Жанр: Научная фантастика
Галактический консул 1-3.
Евгений Филенко
Галактический консул 1-3.
1. Галактический консул.
2. Эпицентр.
3. Блудные братья.
Евгений ФИЛЕНКО
ГАЛАКТИЧЕСКИЙ КОНСУЛ
КНИГА ПЕРВАЯ
По долине метался ледяной ветер, шурша сухими стеблями красной травы,
толкаясь в глухие, намертво вросшие в грунт скалы, ныряя за шиворот и
мелкими коготками цепляя кожу. Кратов поежился и потуже стянул меховую
накидку на шее. Дело было, в общем-то, не в ветре. Ему здесь не нравилось,
и было странно, что тектон избрал для встречи такую унылую местность. Но
человеку ли судить о пристрастиях тектонов?.. Низко ползли синие тучи,
едва не задевая за шершавые лысины сопок. "Дождя нам недостает для
завершенности картины, - мрачно подумал Кратов. - У нас на Земле из таких
туч давно бы уже хлестало вовсю. Чего как раз и недостает для полного
гнетущего эффекта. Но это никакая не Земля. Это Сфазис. И хорошо было бы
знать, чего ради тектону понадобился этот самый эффект!"
Он вдруг поймал себя на том, что воспринимает все окружающее как
роскошную декорацию грядущего действа, не более.
Так оно, конечно, и было. Любой ландшафт на Сфазисе всегда оставался
декорацией. Грандиозной либо скромной, в зависимости от прихоти и фантазии
создателя. Но декорацией неотличимой от оригинала и даже порой
превосходящей его по натуральности. Никаких ограничений со стороны
матушки-природы! Хочешь - оборудуй себе огнедышащую пустыню, где самая
убогая тень кажется недостижимой мечтой. Хочешь - благоустраивайся в
бездонном газовом бассейне и пари себе в тугих волнах эфира бесплотным
облачком. Разве плохо?.. У милой женщины Руточки Скайдре из земной миссии
с фантазией неважно: она пожелала насадить и насадила тривиальные райские
кущи. Пожалуйста, не возбраняется.
Ну, а тектоны, как обнаружилось, всему предпочитают предгрозовое
ущелье, на каменных проплешинах которого кустится утлая поросль, похожая
на собранные в снопики суставчатые паучьи лапы. И на здоровье.
Многоликий Сфазис - без единого своего лица.
Декорация хоть куда. А что тут предполагалось за действо, было пока
неясно.
"Хорошо, пусть. Если вы действительно желали вывести меня из
равновесия - считайте, что своего достигли. Я и вправду предпочел бы любую
пустыню, да и океан газа меня бы не ошеломил. Чего-то подобного я ожидал.
Но только не серости, холода и пустоты..."
Щурясь от режущих порывов ветра, он всмотрелся вдаль. У самой кромки
горизонта отчетливо вырисовывалась мощная горная гряда в снежных папахах.
Глазам хотелось верить. Вне всякого сомнения, это были вполне реальные
горы, с подлинными лавинами и камнепадами, и упругий ветер, что наотмашь
бил по лицу, слетал именно с их вершин.
"Отдаю вам должное, - подумал Кратов уже спокойнее. - Это искусство,
а вы - великие мастера. И, как во всяком произведении искусства, в этом
нарочито хмуром пейзаже есть смысл, мне пока недоступный. Не удивлюсь,
впрочем, если никакого сокровенного смысла нет и в помине, а есть лишь
каприз художника. Щедрой кистью брошенные на холст мазки, единственное
назначение которых - отразить состояние души. Целая планета - холст, а
ветер, тучи, снег на горных вершинах, да и сами горные вершины в их
великолепном мрачном безмолвии - краски. Почему, собственно, у тектона не
может быть пасмурно на душе? Надеюсь, что не я тому виной...
Мы так не умеем. Мы большей частью завидуем. Я так иной раз места
себе не нахожу от зависти. Завидовать - наш удел. А еще восхищаться и по
мере способностей пользоваться плодами чужих трудов. И заодно подражать и
учиться. Но, слава Богу, наша собственная крохотная планетка в пушистом
ореоле атмосферы пока не утратила своего неповторимого облика.
Неповторимого даже в масштабах Галактики, где все неизбежно повторяется.
Как бы ни измывались над нею целые поколения любящих и потому особенно
бессердечных сыновей, как бы ни старались обратить ее в безликий белый
холст для нанесения новых красок, а правильнее сказать - бездарной,
аляповатой мазни полусумасшедшего авангардиста. У нас на Земле... Ну,
будет! - Кратов конфузливо хмыкнул. - Заладил: у нас да у нас! Тоже, нашел
чем кичиться... Не хватало еще, чтобы тектон уловил мою мысленную
сумятицу".
А тектон это может. Он может все. Все - по человеческим меркам, и,
вероятно, не так уж много - по своим, тектоновским. Гасить звезды и
зажигать звезды. Лепить из газопылевых облаков колоссальные планеты с
переменной гравитацией, вроде Сфазиса. Видеть происходящее или чувствовать
- или, черт его знает, обонять! - за десятки парсеков. Отчего бы ему не
прочесть мысли маленького несовершенного существа с маленькой
несовершенной Земли, которое стоит под набухшими грозой тучами и кукожится
от осатанелого ветра? Да к тому же и постыдно трусит отойти от
Чуда-Юда-Рыбы-Кит, друга и телохранителя, а заодно и корабля-биотехна, что
перебросил его в это гиблое место прямо из ласковых райских кущей под
вечно теплым солнцем земной миссии...
"Трусишь, трусишь, - допекал себя Кратов. - Виду, понятно, не
подаешь, но поджилки играют. Потому что здесь ты совсем один, и никто тебя
не поддержит в трудную минуту незлым словом да неглупым советом. И даже
верный, бесстрашный Чудо-Юдо подавленно приумолк - не по себе ему, значит.
А тебе еще нужно стронуться с места и вступить под своды этой не
слишком-то гостеприимной на вид пещеры, сохраняя хотя бы намек на
собственное достоинство. Но не оттого ты трусишь, что остался один - тебе
это не в новинку. Не раз и не два ты оказывался в полном одиночестве под
чужим небом, в неизвестности и безысходности. И всегда находил в себе
достаточно сил, чтобы не терять лица. А причина того, что сейчас, в
абсолютной безопасности, ты позорно дрейфишь, совсем иная. Никогда еще в
своей жизни ты не взбирался так высоко по ступеням ответственности... В
пещере тебя встретит тектон. И даже то обстоятельство, что зовут его
Горный Гребень, и, если судить по двойному имени, он из младших тектонов,
решимости тебе, увы, не прибавляет".
А ведь он ждал этого! Знал, что неминуемо настанет момент и кто-либо
из тектонов захочет встречи с ним. С того дня, когда Кратов впервые ощутил
на себе деликатное, ненавязчивое внимание тектонов, для него стало
предельно очевидно, что вскоре они сойдутся лицом к лицу. Или что там у
них вместо лица. А может быть, лицом к безликости, если они окажутся
похожими на созданный ими Сфазис.
И все же тектон Горный Гребень застиг его врасплох.
Ранним утром, которое наступило в полном соответствии с программой
биологических циклов, что составила милая женщина Руточка Скайдре, в окно
постучали.
- Сплю, - пробормотал Кратов, но все же приоткрыл один глаз.
- И напрасно, - сказал Григорий Матвеевич Энграф. - Так вы проспите
судьбу.
Он спокойно ждал, пока Кратов вылезет из-под теплого покрывала и
растворит окно. Просторные белые брючины Григория Матвеевича были по
колено влажны от предусмотренных Руточкиным сценарием рассветных рос. На
худом коричневом лице застыло терпеливо-сосредоточенное выражение.
- Костя, - промолвил Энграф значительным голосом. - Вас хочет видеть
тектон.
Холодная волна прокатилась по телу с головы до пят и хлынула обратно.
Сна как не бывало.
- Он здесь? - спросил Кратов растерянно.
Григорий Матвеевич скорчил ядовитую гримасу.
- Я вам поражаюсь, коллега, - сказал он. - Явись тектон в нашу
миссию, поднялся бы грандиознейший переполох из всех, какие только
возможны. И вы отлично знаете, что пиетет здесь ни при чем, а все дело в
специфических эффектах, коими сопровождается само присутствие тектона. Да
что я вам объясняю? Вас хочет видеть тектон по имени Горный Гребень.
Красиво, не правда ли? В духе восточной поэзии, которую вы столь цените...
Но не канительтесь так, будто свидания с тектонами на воскресных пикниках
для вас обычное дело.
- Да, я уже почти готов...
"Ни черта я не готов, - с досадой подумал Кратов, рыская по спальне.
- Как к такому вообще можно быть готовым?!"
- Ну, ну, - сказал Энграф, небрежно облокотившись о подоконник. - Не
следует, однако же, впадать в шок. Поменьше суеты, побольше достоинства.
Не путать последнее с отчаянной наглостью... Тектон жаждет встречи с вами
в течение этого дня. Посредник передал также, что в случае вашей занятости
тектон готов перенести встречу на любое удобное для вас время. Удобное для
вас, Костя, а не для тектона, заметьте. Как он выразился: отложить на
любой отличный от бесконечности срок. Как вы полагаете, достанет вам
бесконечности, чтобы привести себя в подобающий вид?
- Надеюсь... Иное дело, хватит ли терпения!
- Это извинительно. Тектон просил сообщить приемлемые для вас условия
встречи. Приемлемые опять-таки для вас, Костя.
- А кто посредник? - зачем-то спросил Кратов, натягивая свитер.
- Шервушарвал, дшуббанский семигуманоид. Вы его не знаете.
- Сообщите мне его код...
- Не стоит хлопот, я сам с ним свяжусь.
- Спасибо, Григорий Матвеевич. Передайте, пожалуйста, коллеге
Шервушарвалу... В общем, я буду готов к встрече в течение следующего
малого сфазианского интервала. На условиях тектона. Только пусть там будет
чем дышать.
Григорий Матвеевич изобразил на лице довольную улыбку.
- Вы поступаете правильно, Костя, - сказал он. - А это означает, что
первый шок благополучно миновал, теперь пережить бы второй... Немедленно и
на их условиях. Тектоны оценят этот знак уважения. Но оденьтесь потеплее -
тектоны, насколько известно земной ксенологии, любят холод. И учтите такой
фактор, как "дыхание тектона". Я знаю, что вы человек в высшей степени
подготовленный, но мало ли что...
Энграф помолчал, внимательно разглядывая Кратова выпуклыми черными
глазами.
- Костя, - сказал он строго. - Надо вам знать следующее. Последний
ксенолог, видевший тектона визави, давно умер. О контактах с ними
сохранились одни лишь легенды да скупые свидетельства в Глобальном
инфобанке. Разумеется, самый сопливый юнец из юнцов, едва вызнавший
где-нибудь само слово "тектон", имеет полное право требовать и получить
аудиенцию у самого старшего тектона из тектонов с двенадцатичленным
именем. Но уважение к их мудрости и традиционная скромность рода людского
всегда останавливали даже самых отпетых ксенологов, вроде меня. Посему
будьте внимательны. Это контакт, а вы - ксенолог. Не забывайте об этом.
Факты, факты и факты.
Григорий Матвеевич коротко кивнул и удалился, в задумчивости загребая
растопыренными ладонями упругую волглую траву.
- Тектоны любят холод, - бормотал Кратов, вертясь в жгуче ледяных
струях душа. - Тектоны любят дышать "дыханием тектона". Что они еще там
любят, дай же Бог памяти?.. Конечно, я в панике, я в шоке, а вы как
думали?!
Спустя несколько минут он выскочил на крыльцо, волоча под мышкой
наитеплейшую накидку, какая только обнаружилась в доме.
- Кит, дружок, ты мне нужен!
В соседнем пряничном домике медленно растворилось окошко, и в нем
явилась пленительная Руточка Скайдре - золотой загар, пшеничные волосы по
плечам, жемчужные зубы, хризолитовые очи... Даже за пятьдесят шагов, через
всю поляну, Кратову передалось сонное тепло ее тела.
- Костик, - нежно произнесла Руточка и потянулась так, что у него
пресеклось дыхание. - Опять ты куда-то сорвался и позабыл позавтракать. Я
тебе этого... - Руточка снова упоительно потянулась, - не прощу-у-у...
Но верный друг Чудо-Юдо-Рыба-Кит уже планировал точно в
геометрический центр поляны, и солнце резвилось на росяных бусинках в его
шерсти, а люк в его боку зазывно зиял. Мавка, дремавшая подле Руточкиного
крыльца, и ухом не повела, а Полкан поднял голову с ее загривка, сонно
заворчал на Кита и с отвращением гамкнул пролетавшую мимо стерильную муху.
Загорелся, запикал, заколол в запястье браслет на левой руке.
- Да, Григорий Матвеевич, - сказал Кратов.
- Шервушарвал просил сообщить вам, Костя, что тектон Горный Гребень
ждет вас в своей резиденции в течение всего большого сфазианского
интервала. И что там сегодня будет земной воздух и земной ландшафт - как
его воображают тектоны, что само по себе чрезвычайно любопытно...
...Теперь Кратов топтался в нескольких шагах от входа в пещеру
тектона и набирался отваги, чтобы одолеть эти шаги. Напрягая зрение,
пытался хоть что-то разглядеть. Его способность видеть в темноте здесь не
годилась: нужно было прежде войти-таки внутрь и пообвыкнуть хотя бы
немного, чтобы отработали адаптационные механизмы... В какой-то момент ему
померещилось смутное движение - будто по стене вдруг пробежала строчка
тусклых огоньков. Рука Кратова непроизвольно потянулась лечь на теплый,
родной, живой бок Чуда-Юда. Но тот был далеко позади, по обыкновению
своему в геометрическом центре долины.
- Кит, - позвал Кратов. - Как тебе здесь?
- Плохо, - мысленно откликнулся биотехн. - Мертво. Нет солнца. Нет
движения.
- Старый ворчун, - усмехнулся Кратов. - Все тебе неладно...
- В пещере кто-то есть.
- Я знаю. Не бойся за меня.
Он вступил в пещеру.
Теперь ветер заунывно гудел и плясал снаружи, а здесь воздух был
спокоен и даже отдавал затхлостью.
Сначала Кратов ничего не различал, а затем глаза привыкли,
переключились в режим ночного видения, и он разглядел уходящие высоко в
недосягаемость, изборожденные трещинами стены, на каменных уступах -
сиротливые кустики краснотравья, не нуждавшегося в солнечном свете,
нетоптанный мелкий щебень... И лишь затем - тектона, который стоял в нише
прямо напротив входа, а может быть, сидел. В общем, находился.
Тектон Горный Гребень действительно был молод - в понимании молодости
для его расы, представители которой жили безумно долго и умирали большей
частью по своей воле, потому что могли позволить себе устать от жизни. Его
серое бесформенное туловище заполняло всю нишу. Чешуя на груди еще не
поблекла, храня радужное разноцветье, которое иногда отзывалось на
случайные лучи скудного света. Изредка под этой природной кольчугой
пробегала волна, и тогда Кратова накрывало "дыханием тектона" - коротким
всплеском инфразвука, от которого душа всякого нормального человека
неизбежно обрушилась бы в самые пятки. Кратов был человеком в высшей
степени нормальным, и ему тоже делалось не по себе. Но он ожидал этого и
мог справиться со своими нервами. И еще ему было весьма неловко оттого,
что он не знал, где лицо собеседника и на чем можно задержать свой взгляд,
чтобы сосредоточиться, собрать разбредающиеся мысли воедино. Тектон был
безлик - как и весь Сфазис. Впрочем, до сей поры Кратов всегда ухитрялся
найти опорную точку в облике любого партнера по контакту, наделенного
самой экзотической внешностью - иначе не быть бы ему ксенологом... Тектон
Горный Гребень, очевидно, принадлежал к расе монохордовых аморфантов,
традиционных обитателей холодных планет, что вращаются вокруг старых
звезд, выгоревших почти дотла. И в силу того, что в небе этих древних
миров еще мерцало из последних сил собственное светило, аморфанты как
правило сохраняли рудименты органов зрения. Поэтому тектон Горный Гребень
должен был иметь глаза.
- Здравствуй, брат, - бесцветным, чуть излишне резким голосом сказал
тектон и открыл глаза - вереницу бегущих тусклых огоньков на уровне
кратовского роста.
Вполне земные слова, с хорошим произношением и правильной интонацией.
В самом деле, почему бы тектону перед встречей с Кратовым не изучить язык
людей с планеты Земля?
- Здравствуй, учитель, - отозвался Кратов и сделал шаг навстречу
Горному Гребню.
- Мы, тектоны, благодарны за твой отклик на нашу просьбу, - сказал
тот. - Мы, тектоны, ценим твое внимание к нам.
"Мы, тектоны..." Означало ли это, что Горный Гребень вышел на контакт
не по своей прихоти, а от имени всего Совета тектонов? Или это обычная
формула обращения? Однако было бы удивительно, если бы личность Кратова
чем-то заинтересовала одного-единственного тектона, который таким способом
решил слегка отвлечься от круговерти буден. Тектоны не отвлекаются. Они
существуют на таком уровне, когда эта круговерть и есть единственно
приемлемый для них образ бытия.
- Ты хочешь сесть?
- Что?.. Да, - Кратов рассеянно огляделся в поисках чего-либо
подходящего для сидения.
И тотчас же каменный пол пещеры ожил, вспучился нарывом. Из
вызмеившейся трещины хлестнул фонтан жирно блестящей смолы, который
мгновенно растекся и застыл в форме невысокого кресла.
- Прежде чем встретиться с тобой, - продолжал Горный Гребень, - мы,
тектоны, исследовали степень вашей осведомленности о нас. И нашли ее
незначительной. Это наша вина. Мы, тектоны, уделяем преступно мало
внимания молодым членам Галактического Братства. Но у нас не хватает
времени. Время - страшная, необузданная сила, и как бы мы ни старались
управлять им, в конечном итоге оно все же берет свое. Его можно обмануть,
отступив назад по его оси. Но время, как и прежде, вынесет тебя вперед на
своих волнах. Его можно растянуть, ускорив темп своего существования. Но
время лишь переждет, пока ты вернешься в его обычное русло, а затем
полетит вперед с огромной скоростью, чтобы наверстать упущенное. И поверь
- наверстает сторицей.
- Мы чтим своих учителей, - выжидательно сказал Кратов, гоня прочь
темные страхи, что рождались в нем при каждом вздохе тектона. - Уважаем
ваш труд и доверяем вашей мудрости.
- Мудрость, - промолвил Горный Гребень. - Мудрость и одиночество идут
рука об руку. Принято считать, что быть тектоном - самая почетная и
ответственная обязанность под вечными звездами. А это и самое тяжкое
бремя, брат. Бремя, которое не скинешь, чтобы перевести дыхание. Обратной
дороги нет - есть только движение вперед. Или небытие. Становясь
тектонами, мы теряем узы, связывавшие нас со своим миром. Оставляем родных
- навсегда. Некоторые, как я, долго еще хранят облик, унаследованный от
предков. А затем наступает момент, когда и он сковывает твой разум, словно
путы. И ты сбрасываешь его, как изношенную одежду, славно тебе
послужившую, с которой связаны добрые, но невозвратимо утраченные
воспоминания детства. Тектоны - это выше, чем раса. Мы родились на разных
планетах, под разными солнцами. Мы объединили свои слабые силы, чтобы
достичь великой цели, какой является утверждение Единого Разума Галактики.
Да, нам верят, нас уважают. Но мы оторваны от родины и потому одиноки. И
только старшие тектоны, родина которых - вся Галактика, уже не помнят
этого горького чувства одиночества. Вы, люди Земли, молоды. Вы - горячая,
буйная энергия, которая не всегда направляется рассудком. Вам только
предстоит пройти наш путь, от юной безоглядной силы до тяжкой мудрости
тектонов.
"Длинный же это будет путь", - подумал Кратов.
Он попытался вообразить себя на месте человека, который отважится
бесповоротно оставить свой дом, чтобы навечно уйти в пустоту и холод. И
там, обретя неслыханное могущество ума, управлять сразу всеми
галактическими процессами. Думать одновременно о мириадах звезд и миров, и
не просто думать, а учитывать их в своих мысленных конструкциях.
Предвосхищать их развитие. И направлять, если нужно. Но с каждым веком все
реже испытывать сердечный отзыв при случайном упоминании о прежнем, родном
доме...
"Я бы не смог. Ну, допустим, мой убогий умишко тектонам и так без
особой нужды. Да и во всем человечестве нет еще гениев такого масштаба,
чтобы они заинтересовали тектонов. Мы не доросли. Разумеется, мы дорастем,
наберем свое. Лет этак через тысячу. Кто знает, быть может, тогда и среди
нас появятся смельчаки, готовые обрезать пуповину, связывающую их с родом
человеческим, и принять на себя все - без исключения! - заботы
Галактики... Нет, Горный Гребень позвал меня не за тем, чтобы делать
лестные и неприемлемые предложения.
А где-то в подсознании шебуршится-таки червячок задетого самолюбия!
Хочется тебе выслушать приглашение в тектоны, а потом со вздохом
притворного сожаления, но вполне мотивированно, отринуть его. И остаток
дней сожалеть о своем гордом отказе уже по-настоящему... Ох, и тщеславен
же ты еще, - укорил он себя. - Мало тебя за это жизнь долбила. Ну, будет
об этом..."
- Я не могу задерживать тебя сверх меры, брат, - сказал тектон. -
Время уходит, его не вернуть. И необходимость нашей встречи еще не остра.
Я должен был увидеть тебя, и я увидел. И Совет тектонов видит тебя моими
глазами. Поэтому то, что говорю я, тебе говорят все тектоны Галактики. Ты
свободен, как свободно каждое разумное существо. И мы, тектоны, не имеем
власти указывать тебе, каким путем идти. Но ты, выслушав нас, должен
верить, что мы не желаем тебе зла.
- Я верю этому.
- Наша просьба покажется неожиданной и странной. Мы просим тебя
немедленно прервать свою деятельность в Галактическом Братстве и
поселиться в каком-нибудь достаточно уединенном месте.
Кратов встрепенулся. Такого он, конечно же, не ожидал.
- Я чем-то помешал тектонам? - спросил он с растерянной улыбкой.
- Напротив, твоя деятельность, равно как и твоих собратьев, полезна
Галактике. Повторяю: ты волен идти своим путем. Но тебе известна наша
просьба. И речь идет, вне сомнения, о непродолжительном сроке.
- Что же я стану делать... в этом уединенном месте?
- Вспоминать.
Кратов озадаченно пожал плечами.
- Мне сорок один год. Даже по земным меркам это лишь начало зрелости.
О чем же мне вспоминать, какую ценность могут иметь мои мемуары?
- Память каждого разумного существа бесценна. И мы пока бессильны
задержать этот стремительно уходящий от нас источник. Но что касается
твоих воспоминаний, то в первую очередь они нужны нам, тектонам. Ты будешь
фиксировать их и передавать в ваш Глобальный Инфобанк. Так они станут нам
доступны.
- Но ты не ответил на мой вопрос, учитель.
- Я и не могу ответить. И ни один тектон не может. Нам неясны еще
процессы, происходящие в Галактике в связи с тобой.
- Процессы? В Галактике... и в связи со мной?!
- Твое удивление напрасно, брат. Вокруг каждого существа в Галактике,
да и за ее пределами происходят мощные, обычно неощутимые процессы. И не
всегда мы своевременно учитываем их развитие и последствия. А когда момент
упущен, приходится бросать все силы на то, чтобы даже не исправить -
только сгладить допущенную ошибку. Что же странного, когда в связи с
человеком, ведущим столь активную деятельность во многих мирах,
развиваются помимо его воли и вне предвидения тектонов какие-то процессы?
- Что же насторожило тектонов?
- Я снова не отвечу тебе. Наши домыслы могут сковать твой разум, и
ты будешь вспоминать лишь то, что укладывается в их границы. Или, что еще
страшнее, бессознательно следовать нашей гипотезе и вспоминать то, чего не
было на самом деле. Память - источник, но воды его вспять не потекут. С
нами остаются лишь их журчание, блеск и сладкое ощущение прохлады. Ты
должен вспомнить все, брат. Все - день за днем, с того момента, когда в
твою жизнь впервые вошла Галактика.
- Мне было тогда восемнадцать лет, - улыбнулся Кратов. - Я был всего
лишь маленькой прожорливой личинкой, которая страстно мечтала стать
прекрасной бабочкой.
- Я понял твою метафору. И думаю, что мечтания личинки весьма близки
к осуществлению. По крайней мере, если судить по куколке...
- Ты чересчур добр ко мне, учитель. Я совершал много ошибок. Гораздо
больше, чем следовало бы.
- Если бы тебе знать, сколько ошибок совершают тектоны! Вот мы
увидели тебя. Но, к сожалению, с опозданием. И это также одна из наших
ошибок, исправить которую ты поможешь нам своими воспоминаниями.
- Я готов отдать вам свою память в полное распоряжение. Скопируйте
ее, изучите слой за слоем, деталь за деталью...
- Символы и образы, хранимые мозгом, туманны и разобщены. Они словно
драгоценные реликвии, которые молчат перед посторонним посетителем. Но
приходит хозяин, берет в руки любую вещь и рассказывает о ней удивительные
истории. Так и память. Она хранит не только реликвии, но и правила
обращения с ними, и правила для этих правил. Понять из копии твоей памяти
то, что ты мог бы поведать двумя словами, займет у нас едва ли не
вечность. И потом, есть воспоминания, права на доступ к которым не имеет
никто, кроме их обладателя. Ты сам решишь, о чем рассказать нам.
- Мне придется покинуть Сфазис?
- Здесь ты не сможешь спокойно вспоминать. Вокруг тебя будет кипеть
близкая, привычная, захватывающая тебя работа. И ты не сумеешь остаться
сторонним наблюдателем. Есть единственное место в Галактике, где ничто не
помешает тебе. Где память твоя будет свободна. Это Земля.
- Но я не жил на Земле много лет.
- Там твой дом. Ты не чужой своей планете, - в холодном голосе
тектона послышалась горечь.
Кратов молчал. Ему было невыносимо тяжко в сдавившей плечи накидке,
при каждом вздохе тектона ледяной пот змейками скользил между лопаток, а
сердце трепыхалось в груди, как чумное. Но он не мог немедленно
повернуться и уйти прочь. Что-то говорило ему: Горный Гребень не хочет,
чтобы он ушел. Наступил тот редкий момент, когда мудрому тектону стало
наплевать на быстротечное время, и нужно ему только одно - побыть наедине
с другим существом, пусть ни капли на него не похожим, но все же очень
близким. И в этом чужом по крови и плоти существе узнать себя. Молодого,
свободного, исполненного беззаботных мечтаний.
Горный Гребень тоже молчал. Кольчуга на его груди теперь волновалась
совсем редко, и глаза-огоньки мерцали тоскливым голубым светом.
Всякий раз, когда Кратов бросал в темную воду пруда камешек, на
всплеск поднимались большие, начисто утратившие от жадности страх и
совесть рыбины. И, не обнаружив ничего съедобного, с обидой высовывали
наружу ослизлые морды.
- Пшли отсюда! - прикрикнул на них Кратов, но рыбины не понимали и
продолжали ревниво следить за его движениями.
С деликатным шорохом расступились камыши, и рядом возник Григорий
Матвеевич. Он на цыпочках приблизился к Кратову и предупредительно замер
за его спиной.
- Костя, - позвал он, откашлявшись. - Вы никого не хотите видеть, ото
всех прячетесь. Что произошло?
- Бог с вами, - смущенно сказал Кратов. - Я всегда бываю здесь в это
время дня. И мне сейчас просто необходимо поразмыслить в тишине.
Энграф вторично откашлялся и спросил звучным голосом:
- Могу я разделить ваше уединение, коллега?
- Сделайте одолжение, Григорий Матвеевич. Мне подвинуться?
- Нет, благодарю вас. Это из старозаветного анекдота про двух
шотландцев, если не ошибаюсь... Так вы улетаете на Землю, Костя?
- Кажется, да, - произнес Кратов и вздохнул. - А вы уже знаете?
- Я и обязан знать все, как старший в миссии. Но если быть
откровенным, то примерно за час до вашего возвращения со мной вновь
связался уважаемый посредник Шервушарвал и передал просьбу одного из
тектонов, по имени Колючий Снег Пустых Вершин... Не правда ли, у тектонов
всегда очень образные имена.
- А вы не задумывались над тем, какие ассоциации будят эти образы?
- Признаться, нет. Мы вообще мало задумываемся над деятельностью
тектонов. Благоговение перед их мудростью, красивые и страшные легенды
недалеких наших предков, переживших настоящее потрясение при первом
контакте с разумом Галактики... В их именах, на мой взгляд, есть некоторый
привкус отчужденности.
- Легенды! Эти легенды существуют бок о бок с нами. Их можно увидеть,
но мы не хотим. Их можно потрогать, но мы боимся прослыть наглецами. И
сами воздвигаем вокруг них искусственный барьер тайны - некую, будто бы
недоступную нашему пониманию иллюзорную реальность, майю... А они живые.
Они двигаются, думают, даже ошибаются. И страдают из-за своих ошибок,
поверьте, не меньше нас, людей, обремененных несовершенной плотью и
движимых необузданными порывами своего варварского ума. Одиночество - вот
что скрыто за их именами. Каждый тектон, вне зависимости от того, сколько
в его имени составляющих, носит одно-единственное имя - Одиночество.
- Вы серьезно полагаете, что они нуждаются в обществе...
- Уж договаривайте, Григорий Матвеевич. В обществе существ низшего
порядка? Они нас такими не считают. Мы чересчур значительную часть нашей
истории посвятили войнам, и в нас где-то на уровне инстинктов укоренилось
преклонение перед полководцами...
- Был еще такой термин - "субординация", - мечтательно заведя очи,
сказал Энграф.
- ...И вот этот самый инстинкт нет-нет да и прорежется в нас
нынешних. Тогда мы начинаем успокаивать себя: действия старших - по
разуму, по возрасту, по общественному ли положению - не обсуждаются, и
чуть что прячемся за эту спасительную мысль, как за ширму. Подсознательно
уговорив себя, что превосходство в интеллекте непременно подразумевает
пренебрежение, хотя бы и в самой мягкой форме, ведем себя соответственно
нами же избранным правилам игры. Однако маскируем свой комплекс
неполноценности всякими рассуждениями о пиетете да о скромности. Думаем,
будто бы, обращаясь к нам со словами "брат", "друг", они лишь соблюдают
дипломатический этикет. И что все их просьбы на самом деле есть приказы
полководцев солдатам. А они искренне видят в нас братьев, и воля братьев
для них первый закон! Мы сами отгородились от них и тем обрекли их на
одиночество. - Кратов поморщился, со внезапной отчетливостью припомнив
последние минуты в пещере Горного Гребня. - Тектоны любят рассуждать о
времени. Так гласят легенды, и я убедился в их истинности. Тектоны
действительно ощущают себя в постоянном цейтноте. Но как же тогда они
должны хотеть затормозить этот непрерывный бег! А мы, именно мы лишаем их
такой возможности.
Энграф саркастически усмехнулся.
- Вы еще мальчик, Костя, - сказал он. - Мальчик резвый, кудрявый,
влюбленный. Сорока с лишним лет от роду. В вас бушуют эмоции. Это и
хорошо... Вы проецируете свою личность на партнеров по контакту,
приписываете им собственные переживания, очеловечиваете нелюдей, отважно
пренебрегая их принципиально иной природой, а следовательно - и строем
мышления. Когда-то это расценивалось в среде ксенологов как недопустимая
ошибка. Мол, нелюдь - нелюдь и есть. Но я думаю, что для человека это
неизбежно. И это один из кратчайших и вернейших путей пробудить в себе
симпатию к собеседнику. А значит - понять его... Тектоны - не люди, Костя.
Они мыслят и чувствуют не так, как мы с вами. Нам ли дано осознать
движущие мотивы их поступков? Общаясь с нами и нам подобными, они попросту
переходят на доступный нам уровень мышления, который есть малое
подмножество естественно присущего им уровня. А вы сейчас высказали всего
лишь частную, хотя и любопытную, ксенологическую гипотезу. Чем вы всегда
меня подкупали - так это способностью с ходу, без артподготовки,
генерировать ксенологические гипотезы. Но вряд ли кто осмелится в
обозримом будущем проверить вашу правоту. Нам пока нечего сказать
тектонам. И трудно понять их слова, обращенные к нам.
- Особенно когда они сопровождены "дыханием тектона", - буркнул
Кратов. - Предки были правы: это банальный инфразвук. Вроде наших
"шатагхни", инфрагенераторов, знаете?
- Признаться, не доводилось испытывать на себе, - сказал Григорий
Матвеевич сдержанно.
- А мне доводилось. В пору своей буйной юности. Неприятное, надо
заметить, ощущение. Но я ждал чего-то похожего и потому к концу нашей
беседы почти не обращал на него внимания. Господи, да с чего мы взяли, что
у тектонов атрофированы все чувства?! Что им будто бы нелюбопытно слушать
о нашей Земле, что им безынтересно побывать на ней... Разве кто-нибудь
хотя бы раз рискнул пригласить тектона в гости?
- Эмоции, Костя, эмоции, - сказал Энграф. - А где строгая научная
оценка фактов? Ведь вы сподобились редчайшей возможности общаться с
представителем высшего интеллектуального звена Галактического Братства. И
для земной ксенологии ваша информация бесценна. Надеюсь, вы не преминете
составить подробный отчет о рандеву, опустив по необходимости содержание
самой беседы, а также снизив эмоциональный накал?
- Не премину, - фыркнул Кратов. - На досуге. Теперь и оно - эпизод
моих мемуаров. Но будет это непросто. Попробуйте-ка составить отчет в
ксенологической нотации о ваших каждодневных препирательствах с Руточкой
на предмет полезных физических нагрузок!.. Так что же интересного сообщил
вам коллега Шервушарвал?
- Нижеследующее, - сказал Григорий Матвеевич. - Колючий Снег Пустых
Вершин убедительно просил руководство земного представительства на Сфазисе
не препятствовать вашему желанию - буде таковое возникнет - на время
оставить свой пост и возвратиться на Землю. Любые ваши поступки,
присовокупил тектон, должны расцениваться как направленные на благо
Галактического Братства.
- И что же вы? - полюбопытствовал Кратов.
- Грешно вам... Разумеется, мы отнеслись к просьбе тектона с
пониманием! Что занятно, Костя: в это время ваша конфиденциальная беседа с
Горным Гребнем была в самом разгаре. И, полагаю, каждое ваше слово
немедленно становилось ведомо всему Совету тектонов. А вы говорите - в
гости пригласить.
