расхотела реветь. Больше того, я вдруг обрела невероятную смелость. Как
будто это не дядя Феликс, а я перепила какой-нибудь дрянной спиртовой
смеси, и мне все море сделалось по колено! "Пойдем покажем им!" - сказала
я пушистику. Но он не захотел идти со мной. Спрыгнул с колен и
вскарабкался на шкаф, куда всегда прятался, если хотел стать недосягаемым.
- Да, пожалуй, это не кролик, - покивал Кратов.
- Теперь вообразите себе натура-марте, - захихикала Озма. - Очень
веселая компания с налитыми кровью глазами и... м-мм... кум
персоллисрубикундис...
- Что, что?! - переспросил Кратов.
- Ну, вот такие лица... - она надула щеки, развела ладошки пошире и
потешно выпучила глаза. - Большие и красные... Как это сказать
литературно? Морды?
- Ну, вряд ли, - сказал Кратов с сомнением. - Может быть,
физиономии.
- Так вот, весь этот форум как умеет поет... если так можно
назвать... "Вириде велум". И тут с грохотом распахивается дверь, на пороге
возникает шестилетняя виргункула... пигалица с выражением крайней
решимости на лице и негодующе вопит: "Замолчите все! Что вы
делаете? Вы неправильно поете!" Отец мигом нахмурился и собрался уж было
прогнать меня черным словом, но незнакомый дядя Лукас остановил его.
"Хорошо, пискатрикс... рыбачка, - сказал он, усмехаясь. - Покажи нам, как
надо петь правильно". И я спела им "Вириде велум", как нужно было петь.
Ведь я десятки раз пела его по ночам пушистику и знала, как правильно... И
это был первый раз, когда я пела на людях.
- И чем кончилось?
- Тем, что дядя Феликс проснулся, попытался встать и свалился с
дивана, - хихикнула Озма. - Что и разрушило мистический ореол над случившимся.
Мама потом говорила, что если бы он не свалился, то она встала бы на колени и
начала молиться. А так все обошлось. Отец смахнул слезу и ушел на улицу курить.
Тетя Эрна стала бранить дядю Феликса, но без большой злобы. А дядя Лукас лишь
обронил: "Не
бывать тебе пискатрикс, милая..." И он оказался прав. Через неделю отец
отвез меня в Элуценс, на прослушивание в музыкальный колледж. Среди
изысканных барышень он выглядел пришельцем из другого мира и страшно
смущался, отчего нагрубил всем, кого встретил по дороге, включая директора
колледжа. К нему относились снисходительно. А после прослушивания директор
пригласил нас к себе домой на обед, и отец уже ему не грубил, а внимал,
как дельфийскому оракулу...
- А что же пушистик?
- Он подолгу оставался дома один, потому что я проводила в колледже
весь день с утра до вечера. Мне уже не было нужды петь под одеялом. Если
собирались родные, то я пела им и "Зеленый парус", и "Пустые трюмы", и
"Разрушенный маяк". И уже не сердилась на них, если они смущенно пытались
подпевать. И скоро пушистик исчез... К стыду своему, тогда я не слишком
горевала. Это сейчас мне невыносимо грустно даже думать об этом, и хочется
плакать от одной мысли о своем предательстве. Ведь это пушистик научил
меня петь, а я даже не знаю, кто он был. - Озма потерла кулачком
покрасневшие глаза. - Все же я самая настоящая де-фектрикс. Никогда не
могу сберечь то, что мне дорого. Все, что я люблю, от меня рано или поздно
уходит. Пушистик ушел. Единственный человек, с которым я готова была
прожить всю жизнь - ушел...
- Расскажите мне про этого негодяя! - потребовал Кратов.
- Это не смешно, Константин.
- А разве я смеюсь? Если так будет продолжаться, я зареву вместе с
вами...
- Он появился после одного моего концерта на Титануме. Он был
невыносимо красив... В нем было нечеловеческое достоинство. И от него
исходила волна детской любви, на которую хотелось ответить. Он подарил
мне какие-то удивительные цветы... я таких не видела ни прежде, ни
после... они стояли в вазе почти месяц, пока не завяли... и вот это кольцо. -
Озма слабо
шевельнула безымянным пальцем левой руки. - Он попросил называть его
"Шорти", то есть - "коротышка" по-английски, и ничего более не подходящего
этому доброму и прекрасному великану нельзя было придумать. Мы провели
вместе фантастическую ночь...
- А наутро он исчез, - докончил Кратов.
- Угу. Может быть, это пушистик в человеческом облике приходил меня
навестить? Убедиться, что со мной все хорошо?
- Все-таки ваш пушистик был кошкой, - сказал Кратов. - Только это
была очень добрая и умная кошка. Все кошки умные, но по-своему, покошачьи,
отчего мы их не всегда понимаем. Вам встретилось редкое
исключение: кошка умная по-человечески.