- Я знал об этом. Горный Гребень не скрывал своей постоянной связи с
другими тектонами. Мне лишь почудилось, что перед самым расставанием он
все же разорвал ее... Это пустяки, Григорий Матвеевич. Мне нечего было
таить от Совета тектонов. И всем нам - тоже. Тектоны - общность более
высокого порядка, чем раса, биологический вид. По сути, мы имеем дело с
единым сверхорганизмом, сверхинтеллектом под названием "Совет тектонов".
Согласитесь, было бы удивительно, если бы правая рука этого сверхорганизма
не ведала, что творит левая.
- Замечательно, - улыбнулся Энграф. - Как-нибудь пригласите на чашку
чая левую пятку этого сверхорганизма... Вы упрямец, Костя, и это также не
самая дурная черта вашего характера, есть и похуже. Только примите к
сведению мою ремарку: тектоны, при всем их очаровании, не люди. Повторяю:
не люди! И никогда не станут мыслить и поступать по-человечески, как бы
нам того ни хотелось. Для них это много-много шагов назад по эволюционной
лесенке. И то, к чему все мы с исторической неизбежностью придем - я имею
в виду пангалактическую культуру или, как принято величать ее среди
дилетантов, Единый Разум Галактики, - так вот, культура эта будет
нечеловеческой. Как ни обидно вашему, да и моему, поверьте, человеческому
самолюбию. Тем не менее, этот досадный для всякого антропоцентриста факт
не помешает человечеству преспокойно, с достоинством влиться в
магистральное русло формирования пангалактической культуры и занять там
подобающее место... А вас не смущает то обстоятельство, что тектоны
заранее предвосхитили некоторые ваши поступки?
- Вы правы, Григорий Матвеевич: я упрямец. И потому не люблю, когда
мною двигают, как пешкой, даже в сторону ферзевого фланга. Вы это и сами
отлично знаете.
- Еще бы! - хохотнул Энграф.
- Но чего за тектонами ни разу не отмечалось ни в одном свидетельстве
- так это лжи. И если они говорят, что в Галактике творится нечто,
обеспокоившее их, и это "нечто" каким-то невероятным образом связано со
мной, значит, так оно и есть. И сейчас не тот случай, чтобы я артачился.
Хотя у меня накопилась прорва проблем, разрешить которые было бы не только
интересно, но и полезно.
- Вы слишком много носитесь по Галактике, - укоризненно проговорил
Энграф. - Вот и нашалили где-нибудь. Зацепили какие-то струны, доселе
скрытые от чуткого уха и недреманного ока тектонов. И эти струны зазвучали
не в их излюбленной тональности.
- Горный Гребень просил меня заняться мемуарами. Не знаю, зачем это
тектонам. Быть может, они хотят найти в них первый аккорд этих струн? Или,
еще того проще, выиграть время, осмотреться, изучить ситуацию поглубже?
Подозреваю, что наши многомудрые тектоны слегка растерялись. Могут они
растеряться, в конце-то концов?
- Могут. И растеряться, и ошибиться. И перестраховаться, кстати,
тоже. Только не вкладывайте в эти термины человеческое содержание, Костя.
Растеряться для тектона, вероятнее всего, означает обрабатывать объем
информации несколько больший, нежели требуется для оптимального решения
проблемы.
- Вы снова принялись за мое воспитание, Григорий Матвеевич, - заметил
Кратов. - Неужели я плохой ксенолог?
- Отнюдь нет, Костя, - ласково промолвил Энграф. - Вы хороший
ксенолог. В свете последних событий я бы даже выразился: чересчур хороший.
Очень мне нравится и завидно, что сердце у вас болит обо всех этих...
нелюдях. Что вы за ксенологическими абстракциями отчетливо видите живых
существ. Сострадаете им. У меня, грешника, оно давно уже не болит,
сердце-то. И контакты для меня - лишь набор формальных описаний, которые
надо привести к истинному, однозначно определенному виду... Как долго вы
предполагаете быть на Земле?
- Примерно с месяц. На дольше мне просто не достанет воспоминаний.
- В таком случае у меня будет к вам ряд поручений.
- Разумеется, я их исполню. - Кратов испытующе поглядел на Энграфа. -
А почему бы нам не наведаться туда вместе? Проведать матушку-Землю?
- Что мне там проведывать, Костя? - пожал плечами Григорий Матвеевич.
- Искать старые стены своей молодости, которые давно стерты в прах?
Молчать над могилами ушедших родных и друзей? Я реликтовый космический
волк-одиночка. С Землей меня не связывают ни дом, ни семья. Потому что на
все это нужно было жертвовать временем, а в молодости мы необдуманно
склонны отдавать предпочтение более важным - на наш, разумеется, взгляд -
занятиям. И однажды выяснилось, что ничего уже не поправить и не
построить. С тех пор мой дом - на Сфазисе, а моя семья - все вы, кто
проводит здесь некоторый период своей биографии, чтобы затем пропасть
где-то за тысячи парсеков. И я вполне понимаю ощущение цейтнота, какое
вечно испытывают тектоны. Только вот не нравится мне, что и вы, Костя,
похоже, неосознанно повторяете мой путь.
- Что вы, Григорий Матвеевич, - Кратов смущенно засмеялся. - Какой же
из меня аскет?
- Вполне сложившийся, Костя, - печально покивал Энграф. - Мой вам
совет - хотя вы редко прислушиваетесь к моим советам, и напрасно! Разумно
используйте время, дарованное вам судьбой. Не запирайтесь там, на Земле, в
монашескую келью. Полюбите красивую женщину. Постройте, наконец, дом. И
шут с ней, с ксенологией! Кстати, отчего бы вам не умыкнуть окончательно
нашу Руточку? Ведь пропадет она здесь, в девках засидится. Ну сами
взгляните, какое сокровище!
Кратов поднял голову. На том берегу пруда нагая Руточка Скайдре
собиралась купаться. Укладывала волшебные свои волосы в тугой жгут,
пугливо пробовала босой ногой воду.
- Утица, - сказал Григорий Матвеевич с отеческой нежностью. -
Белорыбица... Ну, я, пожалуй, пойду отсюда. А то она, чего доброго, и меня
заставит бултыхаться.
Камыши тихонько сомкнулись за ним. Кратов подобрал очередной камешек,
примерился и пустил его по воде. "Блинов", как и прежде, напечь не
удалось, камешек мигом затонул, и Кратов сердито закышкал на взволнованных
рыб.
- Костик! - окликнула его Руточка. - Твой завтрак в саду. А потом
приходи плавать.
"Обедать я буду уже на Земле, - подумал Кратов. - Дома".
"А ты уверен, что там еще есть твой дом? - спросил он себя спустя
мгновение. - Или тебе просто хочется верить в то, что есть?"
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДРАКОНОБОРЕЦ
Кратов старался ступать неслышно и легко - так, чтобы ни единый звук
не выдал его присутствия. Он весь обратился в слух, но прислушивался
главным образом к самому себе, а не к той тишине, что его окружала. Он
почти оглох от ударов собственного сердца. А тишина была нехорошая,
подозрительная. Полное безветрие, бестравье и безлесье. Только
предательски скрипучий галечник под ногами и серые пористые скалы со всех
сторон. Да еще паутинки облаков над головой. Больше всего Кратов желал бы
превратиться в одно такое вот облачко, и тогда ему было бы совсем просто
проделать то, что от него требовалось - пересечь весь этот галечник,
жалких двести метров, из конца в конец и уцелеть.
Он отважился еще на один шаг, и чертова галька зашуршала, поползла
под его ботинком. "Воронка... Конечно же, без этого никак, - успел
подумать он, падая на выставленную руку. - Теперь-то уж все". И
действительно: когда он выпростал ногу из воронки и выпрямился,
здоровенный полосатый звиг уже сидел напротив на свернутом в калачик
толстом лоснящемся хвосте, а мокрые губы его, свернутые в трубочку,
плотоядно подрагивали. Отныне Кратову оставалось одно - убить этого звига
прежде, чем тот убьет его самого. Все складывалось не так элегантно, как
замышлялось, и впереди была сплошная пальба, брызги крови и лохмотья
горелого мяса, сила против силы, меч на щит, но иного выхода теперь уже
просто не существовало. И он вскинул фогратор - чуть раньше, чем звиг
напал на него. Все же сказывалась долгая, изматывающая мускулы и нервы
первичная подготовка, да и природными данными Бог не обидел.
Но второй звиг все это время торчал у него за спиной. Известно, что
звиги всегда атакуют поодиночке, но охотятся парами... И второй звиг,
сочтя, что пришел его черед, убил Кратова ударом ороговевшего жалоязыка в
основание черепа.
- Повторить? - спросил Грачик и протянул руку к пульту видеала. На
руке сквозь тугую черную шерсть проступала сложная многоцветная
татуировка.
- Не надо, - пробормотал Костя. Ему было стыдно. - Ни к чему это
теперь.
- Как оно там, в потустороннем мире? - полюбопытствовал Грачик. -
Старина Харон держит извоз как прежде?
- Твои промахи, полагаю, очевидны тебе самому, - произнес Михеев. Он
сидел в кресле - лысый, огромный, в обширных белых брюках и бесформенной,
пятнистой от пота распашонке. Развалившись так, что руки свисали через
подлокотники до полу, а ноги простирались на всю комнату. И весь он
разительно напоминал собой выброшенного на берег осьминога. - Впрочем, что
я говорю! Будь они тебе очевидны, ты по крайней мере притворился бы, что
намерен их избежать... Итак, первое. Когда не хочется производить много
шума, следует ходить босиком. - Михеев с ощутимой натугой приподнял одну
ногу и выразительно покрутил ступней в плетеной сандалии. - Предварительно
остановив потоотделение на подошвах. Особенно по галечнику. Особенно когда
ждешь ловушек. Вроде той воронки.
- Особенно когда кругом звиги, - вставил Грачик, ухмыляясь в
мушкетерские усики. - Да такие голодные.
- Второе. Предупреждали мы тебя, что непременно будут сюрпризы?
- Предупреждали, - буркнул Костя, потупясь. - А я, может быть, не
умею останавливать потоотделение.
- Ну так бы и сказал звигам: мол, не обессудьте, ребята, не умею.
Ты... как бишь тебя... Кратов, даже не почувствовал за спиной второго
звига. Хотя знал, что он обязательно будет. А ведь он буквально сверлил
тебя своими гляделками. В мыслях он уже убил тебя, сожрал и переварил.
Лишь то обстоятельство, что это был звиг-вассал, помешало ему прихлопнуть
тебя сразу. А так он предоставил тебе возможность посостязаться со
звигом-сюзереном в быстроте реакции. Звиги - существа бесхитростные,
честные охотники, подлости в них нет.
- Кстати, и реакция у тебя тоже неважная, - заметил Грачик.
Костя сидел красный, как маков цвет. Ему казалось, что сейчас рдели
даже пятки, которые подвели его с потоотделением, будь оно неладно.
Никогда прежде он не сознавал себя таким неуклюжим дураком, как сейчас. Он
готов был провалиться сквозь землю.
- У меня, может быть, лучшая реакция на всем курсе, - наконец
выговорил он с обидой. Чтобы хоть как-то возразить.
- Посмотрите на него! - захохотал Грачик.
- Малыш, - с нежностью произнес Михеев. - Как бишь тебя... Никогда не
произноси таких слов в присутствии звездоходов. Мало того, что реакция
сама по себе не есть большое достоинство. Тоже, нашел предмет для гордости
- физиологическую характеристику организма! Еще похвались, что у тебя
отличный утренний стул... Я уже старый. Меня давно списали из Звездной
Разведки. И даже в лучшие годы я не рисковал заигрывать с двумя звигами на
тропе охоты. Разве что нужда заставляла. Ну-ка, воздвигнись.
Костя медленно встал, оправляя рубашку.
- Вот тебе боевое задание, - продолжал Михеев. - Когда захочешь - не
обязательно сейчас и даже сегодня - подними правую руку, выставь в
направлении меня указательный палец и скажи: "Пуфф!" Если ты проделаешь
это достаточно быстро и неожиданно, будем считать, что я убит.
- Можешь тогда съесть его, - потешался Грачик. - Переварить и удалить
из организма.
- Пуфф! - сказал Костя.
Однако его указательный палец смотрел в потолок, потому что Михеева
уже не было в кресле, где он только что лежал в лежку, словно раскисший
моллюск. Михеев стоял вплотную лицом к лицу с совершенно уже ничего не
соображающим юношей и заботливо, под локоток, направлял его правую руку
вверх.
- Так, - проронил уничтоженный Костя. - Ясненько. Кому я могу заявить
о своей профессиональной непригодности?
- Например, мне, - ответил Михеев, снова громоздясь в свое кресло. -
Садись-ка лучше, где сидел.
- Обиделся, - сказал Грачик. - Гордый! А чего ты пыжишься? Тебе когда
еще будет двадцать лет, и ты пока что абсолютный нуль. Эмбрион! Даже с
учетом твоей реакции. Тебе никто этого раньше не говорил? Ты, наверное,
полагал, что мы полюбуемся твоей статью, хором закричим: "Ах, какой ты
хороший!", посадим тебя в корабль и фуганем завоевывать Галактику? Эх,
знать бы тебе, как меня драили здесь в свое-то время... Долго драили, пока
вышел толк!
- Задницей по битому стеклу, - добавил Михеев. - Это сейчас что ни
полигон - то курорт. Так вот, для справки, чтобы ты уяснил перспективу. Я,
конечно, уже старик. Все меня и зовут за глаза "дед Михеич". Придет пора -
и ты будешь звать так же. А когда-то я был Звездным Разведчиком высшего
класса. В нашей работе класс присваивается за знания, опыт и заслуги. Но
еще существует градация по категориям. Вот категория-то и даруется за
способности, что даны каждому от рождения, от Бога, от папы с мамой и
развивались по мере продвижения к совершенству. В том числе за реакцию.
- И за отличный стул по утрам, - не упустил случая Грачик.
- У меня, к примеру, в пике формы была четвертая категория. А вот
Грачик имеет второй класс, но третью категорию. Его учили и готовили
лучше, чем меня. Я сам и учил.
- А первую категорию имеет лишь сам господь Бог, - сказал Грачик. -
Когда он тоже в пике формы.
- Сейчас ты... как бишь тебя... Кратов, являешься Звездным
Разведчиком девяносто девятого класса девяносто девятой категории. Когда
мы тебя пропустим через первую мясорубку, твоя категория, возможно, будет
выражаться одной цифрой. И тогда мы станем учить тебя быть хорошим
Звездным Разведчиком. И научим, если ты от нас не удерешь.
Грачик покосился на часы.
- Закругляйся, дед, - сказал он. - Мы потратили на него уже полчаса.
Се грядет скоро очередной пожиратель звигов. С таким же гордо воздетым
носом.
- Да, верно, - согласился Михеев. - В общем, так, Кратов. Парень ты
неплохой, и реакция у тебя действительно приличная. Гнать тебя из училища
никто не станет. Со временем из тебя проклюнется приличный звездоход. А
через три дня будет тебе и всему вашему курсу упомянутая мясорубка за
номером один. Планета Аид - у нас там полигон. Родным и близким скажешь,
что отправляешься в турпоход.
- Надолго? - спросил Костя, потихоньку оживая.
- На три месяца. Все едино связи с Землей у тебя никакой не будет. Да
и с нами тоже. Ну, вытащить тебя из передряги мы всегда сумеем. Но Аид -
это настоящая планета, а не психомодель, вроде Ущелья Звигов.
- Тренировка на выживание? - обрадовался Костя.
- Примерно. Перед десантированием ты пройдешь гипноблокаду и забудешь
о том, что рядом есть взрослые дяди, готовые в момент опасности взять тебя
под мышки и вынуть из пищевода нехорошего хищника. После Аида тоже будет
гипноблокада и даже ментокоррекция. Потому что многое из пережитого тебе
полезно будет забыть.
- Могу я знать содержание тренировки?
- Перед подружкой пофорсить?! - грозно взревел Грачик и тут же
расхохотался.
- В общих чертах, - сказал Михеев. - Вспомни Ущелье Звигов. Ты не
видел опасности, не был готов к ней. То есть, разумеется, ты ожидал
подвоха, но уделял внимание больше себе, чем звигам. От того, что ты
помнил о нереальности испытания и, выходит, был неверно ориентирован. А
еще от того, что чувства твои спали. У человека их немножко больше, чем
пять. Но в обычной обстановке они дремлют, над ними царит сознание,
интеллект. А после гипноблокады они в тебе проснутся. И, верится, больше
никогда не уснут.
Выходя из комнаты, Костя нос к носу столкнулся с незнакомым юношей,
бритоголовым, в темных очках и белой накидке. Собственно, они встречались
на приемных испытаниях, но как-то не возникало повода сойтись поближе.
- Извините, - произнес бритоголовый, придержав отпрянувшего Костю за
локоть. - Ну, как там?
- Ничего, - сказал Костя. - Впечатляюще.
"Ни пуха ни пера, пожиратель звигов", - подумал он и с легкой
завистью поглядел тому на ноги. Бритоголовый был босиком.
На своем гравитре Костя дважды обогнул шпилеобразное здание
Университета, заглядывая в окна сорок второго этажа. Встроенная система
защиты временами взбрыкивала и отбрасывала машину прочь от серых каменных
стен на безопасное расстояние. Ничего толком не рассмотрев, Костя швырнул
гравитр к земле, по-над старчески редкими кронами деревьев, на лужайку,
где студенты коротали свободное от занятий время.
На сей раз ему с ходу повезло.
Заслышав прерывистый посвист снижающегося гравитра, Юлия спокойно
подняла голову от рябившего экрана видеала.
- Ты спятил, - сказала она убежденно.
- Угу, - радостно подтвердил Костя, вываливаясь из кабины на мураву к
ее ногам.
- У меня совсем нет на тебя времени, - продолжала Юлия сердито. -
Через полчаса я иду беседовать с Шилохвостом.
- Ничего, я подожду, - сказал Костя. - Не век же ты с ним станешь
секретничать. У меня в запасе целый день, вечер и, в общем-то, ночь. А он
молодой, этот твой Винтокрыл?
- Что-нибудь стряслось? - строго спросила Юлия.
- Угу, - сказал Костя, забирая у нее видеал, в бешеном темпе менявший
замысловатые цветные картинки. - Это что за фигня? Неужели сломался?
- Ты ничего не понимаешь, - сказала Юлия и потянула видеал к себе. -
Это метаморфные топограммы. А профессор Шилохвост - виднейший специалист
по ним.
- Наверное, человечеству никак не обойтись без этих ваших...
топоморфных метаграмм, - с сомнением произнес Костя.
- А ты думал!
- Юлька, я уезжаю! - наконец объявил Костя, улыбаясь во весь рот.
- Куда еще?.. Ах нет, так спрашивать нельзя, плохая примета. Надолго?
- В турпоход со всем курсом, на три месяца.
- НА СКОЛЬКО?!
- А что страшного-то?
- Вот прекрасно! - туча рыжего огня всколыхнулась вокруг головы
девушки. - И что я должна буду делать одна все это время?
- Уж ты останешься одна, ждите, - хмыкнул Костя. - А профессор
Дубонос?.. Учиться ты будешь! Хорошеть. И отдыхать от меня.
- Странные у вас турпоходы, - Юлия спихнула видеал с колен и
придвинулась к порозовевшему от удовольствия Косте поближе. - Наверное, ты
что-то скрываешь от меня. А тебе не стыдно обманывать?
- Да никого я не обманываю! - Костя отвел взгляд на мельтешившие
топограммы. - Ну разве что чуть-чуть.
- А стыдно тебе тоже чуть-чуть?
- Нет, стыдно-то мне как раз на всю катушку...
- И часто у тебя предвидятся такие турпоходы?
- Подозреваю, что всю жизнь.
- Мне это не нравится, - сказала девушка решительно. - Ты хотя бы
соображаешь, что за три месяца я могу не только отдохнуть от тебя, но и
вовсе отвыкнуть? Примириться с тем, что тебя нет?!
- Не надо! - Костя замахал руками. - Отвыкать не надо. Я не хочу,
чтобы ты от меня отвыкала!
Юлия резко отстранилась и одним движением оказалась на ногах,
торопливо одергивая свой ярко-синий сарафан. Костя, ничего не понимая,
тоже на всякий случай встал.
Мимо них неторопливо шествовал могучего вида черноволосый мужчина в
просторном светлом костюме, больше напоминавшем пижаму. Замечательным в
его облике было то, что борода, скрывавшая половину лица, отчего-то имела
чисто-серебристый цвет. Создавалось впечатление, что странный этот человек
ничего не видел вокруг себя, да и шел в общем-то не разбирая дороги.
Когда он поравнялся с молодыми людьми, Костя с удивлением отметил,
что Юлия побледнела и едва ли не перестала дышать.
- Ты что? - спросил он шепотом.
- Это он, - одними губами, контрастно алыми на беломраморном лице,
сказала Юлия. - Шилохвост. Он сейчас не здесь.
- А где же? - с неуклюжей иронией полюбопытствовал Костя.
- В своем мире. Он сконструировал собственный мир, наполнил его
иными, чуждыми для нас топограммами. И путешествует по нему. Такой мир
важно создать, а дальше он начинает жить самостоятельной жизнью и
диктовать творцу собственные законы. Когда-нибудь Шилохвост погрузится в
него настолько глубоко, что не сможет вернуться. Я тоже хочу туда, только
заглянуть... одним глазком...
- Я не пущу тебя, - озадаченно сказал Костя.
- А мне и не дано, - с тоской произнесла девушка. - Ну, я пойду.
- Юлька! Подожди! Где мне тебя ждать?
- Ждать? - переспросила она рассеянно. - Ах да, день, вечер и ночь...
Здесь. Часа через четыре. Или пять. В общем, жди...
- Ну вот, - Костя горестно вздохнул. - Встретились, называется.
Значит это - умри?
Только пришел я,
И уже прогоняешь.
Ах, уж не по силам мне жить, -
Чувствую я...
[Ямато-моногатари. Пер. с яп. Л.Ермаковой]
Юлия не слушала его. Она уходила, неотрывно глядя в широкую спину
блуждавшего среди своих топограмм профессора Шилохвоста. Не отставая от
него ни на шаг и в то же время ни на шаг не сокращая разделявшего их
расстояния. Казалось, и она тоже внезапно углубилась в какой-то свой мир.
Быть может - не такой изощренно причудливый, но наверняка отличный от
всего, что можно представить постороннему воображению. Возможно даже,
обволакивающий это таинственное инобытие Шилохвоста, подобно тому, как
тонкая кожура атмосферы укрывает собой прекрасный плод - живую твердь
планеты...
Костя унес забытый девушкой видеал в тень своего гравитра. Некоторое
время он следил за игрой топограмм на плоском экранчике. Потом, отчаявшись
что-либо понять, переключился на мультяшки.
Ночью пошел дождь и похолодало. Прыглец перебрался поближе к
основанию ветки и натянул на плечи сырую шкуру мохнача, которую повсюду
таскал за собой. Теперь шкура особенно пригодилась, хотя ногам по-прежнему
было зябко. Жирные ледяные капли насквозь пронизывали густую крону дерева,
соскальзывали с листка на листок, не задерживаясь на шероховатостях
ствола, падали Прыглецу на макушку и уже оттуда норовили просочиться под
шкуру. Это был Плохой Дождь, хотя деревья любили его, и трава любила его и
росла после него как очумелая.
Храпуница, которая стерегла Прыглеца внизу, кружила возле ствола.
Петляла в резун-траве, но иззубренные листья не брали ее, ломались о
свалявшуюся шерсть, до мяса не доставали. Изредка храпуница припадала на
переднюю пару лап, уткнув многозубую пасть в землю, и принималась громко
икать и храпеть от нетерпения и досады. Очень уж ей хотелось пожрать
Прыглеца.
Здесь их желания совпадали: Прыглецу тоже хотелось пожрать храпуницу.
Но для этого ему надо было дождаться восхода луны, потому что храпуница,
завидя луну, совсем дурела, делалась неловкой и нечуткой. Становилась на
задние лапы, сучила остальными в воздухе и храпела на мутный ущербный диск
в просвете между ночными облаками, ничего не видя и не слыша вокруг себя.
Тогда Прыглец мог бы слезть с дерева, подойти к храпунице и убить ее
ударом в нежное место между пластинами панциря, утыканного длинной жесткой
шерстью. А затем пожрать.
Но облака не расступались, и луна не светила храпунице. Тучи Плохого
Дождя заволокли все небо. Где там пробиться луне?..
Медленные и злые мысли шевелились в голове Прыглеца: "Надо луну...
пожрать храпуницу... плохой Плохой Дождь..." И это шевеление не давало ему
уснуть. Во сне Прыглец мог отпуститься от ветки и упасть вниз - туда, где
сердилась храпуница. А ей только того и надо. Она-то никогда не спит. И
никто в этих местах никогда не спит. Ни один зверь, ни одна птица. Кроме
Прыглеца, Ходуна и тех, кто в сухую погоду приходит к Реке с другого ее
берега.
Прыглец не любил спать. Не потому что боялся: когда ему удавалось
соорудить в кроне дерева прочное гнездо, можно было не опасаться упасть.
Разве что приползет змея и, сослепу не разобрав, начнет душить... Во сне
Прыглецу иногда виделись очень странные вещи, чужие и непонятные. А он не
терпел того, что не понимал. Прошлой ночью ему снились огромные утесы,
сплошь изрытые норами и гнездами. И что-де Прыглец живет в одной такой
норе. И что подползает он к лазу, а перед ним - бездонная пропасть. И
где-то внизу кружат невиданные птицы, перекликаясь незнакомыми голосами...
Плохой Дождь разом, как это с ним и бывает, угомонился, его жирные
капли больше не досаждали Прыглецу. Зато пошел Хороший Дождь, мелкий и
теплый. Но листья задерживали его, всасывали и впитывали, не допуская до
затаившегося между ветвей Прыглеца, который угрелся в своей шкуре и
придремал.
Наконец расступились тучи, проглянула луна, и храпуница совсем
одурела, глядя на нее несмысленными глазищами.
Прыглец встрепенулся. Начиналась пора охоты. Припадая к стволу, он
заскользил книзу. Он очень старался не шуметь листвой, не хрустеть
мертвыми сучьями, чтобы ненароком не пробудить в храпунице уснувшую
злость. И листья раздвигались без единого шороха, сучья гнулись без
малейшего звука, словно Прыглец не чужой был дереву, словно родился и рос
вместе с ним, как одна из его ветвей. А он и не был чужим этому дереву. И
всем прочим деревьям.
Ноги Прыглеца коснулись мокрой земли. Резун-трава пропускала его,
плотно и бесшумно смыкаясь позади. Храпуница стояла торчком, храпя и
хрюкая на луну, и это была очень жирная храпуница. С мясистыми лапами и
толстым хвостом. У Прыглеца даже слюнки потекли. Он пошарил вокруг в
поисках подходящего камня, но ничего не нащупал. И тогда пальцы его
сложились в кулак, и этот кулак стал камнем. Прыглец не любил убивать
камнем, сложенным из своих пальцев, но иногда у него не бывало выбора.
Он привстал в траве, зорко высматривая уязвимое место в разошедшемся
панцире храпуницы, подобрал под себя ноги, чтобы одним прыжком достичь ее
и поразить с ходу.
Но чуть сбоку поднялась чужая темная фигура, опережая Прыглеца.
Кто-то пришлый прежде него кинулся на дурную храпуницу и убил ее обломком
острого сука в то самое уязвимое место. Лунный сон храпуницы оборвался,
она повалилась на бок, дергая хвостом и лапами.
Прыглец обнаружил, что стоит во весь рост, тупо уставясь на то, как
чужак приноравливается к замирающей туше, чтобы уволочь ее за собой и
сожрать. Его, Прыглеца, храпуницу. Которая хотела выследить Прыглеца, но
сама должна была достаться ему.
Прыглец зарычал, показывая, что не намерен отдавать законную добычу
за просто так. Чужой обернулся, и при свете луны Прыглец узнал его. Это
был Ходун, грязный и отвратительный. Грязный потому, что всю ночь пролежал
в траве, таясь от храпуницы, которая скрадывала Прыглеца и не знала, что
ее самое скрадывают сразу двое. Отвратительный же потому, что на его
голове почти не росли волосы, как у Прыглеца и тех, что живут за Рекой.
Одна сплошная нездоровая плешь с белесыми клочьями возле ушей да неровными
кустиками щетины на щеках.
Ходун бросил храпуницын хвост и проворно подобрал сук, которым только
что убил зверя. Его мерзкий рот медленно растянулся до ушей, обнажая ряды
крепких и острых зубов. Тяжелые грудные мышцы под омерзительно голой,
заляпанной грязью кожей напряглись. Ходун видел, что у Прыглеца нет
ничего, кроме рук и ног, но он понимал, что это и есть самое страшное
оружие в сшибке. Потому что от удара окаменевшего кулака разлетались в
мелкую щепу молодые деревца, крошился гранит, издыхали храпуница и мохнач
- вроде того, чья шкура болталась на плечах Прыглеца. Ходун понимал и то,
что Прыглец ненавидел его с самой первой их встречи. Никто так не досаждал
Прыглецу, как Ходун. Никто так часто не уводил у него из-под носа добычу,
не занимал лучшие деревья под гнездо, не объедал самые обильные грибницы.
Им давно сделалось тесно вдвоем в этой долине - от Реки, что текла невесть
откуда невесть куда, непреодолимая своей шириной и быстриной для других
охотников, до вечно туманных Болот. Кто-то должен был уступить. А значит -
умереть.
Ходун и не думал уступать. С чего бы ему оставлять привычные места?
Да и куда ему деться? Уйти за Реку? Но там, - даже если он и отважится
вдруг пуститься вплавь, - неизвестность, другие охотники. А здесь только
один Прыглец. Хотя он и опаснее всех мохначей, храпуниц и рогоступов,
вместе взятых... Поэтому Ходун выставил сук острым концом перед собой и
стал ждать, когда Прыглец набросится на него. А вдруг тот совсем одуреет
от злости? Или в темноте не углядит и сразу напорется? Вот было бы
хорошо...
Прыглец не одурел, хотя и был очень зол. А в темноте он видел так же,
как днем. Он продолжал тихонько рычать, придвигаясь к сторожкому Ходуну
все ближе по хитрой путаной стежке. Отклоняясь то в одну сторону, то в
другую. Как если бы перед ним был мохнач, у которого от этих метаний
быстро темнело в глазах, и тогда его можно было убивать и жрать. Но Ходун
был не мохнач, и в глазах у него не темнело. И он пока что не допустил ни
малейшей оплошности, какая позволила бы Прыглецу с места промахнуть
разделявшее их расстояние и убить его ударом каменных пяток в голову.
Дождь перестал, впитался в траву и стал травой, пропал в земле и стал
землей, а Прыглец все кружил, не решаясь приблизиться к напряженному,
застывшему в ожидании развязки Ходуну. Сук был не очень тяжелый, но
держать его было все же неудобно. Руки Ходуна дрогнули, острие сука
нырнуло вниз - только на миг, а затем снова выправилось. Ходун сам погубил
себя. Ему не следовало с куском дерева в руках дожидаться атаки Прыглеца.
Нужно было сразу нападать самому. А теперь он уставал, мышцы его были
скованы. Лучше всего Ходуну было бы убежать прочь, отсидеться до
наступления дня и тогда снова перейти дорогу Прыглецу. Но он знал, что
сейчас Прыглец легко догонит его и вспрыгнет своими страшными ногами на
плечи, сомнет и растопчет. И еще жаль было оставлять мертвую храпуницу.
Ходун захрипел, накачивая в себе ярость и одновременно рассчитывая
обмануть врага: пусть думает, что он совсем потерял рассудок от гнева. Его
маленькие серые глазки налились кровью, изо рта пошла пена. Быстро вскинув
руки, Ходун метнул сук в лицо ненавистному Прыглецу. Он и не надеялся
попасть - хотя бы застать врасплох. Но Прыглец увернулся, а затем без
разбега, прямо с места взлетел в воздух на высоту своего роста и обрушил
на безоружного противника удар обеих ног.
Но удар не достиг цели.
Ночь внезапно оборвалась и застыла. И все оборвалось и застыло. Высох
и замер текучий жирный воздух. Стихло неумолчное шебуршание резун-травы.
Пропало бормотание Реки за ракитистым угором. Смерзлись мысли в голове у
летящего Прыглеца. Окаменел Ходун, не успев отпрянуть.
А затем все ожило, задвигалось, зашумело. Но Прыглец отлетел прочь и
кубарем покатился по земле, обдираясь о травяные стебли. Упал и
закувыркался в другую сторону вовсе уж ничего не соображающий Ходун.
И на том месте, где им предстояло столкнуться в последний раз, возник
Радужный Дракон.
Он был огромен. Он был ужасен. Он был ослепительно красив.
Его змеиное чешуйчатое тело пролегло среди травы, исходя дивным
сиянием, переливаясь тысячами самоцветных огней. Перепончатые крылья
развернулись и затрепетали, отбрасывая порывы тугого ветра. Длинный
стреловидный хвост свивался в искрящиеся кольца и бил по земле так, что
она взрывалась клочьями. Гребнистая змеиная голова вознеслась на высоту
деревьев, и с этой вышины сверкали ровные ряды изумительных острых зубов.
Выпуклые мертвые глаза смотрели пусто и равнодушно, даже вспыхивающий в
глубине зрачков розовый свет не мог их оживить.
Радужный Дракон выпростал из-под себя короткие когтистые лапы и отнял
туловище от земли. Сделал один шажок, другой, словно проверяя себя. И
развернулся на Прыглеца.
К этому зрелищу нервы Прыглеца были не готовы. Сердце его оборвалось
и упало в пропасть, мысли разлетелись стайкой перепуганных стрекоз...
Прыглец не боялся ничего и никого. Правда, он не любил змей. Теперь
же перед ним была чудовищная змея - пусть даже с лапами и крыльями, это
дела не меняло. ТАКОЙ змеи можно было испугаться.
Прыглец ударился бежать не разбирая дороги, позабыв про ненавистного
Ходуна и мертвую храпуницу.
Ходун тоже удирал во все лопатки со страшного места - в другую
сторону.
Радужный Дракон остался на поляне один. Его не занимала туша убитой
Ходуном храпуницы. Он не помышлял пуститься вдогонку за кем-либо из
охотников. Ему больше нечего было здесь делать. И он ушел туда, откуда
явился.
Храпуница все же досталась Прыглецу. Под утро он набрался смелости,
вылез из им же выкопанной в песчаном откосе норы и вернулся на место
неудачной охоты. И нашел добычу нетронутой. Его не удивило то, что
Радужный Дракон погнушался есть храпуницу. Не стал - и ладно. И Прыглец
сожрал ее сам, сдирая жесткие пластины панциря и выковыривая волокнистое
розовое мясо. Еды было много, ее хватило бы на два раза, а то и на три. Но
Прыглец объел храпуницу подчистую - чтобы ничего не досталось Ходуну,
который бродил где-то поблизости. Его можно было учуять носом и даже кожей
затылка. И Ходун был голоден и зол.
Насытившись, Прыглец ушел к Реке и долго лакал мутную солоноватую
воду - с перерывами, опрокидываясь на спину и отдыхая. Потом прилег за
камень и стал разглядывать другой берег. Непонятно почему, но его сильно
тянуло туда, хотя и ясно было, что ничего путного не выйдет. Тот берег
манил своей неизвестностью, и так было всегда. И когда Прыглец еще совсем
ничего не умел и всего боялся. И когда всему научился и перестал бояться
кого-либо. Кроме разве что Радужного Дракона. И еще темной глубины Реки.
На том берегу росли тростники в два прыглецовых роста. В них
копошились большие нелетающие птицы с широкими тупыми клювами, к которым
крепились морщинистые кожистые мешки. Птицы плавали на отмели, погружали
клювы в воду и что-то таскали со дна. И мешки с каждым заплывом
растягивались все сильнее. Прыглец думал иногда, что не худо было бы
подбить хотя бы одну такую птицу, попробовать ее мясо. Но те не гнездились
у этого берега, а плавали плохо и тоже боялись речной стремнины.
Чужие, что жили по ту сторону Реки, охотились на птиц. И это была
легкая добыча: достаточно угодить камнем в птичью башку, и охота
заканчивалась. Вот и сейчас Прыглец знал, что Чужой неподалеку. Он
чувствовал исходящие от Чужого волны голодных мыслей, и они порой даже
перебивали блуждающую где-то позади злобу Ходуна. А вот глупые птицы
ничего не чуяли. И поэтому Чужой, раздвинув тростники и почти не прячась,
легко убил сразу двух. А потом полез за ними в воду, зябко поджимая пальцы
ног и поскуливая от холода и страха перед Рекой.
Это был сильный и ловкий Чужой, быть может - сильнее Ходуна и быстрее
Прыглеца, но совсем еще неумелый. Очень уж много было от него шума в воде
и тростниках, когда он поволок мертвых птиц на берег. Ему просто повезло с
добычей. Попадись ему храпуница или рогоступ - давно бы уже перехитрили
его и пожрали. А так он получил возможность протянуть еще один долгий день
и хоть чему-то да научиться до прихода ночи.
Прыглецу, помнится, тоже поначалу везло. Сперва в долину пришли
ленивые и безопасные мохначи, которых нетрудно было убить, если вызнать
место, куда нанести смертельный удар. Потом появились рогоступы, и надо
было их выслеживать - но так, чтобы тебя не выследила собственная добыча.
А когда Прыглец научился обманывать и убивать рогоступов, откуда-то
взялись храпуницы. И, наконец, эта ужасная змея с ногами и крыльями -
Радужный Дракон... Змеи здесь водились всегда, злые и подслеповатые. Они
не досаждали Прыглецу: их интересовали птичьи гнезда и мелкие щетинистые
землеройки, от которых гнусно пахло. Но иногда они могли напасть и
придушить, поэтому Прыглец всегда был начеку, хотя и не боялся их.
Всех, кто жил в долине, можно было убивать и есть. Даже змей, даже
вонючих землероек, хотя Прыглец никогда не делал этого. Но пришел Радужный
Дракон, которого невозможно убить - так, по крайней мере, казалось
Прыглецу. И непонятно было, зачем он нужен, если его нельзя ни убить, ни
сожрать.
Налетевший ветер донес до Прыглеца множество запахов с его берега.
Здесь были и деревья с дурманными цветами, распускающимися только по
ночам, и храпуницына падаль, и Ходун...
Но один запах мигом перебил все прочие.
Резкий звериный запах. И совершенно незнакомый.
Прыглец разом позабыл о клювастых птицах, о Чужих, что приходят из
тростников на берег Реки, обо всем на свете. Он вжался в камень, слился с
ним в единое целое, сам обратился в камень. В нем жили одни лишь глаза -
они ждали явления зверя.
И тот явился.
Он осторожно спустился по крутому угору, тормозя передними лапами и
гибким раздвоенным хвостом. Сунул плоскую морду в воду и с шумом принялся
лакать. Поджарые ребристые бока под шкурой подрагивали.
Прыглец впервые в жизни видел такого диковинного зверя и теперь не
знал, как ему поступить. Эта тварь была почти вдвое крупнее храпуницы. А
клыки, что торчали из мокрой пасти, словно не вмещаясь в ней, не снились
Прыглецу в самом тяжелом сне.
От Прыглеца до зверя было примерно два десятка шагов, и ветер дул как
нужно, чтобы чудище не унюхало охотника. Однако стоило Прыглецу
пошевелиться, и зверь оторвался от воды. У него не было ушей, а когда он
повернул башку в направлении камня, за которым хоронился Прыглец, то
обнаружилось, что и глаз у него тоже нет. Лишь две тонких ноздревых щели
да огромная пасть.
Прятаться было бессмысленно. Прыглец выпрямился во весь рост, его
пальцы сжимали припасенный заранее обломок скалы, обкатанный речными
волнами. Когда зверь приблизился на достаточное расстояние, этот обломок
полетел ему точно в то место, где полагалось бы находиться глазам. Будь то
храпуница, удар напрочь бы выбил из ее головы всякое желание нападать.
Но зверь даже не остановился. Только досадливо мотнул мордой и
добавил прыти.
И тогда Прыглец побежал. Он давно уже не бегал от зверей - разве что
с целью заманить их в ловушку, заморочить. Отвык попросту улепетывать. Но
вот пришлось, потому что новый зверь был невиданный и очень уж опасный.
Кто знал, чего можно было от него ждать? Глаз нет, а Прыглеца учуял - за
камнем, с наветренной стороны!
Творилось непонятное.
Куда-то пропали все храпуницы, как уже пропадали раньше мохначи,
рогоступы и другие твари. Голодный Прыглец, кутаясь в шкуру, ползал на
четвереньках в резун-траве между деревьев: искал съедобные корни. И,
случалось, находил, но очень редко и мало, все какую-то мелочь. Видно,
крупные Прыглец уже подъел, а новые покуда не отросли. Изредка он
завистливо косился на Реку - на тот берег, где неумелый Чужой походя
добывал себе клювастых птиц.
Ходун тоже оголодал. Ему было еще паршивее, чем Прыглецу: он же не
набил загодя свою утробу храпуницыным мясом!.. Ходун скорчился в старом
полуразвалившемся гнезде в кроне дерева и, пытаясь унять выдававшее его
бурчание в желудке, безнадежно ждал, что появится наконец хотя бы одна
приблудная храпуница.
А по охотничьим землям долины по двое, по трое, а то и стаями рыскали
носогляды. Мотали слепыми мордами, шевелили узкими ноздрями, щерили мокрые
жадные пасти. Им тоже было голодно, и они жрали зазевавшихся змей, но
вынюхивали-то Прыглеца с Ходуном. Те были похитрее змей: Ходун, затаившись
в гнезде, прекратил потеть и пахнуть, и Прыглец, копошась в резун-траве,
тоже прекратил. Так им удавалось обманывать всех других зверей, чтобы
затем подкрасться и убить. Однако носогляды кружили вокруг да около,
хамкая змей, но неотвратимо, неизбежно приближались к охотникам.
Прыглец привстал над травой. Изо рта у него торчал кусок корневища.
Три носогляда были довольно близко, и ему не следовало бы показываться.
Потому что, хотя он и не пах ничем, кроме резун-травы и кореньев, все трое
немедленно развернулись в его сторону. Раздраженная мысль мелькнула в
голове Прыглеца: откуда они взялись? Их же не было прежде! И почему
пропали храпуницы? Такие глупые... жирные... вкусные...
Носогляды вскинули незрячие морды и потрусили прямо на Прыглеца. Тот
выплюнул корневище и попятился к Реке, осторожно перебирая ногами и
пригибаясь. Но неизвестно откуда взявшийся четвертый носогляд вскачь
бросился ему наперерез. Прыглец запустил в него шкурой мохнача - тот
коротко ткнулся в нее носом, наподдал лапой и откинул еще дальше.
Четыре хищника - огромных, беспощадных и люто голодных - смыкали
вокруг Прыглеца свое охотничье кольцо.
Прыглец изготовился драться. У него не было таких мощных клыков, как
у носоглядов, не было таких острых когтей и тяжелых лап. Но он многому
научился за все эти дни, проведенные в нескончаемой охоте. И он тоже был
сильным и хитрым зверем.
Его кулаки окаменели, обратились в куски ребристого гранита. Его
пятки стали обломками скал, тяжелыми и тупыми. И живот его сделался
скалой: можно было разорвать кожу, но кровь не проступит сквозь плотно
сцепившиеся мышечные пласты. И весь Прыглец стал гранитным валуном. Даже
прекратил дышать и думать.
Носогляды остановились как вкопанные, словно перед каждым из них
вдруг разверзлась бездна. Они заводили вздернутыми кверху мордами, нервно
закрутили хвостами - ох, и мяса же там, быстро подумалось Прыглецу. И еще
одна мысль проскользнула в его помертвевших мозгах: носогляды потеряли
его. Они находились в нескольких шагах от него, но глаз у них не было, и
они перестали его чуять.
Передний носогляд озадаченно присел на задние лапы, задрал оскаленную
пасть к небу и вдруг заухал, запричитал - разочарованно и раздраженно.
"Только что здесь была добыча. Большая, мясистая, сладкая, не то что
эти смердящие змеи. И уже нет ее! Одна трава да камни..."
Прыглец отчетливо уловил мысли голодного носогляда и удивился этому:
до сих пор он чувствовал лишь мысли Ходуна, да еще Чужих из-за Реки. В
этот миг он обучился еще одному охотничьему приему, годному против
носоглядов и подобных им хищников. У носоглядов нет глаз, они видят
ноздрями. Притом видят не только запах жертвы, но и ее мысли. Хитрые и
опасные звери эти носогляды. Но Прыглец хитрее. А значит и опаснее. Потому
что он умеет все, что умеют носогляды...
Передний носогляд, перехвативший тайное бахвальство Прыглеца, кинулся
на него - словно распрямившаяся упругая ветка, распластавшись в воздухе.
Но уже на лету снова потерял цель, потому что насмерть перепугавшийся
Прыглец мгновенно окаменел с ног до головы. И хищник, вырулив хвостом,
чтобы не расшибиться о невесть откуда возникший гранитный валун, мягко
шлепнулся в траву совсем рядом. Он вонял жестокостью, голодом и чуть-чуть
изумлением.
Его слепая, утыканная жестким усом морда почти касалась бедра
заистуканевшего Прыглеца, когда носогляд обходил его кругом, надеясь, что
добыча попросту прячется от него за камнем. Это был очень умный носогляд.
Но он так ничего и не понял.
Все четверо, ухая и подвывая, ушли в долину. Жрать змей.
На подкашивающихся ногах Прыглец брел от дерева к дереву. В траве не
осталось ни одной неразоренной носоглядами змеиной норы, ни одной
нерастоптанной грибницы. Невесть куда улетели все птицы, которые несли
яйца, и эти яйца можно было украсть и съесть вместе с мягкой кожистой
скорлупой. Видно, пока увлеченного храпуницами Прыглеца не интересовали
птичьи гнезда, птенцы вылупились, оперились и встали на крыло... Все чаще
Прыглец поглядывал в сторону Болота. Пройти через него казалось
невозможным. Да и что ждет полуголодного, измотанного опасностями охотника
за этой трясиной? Мерзкой, укутанной в липкое, кишащее бешеными комарами
одеяло испарений, откуда поднимается и плывет над долиной Плохой Дождь...
Прыглец искал Ходуна. Он не знал этого, ни за что бы не признался в
этом себе. Но его, как магнитом, притягивали простые и понятные мысли
Ходуна. Не то что злые, звериные мыслишки носоглядов. Прыглецу хотелось
отдохнуть неподалеку от Ходуна, укрывшись где-нибудь на дереве. Может быть
- подремать среди листвы, не опасаясь ни змей, ни храпуниц, которые
безвозвратно пропали. И пусть даже приснятся снова эти непонятные сны. А
потом будь что будет.
И Прыглец услышал мысли Ходуна.
А еще его ноздри уловили запах свежего мяса. И всякое стремление
отдохнуть растаяло без следа.
Ходун жрал мясо. Это было немыслимо и в то же время несомненно. Он
где-то выследил и добыл себе зверя.
Прыглец нырнул в траву и быстро пополз к тому месту, где Ходуну
свезло. Он догадывался, что и тот чует его, но рассчитывал как можно
дольше скрываться от его глаз. Пригодилось и умение, приобретенное от
носоглядов. Прыглец заглушил свои мысли, подавил собственный запах и стал
почти невидим для Ходуна. Да тот и не вспоминал о нем: занят был своей
добычей.
Прыглец раздвинул травяные стебли и выглянул. То, что он увидел,
поразило его сверх всякой меры. Ходун жрал носогляда!
Он оказался хитрее Прыглеца: тот боялся пришлых хищников и научился
лишь скрываться от них. Ходун же обманул одинокого носогляда, подманил его
поближе, а затем убил. Победа досталась ему нелегко: правый бок Ходуна был
располосован острыми когтями, но кровь не шла, потому что Ходун умел все
то же, что и Прыглец. И, как ни не хотелось этого признавать Прыглецу,
чуточку больше.
Ходун наконец заметил соперника. Его безобразная голая морда
обратилась к Прыглецу, губы дрогнули в предупредительном оскале. Но запах
свежего мяса дурманил Прыглецу голову, и теперь ни о чем ином он не мог и
помыслить. Прыглец выпрямился и шагнул навстречу Ходуну. Это была явная
угроза, и он не скрывал этого, ловя бегающий взгляд ненавистного врага. И
без того обоим было ясно, что схватка будет не на жизнь, а на смерть.
Позабыв про голод и слабость, Прыглец снова становился умелым и
беспощадным бойцом. Его мышцы медленно собирались в тугую пружину, которая
должна была распрямиться и поразить Ходуна в тот миг, когда он не будет
готов обороняться. Но Ходун нашел в себе силы отпуститься от растерзанного
носогляда и подготовиться к атаке Прыглеца. Да он и сам был непрочь
атаковать - очень уж не терпелось ему продолжить пиршество.
Когда же Прыглец совсем было собрался напасть, весь мир
противно-знакомо окаменел, превратился в отвратительную черно-белую
плоскость. А когда наваждение пропало, то между Ходуном и Прыглецом снова
лежал Радужный Дракон.
Прыглец отшатнулся от сияющего бока, увернулся от разящего взмаха
крыла. Попятился, не отрывая взгляда от недвижной змеиной головы на высоко
вознесенной шее. Уперся спиной в некстати подвернувшееся дерево, вжался в
него, закрыл руками лицо. До него долетали обрывки страхов, овладевших
Ходуном, который, однако же, не желал оставлять добычу.
А между тем Радужный Дракон уже оторвал сверкающее чрево от земли и
медленно переступил толстыми лапами. Одна из них задела тушу носогляда и
передавила ее пополам.
В голове у Прыглеца металось: Дракон хочет отнять носогляда и
сожрать. Но Ходун уже не сильно боится его, жадность застит ему глаза. Он
не отдаст мясо Дракону, пусть тот намного сильнее и больше его. Ходун
задумал напасть на Дракона. Он совсем обезумел. Если уж ему удалось убить
носогляда, так он решил, что и Дракон ему нипочем!
Дракон обязательно убьет Ходуна. И это хорошо. Но потом Дракон сожрет
Ходуна, носогляда и примется за Прыглеца. А это очень и очень плохо.
Прыглец решил помочь Ходуну.
Он завизжал, привлекая внимание чудовища. Призвал всю свою отвагу,
возместил ее недостаток злостью и оторвал себя от спасительного дерева.
Голова Радужного Дракона качнулась и плавно пошла на Прыглеца.
Распахнулась многозубая пасть, мертвенно блеснули тусклые очи. Огромная
змея уставилась на Прыглеца, взглядом приковывая его к месту. Всякое
намерение нападать выветрилось напрочь. Да и как можно было причинить вред
такому существу - сверкающему, неуязвимому?!
В этот момент Ходун в прыжке ударил Дракона в чешуйчатый бок обеими
ногами и отлетел прочь, воя от боли. Но удар был ужасный, потому что в
Ходуне таилась невероятная сила.
Дракон потерял равновесие, голова его нырнула к земле, и почти
утративший рассудок от страха Прыглец неожиданно для самого себя достал
кулаком его левый глаз... Ему почудилось, будто рука врезалась в
раскаленную скалу. Остро заныло предплечье. Но пораженный драконий глаз
ослеп - жизнь окончательно ушла из него, свечение зрачка угасло.
Дракон забил крыльями, пытаясь повалить охотников воздушными волнами.
Судорожно заметался стрельчатый хвост, свиваясь в тугое кольцо. Валявшийся
в траве Ходун, скуля, укатился было за деревья, но тотчас же вылез оттуда,
волоча обеими руками тяжелый корявый сук. Пригибаясь от порывов ураганного
ветра, он подбирался к поникшей морде радужного Дракона, покуда Прыглец
мотал онемевшей кистью руки, пытаясь вернуть ей чувствительность. В его
мутной от боли голове зрело недоумение перед беспомощностью и неуклюжестью
Дракона. А страх понемногу уступал место привычной охотничьей ярости.
Дракон с влажным хрустом разомкнул челюсти, мало не дотянувшись до
Прыглеца. Воспользовавшийся этим Ходун подкрался вплотную и обрушил свое
оружие на голову чудища. Сук переломился о костяной воротник, в руках
опешившего Ходуна остался жалкий обломок. Но Дракон попятился и грузно
осел на задние лапы. Он никак не ожидал такого отпора. Его морда вихлялась
из стороны в сторону, словно он не мог решить, с кого начать вершить
возмездие.
И поэтому осмелевший до крайности Прыглец точным ударом пятки вышиб
ему второй глаз.
Но и ослепший, Радужный Дракон продолжал их чуять, хотя и не так
хорошо, как носогляды. Наконец-то он наметил себе жертву: двинулся на
Ходуна, который отшвырнул бесполезный обломок дубины и проворно попятился
на безопасное расстояние. Оказалось, Дракон почти не умел ходить, он
неловко переваливался с лапы на лапу, и Ходун мог бы запросто убежать от
него. Но он ни на миг не забывал о туше носогляда и не хотел удаляться от
нее чересчур далеко.
Неуверенно перебирая конечностями, спотыкаясь, Дракон наползал на
Ходуна, и все еще страшная пасть то раскрывалась, то с лязгом
схлопывалась.
И тогда Прыглец придумал, как надо сделать.
Он догнал Дракона, забежал впереди него и сильно оттолкнул
ошеломленного Ходуна так, что тот оступился и полетел в кустарник. Змеева
морда немедля обратилась к Прыглецу, не заметив подмены.
Прыглец отступал, не отрывая взгляда от чудовища. Отступал в сторону
Болота.
Его ноги погрузились в жирную грязь. Он резко обернулся, присмотрел
себе надежную кочку и легко перескочил на нее. Потом на другую. За его
спиной послышалось тяжелое чавканье: Радужный Дракон тупо ломил следом, не
видя опасности. Прыглец никогда прежде не рисковал забираться в Болото, но
охотничье чутье не подводило его, подсказывая клочки надежной суши,
прикрытые тухлой жижей.
Над Болотом стлался туман, вдали проступали смутные силуэты
кривобоких деревьев, из топкой глубины шумно прорывались и лопались
гигантские пузыри. А Прыглец продолжал свой рискованный путь.
Наконец он остановился.
Везде, куда ни падал взгляд, расстилалась ровная, без единого
бугорка, водная гладь. Но это была не та знакомая речная быстрина, которую
Прыглец привык видеть за ракитистым угором. Перед ним лежал застойный,
мертвый омут, и чутье говорило, что нет здесь дна, вперед идти некуда -
только назад. Туда, где кошмарным призраком ворочался в тумане Радужный
Дракон, вздымая хвостом ленивые буруны грязи.
Прыглец ни о чем не думал. Он не испытывал больше ни страха, ни
ярости - одно лишь равнодушие, такое же безбрежное, такое же застойное,
как и трупная зыбь вокруг него. Он присел на кочку, и та слегка
покачнулась под ним.
Прыглец спокойно ждал Дракона.
Но тот не мог настичь его. Он был чересчур тяжел для Болота, и
трясина завладела им, уже всосав его короткие лапы, а теперь понемногу,
упорно и неотвратимо вбирая в себя крылья и хвост. Змеиное туловище уже не
сверкало разноцветной чешуей - оно было забрызгано грязью. И все глубже,
глубже проседало в черную топь.
Когда Прыглец понял, что добился своего, и отважился подойти поближе,
из Болота торчала лишь голова, увенчанная шипастым гребнем, некогда
царственным, а теперь нелепым и даже потешным. Безжизненный взор слепых
глаз безразлично скользнул мимо похолодевшего было Прыглеца. Голова
дернулась, и клыкастая пасть разомкнулась напоследок в подобии
страдальческой гримасы. В нее хлынули потоки грязи.
...Прыглец далеко обошел страшное место и выбрался на твердую землю.
Его шатало и подташнивало от голода, усталости и пережитых потрясений. К
тому же, он где-то потерял шкуру мохнача, и его знобило.
Больше всего ему хотелось бы залезть в какое-нибудь заброшенное
гнездо среди ветвей и уснуть там - надолго, пока не пройдут, не
позабудутся все тяготы и тревоги.
Или вот, к примеру, обратиться в облачко, что легкой паутинкой плыло
над его головой с одного края неба на другой...
Потому что ему предстояла еще смертельная схватка с Ходуном, который
терпеливо дожидался своего часа, стоя по пояс в резун-траве. И был он зол
и опасен, как десять Радужных Драконов сразу.
- Завидую твоему загару, - сказал Грачик, обнажая великолепные белые
зубы под тонкой полоской усов. - И твоему цветущему виду. Небось, эта
планетка показалась тебе курортом?
Он сидел в том самом кресле, которое три месяца назад занимал Михеев.
Но сегодня Михеева не было, а Грачик явно чувствовал себя хозяином в этом
кабинете. Вот только поза его мало напоминала раскисшего осьминога.
В ногах у Грачика лежал, свернувшись клубком, странный зверь, похожий
на молодого палевого дога с тонким, как у крысы, раздвоенным хвостом. У
зверя не было глаз, но при появлении Кратова он тревожно вздел умную
тяжелую морду и потянул ноздрями воздух. Когда Костя прошел на середину
кабинета, Грачик пружинисто вскочил навстречу и, положив шерстистые лапы
ему на плечи, сильно встряхнул.
- Ну, ты в порядке, звездоход! - заметил он.
Костя вспыхнул от удовольствия, хотя под ровным шоколадным загаром
его румянец, по счастью, не был виден. Звездоходами асы называли только
равных себе.
- Я не помню, - пробормотал он, смешавшись.
- Что - не помнишь?
- Ну... насчет курорта. Гипноблокада.
- Естественно, - усмехнулся Грачик. - Потому что никакой там не
курорт.
- Много бы я дал, чтобы мне хотя бы намекнули, что со мной было за
эти месяцы, - признался Костя.
- "Кто умножает познания, умножает скорбь", - провозгласил Грачик. -
Это самое популярное изречение Екклесиаста... А была психодинамическая
тренировка. Планета Аид по природным условиям весьма сходна с лапушкой
Землей. Берется желторотый птенчик, помещается в условия дикой природы и
предоставляется самому себе. Ну, разумеется, кое-что мы заранее вкладываем
в его пустоватую головенку. И вот все его чувства, а также древние
инстинкты, в цивилизованном состоянии заторможенные, понемногу
раскрываются во всем своем великолепии. А тут мы еще напускаем на него
строго дозированные количества разнообразных невзгод и напастей, чтобы он
означенные чувства развивал и совершенствовал. И вместо птенчика с
полигона уходит гордый орел. Вроде тебя.
- Орел! - фыркнул Костя, с любопытством разглядывая диковинную тварь,
мирно дремавшую под столом.
- Нравится? - спросил Грачик. - Это биотехн, одна из последних наших
моделей. Сотворен на биологической основе волка и, ты не поверишь, овцы.
То-то взбеленился бы дедушка Крылов!.. Питательное мясо, куча полезных
охотничьих инстинктов с перехлестом в телепатию. А сама идея почерпнута из
старых книг о межзвездных путешествиях. Мы его назвали "блайндхаунд
Шекли". Чарли! - позвал он. - Чарли, поганец!
Биотехн равнодушно передернул ушами, не поднимая морды.
- Спит... Ну, ты хотя бы чувствуешь себя орлом, Кратов? Или тебе
по-прежнему хочется чирикать и прятаться под крылышко к мамочке?
Костя прислушался к себе.
- Ничего не замечаю, - ответил он. - Все мои прежние качества при
мне. И новые шрамы имеются. А вот насчет новых свойств как-то сомнительно.
- Шрамы скоро сойдут, - заверил Грачик. - А знаешь, какую категорию
решено тебе присвоить по результатам тренировки?
- Девяносто восьмую, - робко съязвил Костя.
- Не угадал, звездоход. Третью! Как и мне. И выше, чем у деда
Михеича. Помнишь деда?
Все лицо Кратова пылало. Слова Грачика доносились до него откуда-то
из-за розового сладостного марева.
- Теперь ты - звездоход девяносто девятого класса третьей категории.
И мы станем учить тебя быть хорошим звездоходом. И, держу пари, научим!
- Прямо не верится, - наконец выдавил Костя.
- Что научим?
- Нет... В третью категорию не верится.
- Он не верит! - воскликнул Грачик. - А три месяца назад ты на этом
самом месте верил совсем другому... Может быть, хочешь сыграть в ту игру,
что предложил тебе тогда дед Михеич?
- Он меня подловил, - улыбнулся Костя. - Знал, что я нападу
немедленно. Соблазн отомстить за Ущелье Звигов был велик. Хотелось
доказать вам и себе самому, что тот провал случаен. И, вдобавок, у
обороняющегося реакция всегда сильнее обострена, чем у нападающего... А
где он сейчас?
- Ушел, - сказал Грачик. - Попросился в отставку. Теперь, пока мы его
не отговорили, я - местоблюститель.
- Что-то произошло?
- Да, - с неохотой промолвил Грачик. - Понимаешь... На полигонах
вроде Аида курсанты по сути людьми не являются. После гипноблокады они
трансформируются в человекоподобных разумных существ, которые в силу
тяжелого характера не терпят соперников. Мы добиваемся этого искусственно,
возбуждая в них черты ярых индивидуалистов. С одной стороны, таковы
условия игры: если парни начнут объединяться в кланы, как того требует
человеческая основа, то с их-то способностями сам черт им не брат, и
чихали они тогда на все фокусы наших полигонов! Но каждый должен пройти
свой путь в одиночку... А с другой стороны, приходится решать задачу их
разъединения. Мы уж и так стараемся изолировать их друг от друга. И
водобоязнь внушаем, и страх высоты, а все не получается: курсантов много,
а полигонов раз-два и обчелся. И если они все же сцепятся, то мы
вмешиваемся через посредство роботов-надсмотрщиков. И, как правило,
разгоняем драчунов. Но недавно одна парочка, поправ-таки взаимную
неприязнь, совместными усилиями исхитрилась вывести робота из строя.
Поставили бедного в положение Буриданова осла и, пока он мотал башкой,
мигом выхлестали ему видеорецепторы. А потом безнаказанно выяснили
отношения. Один из курсантов едва не погиб... Вот наш дедуган и принял всю
вину на себя.
- И что, Аид закрыли?
- Ну, зачем же, - проговорил Грачик. - И при чем здесь Аид? У нас
несколько таких полигонов... Просто мы вынуждены впредь использовать более
надежные средства контроля. А то старые, как выяснилось, не имеют защиты
от элементарных логических задачек...
- Пуфф! - сказал Костя и бережно ткнул Грачика пальцем в живот.
- Что? - переспросил тот.
- Вы убиты, - пояснил Костя, светясь от счастья. - Можно мне съесть
вас, переварить и удалить из организма?
Грачик захохотал и снова тряхнул его за плечи.
- А хочешь в Ущелье Звигов? - предложил он. - Проведать старичков?
В ущелье стояла тишина. Полное безветрие, бестравье и безлесье. И
коварный галечник между серыми пористыми скалами был на прежнем месте.
Кратов вслушивался в тишину. И с каждой секундой она все больше
рассказывала ему.
Он разулся, сцепил ботинки застежками и поставил возле входа в
ущелье. Достал фогратор и положил рядом. Расстегнул куртку и, аккуратно
свернув, оставил здесь же. При этом не упустил случая полюбоваться на свои
благоприобретенные роскошные шрамы. Затем закатал штанины выше колен.
И двинулся вперед.
Сделав десяток шагов - галечник держал его, не елозил, не
поскрипывал, - Кратов отчетливо увидел воронку, прикрытую звижьей паутиной
и присыпанную сверху камушками. Она была устроена по-новому, не так, как
три месяца назад. Известно, что психомодели живут собственной, мало кому
понятной и уж совершенно непредсказуемой квазижизнью...
Он старательно обошел воронку по краю.
Все это время два звига следили за ним из-за скал, и он чувствовал их
присутствие, ловил их тупые, жадные мысли. Кажется - даже слышал, как они
облизывают и без того мокрые губы и глотают слюни. Он знал, что звиги
нападут на него, когда до конца пути останется какая-то пара шагов.
Поэтому он без разбега, с места, взлетел в воздух за полшага до того,
как звиг-сюзерен прыгнул на него - точнее, на то место, где ожидал свою
жертву.
Но Кратов благополучно приземлился на обе ноги за контрольной чертой,
где кончалась психомодель, и потопал за ботинками и курткой. А звиг
промахнулся и угодил в собственную воронку.
- Который? - спросил Михеев, прижавшись лицом к оконному стеклу.
- Вон тот, светлый, - сказал Грачик. - В белой курточке. Сейчас к
нему подойдет поразительно рыжая девушка, такая рыжая, что зависть берет.
И они поцелуются.
- Подошла, - улыбнулся Михеев. - Но что-то они тянут с поцелуем.
- Это Константин Кратов, - пояснил Грачик. - Помнишь, который все
хвалился своей реакцией. Ценитель древней восточной поэзии, бесстрашный
охотник на звигов...
- Помню. А второй?
- Сидит на скамейке. Бритоголовый, в дхоти. Это Крис Богардт. У него
доброкачественный генетический дефект - ранняя лысина. Потомок "детей
Чернобыля"...
- Этот Богардт... действительно выкрутился?
- Здоров, как бык! И даже получил пятую категорию. По-моему, зря ты
погорячился, дед.
Михеев промолчал, глядя за окно во двор училища.
- А может быть, вообще все зря? - пробормотал за его спиной Грачик. -
Ведь только представить себе: что было бы с ними, не успей мы тогда
перебросить к ним резервного надсмотрщика...
Михеев поморщился. Он вдруг отчетливо вспомнил, ЧТО БЫЛО С НИМ, когда
те двое, шустрые ребятишки, ухлопали робота и на целый час ушли из-под
его, Михеева, наблюдения. И как умело они распорядились этим часом.
- Иногда я сомневаюсь, - продолжал Грачик. - Не слишком ли дорогую
цену они платят там, на наших полигонах?.. Как все просто и эффектно в
задумке! Берется индивидуум и с него сдирается шелуха интеллекта, дабы во
всей своей мощи обнажились вековечные инстинкты, которые помогли нашему
далекому предку выжить среди динозавров и пещерных медведей. И наши
курсанты будут-де чуткими, сильными и ловкими, как самый чуткий, сильный и
ловкий зверь. Потому что они становятся плоть от плоти природы... А они не
хотят быть зверьми. Они остаются людьми, несмотря ни на что. А мы их
ломаем, гнем, корежим... Дед, обходились же мы без этого раньше!
- Чтобы этих сопляков жрали и увечили звиги? - буркнул Михеев. - Ну
уж нет... Знаешь, почему я всех этих желторотиков пропускал через Ущелье
Звигов?
- Откуда мне знать? - пожал плечами Грачик. - Ты мне никогда и ничего
не рассказывал.
- Потому что тридцать два года назад я сам стоял у входа в него, на
том самом галечнике. Только это была не психомодель, а настоящее Ущелье
Звигов, в натуральную величину и во всей своей грозе. И я повернул назад.
Не оттого, что испугался. Просто я точно знал, что не пройду его. Впрочем,
это и называют страхом, кажется... А наши с тобой пацаны должны начинать с
того рубежа, где мы отступили. И топать дальше! А за то, чтобы они из
этого далека возвращались к папочке с мамочкой, к своим рыжим подружкам,
никакой цены не жаль. И пусть меня объявят виновным, пусть прогонят взашей
из училища, ты все равно будешь делать то же самое. Если, конечно, не
запретят Звездную Разведку...
- Я ходил через Ущелье Звигов, - мрачно сообщил Грачик. - Десять лет
назад, на спор. Но я не пошел в Жующий Туннель. Это в системе Хомбо. А
один твой выпускник, Меркушев, недавно прошел его. Я просил его привезти
психомодель.
Михеев одобрительно кивнул.
- Они в самом деле не узнали друг друга? - спросил он.
- Михеич! - обиделся Грачик. - Ты же лучше моего понимаешь, что это
невозможно. Ментокоррекция и все такое. Да я и проверял их исподтишка.
Песика Чарли вон в кабинет приволок... Доступ к информации об инциденте
навечно заблокирован, а парней мы развели по разным группам. В разные
филиалы. Сегодня они встречаются последний раз.
- И слава Богу, - сказал Михеев. - Достаточно того, что мы все
помним.
Грачик покачал головой.
- Ничего ты не понял, дед. У меня же о тебе душа болит! Ведь случись
что... ну, эта комиссия... Как ты без них, без желторотиков этих?
- Наконец-то поцеловались, - удовлетворенно проговорил Михеев.
Едва только гравитр набрал высоту, как Костя спихнул управление
автопилоту, а сам взял руки Юлии в свои.
- Подожди, не обнимай меня, - тихонько сказала Юлия. - Я еще не
привыкла к тебе. Это все равно, что обниматься с чужим человеком. Посидим
молча.