- На Магии очень мало кошек, - шмыгнула носом Озма. - Я вот сейчас
думаю: может быть, это был дорадх?
- Угу, - глубокомысленно промычал Кратов. - Легели мимо эхайны и
обронили дорадха... Это была кошка или какой-нибудь местный зверек. Что, у
вас не бывает ручных зверьков?
- Отчего же, - сказала Озма. - Ппюмигер, у которого перья растут
сквозь чешую. И он ест все, что добрые люди выбрасывают, этакая ходячая
система утилизации отходов. Согласитесь, что не очень-то его погладишь по
головке. И уж ни за что не пустишь к себе под одеяло!
- Пожалуй, - согласился Кратов. - А вы слыхали про домовых?
12.
Глубокой ночью, когда Озма давно уже утихомирилась в своей спаленке
(то есть перестала капризничать, перебирать блюда за небогатым ужином,
распевать фривольные песенки на новолате и каждую минуту срываться
проведывать дорадха в его стеклянном узилище), когда на черно-бархатном
небе над черно-хрустальным океаном разложились узоры чужих созвездий,
Кратов на цыпочках прокрался к терминалу и наугад включил один из полутора
десятков развлекательных каналов.
Посреди узкой, запакощенной улочки, чудом втиснутой между сырыми
стенами грубой каменной кладки два типа в одинаковых (так, по крайней
мере, показалось Кратову!) долгополых черных плащах садили один по другому
из ручных энергоразрядников. Возможно, модели "Горний Гнев". Вопреки всем
известным Кратову спецификациям, при каждом залпе оружие издавало страшный
лопающийся звук. Самым удивительным было то, что поединщики никак не могли
попасть в цель с расстояния от силы двадцать шагов. Спустя какое-то
время к веселью присоединилось еще человек по десять с каждой стороны, и
улочка превратилась в сущий ад. И это сразу перестало походить на Суд
справедливости и силы, в котором, как известно, всегда участвуют двое
("ездовых животных в расчет числа поединщиков брать не надлежит", - сурово
присовокуплял Статут справедливости).
Временами во весь экран возникали перекошенные ненавистью рожи,
изрыгавшие невнятные команды пополам с чудовищной руганью. За одну-две
минуты Кратов удесятерил свой запас ненормагивнон эхайнской лексики, по
сравнению с которой уже привычный "драд-двегорш" казался щебетанием
светской барышни. В кого-то наконец попали, причем последствия были самыми
ужасными - грудь пораженного не красилась аккуратным отверстием с оплавленными
краями, как следовало бы ожидать, а взорвалась кровавыми брызгами и едва ли не
вывернулась наизнанку! Кратов сглотнул, отгоняя тошноту. Он должен был признать,
что
при всей своей мерзости это зрелище не лишено было некой варварской
эстетики!
Внизу экрана ожила и заплясала полоска вычурного текста, который на
сей раз был вполне разборчив. Зрителю предлагалось быть у своего терминала
завтра об эту же пору с тем, чтобы насладиться продолжением
приключенческого сериала "Векхешу - векхешья смерть". Затем его, зрителя,
попросили за призовое вознаграждение угадать, будет ли смертельно ранен
этой ночью некий Агсахах Скотина или же нет.
А в левом верхнем углу экрана болтался знакомый уже значок: воздушный
шарик, проткнутый двумя стрелками.
Кратов внезапно ощутил себя таким же шариком, который неласково
проткнули и выпустили весь воздух.
Улица, освещаемая сполохами перестрелки, свернулась в тугой узел и
сгинула, а на ее место явилась объемная карта местности, по которой
двигались крохотные фигурки, а кое-где поднимались аккуратные столбики
черного дыма. Проступившее сквозь картину женское лицо с озабоченным
выражением выпалило скороговоркой несколько фраз, а возникший из ничего
указующий перст сопроводил ее слова тычками в различные возвышенности п
скопления игрушечных домиков, которые сразу же занялись язычками пламени.
В этой словесной трескотне с трудом угадывались знакомые слова: "Гверн...
мятежники... танковая атака... огромные ио-ч герц... нет повода для
паники..."
Без какого-либо перехода информационная врезка пропала, и неутомимые
труженики "Векхешьей смерти" продолжили любимое занятие.
Кратов выключил терминал.
Несколько минут он молча сидел в полной темноте, собираясь с мыслями.
Он только что сделал два неприятных открытия.
Во-первых, та видеозапись, что подсунули ему Агбайаби и Понтефракт в
качестве наглядной демонстрации Суда спрастении чиленки справедливости и силы,
была фрагментом какого-то игрового сериала. О чем свидетельствовали значок в
левом верхнем углу экрана и текстовая реклама в виде бегущей строки.