Костя кивнул. Он чувствовал плечом тепло ее плеча, ему передавалось
ее неровное дыхание, и пока этого было достаточно для полного счастья.
Сначала они летели над мегаполисом, объятые заревом его ночных огней.
Автопилот предупредительно огибал чудовищные башни небоскребов, что
тысячеглазыми Аргусами стерегли муравьиную суету у своих ног,
перемигивался позиционными сигналами со встречными машинами... Потом город
кончился, внизу установилась непроницаемая чернильная темнота, и лишь
изредка ее прорезали лучики слабого света. А на горизонте уже занималось
сияние другого города, что медленно, шажками стремился на воссоединение с
соседями, чтобы подавить и заполнить собой последние клочки мрака и
навечно воцариться на этой земле сплошным жилым континентом.
- Не полетим туда, - попросила Юлия.
- А куда?
- Вниз.
Костя осторожно высвободил одну руку и направил гравитр во
вздыхающий, шелестящий, росистый мир ночного леса.
Потом они сидели в открытой кабине, тесно прижавшись друг к дружке,
ничего не видя вокруг и ничего не слыша, кроме собственного дыхания.
- Что с тобой там было? - спросила Юлия.
- Не знаю, - ответил Костя. И тут же поправился: - Не скажу.
- Ты вернулся оттуда другим. Ты меняешься с каждым днем. И я не знаю,
каким ты станешь, когда все перемены в тебе закончатся.
- Человек не топограмма. Он не может преобразиться до неузнаваемости.
- А эти ужасные шрамы? - пальцы Юлии коснулись одной и костиных
боевых ран на бицепсе, предмета его бесконечной гордости. - Откуда они?
Такое впечатление, что тебя там кто-то ел. И это сейчас, когда ты еще
только курсант! А что будет, когда ты получишь диплом?
- Наверное, доедят, - фыркнул Костя.
- Я с тобой не шучу!
- Ну что со мной может быть?.. - он пожал плечами. - Вперед, в
Галактику!
- И мы больше не увидимся?
- Не увидимся!
- Никогда?!
- Никогда!
- Никогда-никогда?
- Ну разве что ты станешь моей женой, - беззаботным тоном предположил
Костя, хотя душа у него дрогнула.
- Еще недоставало! - Юлия с силой оттолкнула его. К ней понемногу
возвращалось обычное настроение. - Тогда мы вообще будем видеться раз в
столетие. Ты будешь возвращаться из своей разлюбезной Галактики весь в
приключениях, в шрамах, в пробоинах от метеоритов. "Познакомься, - скажу
я. - Это твоя внучка".
- "У-у", - подхватил Костя. - "Какая ты у нас с бабушкой выросла! На
тебе конфетку. Хоро-о-ошая девочка... А кой тебе годик?"
- "Девяносто седьмо-о-ой!.." - капризно протянула Юлия. - Нет, не
пойду я за тебя замуж, и не проси. Не бывать тому! Пусть лучше ты будешь
томиться от любви ко мне, будешь всеми силами стремиться домой, на Землю,
где есть я. Будешь сбегать с вахты на свидания. Ведь будешь?
- Еще бы!
- Ты ведь любишь меня? - строго спросила Юлия.
- Люблю! - радостно объявил Костя.
- Сильно?
- Невероятно!
- Ну то-то... Разрешаю тебе поцеловать меня...
Костя зачем-то зажмурился и даже слегка оглох. Сперва он ткнулся
губами в щеку девушки, потом в нос, и только после всего этого получился
настоящий поцелуй. Время остановилось.
- Ты не дослушал! - донесся до него голос Юлии. - Я хотела разрешить
тебе поцеловать меня в ладошку. А ты?! Полез... Будто старый космический
волк, отпетый сердцеед, гроза вселенной. Ох, вещует мое сердце: влюбишься
ты там в какую-нибудь Тувию, деву Марса!
- Это невозможно, я люблю только тебя, - промурлыкал Костя.
- А ее?
- Кого это - ее? Тувию, деву Марса, такую-то дуру?
- Нет, эту... Галактику?
- И ее, - вздохнул Костя виновато. - Тоже. Но посмотри, как красиво!
- Он выскочил из кабины в мокрую траву и поднял руку к ночному небу,
видневшемуся в просветах между неподвижными кронами. - Вот это - Лебедь. А
это - Медведица с Медвежонком. Болгары, между прочим, называют это
созвездие Повозкой. Один болгарин поймал медведя и запряг в повозку, а тот
не хотел работать, дергался, упирался, рвался на волю и все начисто
разворотил... А вот это Млечный Путь. Представляешь, там везде живут! И на
этой звезде, и на этой... Жаль, что ты не видела Галактику за атмосферой.
Она - цветная. Она - как я не знаю что. Как алмазная россыпь! А какие они
вблизи, эти звезды! Огромные, лохматые головы горгон, огненно-рыжие,
седые, золотые, серебряные! А какие, Юлька, бывают планеты! Во стократ
прекраснее Земли...
- Не верю, - прервала его девушка.
- Чему не веришь?
- Что есть хотя бы одна планета лучше Земли. Ну хоть вот на столечко
лучше. Не бывает такого!
- Ты не понимаешь... Земля - это дом, это очаг. А те планеты словно
коллекция драгоценных камней. Посмотрел, порадовал глаз - и домой.
- А я уже подумала, что ты из фанатиков. Бывают же среди вас такие,
что могут годами жить в космосе и не вспоминать о Земле?
- Сколько угодно. У нас на курсе пятеро титанидов. Нормальные ребята,
но попробуй докажи им, что Земля краше их лысого Титанума! Или, к примеру,
Гай Зарубин - эктон, родился и вырос на галактической базе. Он не
понимает, как можно привязаться душой к какой-то одной планете, когда нет
ничего лучше безбрежных космических просторов. Ну, я не такой. И потом, у
меня на Земле есть ты. Мой самый надежный якорь.
- А мы правда будем надолго расставаться?
- Правда... Я мечтаю о настоящем деле. О таком, где сгодится все мое
умение, все силы без остатка. Вот бы попасть в страйдеры, как Игорь! Это
на пределе, для настоящих мужчин. Передний край, тонкая жердочка над
пропастью... Но страйдеры улетают надолго. Иногда на годы. Случается, и
навсегда.
- Нет... Не хочу! Ненавижу это слово "навсегда"! Обещай мне, что ты
будешь ВСЕГДА возвращаться ко мне. Обещаешь?
- Обещаю, - улыбнулся Костя. -
Если бы после встречи
Расставаний
Не бывало,
Наверное, тогда бы
Ты меня не любила.
[Ямато-моногатари. Пер. с яп. Л.Ермаковой]
- Что тут смешного?.. Ну вот, пожалуйста, сейчас зареву, - сердито
сказала Юлия.
- Юлька! - закричал Костя, бросаясь в кабину. - Да ты что?! Из-за
меня?
- А то из-за кого же!
- Ну, не надо, - попросил Костя, прижимая ее к себе. - Я же еще тут.
И у нас все будет прекрасно. А хочешь, я тебе спою? Только ты не пугайся.
Или на ушах станцую?
- Хочу, - сказала девушка и всхлипнула.
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
По улице шел клоун и вовсю дурачился. Поминутно запинался за
собственные просторные ботинки, с приготовленными на все случаи жизни
прибаутками встревал в каждый разговор, корчил рожи тем, до кого не мог
добраться. При нем был огромный полупрозрачный мяч с нарисованной пестрой
физиономией, в точности воспроизводившей клоунский грим. Мяч жил своей
жизнью, независимо от воли хозяина, артачился, выскакивал из его объятий и
летел в сторону случайных прохожих. Те со смехом подыгрывали клоуну:
отпихивали норовистый мяч обратно или уворачивались от него в меру
ловкости... За какие-то минуты уличный чудак успел рассказать свой анекдот
и выслушать ответный в одной компании, спеть ерническую песенку-нескладуху
в другой, поплясать с двумя сосредоточенными, лишь недавно выучившимися
ходить близнецами, похоже передразнить грустную девушку за столиком
летнего кафе и пробудить на ее лице тень улыбки - впрочем, скоро угасшую.
Кратов сидел через два ряда столиков от девушки и вот уже полчаса
набирался смелости подойти к ней и расспросить о причинах дурного
настроения в такой ясный день. Более всего ему мешало сознание того, что и
сам он, верно, выглядел не слишком-то жизнерадостно. И потом, бывают
минуты, когда никакие усилия окружающих не способны вернуть доброе
расположение духа, никого не хочется видеть и ничего не можется делать...
Но, с другой стороны, если есть острое желание побыть в одиночестве, то
городские улицы для этого не самое подходящее место. Следовательно, хмурая
девушка все же нуждается в обществе и даже, возможно, ищет поддержки.
Удовлетворенный такой логикой, Кратов набрал в грудь побольше воздуха
и уже совсем было отважился встать из плетеного кресла. Но в этот миг
боковым зрением заметил летящий в его сторону строптивый клоунский мяч.
Рука сама собой вскинулась навстречу нежданной угрозе. Напоровшись на
сомкнувшиеся в наконечник копья пальцы, мяч с грохотом взорвался. В
воздухе распустилось облачко розового дыма. Оттуда, неумело трепыхая
крылышками, на столик перед самым носом Кратова выпал чистенький белый
петушок, озадаченно кукарекнул и присел на гузку.
- Ну, что же ты, - укоризненно сказал клоун, снимая с
баклажанно-лилового носа вялый лоскуток от лопнувшего мяча. - Неужели
напугался? Куда я теперь без мяча...
Он бухнулся в кресло напротив предельно смущенного Кратова, поманил
пальцем квелого петушка, но тот отрицательно покрутил головой.
- Я т-тебя! - притворно рассердился клоун.
Петух неохотно привстал, из-под него выкатилось голубое, отчего-то
круглое яйцо с шутовской личиной на боку.
- А ведь ты нездешний, - заметил клоун.
- Верно, - кивнул Кратов. - Я прилетел только вчера.
- Издалека?
- Со Сфазиса.
- Где это?
- Моя фамилия Кратов, - помолчав, сказал Кратов.
Клоун пожал плечами.
- А моя - Астахов, - сказал он. - Вообще-то я медик. У тебя ничего не
болит? Что-то мне цвет твоего лица не нравится. Непривычный.
- На себя посмотри, - хмыкнул Кратов.
Астахов покосился в собственную ладонь, словно в зеркальце, поправил
нос и взбил рыжие патлы.
- Блеск, - произнес он с удовлетворением. - Как живой. Вообрази:
просыпаюсь утром и чувствую, что сейчас в мою дурную башку придет решение.
Что вот-вот, с минуты на минуту я поймаю этот дьяволов гиперфактор
трансляции за хвост. Или, там, за хобот. Знаешь, я даже дышать перестал.
Лежу с закрытыми глазами и жду...
- Поймал? - с интересом спросил Кратов.
- Минут двадцать пролежал, - сказал Астахов горделиво. - И только он,
скалдырник, забрезжил в тумане, я его - хвать!.. Ты как, представляешь, о
чем речь?
- Трансляция - это что-то из лингвистики, - неуверенно предположил
Кратов.
- Возможно. Но вообще-то это генетика. Так вот, поймал я его,
утрамбовал, ленточкой с бантиком перевязал, всех друзей обтрезвонил. Ну,
говорят они мне, ты, Степан, голова. Ты, говорят, нам целый месяц выгадал.
Как начали меня хором славить! Выглянул я в окно - люди куда-то спешат,
серьезные, скучные, никому и дела нет до моего гиперфактора. Нет, думаю,
так просто вы не уйдете. Сейчас вы у меня, голубчики, развеселитесь!.. -
Он потыкал пальцем заметно увеличившееся в размерах яйцо, из которого,
по-видимому, должен был произрасти новый мяч. - Так ты не ответил на мой
вопрос.
- У меня загар особенный, - пояснил Кратов. - Космический.
- Получается, ты оттуда? - Астахов наморщил лоб. - Ах, Сфазис... Боже
мой, так ты ксенолог, как же я сразу не догадался! Слушай, - сказал он
доверительно. - Очень жаль, что у тебя ничего не болит. Я бы тебя в два
счета вылечил. Вы, ксенологи, всегда аномально здоровые. А я очень хороший
медик, но никто об этом не знает. Представляешь, какая тоска: уйма людей,
и ни у кого ничего не болит! Я потому и в генетику ударился, там есть еще
где разгуляться. Вон, близнецы все еще рождаются, я как раз за ними
наблюдаю. Может быть, у тебя в генах что-нибудь не так? А то я бы
выправил... Нас, медиков, на город была тысяча с лишним человек, сейчас
больше половины к вам в Галактику подалось - там травматизм выше. А
остальные от скуки выбрали всю исследовательскую тематику на три года
вперед, я едва успел себе гиперфакторы отхватить. К концу сезона все,
сколько их есть, изловлю, и если в этом городе никто не заболеет сыпным
тифом, сам себе привью какую-нибудь дрянь. Ну, не хочу я никуда с Земли!
Не лежит у меня сердце к межзвездному эфиру, что же мне делать?.. Все
равно твой вид мне не нравится. Какой-то ты неприкаянный. У тебя в городе
есть знакомые?
- Ни души.
- Так ты что же - совсем один?!
- У меня в Садовом Поясе живет мама. Я, собственно, у нее
остановился.
- Блеск! - обрадовался Астахов. - Как тебя... Кратов! Мы этой ночью
решили учинить налет на озера, отпраздновать мой гиперфактор. Мы бы и днем
туда улетели, но пятеро ребят тоже надеются успеть до вечера расколоть
свои орешки. Не пойму только, зачем только они спешат: удовольствие надо
тянуть до последнего. Ну, естественно, нынче нам не спать... Давай с нами,
а? Будут, между прочим, не одни медики и не исключительно мужчины, это я
обещаю. Итак, я тебя жду в транспарке на нижнем ярусе в одиннадцать
вечера!
- Ничего не получится, - вздохнул Кратов. - Дела.
- Какие могут быть дела у ксенолога на Земле?! Ну, как пожелаешь. Я
тебя все-таки почему-то жду. Мало ли что, вдруг ты к вечеру все дела
переделаешь. Или ты тоже намерен растянуть удовольствие? - Астахов
перегнулся через стол к самому уху Кратова и зашептал: - К той девушке
можешь не подходить. С ней все в порядке. Ее друг сегодня сдает выпускной
экзамен - сейчас же в лицеях пора экзаменов. А она трясется. Ничего, такие
переживания полезны.
- Откуда ты знаешь?
- Я все знаю, - Астахов подмигнул. - Я медик. А лишь потом клоун.
Он подхватил выросшее до размеров арбуза голубое яйцо и пошел прочь
умелой чарли-чаплинской походкой. Петушок недовольно заквохтал, ссыпался
со стола и засеменил следом.
Кратов с сожалением покосился на грустную девушку. Помочь ей он и в
самом деле ничем не мог. Да и наивно было с его стороны полагать, будто у
такой славной девушки не окажется друга, ее ровесника, с которым у нее
общие интересы, общие воспоминания, может быть - общее детство. Для
звездохода это, конечно, не повод к отступлению, но означенное "общее"
запросто перетянет на любых весах те личные достоинства, которые мог бы
предложить ей он, звездный скиталец сорока с лишним лет и безо всякого
опыта земной жизни. Хотя опыт все же был, но очень давний и потому
малопригодный в данной ситуации.
Рассиживаться в кафе более не имело смысла. Джулеп был давно допит,
пирожное растаяло. Кратов ушел бродить по бесконечным кольцевым улицам
города, которого не было здесь, когда он улетал к звездам.
Он не заметил, как добрался до самого края жилого яруса. Далеко внизу
слаженно колыхались на ветру плотные кроны Садового Пояса, а где-то возле
самой линии горизонта бликовали на солнце зеркала озер. Кратов облокотился
на парапет и попытался разглядеть среди зелени крышу своего дома.
Бесполезно. Он не чинил эту крышу целую вечность и уже забыл, как она
выглядела в ту пору.
О человеке, что ушел однажды
Из Есину и скрылся среди гор,
Ступив в глубокий снег, -
Об этом человеке
Не слышно ничего с тех давних пор...
[Мибу Тадаминэ. Пер. с яп. А.Глускиной]
"Это про меня, - подумал он. - Это я ушел, а сейчас вернулся. И
некому меня расспросить о том, где я был и что видел. Потому что не
осталось никого в этих местах, кому я был бы интересен. Только мама. Но и
она ни о чем не расспрашивает".
Домой Кратов вернулся затемно. Шел пешком, старательно обходя
молодые, до колен, деревца и все время теряя в сумерках змеящуюся
тропинку. За его спиной полыхал тысячами огней, нависая над Садовым Поясом
огромной елочной игрушкой, Оронго - город, воспринявший от прежнего
крохотного поселка лишь имя и ничего больше, Он жил собственной жизнью,
бурной и не совсем понятной, но ни единого звука не долетало вниз, даже
разноцветье огней почти не проникало под зеленый полог. Садовый Пояс
тихонько дремал у подножия города, как лохматый добродушный пес,
уткнувшийся носом в ботинки хозяина. Только изредка где-то над головой
возникал слабый посвист проносящихся в ночном небе гравитров, и тогда на
миг предупредительно смолкал слаженный хор цикад.
На веранде замаячил слабый колеблющийся клубочек света.
- Костик, это ты? - спросила Ольга Олеговна, приподнимая повыше
ладонь, откуда истекало это странное свечение.
- Я, мама. - Кратов осторожно взял ее за тонкое, хрупкое запястье. -
Что это? Никогда такого не видел.
- Светляк. Его зовут Люцифер. Он живет здесь в саду, а по ночам
приходит ко мне в гости. Ему нравится у меня на руках.
- Какой огромный...
- Он тебя немного боится. Видишь, свет чуточку голубоватый? Когда он
успокоится, то засияет зеленым.
Ольга Олеговна бесшумно, как тень, опустилась в плетеное кресло.
Легким, молодым движением откинула волну темно-русых волос, скользнувшую
на лицо. Кратов осторожно сел напротив. Кресло под ним жалко заскрипело.
- Ты просто великан, - сказала Ольга Олеговна. - А моя мебель не
рассчитана на великанов.
- В мой прошлый приезд тут была, кажется, дубовая скамья.
- Да, она больше подходила для богатырских застолий. Но мои богатыри
гостят очень редко. А чужие не бывают вовсе. Я же выгляжу рядом с ней
просто нелепо... К следующему твоему набегу я подготовлюсь специально и
придумаю, где тебя усадить.
"Она не меняется, - подумал Кратов. - Меняюсь только я, а она все та
же. Когда-нибудь я наберусь отваги и спрошу, в чем секрет".
- Как тебе понравился город? - Ольга Олеговна небрежно обрисовала в
воздухе контуры чего-то разлапистого.
- Я... еще не решил.
- И я тоже. Хотя он вырос у меня на глазах. Прямо из ничего, из
песка. Наверное, мы так и остались в душе пустынниками. Не то от слова
"пустыня", не то от слова "пустынь".
- А в чем разница?
- Пустынь - это монашеская обитель.
- Понятно, - хмыкнул Кратов. - Недавно один человек уже назвал меня
аскетом. Правда, это было на Сфазисе...
- Я постелила тебе в вашей с Игорем старой комнате. Жаль, что ты
ненадолго. В общем-то, у них с этим городом вышло неплохо.
- Я пробуду здесь очень долго, мама. Целый месяц, а то и два. Я тебе
еще надоем!
- Месяц... - Ольга Олеговна качнула головой. - Без малого вечность.
Ты никогда не задерживался дома дольше, чем на неделю. И мне кажется, что
ты и на этот раз не усидишь. Вы оба пустынники. Кочевники, туареги... Вы
видитесь с Игорем?
- И часто. По каналам ЭМ-связи.
- Если бы хоть однажды вы встретились дома!
- Да мы же все здесь развалим!
...Игорь, старший брат, раддер-командор Южного отряда страйдеров,
полгода назад ушел в очередной сверхдальний поиск, в галактику 6822
Стрельца, и с тех пор никто ничего не знал о нем и его группе. Как и
обычно, перед страйдерами стояла единственная задача: обнаружить
сформировавшуюся либо близкую к тому пангалактическую культуру, оценить
хотя бы в первом приближении ее внешние проявления. Будь то
широкомасштабная астроинженерия, как в Двойной галактике Гидры, или
управляемая ассимиляция культур, как здесь, в Галактическом Братстве
Млечного Пути, или еще какие-нибудь неизвестные доныне процессы. И
немедленно вернуться. Столь длительное отсутствие страйдеров означало, что
они достигли цели своего рейда и набирают информацию, либо их уже нет.
Экзометральная связь на таких расстояниях не действовала, глохла в
межгалактических гравитационных штормах, а разыскивать пропавших
страйдеров было бессмысленно. Как можно обнаружить их утлые суденышки,
вероятнее всего - разбитые, с угасшими сигнал-пульсаторами, среди мириад
звезд чужой галактики?..
- О чем ты думаешь, Костя? - спросила Ольга Олеговна. - У тебя лицо
стало... как у сфинкса.
В саду шуршал обязательный ночной дождик. Люцифер умиротворенно
мерцал зеленым.
Посреди ночи Кратова разбудили голоса под окном. Кто-то возился в
кустах малины. Неизвестный старался производить как можно меньше шума, но
по неумению достигал совершенно обратного эффекта.
"Нервничаешь, звездоход, - укорил себя Кратов, с неодобрением
прислушиваясь к собственному сердцу. - Весь на взводе, от шорохов
просыпаешься. Напрасно... Надо расслабиться, сыграть отбой, угомонить
строптивое подсознание, которому взбрело в подкорки, что я попал в чуждую,
а потому предположительно агрессивную среду. Эй ты там, серое вещество!
Запомни раз и навсегда: я дома. Дома! Я в родной среде, я здесь вырос,
черт вас побери совсем!"
Он бесшумно поднялся и на цыпочках подошел к окну. В темноте что-то
белело. Девушка, скорее даже девчонка-подросток, в белом платье, лицо
скрыто распущенными волосами и ветками малины. Рядом, разумеется, ухажер,
тоже весь в белом. И шепчутся. Кратов затаил дыхание, чтобы не спугнуть
парочку.
- Ну вот, опять я просплю все на свете... - ворчал юнец.
- И тебе влетит! - резвилась юница. - И поделом: по ночам спать надо,
а не бродить неизвестно где и неизвестно с кем.
- Известно, давно уже всем известно с кем. Весь город знает. От одной
болтушки.
- Кто же эта болтушка?
- Есть такая... Смотри, какая малинища!
- Разве? Я думала, это шиповник. Сейчас мы ее...
- Лучше не надо. Вдруг это какой-нибудь экзотический сорт с лечебными
качествами? У нас двое как-то налетели на такой фрукт. Думали - яблоки,
объели полдерева, а потом оказалось - почки для вакцины от спутниковой
лихорадки. Ох, и чистило их!.. А завтра мы где встретимся?
- Завтра уже наступило, а мы еще не расставались.
- Ну тогда с добрым утром!
- Приветик! А почему ты об этом спросил? Торопишься улизнуть? Не
выйдет, я тебя так просто не отпущу, ты меня еще провожать пойдешь через
полгорода, ножками.
- Я и сам так просто не уйду.
- Может быть, тебя дома потеряли, мальчишечку?
- Конечно, потеряли!.. Но дело не в этом. Просто в последнее время я,
грустно сказать, засыпаю на занятиях.
- Какой сты-ыд! - девушка захихикала. Кратов живо представил себе ее
мордаху: ехидную, остроносую, веснушчатую и обязательно с хитрющими
зелеными глазами. - А еще последний курс! Гнать таких в три шеи!
- Тебе смешно! А у меня экзамены...
- И что?
- И все. Получу диплом - и вперед, в Галактику!
Кратов едва не взвыл. "Господи! - подумал он. - В этом мире ничего не
меняется".
Два десятка лет назад он точно так же торчал всю ночь напролет под
чужими окнами и распускал павлиний хвост перед дамой своего сердца. А она,
пряча улыбку, поддакивала ему, подзуживала на новые откровения. Им было
поровну лет, но в силу самой природы она повзрослела и поумнела раньше и
потому выслушивала его трели со спокойной женской мудростью. Ни на миг не
забывая, кто он есть на самом деле - маленький, напыщенный хвастунишка,
гордый своим несуществующим пока высшим предназначением. Но благодаря той
же мудрости оставляя его похвальбы за скобками. До поры...
"Не из нашего ли с Астаховым кафе эта девочка? Вроде бы нет. Трескали
бы уж лучше малину, чем болтать попусту!" Кратову внезапно пришло в
голову, что если парочка вдруг вознамерится погулять вокруг дома и
наткнется на Чудо-Юдо-Рыбу-Кит, который лежит на заднем дворе и запасается
впрок дармовой рассеянной энергией, то может произойти конфузия. "Пустяки,
- решил он. - Новые впечатления никому не повредят. Ни им, ни Киту. Только
бы обошлось без визгов и обмороков".
Все так же крадучись он вернулся в постель. Сон, разумеется, не шел.
"Тектон был прав. Здесь меня буквально захлестнут воспоминания.
Совладаю ли я с ними?.."
Шепот за окном удалялся, стихал.
"Надо будет повесить над малинником транспарант: "Можно есть".
Светящимися буквами. Да и самому отведать".
Кратов несколько раз с остервенением крутнулся с боку на бок и
внезапно, рывком сел. Он почувствовал, что ему просто необходимо
освободиться от воспоминаний, которые выбрались на свет из потаенных
закоулков его памяти и теперь буйно, разноголосо толпились в сознании.
Требовалось хоть что-нибудь, куда можно было перелить их - по принципу
сообщающихся сосудов.
Почему с ним так не бывало раньше?!
"Вот беда, - Кратов горестно улыбнулся. - Послушный мальчик Костик. А
это где я слышал? Тоже какое-то воспоминание... До недавнего времени я был
нацелен на работу. И работал так, что пыль крутилась столбом! Но явился
тектон Горный Гребень и перенацелил меня на мое прошлое. И вот оно
пробудилось во мне, и теперь я у него в плену".
На столике в изголовье стоял мемограф - старый, но еще надежный
прибор для записи информации на кристаллы. Из тех, что уже вышли из
всеобщего употребления, но сохранились у ретроградов и любителей старины.
Мемограф не был в деле, быть может, с того часа, как юный Костя Кратов
ушел в Галактику. Как назло, в нем не осталось ни одного кристаллика. "Ну
конечно, я все свои записи прихватил с собой. Дневники, мудрые речения,
излюбленные стихи в стиле "танка", "хокку" и "сэдока", и даже драму в
античном стиле на исторический, понятное дело, сюжет. Что-то из Плутарха.
И ведь ни разу не воспользовался, пока не потерял! Где же я их посеял - до
Псаммы или после?"
Зато под мемографом обнаружилась тонкая стопка бумаги. Кратов
поспешно, пока ничего не улетучилось из памяти, нашарил в кармане
брошенной на стуле куртки перо и примерился, чтобы начертать первый
символ.
Но рука его замерла на полдороге.
"У нее были рыжие волосы, целое облако теплого огня. И нос в
веснушках. И лукавые зеленые глаза. Она все время посмеивалась надо мной.
Она была умнее и лучше меня. А я любил ее как сумасшедший и думал, что чем
страшнее разрисую опасности, стерегущие меня в Галактике, чем большим
героем покажусь ей, тем сильнее она полюбит меня. Вот дурень-то... Ей были
безразличны эти дутые опасности и мои ненаступившие подвиги. Не этого она
ждала от меня, не это во мне искала. Но что же тогда? Быть может, сейчас,
на пятом десятке, я знаю, чего ждут от нас женщины? Как бы не так... Ну
кому интересна моя память об этом?!"
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ (1)
Корабль был пристыкован к западному шлюзу, знаменитому самым длинным
переходником на всей базе. Кратов успел сосчитать до трехсот, прежде чем
достиг тамбура. При его приближении ожил и замигал чисто-синий глазок
видеокамеры на бронированной двери, а нелюдской, с перезвоном хрусталя
голос негромко испросил фамилию и личный код. Кратов назвал. Тяжелая,
перехваченная полосами кованного металла дверь неожиданно легко
откатилась, из-за нее ударил сноп яркого света, ослепляющий после
тамбурного полумрака.
- Архаизм, - проворчал Костя сквозь зубы. - Дешевая экзотика...
Во всей цивилизованной Галактике давно уже не было таких крепостных
стен и ворот. Когда нужно было как-то ограничить доступ, применялись более
современные и надежные средства вроде изолирующих полей. Не видно, не
слышно, и при всем том никаким тараном, фогратором, чертом и дьяволом не
прошибить.
По-прежнему чувствуя себя большим звездным асом, по странному
недоразумению угодившим на доисторическую ладью, Кратов прошел по
центральному коридору корабля, служившему как бы продолжением долгой кишки
переходника. Внутри дела обстояли гораздо утешительнее. Корабль оказался
на уровне эпохи. Он принадлежал к славному семейству грузопассажирских
малых трампов класса "гиппогриф". Не так давно сошедший со стапелей,
совсем не битый, а значит - и совсем не латанный. Судя по размерам и числу
дверей, выходивших в коридор, "гиппогриф" мог принять на борт до
пятидесяти живых душ и никак не меньше килотонны багажа. То есть
практически сколько поместится при соблюдении удобств экипажа.
Костя на ходу коснулся пальцами теплой на вид розовой обшивки стен.
Она и вправду оказалась теплой, через нее руке передалось едва уловимое
подрагивание. Трясся, понятное дело, не сам корабль, а вся база, с которой
он был соединен пуповиной шлюза. База была древней, ее так и величали -
Старая База. Она болталась здесь, на орбите вокруг Земли, едва ли не с
начала тысячелетия. Через нее пролегали первые регулярные трассы внутри
Солнечной системы. И до сих пор каждые несколько минут к ней кто-то
причаливал, а кто-то в то же самое время "выбирал якорь".
Дверь на центральный пост была перекрыта белесой перепонкой. Над ней
светился транспарант с упреждающе выставленной ладонью. Здесь тоже замигал
глазок, на сей раз зеленый, и голос, уже почти совсем человеческий,
спросил то же самое и вдобавок пароль. Костя ответил как полагается, в
необходимой последовательности. Пароль ему сообщили на Земле, в Отделе
навигации.
Перепонка чавкнула и разошлась.
На центральном посту уже пребывал Стас Ертаулов, которому надлежало в
этом рейсе исполнять обязанности третьего навигатора. При полном параде,
во всех регалиях, включая нашивки пилота третьего класса и нагрудный знак
училища. Блестящие черные волосы аккуратнейше уложены под Элвиса Пресли,
загорелое лицо сосредоточено, челюсти мужественно сомкнуты, стальной взор
устремлен на экран перед собой. Бог знает кем он воображал себя в эту
минуту. Даже не шевельнулся на звук шагов.
- Привет, - сказал Костя и кашлянул.
- Опаздываете, Второй, - строго сказал Ертаулов, не поднимая головы.
- Никого же нет, - пожал плечами Кратов.
- Все давно здесь. И мастер, и инженер-навигатор. Инспектируют
гравигенную секцию. А между тем вы, Второй...
- Ладно тебе выпендриваться, - сказал Костя беззаботно и прошел на
свое место.
В глазах Стаса забегали искорки интереса.
- Ты где откопал такое слово?!
- Сам придумал, - улыбнулся Кратов. - У нас все так говорят.
- Ну, в самом деле, - произнес Ертаулов, оправдываясь. - Я тут с
утра. Потом нагрянули эти двое. Тут тебя еще ожидает сюрприз... А ты
заявляешься едва ли не к вводу программы. И даже знак не надел!
- Тебе станет приятно, если я его нацеплю?
- Двое "Сатурнов" - не один "Сатурн", - веско сказал Ертаулов.
Кратов вытащил из кармана форменной куртки знак училища - голубой
Сатурн на фоне чернозвездного неба - и приладил на грудь.
- Теперь видно, что ты не с улицы, - промолвил Стас с
удовлетворением.
- А что за сюрприз такой? - спросил Костя.
Вместо ответа Ертаулов проворно крутанулся в кресле и вскочил на
ноги. Кратов обернулся. На центральный пост входили двое: командир и
инженер-навигатор. Поскольку трамп был ошвартован, а не находился в
полетном режиме, полагалось приветствовать командира стоя. Что Костя и
сделал.
- Гм, - командир выглядел недовольным. - Дверь была незаперта.
Причины?
- Виноват, - сказал Костя и зарделся. - Но посторонних на борту,
кажется, нет.
- Угадали, Второй, - сказал командир. - Пассажиров не предвидится.
Груз - закрытый контейнер и двести стандартных ящиков. Но дверь следует
закрывать. Итак, я первый навигатор этого корабля, Пазур Олег Иванович.
Возраст мастера угадать так сразу было невозможно. Где-то в широком
диапазоне между сорока и восьмьюдесятью. Он был невысок - его седая
макушка находилась примерно на уровне кратовского плеча. Худое лицо
обтянуто зеленовато-коричневой кожей: "загар тысячи звезд", который ничем
уже не вывести. Тонкие губы сердито поджаты, взгляд прозрачно-серых глаз
пристален и холоден. Все как у Стаса две минуты назад, но отнюдь не
понарошку.
Костя назвался:
- Второй навигатор Константин Кратов. - И вдруг от растерянности
брякнул: - Можно просто Костя.
Ертаулов сдавленно застонал.
- Инженер-навигатор Рашида Зоравица, - прозвучал среди наступившей
осуждающей тишины мягкий и неожиданно мелодичный голос.
Это и был обещанный сюрприз.
Инженер-навигатор оказался девушкой. Притом потрясающе, невозможно
красивой. Костя никогда еще таких не встречал. Все в ней было вызывающе
ярким, броским. Если волосы, так черные до синевы вороньего крыла. Если
глаза, так голубые до свечения. Если губы, так будто иконной киноварью
очерченные. Фигура в полном соответствии с античным каноном. Если только
можно вообразить Афродиту Милосскую в белой летной форме, с разноцветными
нашивками и со знаком училища - золотое солнце в рогатой короне и в
обрамлении долгохвостых комет - на высокой груди...
- Можно просто Рашуля, - сказала девушка и улыбнулась. - Русским
почему-то нравится звать меня так.
- А как надо? - оживился Ертаулов.
- У нас, хорватов... - начала было Рашида, но покосилась на мастера и
замолчала.
- Гм, - Пазур нахмурился еще сильнее. - Будем полагать, что церемонии
завершены. И приступим к работе. - Он прошествовал на середину поста и
встал лицом к экипажу. - Итак, этот мини-трамп класса "гиппогриф",
бортовой индекс "пятьсот-пятьсот", нам надлежит доставить с грузами на
галактическую базу "Антарес", каковая, естественно, расположена в звездной
системе Антарес. Там он будет передан местному Отделу навигации. Мы же
попутным рейсом вернемся на Землю. Разумеется, если не обнаружится
необходимость перегнать сюда какой-либо иной корабль тем же способом.
Данная транспортная операция рассматривается как практическое занятие по
курсу космонавигации. По ее результатам всем вам будут высказаны
соответствующие оценки. Каковые несомненно повлияют на заключение
экзаменационной комиссии о вашей профессиональной подготовке и на
последующее распределение. К тому же, за выполнение задания на личный счет
каждого будет перечислено по пять тысяч энектов. Вопросы?
- Нет, - ответил Костя за всех. Потому что по судовой роли числился
вторым после мастера. К тому же, пока все и так было ясно.
- Продолжаю, - сказал Пазур. - Длительность рейса около трех суток по
бортовому времени. Отбытие завтра в десять утра. Медкомиссия - за два часа
до старта. Опоздания недопустимы. Покидать базу запрещаю. С этого момента
экипаж находится в состоянии полетной готовности. Инспекция корабля - до
двенадцати часов местного времени. После обеда, с четырнадцати до
шестнадцати - ввод полетной программы. С шестнадцати до восемнадцати -
надзор за грузовыми работами. С восемнадцати - отбой до восьми утра
следующего дня. Напоминаю, что продолжительность суток здесь совпадает с
земной. Вопросы?
- Нет, - повторил Костя.
- Характер груза? - вмешался Ертаулов.
- Не вникал, - сказал Пазур. - При погрузке можете полюбопытствовать.
Объявляю второму и третьему навигатору замечание. Второй не выдержал паузы
для возможных вопросов со стороны экипажа. Третий задал вопрос после
ответа второго навигатора. Итак, продолжайте работу. А вас, - он
повернулся к Рашиде, - попрошу со мной.
Уходя, командир бросил ледяной взгляд на Кратова и прикоснулся к
сенсорной панели возле двери. Перепонка за ним сомкнулась.
- Эк он тебя, - сказал Ертаулов. - И мне перепало. Да ты садись,
отрабатывай свои пять тысяч энектов.
Кратов послушно сел. У него немного кружилась голова.
- Ты, Костя, будто Казанова какой, - промолвил Ертаулов с усмешкой. -
Понимаю, девушка примечательная, но нельзя же так меняться в лице! Потом,
у тебя же, по моим сведениям, сердце занято.
- Занято? - переспросил Костя. - Кем? Что ты имеешь в виду?
- Ну, ну, - сказал Стас увещевающе. - Весь курс вот уже пять лет с
волнением следит за развитием твоего романа с некой рыжекудрой
чаровницей...
Он осекся, потому что ожидал совсем не такой реакции. Кратов мог
вмазать ему между глаз ответной колкостью, благо и сам Ертаулов был уязвим
по многим позициям. Кратов мог до грубости резко осадить, такое за ним
водилось, да в подобной ситуации он и имел на это право. Кратов мог
покраснеть, что тоже походило на него, и замять разговор, что походило на
него гораздо меньше. В конце концов, мог просто запулить в Стаса чем ни
попадя.
Но Костя просто сидел, ссутулившись и наморщив лоб, словно не
понимал, о чем шла речь.
- Ты смотри, - на всякий случай сказал Ертаулов, чрезвычайно
удивленный. - Если я не туда вырулил, ты меня поправь. У меня язык, сам
знаешь, впереди головы. Ты на то и Второй, чтобы Третьего притормаживать.
- Ерунда какая-то... - пробормотал Костя и тряхнул головой. - Ладно,
Стас, давай-ка и впрямь за дело. Только не люблю я эти трампы! Сидишь как
манекен и глядишь, как мастер кораблем ворочает. По мне лучше грузовой
блимп: хоть и колымага, зато ты сам себе хозяин.
- А корабли миссий, "кормораны"? - с облегчением подхватил Ертаулов.
- Защита высшего класса, гравигенераторы тянут что твоя черная дыра,
сигнал-пульсаторы такие, что в Ядре слышно...
- Мечта! - застонал Костя. - Феерия! Ты пока заводи потихоньку этот
паровоз Стефенсона, а я еще немного помечтаю.
Как и ожидалось, инспекция корабля прошла успешно. Все управляющие
системы пребывали в рабочем состоянии, охотно отзывались на внешние
раздражители и готовы были с честью исполнить свой долг в полете.
- Баста, - сказал Ертаулов. - Я бы чего-нибудь съел.
- Я тоже, - сказал Костя. -
В прежние года
Не стеснялись этих слов
В песнях и стихах:
Редька, баклажан, имбирь,
Вяленая дыня, лук.
[Одзава Роан. Пер. с яп. А.Долина]
Куда пойдем?
- Куда угодно. И чтобы там совершенно случайно оказалась Рашуля.
Какая девушка!.. По моим расчетам, она тоже должна к этому моменту
проголодаться.
- А если рядом окажется еще кто-то?
- В смысле - какой ни то ее местный ухажер? Что ж мы с тобой, не
звездоходы?
- Да нет. Кто-то такой же... яркий.
- Ну и прекрасно. Двое "Сатурнов" - не один "Сатурн". А четверо - не
трое. Даже если не все из них "Сатурны".
- Перед полетом не следует расслабляться.
- Это точно, - согласился Стас и вздохнул. - Хорошо, что Рашуля летит
с нами, а не остается. Это был бы удар. Я бы в миг расслабился... Не будем
поэтому отвлекаться на местных валькирий. Будем отвлекаться исключительно
на членов нашего доблестного экипажа.
- В тебе говорит трюмный патриотизм.
- Еще бы! А в тебе ничего такого не говорит?
- Только чувство голода. И еще, пожалуй, острое желание утопить тебя
в душевой. Ты хотя бы знаешь, кто такие валькирии?
- Разумеется, нет. И это неважно. Главное, что я слышал о них.
- Что, что ты о них слышал?!
- М-мм... "Полет валькирий" Вагнера. Куда-то они там летели. Слово
красивое. Весомое. Я не специалист по словам. Я даже до этого дня не знал
глагола "выпендриваться". А теперь знаю и буду им злоупотреблять. Ты пока
еще что-нибудь подготовь из своего богатого лексического запаса.
- Куда идем-то? - повторил Костя недовольно. - В пилотский буфет или
в бар при шлюзах?
- Держи, - Ертаулов покопался в карманах и кинул ему дольку "манны
небесной", субмолекулярного пищевого концентрата в серебристой обертке. -
Очень похоже на вяленую дыню, о которой ты только что распространялся.
Только глотай не жуя. Иначе не тот эффект.
Костя развернул обертку и сунул янтарно-желтую пластинку в рот.
- Скорее на переспелый банан, - заметил он глубокомысленно.
- Теперь до ужина мы сыты, - произнес Ертаулов. - А вечером, старшой,
пойдем не в буфет, не в бар с их дурацкими автоматами, а в ресторан.
Музыку послушаем, попляшем со здешними сильфидами. Рашуля наверняка там
будет. Боже, какая девушка!.. Давай, что ли, программу к приходу мастера
набросаем.
- Угу, - сказал Кратов и с сожалением проглотил дольку. - Мастер
обещал нам трое суток полета. А на Земле, помнится, говорили о полутора.
- На Земле нам сулили не мини-трамп, а большой блимп. И не базу
"Антарес", а всего-навсего Сириус. Как ты понимаешь, это совсем другое
дело. Видно, что-то у них там изменилось.
- Надо было спросить у мастера...
- А какая разница?
Костя подумал.
- В сущности, никакой, - сказал он неуверенно, потому что вдруг
где-то в самой глубине души, подсознательно, ощутил, что разница все же
есть. Не для Стаса, не для красавицы Рашули, а именно для него одного. Но
в чем она состоит, понять так и не смог. - Антарес так Антарес. Что мы,
Сириуса не видели?
- К тому же, пять тысяч энектов - не три тысячи. А три вахты с
Рашулей - это не одна вахта с Рашулей. С такой девушкой!.. Как ты
считаешь, звездоход?
- Угу, - пробормотал Костя, хмурясь. Ему не очень-то нравилось его
состояние. Он не придумал ничего лучшего, чем укрыться за маской уставных
отношений и рявкнуть металлическим голосом: - Разговоры, Третий!
Приступить к вводу!
- Понял, Второй, приступаем, - с готовностью ответил Стас. -
Исходная: Старая База, конечная: база "Антарес". Дистанция пятьдесят два
парсека. Режим хода нормальный. Продолжительность хода по бортовому
времени семьдесят часов. Из них хода в экзометрии пятьдесят часов.
Поправки, Второй?
- Три точки гравитационных возмущений, - сказал Костя. - Две черных
дыры и область активности астрархов.
- Понял, Второй, - казенным голосом объявил Ертаулов. И тут же съехал
на обычный тон. - А что там за астрархи такие?
- Вот здесь, - Кратов высветил на экране карту звездного неба. -
Строят шаровое скопление. Подробностей они мне, понятно, не докладывали.
- Поправку принял, - сказал Стас. - Насчет подробностей.
- Р-разговоры! - снова лязгнул Кратов.
- Выпендриваетесь, Второй, - не утерпел Ертаулов.
До прихода мастера они почти закончили работу. Явившийся к
четырнадцати часам по бортовому времени Пазур, храня на коричневом лице
гримасу недовольства, молча сел в свое кресло, прослушал доклад Кратова и
слегка кивнул. Пальцы его, тонкие и длинные, как у музыканта, легли на
пульт. Кратов бросил короткий взгляд за спину. Инженер-навигатор Зоравица
была на месте и внимала тому, как Стас комментировал бегущую по экранам
программу полета. Но улыбнуться Косте она все же успела.
- Это что? - нарушил молчание Пазур и остановил кадр.
- Астрархи, Первый, - сказал Ертаулов. - Согласно информации второго
навигатора.
- Гм, - Пазур помрачнел. - Второй, с чего вы взяли, что здесь
астрархи?
- Позавчера... - краснея, сказал Костя. - В сводке новостей...
- Тоже мне источник, - буркнул мастер. Он убрал программу с экрана. -
Вызовите лоцию, да поживее.
Костя, закусив губу, набрал вызов. Перед ним вспыхнула расчерченная
светящимися линиями изограв и прошитая стежками трасс карта участка
пространства между Солнцем и Антаресом. Судя по лоции, там все было тихо.
Никаких астрархов. Две черные дыры, разумеется, присутствовали на своих
местах.
- Жду объяснений, Второй, - сказал Пазур.
Кратов молчал. Рядом виновато сопел Стас.
- Третий, ваш комментарий?
- Вины с себя не снимаю, - промямлил Ертаулов. - Готов искупить
кровью...
- Сдалась мне ваша кровь, - хмыкнул Пазур. - Обоим замечание. -
Кратов приподнял повинную голову, над которой вдруг истаял секущий меч. -
За отсутствие должной уверенности в плодах своего труда. И за неумение
пользоваться лоцией. - Мастер не глядя ткнул пальцем в сенсор, и на
злосчастную карту наложилась объемная проекция гравитационного пузыря. -
Второй прав. Лоция составляется на века и весьма консервативна. Чтобы
внести в нее изменения, нужно специальное решение Навигационной комиссии.
А до такового решения существует особый раздел лоции, именуемый
"Оперативные поправки". Будем полагать, что вы от испуга забыли о том, как
вызывать его на экран. А сводка новостей никогда не была для навигатора
основанием к коррекции курса. Вы поняли меня, Второй?
- Угу, - сказал Костя.
- Это не ответ звездохода! - зарычал Пазур.
- Понял, Первый! - рявкнул Кратов. - Впредь обязуюсь перед вылетом не
просматривать новостей!
Рашида тихонько хихикнула - так, чтобы ее услышал только Костя.
- Продолжайте, Третий, - благосклонно молвил Пазур.
Ертаулов шумно, с большим облегчением вздохнул.
Диспетчерский пункт, металлический шар в облицовке из сверхпрочной
керамики, был далеко вынесен за пределы базы, словно рачий глаз на
стебельке. Отсюда весь "гиппогриф" был виден как на ладони.
- Только вы, детишки, пожалуйста, сидите тихо, - сказал диспетчер
мягко и в то же время обещающе. - Иначе, уж не обессудьте, в два счета
попру долой.
- Понятно, - сказал Костя. - Мы будем молчать, как рыбы в пироге. А
это что - тоже экран?
- Первое предупреждение, - произнес диспетчер. - Где?
- Вот тут, под ногами.
- Конечно. Здесь везде экраны. Мы сидим внутри сплошного экрана.
- А почему у вас только фронтальный обзор, а не полный?
- О, господи, - вздохнул диспетчер. - Потому что мне этого
достаточно!
Тем не менее он протянул руку в сторону и вверх и негромко щелкнул
пальцами. Пол под Костиным креслом исчез, а вместо него разверзлась
бездонная пропасть. Море черной пустоты, кое-где присыпанное звездной
пудрой и слегка подсвеченное краешком атмосферного ореола Земли. Посреди
этого мрачного провала спокойно висела некая угловатая разлохмаченная
конструкция. Вокруг нее, будто муравьи возле дохлой мыши, мельтешили
крохотные одноместные ремонтные модули.
- Только не спрашивай, что это такое, - шепотом предупредил Стас. - А
то и в самом деле вылетим отсюда. В конце концов, наше дело - наблюдать за
погрузкой.
- Интересно же! - прошипел Костя, сражаясь с неодолимым желанием
поджать ноги.
- Это "Луч-3", - вдруг сказал диспетчер. - Слыхали?
- Слыхали! - в один голос подтвердили Кратов с Ертауловым.
- Он тут на вечном приколе. Его уже лет десять пытаются привести в
божеский вид, подлатать, чтобы после превратить в музейный экспонат. Вот,
мол, как мы начинали летать к звездам, как тяжко и трудно было нашим
предкам, какие это были смельчаки. Да и сумасброды, в общем-то.
- Вы тоже считаете их сумасбродами? - выжидательно спросил Кратов.
- Нет, я так не считаю. Я думаю, они, наши предки, не были ни
смельчаками, ни сумасбродами. Просто они очень хотели построить корабль и
полететь к звездам. И чем скорее, тем лучше. Им было наплевать, надежна ли
посудина, удобно ли в ней жить и вернется ли все это хозяйство домой.
Самое любопытное, что практически все звездолеты серии "Луч" вернулись.
Своим ходом. В том числе и этот. Правда, экипажа на нем не было. Он шел
пятьдесят лет - двадцать пять туда и двадцать пять обратно. Никто в то
время столько не жил: средний возраст астронавтов составлял сорок лет. Они
добрались до цели уже стариками.
- Нужно было послать молодых, - сказал Ертаулов.
- Можно было послать и детей, - усмехнулся диспетчер. - Но они летели
не на прогулку и не заботились об обратных билетах.
- Я слышал, Корпус Астронавтов не хочет, чтобы тут был музей, -
вставил Костя. - В сводке новостей передавали... - Тут он припомнил
инцидент с лоцией и прикусил язык.
- Я тоже слышал, - сказал диспетчер. - И говорил с ребятами, что
ремонтируют "Луч". Противится не Корпус Астронавтов, а спецкомиссия при
нем. Та, что расследует всякие странные странности. Они там считают, что
на обратном пути с экипажем произошло нечто экстраординарное. Что они не
умерли один за другим, а просто исчезли. Все одновременно. Понятно, что
никакой спецкомиссии это не понравится. А вдруг, к примеру, на корабле,
где-нибудь в отдаленном отсеке, притаилась какая-то космическая дрянь и
ждет своего часа, чтобы извести доверчивых и беспечных экскурсантов?
- Ерунда, - произнес Костя уверенно. - За десять лет она давно бы уже
себя проявила.
- Малыш, - сказал диспетчер ласково и обернулся, чтобы получше
разглядеть, кто здесь ляпнул такую глупость. У него было круглое
веснушчатое лицо с первыми признаками "загара тысячи звезд". Возможно, он
был старше Кратова лет на пять. - Не так давно на старой
законсервированной базе в окрестностях Юпитера... - он вдруг замолчал и
снова повернулся к экранам.
- Я знаю эту историю, - с готовностью объявил Стас.
- Еще ремонтники говорили мне, что один человек из спецкомиссии
записал особое мнение, - сказал диспетчер. - Мол, никуда экипаж не
пропадал, а по сей день находится на борту. В полете они пересекли область
пространства с нетрадиционными характеристиками и все вместе перешли в
особое состояние. С нашей точки зрения нематериальное.
- А правда, что "Луч-10" угнали прямо с верфи? - спросил Ертаулов.
- Как это - угнали? - удивился Кратов.
- Второе предупреждение, - прохрипел диспетчер. После небольшой паузы
добавил: - Правда. Это было почти сто лет назад. Или двести.
- Я об этом ничего не знаю! - забеспокоился Костя.
- Темная история, - сказал Стас важным голосом. - Видимо, о ней не
очень-то приятно вспоминать, поэтому так мало информации.
- Что и говорить, - согласился диспетчер. - А не сыграть ли всем нам
в молчанку?
- Давайте попробуем, - сказал Костя. - А что будет, если я тоже
щелкну пальцами?
- Тогда я тебя убью, - пообещал диспетчер.
Мини-трамп "пятьсот-пятьсот" недвижно парил возле крутого бока базы,
залитый отраженным солнечным светом. Он походил на гигантскую тропическую
медузу, вольготно распростершую свои сияющие щупальца в угольно-черной
воде. Створки резервного люка были раздвинуты, и туда со всевозможной
осторожностью, направляемый ориентированными полями, вползал огромный
голубой контейнер. Его опоясывали многочисленные ребра жесткости, на
торцах виднелись беспорядочно расположенные вздутия.
- Походный салон-вагон Его Императорского величества, -
прокомментировал Ертаулов. - Интересно, что там внутри?
- Третье предупреждение, - сказал диспетчер. - Это я у вас должен
спрашивать. - Он прикрыл глаза, будто к чему-то прислушивался. - Масса
пять тонн, центр тяжести сильно смещен. Очевидно, имеются обширные
пустоты. Что вы там везете, господа навигаторы?
- И в самом деле, - сказал Костя. - Что еще за тайны? Экипаж должен
знать обо всем, что находится на борту вверенного ему корабля.
- Вы что, и вправду не знаете?! - изумился диспетчер. - Ну, орлы! -
Он повернул лицо к трепетавшему над пультом шарику микрофона и громко,
отчетливо произнес: - Диспетчер "запад-восемь" командному модулю погрузки
борта "пятьсот-пятьсот". Что грузите?
- Командный диспетчеру, - немедля откликнулись прямо над ухом у
Кости. - Закрытый контейнер нестандартного типа.
- Это я вижу, - сказал диспетчер нетерпеливо. - Что в контейнере?
Наступило недоуменное молчание. Потом стало слышно, как далеко отсюда
спрашивают: "Что он нам голову морочит?.." Наконец командный модуль
сердито ответил:
- Диспетчер, где-то рядом с тобой должны сидеть навигаторы. Возьми их
за шкварник и встряхни, они знают.
- Это вам не тайна покинутого "Луча-3", - веско промолвил Ертаулов. -
Это вам не призраки юпитерианских баз.
- Ничего не понимаю, - сказал Костя. - Неужели никто в радиусе
двухсот километров не может толково разъяснить мне, что в этом
салон-вагоне?!
- Баста, - заявил диспетчер. - И не говорите, что я вас не
предупреждал. Корабль мы вам загрузили, у меня на очереди еще десяток
бортов. Топайте, ребята.
Он пошевелил пальцами в воздухе, и "гиппогриф" исчез с экрана. Его
место заняло изображение пузатенького блимпа с десятками заранее
разверстых шахт боковых люков.
Кратов и Ертаулов со вздохами поплелись прочь. Казалось, они шли
прямо по пустоте, а далеко под их ногами спал мертвым сном в черной могиле
всех могил древний звездолет.
- Разузнаете, что в контейнере - сообщите мне, - бросил диспетчер
вдогонку.
- Да ну его, этот ресторан, - сказал Костя. - Шум, гам, музыка
дурная... Пойдем лучше в бар, поужинаем - и на боковую.
- Ты своего отдыха еще не заслужил, - отрезал Стас. - Мы, друг Костя,
завтра уходим в рейс. Неизвестно, вернемся ли... - Он смахнул мизинцем
невидимую слезу. - А где космические волки проводят последнюю ночь перед
отплытием? Понятное дело, в таверне!
- Ну, если только ненадолго, - произнес Кратов с сомнением.
- Вот увидишь, мы окажемся там в полном составе, - на ходу убеждал
его Ертаулов. - И мастер, и Рашуля - они давно уже сидят в приятном глазу
полумраке, вкусно едят и слушают чарующие звуки. А то и отплясывают
какую-нибудь самбу-румбу! Лично я намерен получить максимум впечатлений от
своего пребывания в этом средневековом замке. А ты будешь моим паладином.
Или паланкином?
- Балдахином, - проворчал Костя.
Стас вел его по извилистым переходам Старой Базы, вдоль бронированных
стен, мимо тяжелых плит задраенных люков, которые, вполне возможно, никто
не раздраивал за последние сто лет, а то и с момента пуска всего
орбитального комплекса. Мимо них проходили, а иногда пробегали серьезные,
озабоченные своими проблемами люди. "Мы со своей беспечностью, наверное,
выглядим нелепо, - подумал Костя. - И даже раздражаем их". Несколько раз
вдалеке коротко и тревожно взревывала сирена, и тогда база нервно
вздрагивала.
- Если ресторан окажется закрыт, - признался Кратов, - я буду только
рад.
- С какой стати? - удивился Ертаулов. - Насколько мне известно, он
работает круглосуточно. И не выдумывай себе ничего сверхъестественного.
Никто здесь не отражает нападение космических агрессоров и не латает
пробоины от метеоритов. Здесь всегда так. Уж поверь моему житейскому
опыту, все же я сижу тут на двое суток дольше твоего.
Они остановились перед высокой и массивной на вид дверью, обитой
дубовыми досками, но под этим декором явно металлической. Над ней ровно,
успокаивающе светилась витая надпись "Ангел-Эхо". А чуть ниже помигивал
транспарант: "Ресторан наипервейшего класса. С высочайшего дозволения
Отдела навигации зоны Земли и Венеры. Вход во фраках, смокингах и
скафандрах высшей защиты категорически воспрещается!"
- С этим у нас порядок, - сказал Стас. - Можно, Костя, я пропущу тебя
вперед? Все же у тебя нашивки посолиднее. Пусть все думают, что это я с
тобой. А уж внутри распределим роли по справедливости.
Костя молча толкнул дверь. Та без усилий подалась, открывая его
взгляду просторное помещение, залитое рассеянным светом. Очевидно,
когда-то здесь был рабочий отсек, возможно - двигательная секция эпохи
реактивной тяги. От прежних времен сохранились мощные металлические
колонны, на которых покоились своды зала, да остатки шпангоутов и бимсов.
Возле каждой колонны и в темных нишах располагались столики. Ресторан был
практически пуст, если не принимать во внимание небольшой компании в
дальнем конце. Да еще кто-то маячил у кольцевой стойки в самом центре
зала.
- Тоска! - произнес Ертаулов.
Он был разочарован.
- Наоборот, все очень хорошо, - сказал Костя. - Без выкрутасов и
тихо. Не то что у нас на Земле: музыка ревет, фантомы шныряют по залу, уж
и не видишь, кто живой, а кто голограмма... Съедим чего-нибудь особо
экзотического - ну, там, шашлык по-орбитальному - и баиньки.
- Тебе бы только спать! - огрызнулся Стас и плюхнулся в ближайшее
свободное кресло. - Что они, вымерли? Я был тут дня три назад. Вавилон,
тропики, яблоку негде упасть. Как дома! Веселились, плясали всю ночь...
Где, где это теперь?!
Как бы в ответ на его монолог, в тишину упали мерные металлические
звуки, напоминавшие бой старинных часов. И лениво поплыла мелодия, вязкая,
с жужжанием ситара и глухими, отзывающимися где-то под сердцем ударами
барабана-табла. С потайных светильников сорвались лучи и радугой
рассыпались в заклубившемся по полу тяжелом седом тумане. Суровость и
аскетизм интерьера бесследно растаяли в этом нехитром колдовстве. Бывший
двигательный отсек понемногу превращался в совершенно иной, странный,
завораживающий мир.
Ертаулов уже не сидел букой, а счастливо улыбался, победно поглядывая
на слегка опешившего Кратова. Он был доволен произведенным впечатлением,
как если бы сам был причастен к сценарию разворачивавшегося вокруг них и,
в общем-то, главным образом для них действа.
Над пустым пятачком, огороженным кольцевой стойкой, вспучился пузырь
белого дыма. Он заструился к потолку, растекся по нему, скрыл от глаз. В
колебаниях дымного столба зародился некий ритм, будто там внутри прятался
кто-то живой. "Гляди, гляди", - зашептал Стас. Сквозь кипящее марево
явственно проступали очертания огромного тела. С каждым мигом они все
больше обретали плоть...
Посреди зала на задних ногах стоял чудовищный белый слон. Впрочем,
клыки были явно позаимствованы у мамонта. Слон сворачивал хобот в тугое
кольцо и затем вскидывал под самый потолок. Топтался на месте,
приплясывал, раскачивал лобастой головой, мотал просторными ушами, в одно
из которых была вдета серьга с изумрудом невероятных размеров. С каждым
ударом табла слон менял цвет, становясь последовательно розовым, голубым и
лиловым.
"Вон там, в углу!" - не унимался Стас. Костя обернулся. Никаких
шпангоутов, бимсов и комингсов не было и в помине. Вдоль стен недвижно и
грозно высились древние статуи. Многоглавые, многоликие, с воздетыми в
давно утративших смысл жестах десятками рук. В это сонмище, перекочевавшее
сюда откуда-нибудь из Махабалипурама, каким-то образом затесался
птицемордый Гор. Глаза статуй жили. С божественным равнодушием они
блуждали по залу, похожему на захваченный нечистой силой храм.
- Ничего, - согласился Костя. - Умеют. - Он уже опомнился и даже
слегка заскучал от голографических фантасмагорий. - А как здесь насчет
шашлыка по-орбитальному?
- Тебе бы только есть! - отмахнулся Ертаулов. - Отдыхай, любуйся...
Ты только вдумайся: под нами сотни километров пустоты до ближайшей тверди,
а мы сидим и наблюдаем за танцами слона в пантеоне. Тут тебе и природа,
тут тебе и искусство.
- Вдумался, - произнес Кратов после недолгой паузы. - И нашел твои
рассуждения странными. Во-первых, под нами не пустота, а газовая оболочка.
Между прочим, ты в ней родился и привык существовать с максимальным
удобством. Во-вторых, в природе розовых слонов не бывает. Особенно с
серьгами. В-третьих, искусство - это Махабалипурам. А ресторан "Ангел-Эхо"
- это совсем другое понятие. Я не хочу, чтобы Мадонна Литта мне
подмигивала, когда я стану поедать свой шашлык. Уж лучше я поеду в Эрмитаж
и буду стоять возле нее всю ночь, раскрыв рот.
- Ты положительно невыносим, - сказал Ертаулов. - Тебе кто-нибудь
говорил об этом раньше?
- Да ну тебя, - обиделся Костя.
Он постучал пальцем по краешку стола, и перед ним высветилось меню
фирменных блюд. Шашлыка по-орбитальному там не обнаружилось. Зато
присутствовали "курица в собственном соку, в корочке и со специями" и
"уопирккамтзипхи пикантный с орехами". Накануне отлета Костя рисковать не
стал и заказал с детства любимую курицу. Из обычного же набора яств, какой
был доступен в любом уголке вселенной, где есть стандартный пищеблок с
программным управлением, он затребовал салат из маслин, мороженое "ананас
в кокосе" и кувшин вишневого сауэра.
- А мне нравится, - упрямо объявил Ертаулов.
Кратов покосился на пятачок. Слона уже не было. На его месте сидела
огромная, как Кинг-Конг, макака и чесала макушку указательным пальцем.
Потом извлекла прямо из пустоты банан и принялась поедать его.
- Мне тоже, - сказал Костя.
Из туманной пелены вынырнул самодвижущийся сервировочный столик -
несуразно большой цветок тюльпана с плотно сомкнутыми лепестками. На
каждом лепестке было написано: "Миша Винярский - лучший друг звездоходов".
Поравнявшись с Кратовым, столик затормозил и распустился. Деловито
зашевелились лапки-тычинки, хватая и расставляя блюда, чашки, кувшин и
все, что полагалось. Костя вздохнул и стал было прикидывать состояние
личного счета, где хранилась еще какая-то небольшая сумма в энектах -
"энергетических эквивалентах трудовых затрат", но вовремя прочел на
ближнем лепестке уведомление: "За вас платит Корпус Астронавтов".
Стас повел носом, оторвался от созерцания обезьянних манипуляций с
бананами и выстучал себе меню.
- Вот, - Костя указал ему на "уопирккамтзипхи". - Настоятельно
рекомендую.
- Это даже не выговорить, - сказал Ертаулов с сомнением.
- Зато когда выучишь это слово наизусть, - промолвил Костя
мечтательно, - и сумеешь оттарабанить его без запинки, то вкус его
покажется тебе просто божественным!
- Я не понял, вкус блюда или слова?
- Это безразлично... А кто такой Миша Винярский?
- Хозяин этого заведения. Славный парень. Ему под девяносто, и он еще
помнит старую Одессу. Я вас познакомлю при случае.
Ресторан понемногу заполнялся посетителями. Это были сменные
инженеры, диспетчеры, члены экипажей вновь прибывших кораблей и те, кто
тоже решил скоротать последнюю ночь перед стартом в таверне. В дремотную,
усыпляющую мелодию, которая не прерывалась ни на миг, незаметно вплетались
мажорные интонации, вступали новые инструменты. Тонко и весело пропела
музыкальную фразу виолина, нервно задышал саксофон, тренькнуло умело
расстроенное пианино.
- Вот и мастер, - радостно сообщил Ертаулов.
У входа в зал стоял Пазур и с желчной миной озирался. Казалось, он
сейчас плюнет себе под ноги и уйдет. Вместо этого Олег Иванович сделал
кому-то приветственный жест и пошел через весь ресторан - быстро и
целеустремленно. Туман перед ним закручивался в воронки.
Ертаулов с озадаченным видом сидел над большим деревянным блюдом, на
котором горкой лежала оранжевая пузырящаяся масса. Из нее торчали
стебельки зеленой, явно дикорастущей травки.
- Ты, специалист по изящной словесности, - сказал Стас, шевеля над
блюдом растопыренным пальцами. - Чем хотя бы ЭТО берут?
- Уж не собрался ли ты ЭТО сожрать?! - изумился Костя. - Вандал!
Теперь мне понятны твои восторги по поводу пошлых статуй и пляшущих
слоников. Тебе бы только есть... ЭТИМ любуются, варвар ты, мысленно
повторяя про себя его название!
- Там же где-то должны быть орехи, - пробормотал Стас, заглядывая
сбоку.
- Вот эта травка и есть орех, - пояснил Костя. - Только совсем-совсем
юный. Первый росток. Да будет тебе известно, язычник, что уопир... пхи...
тзи... что это - аналог нашей земной икебана, существующий у буколических
племен звездной системы Нивам-Нинам. В ресторане его подают потому, что
пища бывает не только телесная, но и духовная.
- Что ж здесь пикантного, умник? - прищурился Ертаулов.
- Любование есть процесс, - сказал Кратов. - И в нем участвует не
только сам любующийся, но и все окружающие. Они наблюдают, как ты
обхаживаешь эту кучу. Весьма пикантное зрелище.
- Был бы это кремовый торт, - с тоской произнес Ертаулов. - Уж я бы
нашел ему применение.
- Простите, здесь свободно? - прозвучал над ними знакомый уже певучий
голос.
Ертаулов, как водится, отреагировал первым. Он прекратил обнюхивать
экзотическое яство и вскочил на ноги, едва не опрокинув кресло. Костя тоже
встал, машинально одергивая куртку.
- Экипаж мини-трампа "пятьсот-пятьсот" к вашим услугам, -
отрапортовал он весело и тут же приумолк.
Рашида была в тонком темно-пурпурном трико и просторном красном
свитере, что, разумеется, являлось вопиющим нарушением устава. Мастер
объявил полетную готовность. Следовательно, носить надлежало исключительно
форму. Кратов как старший по судовой иерархии должен был немедленно
напомнить об этом и потребовать исполнения устава. Рашида, конечно же, об
этом знала и теперь с любопытством наблюдала за его реакцией.
- Прошу, - сдержанно сказал Костя, слегка отодвигая пустое кресло.
Рашида села, не отрывая сияющих своих глаз от Кратова. Тому было не
по себе. Разумеется, он думал о ней и в глубине души надеялся на такую
встречу. И вот встреча состоялась. Рашида в этом наряде прекрасна сверх
всякой меры. Она ждет, что он скажет, и сама готова заговорить. Но радости
нет и в помине. Вместо нее - состояние нелепой подавленности. Хочется под
любым предлогом встать и уйти. Неужели все оттого, что юная и, вполне
вероятно, слегка взбалмошная особа решила пренебречь уставом во имя
красоты? И при этом не подумала, в какое трудное положение ставит своих
коллег... Да, мастер может застать ее в компании Кратова и Ертаулова.
Обоим навигаторам перепадет по очередному взысканию, что при разборе
полета и вынесении оценки обернется штрафными баллами. Неприятно...
"Неужели я так робею перед мастером? - сердито подумал Костя. - Да
нет же! С какой стати? Тогда что за чертовщина творится со мной с самого
утра?!" Он нахмурился и покосился на друга.
Стас был в своей стихии. Он кипел энергией и лучился довольством. Он
даже позабыл про свои злоключения с фирменным блюдом.
А Рашида все так же испытующе глядела на Кратова.
- Я бы хотела, - сказала она медленно, - чтобы мы говорили друг
дружке "ты".
- Вот кстати! - обрадовался Стас. - Рашуля, не знаешь ли ты, что у
нас в голубом контейнере?
- Я не задумывалась над этим, - пожала плечами Рашида. - Он очень
тяжелый и прочный. Возможно, там какие-то хрупкие предметы.
- Богемское стекло! - сказал Ертаулов. - На галактической базе
"Антарес" считается хорошим тоном пить соки и компоты из антикварной
посуды.
- Что же, - сказала девушка. - Я слышала, что некоторые разумные расы
охотно питаются стеклом. И древесиной. Но я не думаю, чтобы мы
экспортировали богемское стекло для таких целей.