Отсюда следовало, что многие, если не почти все представления об
эхайнском менталитете зиждились на их развлекательной субкультуре для
невзыскательного потребителя.
Отсюда следовало, что свирепость и кровожадность эхайнов были
здорово и, хотелось надеяться, неумышленно преувеличены.
Отсюда следовало также, что в подготовке носовской агентуры для
засылки в Эхайнор были допущены фатальные просчеты.
И, во-вторых, что ттард Лихлэбр, дабы избегнуть наказания за какие-то
неясные Кратову прегрешения перед властвующим двором, сначала похитил Озму
в надежде спровоцировать военную операцию Федерации против своего
сюзерена. А когда это не удалось, поднял вооруженный мятеж.
Обычное для Эхайнора дело. "Кто же был вашим противником, геургут?" -
"Был бы полководец, а противник найдется..."
13.
- Вы удивлены? - строго спросила Авлур Этхозш Эограпп, суперженщина
и супер-директор, иначе - геобкихф Департамента внешней разведки
(правда, всего лишь второй).
Она была облачена во все ту же бесформенную пелерину (униформа
женского персонала спецслужб?), но сейчас от нее пахло чем-то вроде только
что приготовленного салата из огурцов. Возможно даже, со свежей редиской и
укропом...
- Удивлен, - согласился Кратов, про себя исходя желудочным соком. -
С того момента, как я очутился в Эхайноре, я только и делаю, что
удивляюсь. Но вы, янтайрн, очевидно, имели в виду вполне определенный
контекст, не так ли?
- Именно так. Я имела в виду: не удивило ли вас мое приглашение
прогуляться по Садам Равновесия.
- И это - в том числе...
Они находились в очень странном месте.
Это было закрытое помещение, напоминавшее гигантский стеклянный
пузырь, чьи стены являли собой мозаику из фрагментов разной величины и
всех цветов радуги. Проникавший снаружи насыщенный желтый свет преломлялся
и рассеивался самым фантастическим образом. Уже одно это превращало
окружающее в камеру чудес, а тех, кто в ней находился - в ее странные
экспонаты. Но, вдобавок ко всему, сверху, сбоку, прямо из крупного
галечника, которым с выдумкой и неким скрытым смыслом выложены были полы,
то есть - отовсюду, тянулись и причудливо сплетались в сияющее облако
бесконечно долгие стебли, усы и плети. Словно принадлежавшие непомерно
разросшейся гигантской омеле, они целиком состояли из таких же
разнокалиберных осколков полупрозрачного стекла, где отшлифованных, а где
и опасно изостренных, и даже зазубренных. Так что тем, кто неспешно
прогуливался извилистыми тропинками, присыпанными тяжелым песком цвета
охры, приходилось пребывать в состоянии полного внимания с тем, чтобы
ненароком не пораниться о случайно спустившийся к самому лицу побег.
Побеги эти трепетали в потоках прохладного воздуха и временами издавали
едва слышный мелодичный перезвон. "Озму бы сюда, - подумал Кратов. - Уж
она наверняка уловила бы в этом скрытую мелодию и мигом приручила бы ее
своим голосом... Если это - дело рук эхайнских, я могу лишь снять перед
неизвестным мастером шляпу. А если что-то живое, то даже знать не хочу,
чем его подкармливают".
- В каждом эхайнском доме есть свой Сад Равновесия, - сказала
Эограпп. - У нас нет религии в вашем понимании. Мы верим в то, что эхайном
могут овладеть демоны - хотя, в зависимости от образованности, вкладываем
в это понятие разное содержание. Мы верим, что на эхайна может снизойти
благодать небес. Наша религия проста: между темной и светлой сторонами
души должно быть соблюдено равновесие. Если возобладает темная сторона,
эхайн окажется во власти буйных страстей, и тогда рано или поздно демоны
увлекут его за собой. Если одержит верх светлая сторона - такой эхайн не
сможет защищать свою честь и свой род, он будет слишком рефлексивен для
этого. Прежде, во времена жестокие и смутные, равновесие не соблюдалось.
Эхайны готовы были истребить самих себя. Теперь мы живем в постоянном
самоограничении, которое единственно может уберечь нашу цивилизацию от
демонов. Мы строим свои дома из хрупких материалов, которые можно разнести
вдребезги одним ударом кулака - но не делаем этого. Вгоняем самих себя в
узкие границы совершенства. Мы не молимся высшим существам, как вы, люди.
Взамен мы размышляем о душе в Садах Равновесия, где нельзя давать волю
сильным эмоциям.
- Я не религиозен, - сказал Кратов. - Всякая религия вызывает у меня
больше вопросов, чем дает ответов. Когда мне требуется восстановить
душевное равновесие, я читаю стихи...
- Сделаем необходимые уточнения, - проговорила Эограпп,
...Закладка в соц.сетях