- Тебе нравится здесь, Рашуля?
- Не очень. У нас дома веселее. Кажется, Костя со мной солидарен.
- Ну почему же, - через силу выдавил Кратов. - Обезьянка была хороша.
- Обезьянки я не видела. Сейчас там черная пантера.
- А вы с ней похожи, - отметил Ертаулов. - Я имею в виду, разумеется,
пантеру. С обезьяной у тебя ничего общего.
- Только общие предки, - улыбнулась Рашида. - И любовь к бананам.
- А как насчет хорошей порции... - Стас украдкой заглянул в
предусмотрительно высвеченное меню, - уопирккамтзипхи?
- Нет, только не это! - воскликнула Рашида. - Мне дорога еще моя
фигура.
- О, дьявол, - озабоченно сказал Ертаулов. - Лишний вес мне тоже ни к
чему.
- Все наоборот, - сказала девушка. - Хитрость заключается в
несоответствии калорийности и объема. Набиваешь себе желудок этой пеной.
Создается иллюзия сытости. Приятная сонливая мечтательность, полное
удовлетворение... А питательность практически нулевая. В результате быстро
и жутко худеешь. Зачем мне худеть? - она закинула ногу на ногу и ладонью
провела по тугому бедру. - Я в хорошей форме.
- Главное - быть в хорошей форме, как считал капитан Крюк из сказки
про Питера Пэна, - объявил Стас, сопроводив ее движение взглядом.
- Ты правильно поступил, что заказал это блюдо, - похвалила Рашида. -
Как раз вовремя. Иначе в самый ответственный момент ты можешь не вписаться
в собственный скафандр. А вот Костя, по-моему, просто в отличной форме. Уж
поверь мне, у меня глаз наметанный.
- Еще бы! - хмыкнул Стас. - Не стану же я, как он, по четыре часа
ежедневно гробить на тренажеры. Да еще по нескольку раз в неделю
напяливать нелепый белый балахон, чтобы затем со всего маху швырять себе
подобных на грубую и жесткую циновку. Выламывать им конечности, душить и
самому получать от них той же монетой...
- Костя, что он имеет в виду? - спросила Рашида изумленно.
- Классическое дзюдо, - буркнул Кратов.
- Я предпочитаю плавание, - сказал Ертаулов. - Никакого насилия. А
эффект приблизительно тот же. В пространстве, понятное дело, с бассейнами
непросто, особенно на реликтовых базах вроде этой. Вот на больших
галактических комплексах, говорят, есть даже километровые дорожки... Так
вот, я подбросил здешним ребятам идею плавания в невесомости. Безо всякой
воды. Залезаешь в пустой, хорошо загерметизированный док. Отстыкуешь его
от базы с ее искусственной гравитацией. Надеваешь ласты на руки и ноги - и
плавай себе вдоль и поперек, отталкиваясь от воздуха! Можно даже
соревнования устраивать. Или игры.
- Ты не пионер, - сказала Рашида. - В Галактике давно уже играют в
аэрополо.
- Жаль, - Стас прикинулся огорченным. - Куда ни сунься - все уже
придумано, все открыто. А ты как сохраняешь свою форму?
- Танцами, - ответила девушка. - Между прочим, танцы в невесомости -
ни с чем не сравнимое зрелище. Или гравибалет. Наша Адриатика - его
родина. Прозрачное море, синее небо, зеленые кроны в белых цветах - и
танцевальное действо в трех измерениях!
- Послушай, - сказал Стас. - Милан Зоравица кем тебе приходится?
- Отцом. Ты слышал о нем? Наконец-то среди космических волков нашелся
хотя бы один, кто знает имя величайшего танцовщика и балетмейстера
восточного полушария!
- Странно. Почему же ты не двинулась по его стопам?
- Мы совершенно разные люди! Для него танец - способ существования, а
жест заменяет речь. К своим семидесяти восьми он иногда с трудом находит
нужное слово, чтобы выразить простую мысль, и в нетерпении танцует ее.
Представляете: танцует лежа, сидя за столом, читая! Я так не умею. Я не
понимаю его языка, он не понимает моего. Но мы живем в одном доме, любим
друг друга, и это побуждает нас искать способ общения. Отец всерьез
надеется превратить движение и жест в третью сигнальную систему. Или в
четвертую, если телепатией овладеют все, а не единицы. Я имею в виду
трансляцию мыслей, а не чтение эмоционального фона, которому, кажется,
учат не только в Звездной разведке, но уже и в обычных лицеях... Кто знает
- может быть, он своего добьется. Во всяком случае, у него есть и учение и
ученики.
- Все равно странно, - повторил Ертаулов. - Что тебе нужно в
Галактике? Что ты там потеряла? Тяжелая работа, смертельный риск. Там,
знаешь ли, гибнут, а чаще попросту исчезают без следа. Кому будет лучше,
если такая красивая женщина, как ты, растает в этой черной прорве?
Танцовщицей на тебя смотрели бы миллиарды глаз, тобой любовались бы все. А
не только трое мужиков из экипажа "гиппогрифа", двоим из которых, похоже,
вообще нет дела до твоей красоты...
- Но тебе-то есть до нее дело? - спросила Рашида и вдруг порывисто
подалась вперед всем телом, придвинув смуглое лицо с огромными сияющими
глазами к Ертаулову.
От неожиданности Стас отшатнулся. Спустя мгновение он опомнился,
смущенно рассмеялся, сгоняя с лица бледность.
- Пантера, - сказал он. - Твое место не в космосе, а в джунглях. В
заповеднике дикой природы.
- Все мы дикая еще природа, - убежденно произнесла Рашида. - Разуму
только чудится, что он правит человеком. На самом деле древние инстинкты
просто позволяют ему это до поры. Чем больше позволено разуму, тем сильнее
инстинкты. Они знают свою мощь, уверены в ней и помнят, что в любой момент
могут отодвинуть разум, как шторку, и самолично явиться на сцену. А
паническая демонстрация силы по поводу и без повода - всегда признак
слабости.
- Ну вот, опять мне перепало, - констатировал Стас. - Почему виноват
Костя, а достается мне? Кто меня пожалеет?
- О, так ты еще и в жалости нуждаешься! - притворно удивилась Рашида.
- Я ошибся, - сказал Ертаулов. - Никакая ты не пантера. На самом деле
ты кобра. Ждешь, когда бесхитростная и потому беззащитная жертва
раскроется, и тогда уже разишь без промаха своим ядовитым жалом. В самое
уязвимое место и наповал.
- Это сильный комплимент, - отметила Рашида. - "Позвольте заметить
вам, что игра ваша сильна..." Спасибо, Стас. Точно и тонко, не ждала от
тебя. Высший класс: оскорбление, вуалирующее комплимент. Ты почти
реабилитирован. Еще чуть-чуть, и я прощу тебе все недостатки.
- А что тогда будет? - заинтересованно спросил Стас.
- Тогда мы с тобой потанцуем.
- Ма-а-ало... Второй, что ты молчишь? - Стас толкнул Кратова локтем.
- Члена твоего экипажа лупят почем зря, а ты меланхолично жуешь травку,
будто слоновая черепаха кокосовую пальму! Где твои знаменитые ирония и
сарказм? Где твои изысканные "хокку" и "сэдока" на все случаи жизни? Эта
кобра из "Солнца и комет" меня заклевала. Я слышал, существуют звери,
нечувствительные к змеиному яду...
- Угу, - откликнулся Костя. - Ежи и свиньи.
- И танки, - прибавил Стас. - Что с тобой нынче?!
- Я не понимаю, - сказала Рашида. - Причем здесь танк? Насколько мне,
инженер-навигатору, известно, это резервуар для транспортировки жидкостей.
Ты намекаешь на то, что Костя похож на резервуар, доверху наполненный
противоядием?
- Паршиво у вас там, в "Солнце и кометах", с преподаванием истории, -
мстительно объявил Ертаулов. - Да будет коллеге известно, что танком
именовалась бронированная боевая машина на гусеничном ходу. Не путать с
японскими пятистишиями "танка", коих Костя большой ценитель... В нее садят
из пушки, а она прет себе и даже не чихает. А потом давит гусеницами эту
пушку. Со всем расчетом. Ну же, Второй, захлопни люк, прогрей мотор и
пошевели гусеницами!
- Действуй, танк, - сказала Рашида низким, хрипловатым голосом,
прожигая Кратова насквозь дьявольскими бесстыдными глазищами. - Раздави
маленькую хрупкую змейку... если угонишься.
- Устал я от ваших зоологизмов, - произнес Костя. - Пантеры, змеи,
танки... Обезьяна эта кретинская с дурацким бананом.
- Допустим, на пятачке уже медведь, - вставил Ертаулов. - Даже два.
- Неважно. Я пришел сюда поесть, и я это сделаю. А вы как хотите. Мне
завтра в рейс. Между прочим, вам тоже.
Костя замолчал. Понял, что вот-вот наговорит глупостей. Вместо этого
он с ожесточением принялся разделывать курицу, похрустывающую золотой
корочкой.
- Второй, следует ли это понимать как приказ поскорее закончить
трапезу и отправляться на отдых? - смиренно осведомился Ертаулов.
Кратов обернулся. В просветах между струй радужного марева он увидел
Пазура. Тот сидел совсем неподалеку от них в нетривиальной компании: с
двумя бородачами и одним бритоголовым. В центре столика красовались две
черные бутыли "Клико". Все, кроме мастера, были в обычных костюмах, а
бритоголовый даже при галстуке в форме пышного банта. Бородачи походили
друг на друга, как близнецы - оба крупные, курчавые. Может быть, они и на
самом деле были братьями. Пазур, улыбаясь - зрелище довольно неожиданное -
рассказывал что-то весьма забавное. Странная компания оживленно
реагировала на его слова и временами даже взрывалась хохотом.
- Не следует это никак понимать, - пробормотал Костя. - Я же сказал:
как хотите. Только не мешайте мне съесть мою курицу.
- Не волнуйся, друг, - улыбнулся Стас. - Я убью каждого, кто посягнет
на твою курицу. Запомните все: курица в зубах моего друга священна.
- Ну вот все и разъяснилось, - сказала Рашида. - Маленькая кобра -
недостойный объект для могучего танка. Ему бы крепостную стену в пятьдесят
кирпичей толщиной.
- Неуд, Рашуленька, - сказал Ертаулов. - По истории тебе неуд! Танки
- это из эпохи мировых войн. Средневековье тут ни при чем.
- Милый Стасик, - сказала девушка. - Ты обречен рядом с Костей. Тебе
вечно будут перепадать все шишки, что предназначены ему. Он же в броне, а
ты уязвим. Что толку стрелять по танку? Тебя же и ранит рикошетом.
Разумнее сразу метить в доступную цель... Знаешь, кто ты? Маленький глупый
мангуст, который изо всех сил притворяется бесстрашным охотником на кобр.
И прыгает-то он хорошо, и зубки-то у него белые да острые. А вот умения
защищаться нападая и нападать защищаясь он пока не накопил. Подожди
немного, маленький мангуст. Твое время еще не пришло. Когда-нибудь ты
победишь всех змей в округе. Если раньше не наткнешься сам по глупости на
ядовитый зуб. Не торопись с атакой...
- Но ведь маленькая кобра тоже не обременена опытом, - осторожно
предположил Ертаулов.
- Даже если так - даже если тебе хочется, чтобы было так - зубы у
маленькой кобры ядовиты от рождения.
- И что же теперь делать маленькому глупому мангусту?
- Потанцевать с маленькой коброй. Оба притворятся, что у них все
серьезно, что они большие мастера боевых действий. И никто не будет знать,
что это лишь притворство. Кроме них самих. Да еще могучего танка, грозы
жареных куриц.
- Учти, дочь великого танцовщика, - сказал Ертаулов. - "Голубые
Сатурны" вовсе не так неуклюжи, как мнится "Солнцу и кометам"!
Он встал, протягивая руку девушке. Та ленивым, тягучим движением
подала, а скорее - подарила ему свою ладонь. Их пальцы переплелись. А
затем Рашида выскользнула из кресла, будто язык алого пламени, тяжелые
пряди ее волос смазали Стаса по лицу. "Прощай, Второй, - застонал
Ертаулов. - Звездоходы погибают, но не сдаются!.." Они исчезли за стеной
дыма.
Кратов неожиданно испытал глубочайшее облегчение. Словно стопудовая
ноша свалилась с плеч.
С ним уже бывало такое. Три года назад, когда весь курс проходил
адаптацию к перегрузкам.
Во времена первых робких напрыгов человека в космос перегрузки были
самым обычным делом. Управление гравитацией поставило на них крест, все
фазы полета проходили при обычной, земной силе тяжести - разумеется, если
экипажу по какой-то причине не хотелось острых ощущений. На
планетах-гигантах, если кому-то взбредала фантазия туда соваться,
использовались гравикомпенсаторы. Но звездоход должен быть готов ко всему.
Теоретически - на практике такого еще ни разу не случалось - гравикомы
могли отказать. А отказ техники для звездохода не повод к отступлению...
Когда Костя выполз из имитационной камеры после первого сеанса,
слепой, глухой и отупевший, он внезапно почувствовал, что взлетает. Земля
больше не удерживала его! Он судорожно вцепился в чью-то протянутую руку,
чтобы его ненароком не унесло под потолок. "Пятикратка, - сказал кто-то
рядом. - Ты сейчас весил полтонны. Как хорошо упитанная горилла". - "Вот
жалко-то зверушек, - пробормотал Костя набрякшими губами. - И как они
только себя таскают всю жизнь?.." - "Еще шутит, - отметил невидимый
собеседник. - Молодец. Будет толк".
И теперь, с уходом Рашиды, он будто заново родился на свет. К нему
мигом подкатил аппетит, пошловатые голографические миражи больше не
раздражали до подкожного зуда. Косте стало хорошо и покойно. И в то же
время чуточку не по себе.
Потому что он вынужден был признать: именно прекрасная Рашида повинна
в его угнетенном состоянии!
- Добрый вечер, Второй, - услышал Костя над самым ухом.
Он поспешно отодвинул блюдо и засуетился, чтобы выбраться из-за стола
и приветствовать мастера, как полагается по уставу.
Пазур поморщился и жестом отмел его позывы громко и внятно доложить,
что экипаж жив, здоров, весел и развлекается на всю катушку.
- Угомонись, - сказал он. - В тавернах все равны, и капитаны, и
матросы. - Это прозвучало, как строка из старинной, забытой всеми песни.
Быть может, так оно и было. - Не очень-то мне по нраву торчать перед тобой
с задранной головой и узнавать то, что я и сам вижу. Хотя, не скрою,
любопытно наблюдать твою приверженность уставам, которые уже лет этак
двести тлеют и все никак не могут окончательно рассыпаться в прах.
- Как же без устава? - спросил Костя недоумевающе. - А дисциплина?
- Очень даже распрекрасно без устава, - промолвил Пазур, наливая себе
в пустовавший бокал темно-красного сауэра. - Как это делалось в старину:
сел на метлу и полетел... Что есть устав? Свод ветхозаветных правил, среди
которых ярчайший перл - табель о рангах. Экзотика, антураж. В юности всем
хочется познать точную меру своим достоинствам. Расставить все по
ступенечкам: ты лучше бегаешь, зато я лучше прыгаю, а бегать непременно
научусь... Устав сообщает полную определенность. Сразу видно, кого следует
выслушивать со всевозможным почтением, а кого можно и пошпынять.
Достаточно лишь бросить взгляд на регалии. Ясно, чего ты уже достиг, а до
чего тянуться и тянуться. Устав - как летная форма, как нагрудные знаки, с
которыми вы и во сне не разлучаетесь. Масса декорума, минимум
целесообразности. Наши корабли, наш опыт, мы сами давно переросли все эти
регламенты... - Пазур вдруг сморщился еще сильнее против обыкновенного и с
негодованием поглядел на бокал в своей руке. - Что за кислятину ты пьешь,
Второй?! Пощади свой желудок перед полетом!
Костя стиснул зубы и опустил глаза, чтобы не рассмеяться.
- О чем я? - спросил Пазур, брезгливо отпихнув недопитый сауэр. - Так
вот, об уставах. Табель о рангах вещь, конечно, приятная. В молодости
каждая новая ступенька вверх отзывается сладостным щекотом под мышками у
собственного тщеславия. Но... ты, наверное, пока не знаешь, а если знаешь,
то не веришь, что это неизбежно... однажды наступает момент, когда
делается абсолютно неважно, кого же ты сумел обогнать, а кто там еще
маячит впереди. На смену беготне за успехами заступают иные ценности. Ты
перестаешь накапливать и начинаешь отдавать. Как сверхновая... Вместо
самосовершенствования - обычная работа. В меру умения и сил.
- Но ведь чем больше я накопил, - сказал Кратов, - тем больше могу
отдать. Если я не достиг совершенства в своем деле, кому я буду нужен?
- Совершенствуйся сколько влезет, на здоровье, - усмехнулся Пазур. -
Только успей отдать. Некоторые, между прочим, не успевали. Что проку от их
успехов? Даром истраченная жизнь, жаль таких. Вот если бы каждый мог знать
свой день и час, когда хватит разбегаться и пора взлетать! Но у человека
нет для этого приборов, как у самого паршивого блимпа. Блимп знает, когда
взлетать. Наверное, сверхновая знает, когда взрываться. А человек не
знает. Колеблются где-то чаши весов: на одной то, что взял себе, на другой
- то, что успел отдать. А ты их не видишь... Но ты не переживай, Второй.
Ошибки бывают редко. Чему-то мы все же научились как разумный вид за те
немногие годы, когда вразумились. - Пазур помолчал, разглядывая Кратова
выпуклыми стеклянистыми глазами. - Должно быть, я не слишком внятно доношу
до тебя вселенскую мудрость?
- Ну, отчего же, - смутился Костя.
- Да я и сам знаю, что вожу корабли лучше, чем воспитываю себе смену.
Одно меня утешает: в этой мудрости особой нужды нет. Сейчас, здесь, в
таверне, ты, все едино, пропустишь мои слова мимо ушей. Не поверишь мне,
что так все и будет. Думаешь себе втихомолку: "Болтай, старый перец,
болтай... Я-то знаю, что первый навигатор лучше, чем второй, что Звездные
Разведчики смелее всех на свете, что носить шевроны раддер-командора
почетнее, чем латать дыры в отсеках грузового блимпа..." Ничего. Не
пройдет и пяти лет, как я окажусь прав. И все случится так просто и
обыденно, что ты и не вспомнишь обо мне, а будешь полагать, что так оно
всегда и было.
- Я понял вас так, - начал Кратов, - что с завтрашнего дня мы можем
забыть про все уставы...
- Ничего ты не понял, - оборвал его Пазур. - Забыть он захотел...
Когда Длинный Эн взял меня третьим навигатором в загалактический бросок, я
величал его исключительно полным титулом и ухитрялся бледнеть и краснеть
одновременно, когда он ко мне обращался. "У парня уставные схватки, -
потешался Длинный. - Дайте ему валерьянки. И увидим, перетащит ли он свою
любовь к регулам через гребень первой волны". Длинный Эн меня недооценил.
Я переехал, помня устав наизусть, через две гравитационных волны, и только
третья вышибла его из меня напрочь. Потому что крикнуть "ты" получается
короче, нежели "разрешите обратиться, командор". Но никто из вас еще не
побывал в штормах. Так что не торопитесь в космические асы.
Пазур поднялся, рассеянно глядя по сторонам. Костя тоже встал. Он
почему-то не был убежден в том, что мастеру потребуется задирать голову,
чтобы посмотреть ему в глаза.
- Гм, - сказал Пазур. - Как ты, наверное, догадываешься, я отметил
нарушение формы инженер-навигатором.
- Это моя вина, Первый, - потупился Костя.
- Твоя, твоя. Это уж точно... Забудь об этом. Девочка очень красивая,
и с этим приходится считаться. По-моему, она решила, что красота - это
оружие, которое не должно ржаветь в ножнах. Честно говоря, я не знаю,
хорошо это или плохо. Но если девочка думает, что ее место в космосе, не
будем ей мешать. Космос всех рассудит. Своих он принимает, а посторонних
выплевывает, как вишневую косточку. Далеко и без мякоти.
- Как вы думаете, Первый, - негромко произнес Кратов. - Меня он
выплюнет?
Пазур пожал узкими худыми плечами.
- Что я, провидец? - спросил он. - Мне кажется, не выплюнет. Но
космос может иметь иное мнение. Итак, я ухожу, Второй. Пускай эти шалопаи
считают, что я их не видел. А ты не забывай, что завтра полет.
Он бросил короткий взгляд на пятачок, где в клубах цветного дыма
бесновались гигантские фантомы. Лицо его снова перекосилось, будто он
глотнул кислятины.
- Ты меня почти покорил, "Сатурн", - объявила Рашида, падая в кресло.
Ее щеки полыхали, глаза горели, от вечерней прически не осталось и следа.
- Я действительно не ожидала, что ты так здорово танцуешь!
- Да кто я перед тобой? - воскликнул Ертаулов. - Мойдодыр, вылезший
на подмостки большого балета! Честное слово, Рашуля, это я без ума от
тебя. Зачем ты себя губишь? Иди на сцену, радуй людей, очаровывай их, это
твоя стихия. А в Галактике тебе делать нечего, или я ни черта не смыслю в
жизни.
- Конечно, не смыслишь, - согласилась Рашида. - Я лишена всяких
задатков для настоящего танца. Гены моей матери оказались доминантными. К
сожалению... И не кричи на весь зал, а то могут подумать, что ты в меня
влюбился.
- А разве можно в тебя не влюбиться?!
- Я и сама так полагала. Оказывается, можно. Видишь, Костя ко мне
абсолютно равнодушен. Даже разговаривать не хочет. И это меня озадачивает.
Ну, а ты волен влюбляться сколько влезет. Если, разумеется, не ищешь
взаимности.
- Что же это за любовь без взаимности? - нахмурился Ертаулов. -
Пустая трата времени и сил.
- Да ты еще дитя, хоть и прикидываешься звездоходом! - засмеялась
Рашида. - На самом деле, мальчик, все происходит в точности наоборот.
Высший смысл любви, как, наверное, и всего на свете, заключается в борьбе.
Пока любовь не разделена, она наполнена борьбой за взаимность. Ее осеняют
могучие и яркие чувства. Боль, тоска, ревность, даже ненависть! Человек
любящий, но нелюбимый, живет полно, он ясно видит цель и сражается с
судьбой за достижение этой цели. Чем она ближе, тем он счастливее, и это
ощущение счастья нарастает. Оно становится поистине беспредельным, когда
вдруг зарождается взаимность! Это как цунами: далеко в океане вспучилась
волна, полого накатила на берег, вскинулась чудовищным таранным валом,
ударила со всей силы - и схлынула, оставляя после себя грязный песок,
дохлых рыб и обломки домов. Вот и разделенная любовь после бурного, но
короткого счастья неминуемо превращается в привычку и скуку.
- Маленькая кобра прикидывается большой змеюкой, - покачал головой
Стас. - Где ты, Рашуленька, нахваталась таких старческих мыслей?
- Сколько тебе лет, "Сатурн"? - спросила Рашида, сощурившись.
- Допустим, двадцать один, - ответил Ертаулов горделиво.
- Еще только двадцать один! А мне, милый мальчик, УЖЕ двадцать один!
И в первый раз я смертельно влюбилась, едва мне исполнилось четырнадцать.
О, как я страдала от безысходности! Как торопилась повзрослеть, чтобы ОН
обратил наконец на меня свой взор! Видит небо, я целых полгода ходила с
фиолетовым от слез носом и была счастлива.
- А потом? - с живым интересом осведомился Стас.
- Потом я возненавидела всех мужчин. Чуть позже утратила вкус к жизни
и выбирала, каким образом будет уместнее покончить с нею счеты: утопиться
или выпить яд. Чтобы не пострадал цвет лица... А еще спустя короткое время
снова влюбилась.
- Тогда конечно, - сказал Стас. - Мне с тобой не равняться. Должно
быть, я не настолько совершенен, чтобы влюбляться хотя бы трижды в год.
Второй, а ты как думаешь?
- Не знаю, - пробормотал Костя сердито. Ему снова было не по себе. -
Тоже, нашли тему перед самым полетом.
- А все-таки? - Рашида смотрела на него, не мигая распахнутыми на
пол-лица глазищами.
- Мне кажется, любовь - не только всякие там страсти и переживания, -
сказал Кратов, рдея. - Это еще и ответственность перед любимым человеком.
Ты дал кому-то веру в себя. Наобещал ему все сокровища мира - пусть
сгоряча, от головокружения. Так и дари ему все, что можешь и пока можешь,
докажи ему, что ты не пустобрех.
- Вот замечательное слово, - произнес Ертаулов удовлетворенно. - Уже
не первое сегодня. Ты, Костя, нынче небывало щедр на словесные диковины.
- А если надоело? - спросила Рашида. - Если скучно стало? Что же, вот
так и торчать всю жизнь подле опостылевшего человека и доказывать ему свою
любовь, которой и след простыл?!
- В любви не должно быть суеты, - упрямо сказал Костя. - Любить надо
уметь. Если не дано тебе - так и будешь вечно метаться и рыскать. А уж
коли дано, так и сам будешь счастлив, и другого человека сделаешь
счастливым.
- Но так не бывает, Костя! - возразила Рашида. - Любовь - это
вспышка, ослепление! А то, о чем ты говоришь, только бесконечное тление.
Бог весть, какие силы способны его поддерживать. Это все что угодно, а не
любовь!
- Мне кажется, мы произносим одно и то же слово, - сказал Кратов. -
Но думаем о разных вещах.
- Ты меня прости, Рашуля, - заявил Ертаулов. - Я, разумеется, твой
рыцарь отныне и навек, выпусти меня сейчас на турнир, я бы всех из седел
повыбивал с твоим именем на устах... Но ничего не могу с собой поделать, я
с Костей солидарен.
- Да вы просто не знаете, что такое настоящая любовь! - возмутилась
Рашида. - Вы же северные варвары, мороженая кровь, о чем мне, дочери
теплых морей, с вами спорить?!
- И прекрасно, - сказал Ертаулов. - И не будем. У нас для этого еще
целый полет впереди. Кстати, Второй, не мастер ли подсаживался к нашему
столику? Или мне помстилось?
- Он самый.
- Ну и как? Попил он из тебя кровушки?
- Вовсе нет. - Костя помолчал и добавил: - Похоже, мастер на корабле
и мастер вне корабля - два разных человека.
- Так что же он тебе сообщил?
- Ничего особенного. Ругал уставы. Немножко поучил жизни. Так, самую
малость. Вспоминал какого-то Длинного Эна.
- Кто этот Длинный Эн? - спросила Рашида.
- Я не знаю.
- Любопытно, - промолвил Ертаулов. - Толстый Брюс - это Брустер
Силквуд. Счастливчик Мак - это Дмитрий Макаров...
- Этих мы еще застанем в Галактике, - сказал Рашида. - Мастер же имел
в виду кого-то из своего поколения. Из тех, кто ушел или уйдет со дня на
день.
- Речь шла о загалактическом броске, - сказал Костя.
- Гадать бесполезно, - махнул рукой Стас. - Лет пятьдесят назад,
когда мы только начинали готовить своих страйдеров по просьбе
Галактического Братства, там перебывали тысячи и тысячи.
- Разве так важно, что это за Длинный Эн, с которым когда-то летал
наш мастер? - пожала плечами Рашида.
- Быть третьим навигатором под командой аса всегда приятнее, - веско
заметил Ертаулов.
- Асы не командуют грузовиками, - сказала Рашида.
- Однако же в загалактическом броске он побывал, - проговорил Кратов.
- После чего мифический Длинный Эн списал его из страйдеров!
- Ну и списал, - нахмурился Костя. - Поглядим еще, что будет с нами в
его годы.
- Нет, не хочу! - встряхнула головой Рашида. - Не надо глядеть на
меня тогда! Я стану жуткой старухой, седой, костлявой, со скверным
характером. Все мои рыцари разбегутся по семейным очагам раздувать слабые
фитильки своих вечных любовей... Даже представить страшно! И хватит
разговоров, - она вдруг схватила Кратова за руку и сжала ее что было сил.
- Костя, ты идешь со мной танцевать.
- Я не Стас, - сказал Кратов с вымученной улыбкой.
- Вижу, - коротко ответила Рашида.
- Иди, Второй, - промолвил Ертаулов. - Тебя я убивать не стану. И
потом, мне нужно что-то решить с этой штукой, - он кивнул на блюдо с
оранжевой пеной, уже слегка просевшей посередке.
Серебряная россыпь клавесина. Чистый высокий голосок скрипки с
деревянным корпусом, без малейшей примеси обычного электронного
мелосинтеза. По-старинному изысканные и в то же время наивные, отрешенные
от прозы бытия музыкальные фразы. Менуэт, заплутавший среди столетий,
перепутавший танцевальную залу графского поместья с двигательным отсеком
орбитальной базы, в котором обосновался старый одессит Миша Винярский...
Голова Рашиды лежала на плече у Кратова, проволочно-жесткие пряди ее
волос щекотали ему шею. Он чувствовал ее спокойное дыхание, тепло ее тела,
запах ее кожи и паническое трепыхание собственного сердца.
- Ну что ты, - шепнула девушка. - Не бойся меня, не дрожи. Вот будет
нелепость, если ты сейчас на глазах у всех повалишься без памяти!
- Я совсем не то танцую, - пробормотал Костя. - Я вообще не умею
танцевать.
- Теперь это неважно. Я тоже танцую не то. Но разве у нас плохо
получается?
На пятачке церемонно кланялись и расшаркивались друг перед дружкой
медведь в напудренном парике, расшитых золотом камзоле и панталонах, и
медведица в пышной куделе "а ля Фонтань" и просторном парчовом платье.
- Уж это ни в какие ворота, - проворчал Костя.
Рашида тихонько засмеялась.
- Не принимай всерьез, - сказала она. - Никакая это не пошлость. Ты
не видел еще настоящей пошлости. Просто ребята из команды Винярского
шалят, резвятся. Ерничают, хотят позлить стариков и моралистов. Вроде
тебя. И вообще - почему ты думаешь о каких-то пустяках, когда ты должен
думать только обо мне?!
- Это Стасу полагается, - произнес Костя. - Он тебе в любви
объяснялся.
- Стас мне неинтересен. Красивый впечатлительный мальчик. Таких, как
он, толпы повсюду. Если бы я захотела, то каждый день собирала бы
коллекцию подобных объяснений.
- Зачем же ты собралась в Галактику? Там ты свою коллекцию не
пополнишь.
- Я же сказала: если бы захотела... Но я не хочу. Я надеюсь, что в
Галактике таких, как ты, окажется больше, чем таких, как он.
- Бедный Стас... Чем же я лучше его?
- Ты сильный. Ты не суетлив. Как ты там говорил: в любви не должно
быть суеты. В тебе есть стальной стержень, о котором ты и сам, наверное,
не подозреваешь. Тебе не нравится, когда кто-то решает за тебя. Ты привык
брать все на свои плечи. Видишь, сколько я о тебе знаю?
- Просто поразительно.
- Еще бы! Недаром мои друзья считают меня ведьмой в ангельском
обличье. На самом деле я всего лишь женщина со всем набором истинно
женских качеств. Настоящая женщина способна читать в душах мужчин, как в
детской книжке. Для нее там все понятно: крупными буквами и с цветными
картинками. Настоящая женщина умеет предсказать любому мужчине его судьбу,
едва дотронувшись до его руки.
- Что же ты предсказываешь мне?
- Ничего особенного. Хотя тебе и достанется в этой жизни... Твой
стальной стержень будут гнуть и ломать. Хотела бы я знать, что будет, если
он все же переломится!
- Я просто умру.
- Вот еще! От такого не умирают. Попросту становятся другими. Иногда
даже удается починить сломанный стержень, хотя трещины напоминают о себе
до самой смерти.
- Ну откуда, откуда ты все про всех знаешь?!
- Не забывай, что тебе, как и Стасу, только двадцать один годик, а
мне целых двадцать один. Это означает, что я чуть ли не вдвое тебя старше.
- Я слыхал про женскую логику. Оказывается, существует еще и женская
математика!
- А ты как думал? И не только математика с логикой... Между прочим, в
этих науках нет ни единого специалиста мужчины, что бы вы там себе ни
воображали.
- Ничего я не воображаю...
- Конечно, милый Костя. Это не твоя стихия. Женщины - не лучшее
применение твоим силам. Дон Кихот не сумел найти себе достойного соперника
ниже ветряной мельницы. Тебе, я думаю, и звезда покажется мелковатой. Мне
не хочется портить тебе настроение, но одно мрачное предсказание жжет мне
душу.
- Говори, я стерплю.
- Даже язык не поворачивается... Мне кажется, Костя, ты обречен на
вечное одиночество. Разумеется, иногда ты будешь испытывать некое чувство,
которое по неведению будешь принимать за любовь. Но вряд ли ты найдешь
счастье. Женщины не ответят тебе взаимностью. Ты отпугнешь их своей силой.
Мне кажется, в своих скитаниях по Галактике ты не встретишь ту, которая
тебя полюбит. Или же там, куда забросит тебя судьба, просто не окажется ни
единой женщины.
- Последнее выглядит правдоподобно. И это хорошо. Женщин покуда не
допускают туда, где опасно.
- Если бы только это, Костя! - Рашида вздохнула и прижалась к нему
всем телом, упругим и жарким. - Но одна женщина всегда сможет и понять
тебя, и полюбить, и не испугаться твоей силы.
- Кто же она? - усмехнулся Кратов.
- Разумеется, я! - воскликнула Рашида. - Как ты этого не поймешь?!
- Это что - тоже объяснение? - нахмурился Костя.
- Нет, я не люблю тебя... сейчас. Я просто способна на это, в отличие
от большинства всех прочих женщин Галактики. Мы с тобой похожи. Быть
может, мы были созданы друг для друга. Но пока между нами ничего нет,
кроме того, что я уже осознала наше взаимное предназначение, а ты еще нет.
- Ты говоришь это всем, кто тебе нравится?
- Какая разница? Главное, что сейчас я говорю это тебе.
- Так не шутят, - сердито сказал Костя и попытался отстраниться, но у
него ничего не вышло.
- Я не шучу, - прошептала Рашида ему на ухо. - Я колдунья в
ангельском обличье. Мне стало ясно, что ты мой, едва только я увидела тебя
в первый раз. Тебе никуда от меня не спрятаться. Я тебя приворожу...
Хочешь, уйдем отсюда?
- Куда?..
- Куда скажешь. Ко мне, к тебе, в открытый космос - угоним корабль. И
я покажу тебе, какая я колдунья...
Кратову все же удалось высвободиться. Он ощущал себя идиотом.
Самая красивая девушка из всех, что он встречал, стояла напротив,
притягивала его к себе, манила взглядом горящих глаз. А он ничего не мог с
собой поделать. Видно, и впрямь они были похожи - как одноименные заряды.
Чем сильнее влекла его Рашида, тем дальше его от нее отталкивало. Мистика,
чертовщина...
Костя отступал шаг за шагом к выходу из зала, его трясло, он сознавал
себя подлым предателем. Но предателем по отношению не к Рашиде.
Кого же он предавал, кого?!
- Ты что, Костя? - спросила Рашида, растерянно улыбаясь. - Все-таки
решил упасть в обморок?
- Вроде того, - пролепетал Кратов. - А ты говоришь - сильный...
Могло случиться все, что угодно. Девушка могла влепить ему затрещину,
как подонку. Могла расхохотаться ему в лицо. Он того заслуживал.
- Вот-вот, - сказала Рашида печально. - Ты и сейчас не хочешь, чтобы
за тебя решала я. Другой на твоем месте был бы на седьмом небе от счастья.
А ты снова берешь все на себя. Ничего, Костя. Я гордая, но не с тобой.
Тебя я подожду.
Кратов тихонько толкнул дверь каюты, на цыпочках прошел по
пружинящему полу, расстегивая куртку. Он неплохо видел в темноте, и ему
удалось добраться до своей койки без излишнего шума. Однако Стас все же
заворочался, засопел в другом углу, зашебуршал одеялом.
- Казанова фиговый, - сказал он внятно. - Друзья так не поступают.
- Честное слово... - попытался возразить Костя, покраснев.
- Молчи, ловелас. И без тебя знаю, что ты здесь ни при чем. Что я -
слепой? Но если тебя завтра снимут с полета, я буду только рад. Поделом:
либо корабли водить, либо амуры вертеть.
- А сам-то, сам! - возмущенно застонал Кратов.
- Главное в нашем деле - вовремя отступить, - бухтел Ертаулов,
закапываясь в одеяло с головой. - Построить редуты и флеши...
- Ну-ну, - пробормотал Костя и после паузы добавил мстительно: -
Фортификатор фиговый.
Он лежал с закрытыми глазами. Спокойно, расслабившись, как учили. И
непонятная, так и необъясненная для себя тревога оставляла его - едва ли
не впервые за весь день. Уходила в прошлое, затерявшись в толчее прежних
полудетских, полувзрослых забот и мыслей, которым, наверное, уже не было
места в завтрашней жизни. Но, пропадая, из-за дремотной пелены она еще
продолжала грозить: "Вернусь. Не знаю, как все прочее, но я-то вернусь".
"И на здоровье, - умиротворенно думал Костя. - Вот вернешься, тогда и
разберемся. Что попусту пугать..."
Теперь он был один, совсем один - давно уснувший Стас не в счет - и в
нем не оставалось и следа душевного разлада.
Где-то рядом, за слоями броневых плит и жаропрочной керамики неслышно
плыла Земля. У нее была своя жизнь, которая, следовало признать честно, не
так уж и волновала Кратова сейчас. Что такое, если разобраться, Земля?
Планета-дом, планета-гнездо, голубой с зеленым шарик, расцвеченный
сполохами мегаполисов. Родной, единственный и так далее, но - всего лишь
песчинка в пустыне, капля в океане. И его, и все сущее на этом свете
обнимает, обволакивает звездный кокон Галактики.
Костя попытался, только рискнул вообразить, что же там творится среди
шелковых волокон этого кокона, и у него закружилась голова. Ему рано еще
было, не окреп... И он отступился, перевел мысли в привычное русло и
подумал о том, как завтра, нет - сегодня, усядется в кресле второго
навигатора. Поплотнее, поудобнее, надолго - пока не придет пора занять
кресло первого. Опустит пальцы на клавиши управления и будет с полным
осознанием собственной значимости выслушивать четкие и весомые команды
мастера и сам в свою очередь отдавать такие же команды.
Открыты мне Небесные врата,
Из перьев птиц я надеваю платье;
Взнуздав дракона, мчусь я неспроста
Туда, где ждут меня мои собратья...
[Цао Чжи. Пер. с кит. Л.Черкасского]
И все будет замечательно.
Навстречу Косте из-за двери со светящимся красным крестом выскочил
Ертаулов, розовый и счастливый. На ходу он застегивал форменную куртку.
- Чист, непорочен, и хвост заворочен! - объявил он. - Через полтора
часа улетаю в Галактику, а вы как знаете. Рашуленька, идем пить кофе, а
Костя нас догонит.
- Мастер уже прошел? - спросил Кратов, испытывая совсем уж никчемную
в такой момент слабость в поджилках.
- Еще чего! - изумился Стас. - У него же "вечная карта". Мастер с
брезгливой миной - мол, знаю я вас, штафирок, - заходит в медпост, сует
карту в нос ближайшему эскулапу. Все встают и делают под козырек, после
чего он садится и требует себе прохладительного.
- Значит, он тоже там?
- Где же ему быть?!
- Хотела бы я видеть, как этот дедушка делает под козырек нашему
мастеру, - сказала Рашида с сомнением.
- Пожалуй, ты права, - согласился Ертаулов. - Такой старичок свободно
мог и начихать на любую "вечную карту". Знаешь, кто он? Я тебе потом
расскажу. - Он подхватил улыбающуюся Рашиду под руку. - Мы ждем тебя в
баре, Второй. Только не рассиживайся там, не груби медикам. А то, не ровен
час, и впрямь снимут тебя с полета. Вот будет конфузия! Представляешь,
Рашуля, - обратился он к девушке, возмущенно возвышая голос. - Заявляется
наш Второй едва ли не под утро, весь в губной помаде...
Костя нахмурился и толкнул дверь.
Казалось, яркий свет бил сразу со всех сторон, и даже от пола
исходило некоторое сияние. Первым, что бросилось Кратову в глаза, было
громоздкое сооружение, напоминавшее заблаговременно распахнутый саркофаг.
Среди звездоходов оно было известно под названием "Железная дева" и
предназначалось для сбора информации о телесном благополучии по всем
параметрам сразу. По сути этот саркофаг являл собой архисложную систему
самых разнообразных датчиков. Косте он был не в новинку, и при виде его
тот самым непонятным образом успокоился.
Рядом с "Железной девой" за невысоким столиком сидели двое в белых
одеяниях, что символизировало их принадлежность к медицинской службе. Один
- глубокий старец, совершенно лысый и почти черный от "загара тысячи
звезд". Он глядел на Кратова в упор бесцветными глазами, больше похожими
на пуговицы, и даже не мигал. Другой выглядел ненамного старше самого
Кратова и, судя по всему, очутился здесь волей случая: не то по делам
своего ведомства, не то собирал материалы для какой-нибудь там монографии
о воздействии космических факторов на человеческий организм. Тонкие
льняные волосы его ниспадали на плечи, губы в мягкой светлой бороде
непрестанно шевелились, будто он с трудом сдерживался, чтобы не проронить
лишнего слова. Еще один медик в белых же брюках и пестром свитере сидел
спиной возле терминалов "Железной девы" и что-то записывал. В углу за
отдельным столиком, в глубоком кресле возлежал Пазур. Перед ним
действительно стоял высокий запотевший стакан.
- Здравствуйте, - сказал Костя.
Губы молодого медика нервно задергались. Пазур недовольно поморщился,
а старец продолжал буравить Кратова стеклянными глазками.
- Второй навигатор мини-трампа "пятьсот-пятьсот" Константин Кратов, -
спохватился тот. - Прибыл для предполетного медицинского осмотра.
- Хвала аллаху, - проворчал Пазур и потянулся за стаканом.
- Карту! - хрипло каркнул старец.
Костя поспешно подал ему свою личную карточку - белый пластиковый
квадратик размером с ладонь. Старец тщательно осмотрел ее со всех сторон,
будто опасался подделки. Затем не глядя ткнул человеку в свитере, который
так же, не глядя, принял ее и уронил в щель дешифратора.
- Подлинная, - сказал он, не оборачиваясь.
- Раздевайтесь, - проскрипел старец.
Костя медленно избавился от одежды, с подчеркнутой аккуратностью
сложил ее на пустом диване за ширмой, после чего вернулся в центр комнаты,
слегка холодея от смущения. Пазур неопределенно хмыкнул. Молодой медик
откинулся в своем кресле. На его лице было написано глубочайшее
удовлетворение.
- Титан, - сказал он звучно. - Геркулес!
Человек в свитере наконец обернулся. У него было унылое вытянутое
лицо, похожее на добрую лошадиную морду.
- Что и говорить, - произнес он со вздохом. - Красивый мальчик. Но
девочка была лучше.
Костя вдруг представил, как с полчаса назад вся эта компания точно
так же таращилась на обнаженную Рашиду, и почувствовал, что начинает
злиться. Менее всего его беспокоил старик с пустым равнодушным взглядом.
Но лучше бы здесь не было этого самодовольного молодца, и уж во всяком
случае - мастера!
- Все хороши, - сказал молодец. - О девушке у меня и слов не
находится, но там прекрасная наследственность. А тут нечто иное.
Кропотливая, тщательная, умная работа над собственным телом. Совершенство
силы. Великолепная мышечная архитектура. Что это? - спросил он Кратова. -
Гимнастика, борьба? Или же, пронеси Господи, тривиальный атлетизм?
- Борьба, - пробурчал Костя.
- Вы знаете, я не только медик. Я еще и скульптор. Не знаю, кто я
больше... Моя фамилия Кристенсен, не слыхали? - Костя отрицательно мотнул
головой. - Недавно у меня была выставка в Стокгольмском Центре искусств.
По моим сведениям, отзывы неплохие. Верьте профессионалу: вашему телу
можно завидовать. Вот я так просто погибаю от зависти. И еще от сожаления,
что такой материал через несколько часов улетит из моих рук неведомо куда,
а я даже не успею вас запомнить.
- Это еще неизвестно, - внезапно лязгнул старец. - Улетит материал,
или не улетит, покажет осмотр.
- Вот я сижу здесь, - продолжал Кристенсен, - и думаю о том, как мне
уговорить вас троих после полета прийти в мою мастерскую в Висбю, на
Готланде. Я задумался об этом, когда здесь побывала девушка. А когда
пришли вы, я понял, что это просто необходимо для меня. Да и для
человечества, впрочем, тоже. - Пазур в своем углу снова хмыкнул. -
Напрасно иронизируете, командир. У вас прекрасный экипаж, а вы того не
понимаете.
- Прекрасный экипаж, или из рук вон, я увижу только в полете, -
сказал Пазур.
- У вас искаженный подход к прекрасному, - не унимался Кристенсен,
все более воодушевляясь. - Он искусственно сужен, хотя и в нем есть
определенный смысл, который, мне кажется, от вас ускользает. - Пазур в
очередной раз хмыкнул, теперь с изрядной долей негодования. - Разумеется,
телесное совершенство неизбежно сопровождается нравственной чистотой,
душевным равновесием и отточенностью нервных реакций, что так важно для
исполнения близких и понятных вам профессиональных функций. Хотя,
подчеркиваю, это лишь производная от телесной красоты... В самом деле,
соглашайтесь, - обратился Кристенсен к озадаченному таким напором Кратову.
- Я назову эту скульптурную группу "Устремленные в небо". Между прочим,
девушка дала мне свое согласие. Правда, юноша, что был перед вами,
отчего-то много смеялся и, похоже, не воспринял мое предложение с
надлежащей серьезностью. Но я с ним еще переговорю...
- Простите, - сказал Костя. - А Олега Ивановича вы уже уговорили?
- Какого Олега Ивановича? - опешил Кристенсен.
- Меня, - пояснил Пазур и неожиданно улыбнулся.
- Я об этом как-то не думал... Это разрушит концепцию замысла... Ведь
главное в ней - красота, сила, молодость... - Кристенсен окончательно
смешался и замолчал.
Старец, все это время пяливший на Кратова блеклые глазки-ледышки,
вдруг часто заморгал и рассыпался мелким хихиканьем.
- Хорош он будет, - проскрипел он, ткнув пальцем в сторону Пазура. -
Нагишом, в такой компании...
- Всякий Кристенсен мечтает стать Торвальдсеном, - сказал человек в
свитере недовольным голосом. - Давайте делом займемся!
- И то, - согласился старец, оправившись от внезапного приступа
веселья. - Что у него за шрамы на груди?
- Полигон, - ответил человек в свитере. - Адаптация первой ступени.
Внутренними повреждениями не сопровождались. Носят скорее декоративный
характер.
- Тогда уж лучше один глаз долой, - сказал старец. - Или ногу
оттяпать. И эффектно, и всегда на виду... В "Железную деву"!
Костя послушно двинулся к саркофагу. Следом за ним поспешил и
Кристенсен с намерением помочь.
- Ногами, пожалуйста, сюда, - сказал он.
- Я знаю, - промолвил Костя, становясь на холодный металлический
диск.
- И все же я хотел бы вернуться к нашей беседе... - смущенно начал
Кристенсен.
- Можно, я подумаю? - спросил Кратов. - Буду лежать и непрерывно
думать.
Створки "девы" мягко сомкнулись, диск под ногами мелко завибрировал и
вдруг провалился куда-то вниз. "Лежать" было не самым точным термином,
чтобы обозначить положение человека внутри саркофага. Скорее, Костя висел
в невидимых упругих тенетах силовых полей, спеленатый ими, как настоящая
мумия, а к его телу отовсюду, жадно трепеща, тянулись стрелки, щупальца,
языки датчиков. Прямо в лицо ему прянули коленчатые, как паучьи лапы,
трубки с объективами на концах. Костя непроизвольно мигнул.
- Не жмуриться!!! - рявкнули над ухом.
- Косточки и впрямь целы, - проскрежетал старческий голос. - А шрамы
безобразные. Будто его начали свежевать, да мясника спугнул кто-то...
- Впечатлительных девушек это должно разить наповал, - сказал Пазур,
и при этих словах Кратову живо представилась его кислая физиономия.
- Сердце прекрасное! - провозгласил Кристенсен. - Наверняка доброе и
любвеобильное.
- Дайте-ка мне взглянуть на такое сердце, - проворчал Пазур. - Где
там у людей помещаются добро и любовь... Дьявол, как вы различаете, где
сердце, где печень?!
- Да вот же, вот это, красное с желтым. А показать вам, где обитает
душа?
- Подите вы с вашей метафизикой...
Костя парил в темноте и прохладе, закрыв глаза, и воображал, как они
просвечивают его, простреливают импульсами, заживо анатомируют на своих
экранах. Наверное, сейчас он перестал для них существовать как человек и
личность. Обратился в материал, если воспользоваться словами Кристенсена.
В удачно скомпонованный набор костей, мышц и органов.
- Кровь прекрасная! - объявил Кристенсен.
- Так, с фаршем покончено, - подытожил старец. - Давайте мне его
мозги, это уж моя епархия. Где тут у него голова...
Кратов ощутил, как на затылок ему легла просторная ладонь с
растопыренными пальцами. На самом деле это лишь почудилось. Просто к
голове придвинулась особая группа датчиков, ведавшая высшей нервной
деятельностью, и принялась за работу, которая в медицинских кругах
называлась, кажется, "ментографией".
- Ну что, отпускаем на волю? - скучным голосом спросил человек в
свитере.
- Подождите, - резко сказал старец.
Все притихли. "Что он там нашел?" - подумал Костя слегка обеспокоенно
и попробовал пошевелиться. Безуспешно - невидимые путы держали крепко.
- До старта меньше часа, - нарушил паузу мастер. - Какие-нибудь
проблемы? В полете мне обязательно потребуется второй навигатор.
Костя похолодел.
- Прикусите лингву, - раздраженно сказал старец.
- Простите? - не понял Пазур.
- Язык, язык... - шепотом подсказал Кристенсен.
- Вот именно, - продребезжал старец. - Видите всплеск? Вы перепугали
его своей болтовней и покорежили мне всю ментограмму. Он же все слышит там
внутри!
"Я все слышу, - подумал Костя тревожно. - Если он объявит о моем
отстранении от полета, я прямо здесь и умру!"
Тугая паутина силовых полей внезапно расступилась. Пятки коснулись
холодного металла. Крышка саркофага дрогнула и отошла.
Старец стоял спиной к полыхающим экранам. Сгорбленный, сморщенный,
темнокожий, он походил на злого колдуна. Его иссохшая, словно сук древнего
дерева, рука трудно поднялась на уровень лица, крючковатые пальцы
раздвинулись... Теплая волна упруго толкнула Костю в грудь, обволокла,
тихо и нежно погладила кожу.
- Успокойся, - сказал старец неожиданно ласковым голосом. - И подойди
ко мне.
Неловко переступая непослушными ногами, Костя приблизился. Все молча
смотрели на него. Теперь со всей очевидностью стало ясно, кто главный в
этой комнате.
- Я буду говорить с ним без свидетелей, - промолвил старец.
Медики беспрекословно двинулись прочь. Пазур растерянно хмыкнул,
пожал плечами и тоже вышел. Старец глядел на застывшего Кратова снизу
вверх, глаза его оживали, обретали выражение и даже цвет.
- Расскажи мне, сынок. Все по порядку. Что с тобой стряслось неделю
назад?
- Со мной... неделю назад?
- Если ты в состоянии рассказать мне - сделай это. Никто не узнает. И
я, выслушав, заставлю себя забыть. Просто я хочу успокоить себя.
Костя потер лицо ладонями. С ним действительно что-то происходило все
эти дни. Какая-то трещина рассекала его память, мешала ему, непостижимым
образом усложняла жизнь, лишала равновесия. Туманные намеки Ертаулова на
неведомые ему самому обстоятельства. Противоестественные, почти
мистические силы, отталкивавшие его от Рашиды... Наваждение.
- Не можешь, - старец задумчиво покивал. - Это понятно.
- Я... буду отстранен? - неслышно спросил Костя.
- Ты не будешь отстранен, - старец, ссутулившись, брел на свое место
за столиком. - Лети себе. К твоей работе ЭТО не имеет отношения.
- Что со мной?
- Ты когда-нибудь слыхал о ментокоррекции?
- Нет.
- Это операция по вмешательству в память, гипнотическая, редко -
хирургическая. Можно заставить человека позабыть о чем-то навсегда. Или
заблокировать участок памяти на время. Сконструировать ложные
воспоминания. Ее часто путают с гипноблокадой, но гипноблокада - лишь
следствие ментокоррекции. Мне померещилось, сынок, что этак с неделю тому
назад ты перенес такую операцию. Она коснулась области твоих сугубо личных
переживаний, погасила очаг сильного эмоционального потрясения. Повторяю,
лететь ты волен куда захочешь.
Костя одевался, ничего не видя вокруг, ни на что толком не реагируя.
К нему снова подкатил Кристенсен и сконфуженно отступил. Мастер, уходя,
потрепал его по плечу, что на него вовсе не походило. Человек в свитере
торчал подле своих терминалов, меланхолично жевал длинную французскую
булку и запивал йогуртом из пластикового пакета в форме детской соски. А
таинственный, так до конца Кратовым и не понятый старец молча сидел за
столиком, положив узловатые руки перед собой, и безучастно глядел в
пустоту стеклянными глазами.
Во всяком случае, одну вещь Костя понимал вполне отчетливо: он летит!
Они уходили от Старой Базы, а значит - от Земли.
Чтобы управлять любым, даже самым сложным космическим кораблем,
достаточно десяти клавишей. Десять слегка вогнутых рифленых поверхностей
из вечной керамики, каждая своего цвета.
Опытный навигатор работает вслепую. Цвет ему ни к чему, и курсанты
порой с удивлением слушали, как всеми почитаемый, всемирно известный ас на
практических занятиях по навигации неожиданно путался, объясняя
последовательность действий цветовыми рядами. Однако стоило ему закрыть
глаза, вытянуть руки перед собой и чуть заметно шевельнуть пальцами, и все
становилось на свои места. Цветовые ряды для курсантов - то же, что и
"сено-солома" для новобранцев средневекового ополчения...
Существовали экспериментальные модели кораблей, где старомодная
клавиатура была заменена сенсорными панелями. Поначалу это давало большой
выигрыш в быстродействии: человек почти не затрачивал времени на
физические усилия по преодолению сопротивления клавишей. Так было до
первой аварии, до перегрузок, до беспорядочных рывков и кувырков
угодившего в передрягу аппарата, когда пальцы начинали соскальзывать и
слетать, невпопад задевая совсем не те участки панели, какие нужно было.
Когда потерявший ориентировку в пространственно-временной свистопляске
драйвер мог возбудить целые группы сенсоров, смазав их ладонью, а то и
вовсе ударившись лицом. И клавиатура вернулась на корабли. Все те же
прадедушкины два по пять под каждую руку, вогнутые для удобства и
рифленые, чтобы не скользил палец.
Говоря откровенно, Кратову до настоящего аса было еще далековато. Но
и он уже не нуждался в том, чтобы смотреть, туда ли нажимают его пальцы,
или лихорадочно призывать на помощь ассоциативную память, рыская по
цветовым рядам. Его спина плотно упиралась в упругое, предусмотрительно
подогнанное кресло, руки свободно, расслабленно лежали на таких же
соразмеренных подлокотниках, и под каждым из слегка расставленных пальцев
ждала своей очереди клавиша. Жаль только, что вряд ли повезет провести
корабль по маршруту от старта до финиша... Прямо перед лицом светился
квадратный экран со стереокартой сектора пространства, в котором они
сейчас двигались. А выше, во всю стену и через весь пульт, полыхал на
видеале внешнего обзора необъятный, неохватный ни глазом ни воображением
Млечный Путь.
- База, прошу точку ухода, - сказал Пазур.
- "Пятьсот-пятьсот", вы идете правильно, - ответила база. - Курс не
меняйте. Ваша точка ухода - три, сорок семь, двенадцать в зоне свободного
маневра.
- Третий координаты принял, - отозвался чуть излишне возбужденным
голосом Ертаулов. - Программа ухода запущена.
- Понятно, - проворчал Пазур. - Можно и не так громко.
- Внимание, - раздался синтезированный голос бортового когитра, и
Костя поразился тому, до чего он напоминал голос мастера. Те же вечно
недовольные, брюзгливые интонации. - Корабль входит в зону свободного
маневра. Программа ухода работает нормально. Стартовые процедуры проверены
в холостом режиме. Пятьсот семьдесят километров до точки ухода.
- Последняя проверка бортовых систем, - сказал Пазур.
Костя не пошевелился. Его это не касалось. Где-то за его спиной
негромко и очень быстро заговорила Рашида. Когитр отвечал ей - так же
быстро, невнятно и, как почудилось Кратову, высокомерно. Разумеется, это
было иллюзией, все дело в голосе, потому что никакие эмоции когитру не
присущи.
- Системы проверены, - объявила Рашида. - Температура в отсеках
нормальная. Фиксация груза не нарушена. Внешняя защита активизирована и
работает, герметизация корабля полная.
- Хорошо, - проговорил Пазур.
- Точка ухода достигнута, - сказал Ертаулов.
- База, прошу разрешения на уход, - сказал Пазур.
- "Пятьсот-пятьсот", уход разрешаю. Низкий поклон Антаресу.
Костя неотрывно смотрел на стереокарту. Сейчас оживет клавиша под его
левым мизинцем, дублируя действия мастера. Корабль дрогнет, светящаяся
паутина координат на экране смажется, спутается в клубок, а потом и вовсе
исчезнет...
- Второй, - вдруг произнес Пазур. - Передаю пульт. Работайте за
Первого. Общая подвижка управления.
"Общая подвижка" - когда каждый член экипажа поднимается на одну
ступень в бортовой иерархии. Теперь он, Кратов, был мастером, а Стас
заступал на его место. А первый навигатор Пазур считался выбывшим -
например, по внезапной болезни.
Сердце Кратова провалилось. Но это было его, сердца, личное дело,
потому что отныне оно со всеми его выкрутасами и взбрыками было отлучено
от тела, которому надлежало спокойно и уверенно управлять кораблем.
- Второй принял пульт, - сказал Костя почти равнодушно.
Его левый мизинец плавно вдавил свою клавишу.
- К уходу готов, - объявил когитр.
- Уход разрешен, - сказал Кратов.
- Начинаю уход, - немедленно откликнулся когитр.
Вот теперь корабль дрогнул. Вот теперь все координаты на экране
смялись в полную ерунду и бессмыслицу. Они и в самом деле утратили смысл.
"Гиппогриф" со всем его экипажем и грузом ухнул в пустоту. И пустота
эта была совершенной, математически идеальной. В ней не находилось места
ни материи, ни пространству, ни времени. Потому она и называлась
"экзометрией", что означало "внемерность".
Большинство жителей Земли и Галактики воспринимало ее как некую
абстракцию, весьма полезную для объяснения физических принципов
мгновенного перемещения на огромные расстояния. На том и успокаивались.
Дескать, существует Нечто, где ничего, ну совсем ничего нет. Начисто
отсутствуют привычные измерения, в которых привыкли осознавать себя все
разумные субстанции. Что означенное Нечто напрямую связано с управлением
гравитацией. И что скорость передвижения там есть функция от массы. То
есть вроде бы все как в классической формуле полной энергии тела по
Эйнштейну. Но кое-что вдобавок: куча коэффициентов, понять содержание
которых и означает представить себе экзометрию в подробностях. Но вряд ли
стоит забивать этим голову.
here Что же до "гиппогрифа", то людям на его борту эта отвлеченная
абстракция была дана во всех ощущениях. Они даже могли видеть ее -
сплошную серую пелену на экранах, хотя если вдуматься, то становилось
ясным, что экраны попросту ослепли: им нечего было демонстрировать.
И пребывать в этом сером и недвижном небытии предстояло чуть более
двух суток.
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
- Знаешь, Кратов, - лениво сказал Резник. - Не верю я в вашу затею.
- Это в какую же из моих затей? - выжидательно осведомился тот.
- Я имел в виду Единый Разум Галактики.
Кратов хмыкнул и ничего не ответил.
За последние дни он досыта наслушался таких или похожих речей. По
правде говоря, дискуссии беспредельно утомили его. Все начиналось примерно
одинаково. Астахов как бы между прочим замечал: "Орлы, а среди нас живой
ксенолог..." После чего уходил играть в овербол либо же хватал под мышку
первую подвернувшуюся девушку и со страшным рыком волок в воду. Зато все
остальные, выдержав сколько доставало сил деликатную паузу, обрушивались
на Кратова. Оканчивалось, впрочем, по-разному. Как правило, спорящие
стороны расходились взаимно неудовлетворенные и сердито дулись друг на
дружку, пока не возвращался Астахов и не мирил всех. Реже устанавливалось
полное единодушие - обычно, в тех случаях, когда Кратову доставало
аргументов и терпения. По вечерам, возвращаясь в Садовый Пояс, он с
досадой выговаривал Астахову: "Знаешь, в каком гробу я видал такой
отдых?.." Бия себя в перси, тот клялся никогда впредь, ни под каким
предлогом не афишировать кратовской профессии. И при первом же удобном
случае свою клятву преступал.
На сей раз компания подобралась небольшая и довольно пестрая.
Павел Резник, толстый и волосатый, разительно напоминающий повадками
и внешностью доброго медведя из детской сказки, на реплику Астахова:
"Соколики, а среди нас..." заявил: "Зато я медик, и очень хороший!" И, не
произнеся более ни слова, уплыл с Астаховым на тот берег озера.
Бронзовокожий гигант и красавец Геша Ковалев оказался инструктором по
атлетизму, о чем оповестил присутствующих с не меньшим достоинством.
Знакомство с Кратовым он начал с того, что попросил его напрячь бицепс.
"Рыхлота", - сказал Геша, потыкав пальцем в кратовские мускулы, и довольно
захохотал. Он вообще много и не всегда к месту смеялся. Зато тело у него
было замечательное. Должно быть, не раз он брал призы на конкурсах мужской
красоты, когда там не требовалась демонстрация интеллекта.
При Геше состояла девушка, очевидно - только-только вошедшая в
спелость, тоже примечательно яркая. Глянцево-белая кожа, короткие волосы
цвета червонного золота, ультрамариновые очи, фигура мальчишки-подростка,
увлеченного плаванием: плечи шире бедер и длинные, сразу от подмышек,
ноги... "Марсель", - назвалась она и сделала книксен. Геша обращался к ней
как Бог на душу положит: то "Машка", то "Марси", а иногда, похоже, и вовсе
забывал ее имя. Марси не обижалась. Она скинула все, что на ней было,
сорвала зеленый листик и прилепила на острый аккуратный носик, после чего
улеглась на кратовской ковбойке и молча уставилась на того беззастенчивыми
серьезными глазищами. "На мне что-то написано?" - осторожно спросил
Кратов, чувствуя, что где-то глубоко под навеки непробиваемым
галактическим загаром безудержно краснеет. Девица прыснула, а Геша снова
захохотал во всю глотку и предложил побороться.
Но тут вернулись мокрые Астахов с Резником и плюхнулись на песок,
надсадно дыша. Пока Геша, заливаясь смехом, излагал какой-то незатейливый
анекдот, Кратов слушал, а Марси на него таращилась, братцы-медики
пропыхтелись, слегка обсохли, и тут-то Резник не утерпел...
- А хочешь знать, почему не верю? - спросил он, так и не дождавшись
кратовской реакции на свое заявление.
"Разумеется, не хочу!" - обреченно подумал Кратов.
- Хочу, - сказал он.
- Скучно это, вот почему.
- Скучно? - Кратов пожал плечами. - Ну что ж... Не ново. Я уже
встречал такую позицию.
- Когда же? - ревниво осведомился Астахов, до этого момента
развлекавшийся фокусами с камешками. - При мне говорили что угодно, только
не такое. И что-де человек не дорос, и что-де мы пойдем другим путем,
сиречь своим особенным, но про скуку впервые. Мы с Пашкой, может, всю
ночь...
- Есть такая планета Амрита, - пояснил Кратов. - Однажды я имел там
теоретический диспут с настоящим йогином.
- Я бывал на Амрите, - сообщил Геша. - Вот где тоска! И кто же
выиграл?
- Ничья. Йогин был настоящий и убеждениям не поддавался. А мне
уступать нельзя было. И в конечном итоге прав оказался все же я.
- Это тебе сам йогин сказал? - поинтересовался Астахов.
- Нет. События нас рассудили по справедливости... как мне кажется.
- Так какую же цель преследует формирование пресловутого Единого
Разума Галактики? - вопросил Резник, будто обращаясь к обширной аудитории.
- Обретение реального всемогущества в масштабах вселенной, не так ли?
- Ну, не только, - сказал Кратов. - Хотя и в том числе.
- И вы всерьез надеетесь его обрести?
- То, что мы сейчас, с нашей довольно невысокой колокольни почитаем
за всемогущество, мы несомненно обретем. Вместе с вами, естественно. И,
несомненно, нам снова не будет его доставать.
- Хорошо бы... Следует ли понимать так, что перед тектонами, да и
перед тобой лично, стоит вполне конкретная задача, и все вы в той или иной
степени представляете пути к ее решению?
- С моей стороны это было бы самонадеянно, - усмехнулся Кратов.
- А кто такие тектоны? - спросил Геша.
Марси обняла его за могучую шею и что-то зашептала на ухо. Гешино
лицо понемногу просветлело.
- Но все течет, все изменяется, - продолжал Резник. - Вот минула
какая-то тысяча лет, и нынешние тектоны умирают - не живут же они вечно! -
или просто удаляются на покой. На их место приходят, скажем, младотектоны,
с иным пониманием задачи, которое на поверку может оказаться полным
отсутствием такого понимания. И всемогущество объявляется достигнутым, а
пангалактическая культура - построенной... Нет, это слишком банально!
Пускай старотектоны здравствуют и благополучно добьются исполнения всех
своих планов. Справедливости ради все же замечу, что тысячи лет должно
хватить на полную биологическую конвергенцию и даже интеграцию...
- Да Бог с тобой, - сказал Кратов.
- Тут и миллиона лет маловато, - поддержал его Астахов, самозабвенно
жонглируя камушками.
- Коллега ксенолог может недооценивать последние достижения
прикладной генетики и управляемого антропогенеза, - строго произнес
Резник. - А тебе, Степан, стыдно!
- Что такое антропогенез? - спросил Геша. - Машка, объясняй.
- Все я правильно оцениваю, - сказал Кратов. - А особенно социальную
психологию человечества как метаэтноса.
- Конечно! - воскликнул Геша. - Ни я, ни дети мои не согласятся на
то, чтобы какие-то там тектоны поставили жирный черный крест на античных
канонах.
Он вскочил на ноги и принял классическую позу дискобола. Все мышцы
его забурлили, загуляли змеиными клубками, заиграли под гладкой кожей
цвета насыщенной сепии. Астахов лежа поаплодировал.
- Вот это аргумент! - восхитился он. - Это я понимаю. А вы все только
языками чесать горазды.
- Успокойся, Гешик, - сказал Резник. - Никто тебя твоих окороков не
лишит. А вот за правнуков твоих я бы не поручился.
- У нас тут прозвучало что-то про скуку, - напомнил Кратов.
- Так я к тому и веду! Итак, Единый Разум Галактики создан.
Всемогущество достигнуто. Кое-где соблюдаются еще незначительные островки
ревнителей старины и ретроградов, населенные гешами и марси, но их не
обижают. Не зовут немедля воссоединиться с большинством, а напротив,
всячески холят и балуют, как редкостных зверушек в заповедниках. Водят
детишек смотреть на них, как мы любим смотреть на обезьянок. С уважением
сознавая, что произошли от них - хотя это не так - и проникаясь гордостью
за то, что столь далеко от них ушли...
- Почему ты решил, что я захочу жить на островке? - впервые за все
время подала голос девушка. - Если в настоящий момент я гешина подруга,
это не значит, что я останусь с ним завтра. А уж тем более через тысячу
лет.
- А куда ты денешься от меня завтра? - удивился Геша.
- Завтра и узнаем.
Геша зарычал и полез к ней целоваться. Девушка упиралась и брыкалась,
но не особенно активно. Некоторое время все задумчиво наблюдали за ними.
- Продолжим, - сказал Резник деловито. - В нашем с вами грядущем
создалась такая ситуация, когда накопленные пангалактической культурой
силы некуда более приложить. Все физические законы познаны и приспособлены
ко всеобщему благу. Все газопылевые туманности скатаны в планетезимали,
утрамбованы и даже заселены. Шаровые скопления где надо рассеяны, а где
надо устроены. Астрархи маются бездельем, учиняя фейерверки из
протоматерии Ядра Галактики на забаву желающим. Тектоны поголовно
ударились в сочинительство мемуаров под общим названием "У истоков
Братства". Гордо выпрямленный гуманоид и пространственно-дискретный
плазмоид общаются на одном языке, как если бы родились от одной мамы или
по меньшей мере вместе воспитывались.
- Позволь, позволь, - протестующе замахал руками Астахов. - Мы,
кажется, договорились, что мне должно быть отчего-то стыдно!
- Прости, пожалуйста, - сказал Резник. - Разумеется, нет ни
гуманоидов, ни плазмоидов. А есть некое синтетическое существо - назовем
его условно "демон"...
- Это почему? - спросила Марси.
- Позже объясню... По всей вероятности, лишенное определенного
устойчивого габитуса, а принимающее его по своему желанию либо в
зависимости от внешних кондиций.
- Что такое габитус?! - взмолился Геша.
- Горе ты мое, - вздохнула Марси. - Вот глядишься ты, допустим, в
зеркало. Что ты видишь?
- Гешу, - сказал тот.
- Голову. Две руки, две ноги. Могучий торс.
- Ситуационный габитус - это хорошо, - сказал Кратов. - Нам бы сейчас
такое. Жидкое в твердом. Твердое в жидком. Горячее в холодном.
- Синее в белом, - напрягшись, добавил Геша.
- Способное обитать как в газовой среде, так и вне таковой, - закивал
Резник. - Как на планетах, так и на звездах. Так и между ними. Вольный сын
эфира. Понятно, почему "демон"?
- Нет, - сказал Геша.
- И размножается он простым делением, - сказала Марси.
- Отчего же, - возразил Резник. - Не простым, отнюдь не простым. И
даже не целочисленным.
- Все равно скука, - произнесла девушка.
- Заметьте, коллеги, - обрадовался Резник. - Один из нас уже заскучал
от самой мысли о том желанном для высокочтимых тектонов единообразии,
какое должно восторжествовать в результате формирования Единого Разума
Галактики!
- Я бы хотел вступиться за тектонов, - сказал Кратов.
- Я тоже, - сказал Астахов. - Пусть я не ксенолог, но мне подобная
трактовка концепции пангалактической культуры кажется примитивной. Почему
демоны обязаны походить друг на друга, как коацерватные капли? Наша цель -
не единство формы, а безграничность возможностей. Пускай демоны будут
разными!
- Зелеными и красными, - вставил Геша.
- Фигушки, - сказал Резник. - А вот это уже попытка искусственно
ограничить декларируемое всемогущество. Вдруг демон с периферии влюбится в
демонессу из Ядра и захочет от нее потомство?
- Но половые-то различия сохранятся? - спросила Марси.
- Вероятно, - смутился Резник. - Но условные, более чем условные!
- Что ж за любовь при таких условностях? - возмутилась Марси. - Тоже
условная?
- А платоническая, - сказал Астахов игриво.
- Дружба, - добавил Геша. - Суровая мужская дружба.
- Подружился демон Икс с демоном Игрек, - сказал Кратов. - И захотели
они демоненочка.
- И поделишася комплексно! - захохотал Астахов.
- Ску-у-ука! - демонстративно зевнула Марси.
- Не грусти, - сказал Геша обещающе. - Когда еще все это будет! А со
мной ты не заскучаешь.
- И ни рожна не поделишася! - вскричал Резник. - Они же у нас разные,
поди еще и генетически несовместимые! И вообще вы меня запутали!
- Между прочим, бисексуальность для Галактики даже сейчас
нехарактерна, - заметил Кратов. - Многие расы вообще асексуальны. Наша
любовная проблематика их попросту не касается. Гигантский пласт
человеческой культуры оказывается недоступен их пониманию.
- Вот-вот, - сказал Резник с укоризной. - Никто через тысячу лет не
поймет, отчего Ромео и Джульетта покончили с собой. Хорошо ли это? Не
обеднит ли это вашу хваленую пангалактическую культуру? И что это за
культура, когда она не аккумулирует и не хранит достижения всех ее
исходных составляющих?
- Еще надо решить, достижение ли наша эротика, - ввернул Астахов.
- А что же это, если не достижение?! - вскинулась Марси.
- Иное дело цивилизация Дарикекза, - продолжал Кратов. - Там пять
полов. Размножение, впрочем, от пола партнера не зависит. Достаточно
наличие хотя бы трех индивидуумов любого пола, пусть даже одного, важно
лишь нечетное их количество. А вот для полного удовлетворения взаимных
симпатий и построения семейного клана просто необходимы все пять полов.
Наши классические любовные треугольники вызвали бы у них ироническую
улыбку. А любовный пятнадцатиугольник не хотите? А любовное пересечение
нескольких континуумов?
- Воображаю, какова там любовная лирика, - потрясенно вымолвил
Астахов.
- Четыре леди Макбет, - сказал Геша. - И все - Мценского уезда.
- Начитанный, - похвалила его Марси.
- Договоримся так, - произнес Астахов. - Всякий уважающий себя демон,
чтящий культурные традиции, будет сохранять внешний облик породившей его
расы. Важно, что в любой момент он в состоянии отказаться от него, как от
униформы, и сменить на более приличествующий моменту и обстановке. Главное
- ничем не стесняемая свобода выбора! А уж сколько полов наши демоны
сочтут удобным для любви, дело их вкуса и фантазии.
- Вот это мне нравится, - объявила Марси. - Это уже весело. Прошу
довести до сведения тектонов.
- А не кажется ли вам, други мои, - сказал Резник, сощурясь, - что
подобное веселье сильно смахивает на упадок Римской империи?
- Пока нет, - ответил Кратов. - Древний Рим - это образец социального
коллапса. Во-первых, могли они далеко не все и, видимо, сознавали это. Или
же не сознавали, поскольку достигли пределов своей фантазии. Во-вторых же,
эта фантазия не подбрасывала их развращенным умам никакой иной пищи, кроме
оргий и свинств. Там действительно царила скука. При чем же
пангалактическая культура?
- Да уж, извольте объясниться, сударь, - сказал Астахов.
- А при том, - уныло сказал Резник. - При том, что полное
всемогущество ведет к отсутствию больших целей. Дьявол, и малых тоже!
Цивилизация движется, пока видит цель. Вот мы сейчас такую цель имеем. Для
человечества - восстановление земной биосферы. Для Галактического Братства
- пангалактическая культура, Единый Разум. А какая цель будет у самого
Единого Разума? Тот же самый социальный коллапс... Скука абсолютная,
беспредельная и безысходная. Это не один человек, временно потерявший
точку приложения сил, а целый мир, который утратил собственное будущее.
Мир, который все может и ни рожна не хочет!
- Вот так даже? - уточнил Астахов. - Ага... Собственное всесилие наш
пандемониум осознает. От сползания в грязь он огражден барьерами
нравственности, которые мы до того усердно воздвигали всеми силами, что
оные осели у каждого едва ли не в генетическом коде. И остается одно: либо
издыхать от скуки, либо... рушить барьеры!
- Да это не просто скука, - оживился Резник. - Это трагедия.
- По поводу нравственности хотел бы заметить следующее, - сказал
Кратов. - Поскольку мы еще весьма далеки от всеобщей расовой интеграции,
то нравственные установки оказываются также достаточно условными. Так,
цивилизация Аскарвуоф... - он покосился на Марси, которая слушала его с
открытым ртом, облокотившись о каменную спину дремлющего Геши, и осекся.
- А вспомним, что на матушке Земле творилось еще не так давно! -
закатил глаза Астахов.
- Ты ксенолог, Кратов, и не из последних, - нетерпеливо сказал
Резник. - Давай по существу. Хватит вилять.
- По существу? Пока никакой коллапс нам не грозит. Галактическое
Братство отчетливо видит цель и к ней движется. Цель эта - объединение
разумов и сил для полного, всеобъемлющего и одновременно щадящего контроля
над мирозданием на благо всех и каждого. Попутно возникают всевозможные
ответвления от магистральной линии развития, которыми мы пока сознательно
или по недомыслию пренебрегаем. Это не значит, что все они не учтены и не
исследуются. Мы стараемся наблюдать и за тем, что творится у соседей, в
смежных галактиках, и мотаем на ус. У меня брат этим занимается... И я не
исключаю, что когда и если пангалактическая культура будет сформирована,
одно из этих ответвлений внезапно станет новой магистралью. Во всяком
случае, тупики нами покуда не обнаружены, скука ни тектонам, ни астрархам,
ни тем паче нам с вами, не грозит. Я убежден, что при выходе на
качественно новый уровень цивилизации, пангалактический уровень, мы увидим
перед собой такое поле деятельности, что если и остановимся, то лишь
затем, чтобы испустить вздох бессилия. А вздохнувши, засучить рукава
ковбойки... Кстати, йогину на Амрите я сказал примерно то же.
- Воображаю, как он по тебе топтался, - промолвил Астахов.
- Ничего ты не понял, ксенолог, - упрямо сказал Резник.
- Если вы со мной не согласны, - сказал Кратов, - в утешение вам
приведу гипотезу, что моя профессия в этом будущем отомрет естественным
образом. Например, взамен будет создана некая принципиально новая
сигнальная система, обеспечивающая необходимый уровень взаимопонимания
между любыми разумными субстанциями во всех уголках вселенной. Либо же
каждый из демонов сам по себе будет прирожденным ксенологом и при желании
запросто вступит в контакт с кем угодно.
- Ну, я-то с тобой согласен, - заявил Астахов. - Я как правило
согласен со всеми.
- И я тоже, - сказала Марси.
Геша приоткрыл один глаз и пробормотал:
- Античные каноны прошу не колебать.
- Будто у нас, людей, нет других дел, - сказал Резник с досадой. -
Собственная планета после долгих веков экологического насилия до сих пор
лежит в руинах. Толком не воспроизведены ни сибирская тайга, ни амазонская
сельва. Байкал - лужа дерьма. Австралия обратилась в пустыню. Даже в
Европу вползли песчаные языки. А там, куда они не дотянулись,
радиоактивное кладбище. Океан наполовину мертв, и все рыбы, что не
утратили инстинкта самосохранения, ушли в глубины! А вы, умные, сильные,
талантливые, цвет наш и гордость, сорвались и кинулись очертя голову прочь
из родного дома - искать удачи там, где и без вас умников достаточно. Ты
меня прости, Кратов, но не смахивает ли это на дезертирство?
- Это я уже тысячу раз слышал, - сказал Кратов.
- У тебя есть оправдания? - наседал Резник.
- А вот и не подеретесь, - сказала Марси. - А слабо вам!
- Пангалактическая культура не может считать себя полноценной, -
произнес Кратов, - покуда всем ее членам не будут обеспечены достойные, а
значит - прекрасные условия существования. Если человечество пожелает
остаться на Земле, то эта планета должна быть приведена в порядок. Никаких
пустынь и кладбищ. Здоровая, сбалансированная экосфера. Разумный,
нерасточительный биоценоз. Уже сейчас Галактическое Братство помогает
Земле всем, о чем та ни попросит. Без Братства мы не знали бы ни
экзометральных переходов, ни даже простых, как репа, гравитров.
- Да это же крючок! - заорал Резник. - Вас на него подцепили и
уволокли с родной планеты в общий садок - в эту самую пангалактическую
культуру! Что людям проку от этих гравитров, если биосфера искалечена?!
- Насколько мне ведомо, человечество не обращалось в Галактическое
Братство за помощью, - сказал Кратов спокойно. - И правильно. Сами
нагадили, сами и приберемся. Дело чести любой цивилизации навести порядок
в собственном доме. Вот здесь, где мы сейчас загораем, сорок лет назад
пустыня была. А где она нынче?..
- Так ведь нам же прибираться! Мне, Степану, Гешке с Маришкой! Без
вас! Вас же нет с нами, вы в Галактике!..
Неуловимо быстрым движением Кратов выбросил вперед руку. Никто толком
не успел отреагировать. Лицо Резника застыло. Астахов вздрогнул, а Марси
испуганно пискнула... Кратов упер твердый, как дротик, палец в волосатое
пузо Резника чуть ниже пупка.
- Ты чего? - прошептал Резник, бледнея.
- Это что? - спросил Кратов невинным голосом.
- Где?..
- На тебе плавки из тофиаремра, который впервые был синтезирован на
планете Пимтаэпп, звездная система Тета Хамелеона. Не рвется, не горит, в
воде не намокает. Мы из него легкие скафандры делаем, а вы вон... плавки.
- Фу ты, Господи, - облегченно вздохнул Астахов. - Я уж подумал:
достали мы тебя, сейчас ухандокаешь ты нам Пашку Резника.
- Мы - двери ваши в Галактику, - произнес Кратов с досадой. - Нас так
мало! Но ни черта-то вы без нас не можете. Не будь нас - не тысяча, а
миллион лет потребуется, чтобы Землю отремонтировать. Вымерли бы люди, как
динозавры. Лишь тогда она, бедная, и встрепенулась бы привольно...
- Что ты взбеленился? - спросил Резник сконфуженно. - Тоже мне -
взорвался, как фугас! Я же не имел в виду лично тебя.
- Имел, имел, - сказал Астахов. - Падай теперь ему в ножки,
антропоцентрист недобитый.
Геша сладко чмокнул и открыл оба глаза.
- Что, опять Павлушка к кому-то вяжется? - спросил он сонно. - Ты,
Павлуха, поосторожнее, он тебя мигом завалит. Страшный он, не гляди, что
рыхлый.
- Ну, давай руку, - сказал Резник. - Я больше не буду сегодня.
- Вы чего, братцы? - спросил Кратов, ошеломленно принимая мягкую
ладонь Резника. - В самом деле вообразили, что я способен на такое?!
- Видел бы ты свое лицо! - сказала Марси и зябко передернула
атласными плечиками.
Кратов ушел в воду, заплыл почти на середину озера, лег на спину.
Закрыл глаза - солнце выжигало брызги на лице, проникало даже под
сомкнутые веки. Холодная упругая гладь слегка покачивалась вместе с ним. А
может быть, ему это только чудилось. "Что я тут застрял? Выбрался,
называется, домой... Завтра же уеду. Куда глаза глядят. А куда они у меня
глядят, если они зажмурены? Поищу друзей, учителей. Они - тоже часть моей
памяти".
Что-то прохладное осторожно коснулось его плеча.
Рядом, медленно шевеля ногами, в воде белой тенью парила Марси. Ее
намокшие волосы сбились и задиристо торчали на макушке.
- Петушок - Золотой гребешок, - сказал Кратов.
- Послушай, - сказала Марси. - Ты мне очень нравишься. Ты другой...
настоящий... Не могу объяснить. Таких здесь раньше не было. Хочешь, я тебя
поцелую?
- Геша обидится, - улыбнулся Кратов.
- Он не узнает. Я ему пока не скажу. И потом - здесь, на Земле,
только мы, женщины, выбираем, с кем нам быть.
- А ты не злоупотребляешь своими правами, земная женщина?
- Кажется, нет. Мне было четырнадцать, когда я выбрала себе первого
из вас. Но я не бабочка-поденка.
- Кто же ты?
- Никто. Просто Марси. А ты кто?
- Кратов. Ксенолог по прозвищу Галактический Консул. И мне сорок один
год. Вот и познакомились.
- Ты вдвое старше меня. Но это ничего не значит.
Кратов заглянул в ее лицо, с доверчиво распахнутыми глазенками, с
приоткрытым ртом. "Это уже было со мной, - подумал он. - Я еще не старик,
но со мной все уже когда-то было".
- Конечно, ничего это не значит, - сказал он. - Поплыли к берегу,
"просто Марси". А то, не ровен час, забеспокоятся, кинутся спасать.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ (2)
- Кратов, - сказал Пазур. - Я заступаю на вахту. Смените меня через
шесть часов.
- Понял, Первый.
- А пока идите отдыхать, - мастер смотрел на Костю так, будто ждал,
что тот сообщит ему нечто сокровенное. - Переволновались, должно быть, на
комиссии?
- Не без того, - признался Кратов.
Пазур, как всегда, неопределенно хмыкнул и, повернувшись к нему
спиной, уставился на затянутые серой мглой экраны. Очевидно, он был
намерен так и просидеть всю вахту - без движения, глядя прямо перед собой
и, вполне возможно, не мигая. Насколько Косте было ведомо, польза от
подобного бдения была невелика. В экзометрии существовало не так много
опасностей, которые человек с его несовершенными органами чувств и слабой,
несмотря ни на какую подготовку, реакцией мог бы распознать и упредить.
Другое дело когитр, вахта которого не прерывалась ни на миг. Его рецепторы
способны были уловить любой тревожный признак, и на его реакцию смело
можно было положиться... Но Пазура эти доводы, по всей вероятности, не
задевали.
Постояв немного, попереминавшись с ноги на ногу, Костя ушел.
В коридоре его поджидал Ертаулов. Он уже сменил летную форму на
ядовито-желтый рабочий комбинезон.
- Гм, - Костя осуждающе смерил его взглядом и сказал сварливым, под
мастера, голосом: - Итак, у вас уже что-то поломалось.
- Отнюдь, - возразил Стас. - Что в моем хозяйстве вообще может
поломаться? Разве что базовый принцип экзометральных переходов. Я
собираюсь помочь Рашиде инспектировать грузовой отсек. Ей по инструкции
положено постоянно следить, как там и что после входа в экзометрию. Не
оборвались ли крепления, не передохли ли цыплята...
- Какие еще цыплята? - с подозрением спросил Кратов.
- Это я так, для наглядности. Разумеется, кроме нас, на борту нет ни
одного цыпленка.
- Она тебя об этом попросила?
- Естественно. И в самых нежных интонациях. Видно, на тебя у нее не
осталось никаких надежд.
Створки дверей одной из кают раздвинулись, и появилась Рашида, в уже
знакомом пурпурном трико и алой безрукавке. В руках у нее был белый
чемоданчик с несколькими рядами тускло светившихся индикаторов.
- А вот и Костя, - сказала она. - Только на его помощь я и могу
всерьез полагаться. Без его могучих рук мне просто не обойтись.
- Что же ты, Рашуля, - промолвил Стас уязвленно. - Мне говорила
одно...
- Я женщина, - сказала Рашида с удовольствием. - Непостоянство мне к
лицу.
- Чтобы я когда-нибудь, даже под страхом смерти, взял в экипаж такого
непостоянного инженер-навигатора! - воскликнул Ертаулов.
- Идем, идем, - успокоила его Рашида. - Будешь нас развлекать.
Она подхватила сумрачного Кратова под руку и потянула за собой.
Ертаулов понуро плелся следом. Остановившись перед массивной дверью
грузового отсека, девушка уверенно набрала на клавиатуре замка известный
лишь ей, да еще мастеру, код. Под самым потолком мигнула сигнальная лампа,
дверь бесшумно откатилась. В вытянутом помещении с ребристыми стенами
вспыхнул яркий свет. Рашида первая шагнула через порог в узкий проход
между рядами металлических ящиков.
- Костя, - позвала Рашида. - Вот тебе задание, если ты всерьез
желаешь облегчить мою участь. Прогуляйся вдоль каждого ряда ящиков,
попутно находя на них контрольную панель и нажимая там красную кнопку. При
этом внутри кнопки должна сработать подсветка. Если так и случится, идешь
дальше. А нет - зови меня.
- Для такого занятия могучие руки не нужны, - проворчал Кратов, у
которого снова сделалось тошно на душе.
- Конечно, не нужны, - сказала Рашида. - Это же моя работа! Просто
мне приятно думать, что ты рядом и у тебя такие могучие руки.
Ертаулов переводил взгляд то на нее, то на Костю. У него не
находилось слов.
- Теперь Стасик, - продолжала девушка. - Ты пойдешь со мной. Для тебя
найдется творческая работа с нашим общим любимцем - голубым контейнером.
Его следует приподнять при помощи сервомеханизмов и замерить температуру
днища. Поставщик отчего-то придает этому особое значение, хотя и не
озаботился разместить там дополнительные датчики... Ты меня слушаешь,
малыш?
- Конечно, - сказал Ертаулов трагическим голосом. - Я могу слушать и
одновременно думать о своем. И вдобавок все видеть. Как Юлий Цезарь.
- Вряд ли Цезарь думал о таких пустяках, - заметила Рашида.
- Откуда тебе знать, ЧТО это за пустяки, - вздохнул Стас.
- А у тебя на лице начертаны все твои мысли. Готическим шрифтом!
- Неправда. В крайнем случае - арабской вязью. Просто я неверно
оценил ситуацию и теперь занимаюсь самоедством.
- Приятного аппетита, - безжалостно произнесла Рашида. - Не убивайся
так горько. Неужели ты серьезно на что-то рассчитывал?
- Ну вот что, - сказал Костя ледяным тоном. - Прекратите немедленно.
Оба. Мне надоела эта тема, и я хочу, чтобы мы не возвращались к ней.
- Никогда? - спросила Рашида низким голосом.
- Не знаю. Но уж во всяком случае до конца полета!
- Ты пойман на слове, - Рашида быстро коснулась Костиной щеки
ладошкой и пропала в одном из многочисленных закоулков между контейнерами.
Кратов смотрел ей вслед, испытывая досаду и облечение одновременно.
- Найя, - сказал Ертаулов уныло. - Она же королевская кобра. Но как
ты ее! Похоже, у тебя есть на нее факирская дудочка. Или она притворилась,
что есть. А как она тебя? Не то приласкала, не то ударила. Не пропади,
звездоход!
- Послушай, Стас, - промолвил Костя сконфуженно. - Я здесь совершенно
ни при чем. Просто она играет спектакль, и мы приняты в труппу. Не пойму
отчего, но роль героя-любовника она отдала мне, хоть я и не гожусь. Если
хочешь знать, у меня внутри все выгорает, когда она рядом!
- Неудивительно. У половины человечества произойдет то же самое.
- Но у меня все не так!
- Будет тебе, Второй, - Стас похлопал его по плечу. - Не так у него!
Тоже мне, святой Антоний... Расскажи-ка лучше, о чем тебя так долго пытал
Дитрих Гросс?
- Какой еще Гросс?
- О небо! - вздохнул Ертаулов. - Только в таком просторном организме
могут уживаться железная воля и детская наивность. Этот ветхий выцветший
дедуган, что сидел во главе комиссии, был не кто иной как сам Дитрих
Гросс! А ты, я чай, стоял перед ним по команде "вольно", строил ему
хиханьки да хаханьки? Небось, и нагрубил еще по невежеству?
- Тот самый Дитрих Гросс?!
- Других в природе попросту не существует, - с наслаждением
подтвердил Ертаулов. - Он у нас один на всю Галактику.
- Я думал, он давно умер... Сколько же ему?
- Никак не меньше двухсот. И он, заметь, все еще летает, пусть даже
только на орбиту. Но не уповай, что сам Дитрих Гросс, Большой Дитрих
восстал с одра, чтобы лично выдать тебе пропуск в Галактику. Должно быть,
ему не хватило земного материала для какого-нибудь нового учения, и он
снова полез в космос.
- Что он еще может придумать нового в таком возрасте? Да и можно ли
вообще сказать что-то новое о человеке?
- Нам ли, темным, судить о гениях? Кстати, недавно Гросс публично
осудил эксперименты по управляемому антропогенезу. Предал, так сказать,
анафеме бедных, ни в чем не повинных людей-два.
- Чем ему не угодили люди-два? - удивился Костя.
Он неторопливо шел вдоль ряда ящиков, нажимая красные кнопки. Стас
топал рядом, пока не изъявляя особого рвения заняться порученным его
заботам голубым контейнером.
- Людям-два, допустим, от этих анафем ни холодно ни жарко. Они есть
и, по-видимому, будут. Другое дело мы. Большой Дитрих полагает, что
скрытые потенции человека как биологического вида еще не реализованы. Что
нет нужды искусственно моделировать новые свойства, когда существующие не
раскрылись до конца. Телепатией до сих пор владеют единицы. Хорошо, что
хотя бы эмоциональный фон мы худо-бедно научились читать. Телекинез для
подавляющего большинства - тайна за семью печатями...
- Для него, кажется, уже нет, - проговорил Кратов, припомнив
простертую к нему корявую длань и проистекшую от нее волну тепла.
- Так почему он к тебе привязался? - повторил вопрос Ертаулов.
- Понимаешь, он считает, что не так давно кто-то слегка подправил мою
память. Есть такая штука - ментокоррекция.
- Слыхал, - перебил его Стас. - И что?
- Ничего. Сообщил мне эту новость и отпустил с миром.
- Я бы на его месте отстранил тебя, - произнес Ертаулов. - Для
собственного же успокоения. А вдруг в твоем мозгу врагами Галактического
Братства, вынашивающими зловредные планы супротив пангалактической
культуры, упрятана некая разрушительная программа? В один прекрасный
момент она заработает, и ты уничтожишь наш корабль, а с ним и все милое
нашим сердцам мироздание.
- Он говорил о каком-то погашенном очаге сильных эмоций.
- И ты ничегошеньки не помнишь?
- А как я могу помнить? Если кто-то и вправду поработал с моей
памятью, так уж наверняка он позаботился, чтобы я не помнил и о самой
ментокоррекции!
- Резонно. Выходит, Большой Дитрих преступил медицинскую этику?
- Вовсе нет! Просто он отнесся ко мне, как профессионал к
профессионалу. Честно предупредил меня о возможных осложнениях в моей
работе. Если эти осложнения вообще когда-нибудь всплывут.
- Думаю, мастера он тоже предупредил, - сказал Стас. - Как
профессионал профессионала. Ведь если тебя запрограммировали, то с момента
включения этой программы ты себе уже не хозяин.
- А мастер как здравомыслящий человек выругал все это метафизикой, -
усмехнулся Костя. - Где ты подцепил эту байку о врагах? Какие у нас могут
быть враги?
- Да есть слухи, есть, - туманно промолвил Стас.
- Все-то ты знаешь! Но уж если это враги, а не идиоты, то, наверное,
они нашли бы более подходящий объект для своих козней, чем я. И не
подставились бы на первой же медкомиссии Большому Дитриху.
- Они его недооценили! - Ертаулов вдруг захихикал. - А этот...
Кристенсен... тоже тебя вербовал?
- Еще как!
- И ты? Сдался?
- И не подумал.
- И напрасно. А вдруг он хороший скульптор? Вернемся домой, напрыгнем
на его выставку в Стокгольмский Центр искусств. Все вместе - я, ты,
Рашуля. Там и решим. Кстати, фамилия у него явно не шведская, а живет он
почему-то на Готланде.
- Я, к примеру, славянин. А родился и вырос в Монголии, в пустыне.
Тебе это не странно?
- Стас, где ты? - донесся до них голос Рашиды. - Я тебя жду!
- Бегу, лечу, - откликнулся Ертаулов и пристально посмотрел на Костю.
- Мне странно другое, - проговорил он. - Отчего тебе вдруг перестали
нравиться рыжеволосые девушки?
- Но Рашида не рыжеволосая! - изумился Кратов.
- Это уж точно, - уклончиво сказал Стас.
Дойдя до тупика и таким образом выполнив свою задачу по тисканью
кнопок, Костя присел на один из ящиков. Ему хотелось спрятаться подальше
от посторонних глаз. Исчезнуть хотя бы на время, на те часы, что
оставались ему до вахты. Чтобы никто ни о чем не расспрашивал, не изрекал
странноватых намеков. И не лез бы с такими неуместными признаниями!
Получалось, что Стас каким-то малопонятным образом догадывался о
причинах его душевного состояния. И было бы неплохо вызвать его на
откровенность. А то и взять да вытрясти из него все, что он знает. Но
отважиться на это Костя почему-то никак не мог. И сам себе объяснял такую
нерешительность побочным эффектом ментокоррекции.
Если, дьявол бы ее побрал, она и в самом деле была!
В просвете между ящиками Костя видел, как Ертаулов со страдальческим
выражением лица бродит вокруг голубого контейнера и неумело размахивает
зажатой в руке "волшебной палочкой" - крохотным блоком управления
сервомеханизмами. Контейнер, уже подвешенный на растопыренных суставчатых
захватах, своевольничал, заваливался на бок.
- Косо, косо! - донесся деловитый голос Рашиды. - Нужно, чтобы строго
параллельно полу.
- Какое это имеет значение?! - ерепенился Стас. - В экзометрии по
определению не существует никаких параллелей.
- Все там существует. И параллели, и перпендикуляры, и лень
человеческая.
- Никакая не лень, а тривиальное неумение!
- Прекрасно, что тебе достает мужества сознаться в этом.
- Вот и покажи класс, обучи!
- Это будет банально и скучно. Если я покажу класс, ты окажешься
лишним.
- Или позови своего приятеля с могучими конечностями, он и без
сервомехов обойдется.
- Это тебе Костя приятель. А мне он совсем другое. И потом, мне
интересен не результат, а процесс. Очень занятно наблюдать за тобой со
стороны.
- А это я уже слышал вчера. Но по иному поводу, и не от тебя...
Кратов сидел, привалившись к стенке тупика, прислушивался к их
перепалке и одновременно к себе. Странно: чем дальше от него Рашида, тем
слабее невидимый и необъяснимый гнет, что тяготел над ним в ее
присутствии. Верно говорят, с глаз долой - из сердца вон. Только из сердца
ли? Скорее, из головы... Он слышал ее голос, мог даже представить, как она
отчитывает Стаса за нерасторопность, какое у нее при этом лицо, какие
глаза. И нет в помине кошек, что когтили его душу!
Может быть, он сам себе сочинил этих кошек?
"Ее нет рядом, - думал Костя. - Я могу только вообразить ее себе. И
вот так, на расстоянии, по памяти, она мне нравится. Очень нравится. Еще
бы она мне не нравилась! И сейчас я не понимаю, что за бес отпихивает меня
от нее. В самом деле, не вложили же в меня гипнотическую установку
ненавидеть собственного инженер-навигатора! Если я совладаю с собой,
приучу себя к тому, что есть только блажь, мною же выстроенный барьер -
все станет на места. Все пойдет естественным порядком... Но не потерять бы
мне при этом Стаса!"
Ему померещилось, будто ровный яркий свет в отсеке чуточку померк. И
заложило уши, как при перепадах давления.
Кратов вскочил, озираясь. Вроде бы ничего не изменилось. Но нервы его
трепетали, мышцы напряглись, все чувства вопили: "Опасность!" Он
непроизвольно сделал шаг по направлению к выходу. Нет, не бежать сломя
голову. А осознанно поспешить на центральный пост, к мастеру. Там его
место...
И остановился.
- Стас! - позвал он. - Рашида! Вы ничего не заметили?
Стас обернулся. Он выглядел встревоженным.
- Что-то такое было, - сказал он.
- Вы просто решили увильнуть, - заявила Рашида, возникая рядом с
Ертауловым. - Бросить все на хрупкие женские плечи.
- Помолчи, - оборвал ее Стас. - Второй - звездоход не чета нам с
тобой. А тут даже я учуял.
- Ну что еще вы учуяли?!
- Возвращаемся на пост! - приказал Костя.
И сам удивился металлическим ноткам в своем голосе. Совсем как у
мастера. Раньше он так не умел.
Рашида потерянно развела руками.
- Нужно поставить контейнер на место, - сказала она. - Если он
сорвется, то передавит все на свете.
- Разумно, - сказал Кратов. - Стас, верни ей "палочку".
Ертаулов беспрекословно повиновался.
- Вы идите, - произнесла Рашида. - Я одна отлично справлюсь.
- Мы подождем, - сказал Костя. - Но ты поспеши.
Лицо Рашиды внезапно исказилось гримасой страха.
- Не слушается!.. - вскрикнула она.
И в этот же миг Кратов увидел, что глухая ребристая стена, возле
которой он еще минуту назад спокойно сидел, вопреки всякому здравому
смыслу рушится ему на голову.
Еще не задумавшись над тем, что бы все это могло означать, Костя
обхватил голову руками, поджал колени к груди, зажмурился. "Сейчас врежет,
сейчас!.." Некоторое время он просто висел в воздухе, ничего не задевая, а
потом задел и на славу. Удар пришелся по спине, перепало и по затылку. В
мозгу пышно расцвел сноп веселеньких искр, замигал нелепый в подобной
ситуации праздничный фейерверк. Хрустнуло в груди, острая боль ржавой
иглой прошила плечо и отозвалась в локте. "Неужели поломался? Вот
некстати..." Он перекатился через голову несколько раз, упорно держа
группировку, и завалился набок, но только плотнее подобрал конечности. "Еж
свертывается в клубок, и его колючки торчат во все стороны. По этой
примете ты всегда узнаешь Ежа..." Вокруг грохотало и лязгало: должно быть,
ящики норовили сорваться с креплений, но без особого успеха. Побитое тело
наливалось тяжестью. "Отказ гравигенераторов?! Если да - нас вот-вот
расплющит..." Что-то громоздкое, с нагло выпирающими углами, наползло на
него и бесцеремонно толкнуло под зад. Он не пошевелился, напряженно ожидая
продолжения своих кульбитов.
Грохот прекратился, как по мановению дирижерской палочки.
Зато уныло, тянуще взвыла сирена.
"Авария. Но системы работают. Иначе я был бы уже лепешкой. Хорошо
раскатанной, сублимированной и свежезамороженной".
Костя приоткрыл глаза. Свет горел ровно, хотя и не так ярко, как
прежде. Сирена старалась вовсю. Он попробовал руку. Плечо ныло, весь
локоть онемел, но рука слушалась. Рукав некогда белоснежной летной куртки
был выпачкан пылью и заляпан красным. "Кровь? Откуда?!" Были разбиты губы
и особенно текло из носа.
- Ребята! Вы где?
Слабо различимый за кладбищенскими стенаниями сирены, до него донесся
голос Ертаулова:
- Второй, лапонька, ты цел?
- Вполне. А как вы? Я вас не вижу.
- Наверное, ты бы предпочел, чтобы мы ссыпались тебе на голову? А мы
под самым потолком. На нашем разлюбезном контейнере, дай Бог ему здоровья.
Он покачивается, и мы боимся пошевелиться.
- Правильно боитесь. Подождите, пока я выберусь.
Отчаянно шмыгая носом, Костя отпихнул угнездившийся в ногах ящик с
жалко болтавшимися остатками креплений и на четвереньках пополз туда, где
по его расчетам предполагался выход.
Увидев невдалеке странно заваленный набок контур двери, он вдруг
осознал, что передвигается по стене. Причем стена эта лежит под острым
углом к воображаемой линии горизонта.
Дело обстояло так. В полете мини-трампу отчего-то - и в этом еще
следовало разобраться - стало дурно. Как водится, первыми скисли
гравигенераторы. Пока когитр силами аварийных систем приводил их в
чувство, центр тяжести на корабле блуждал самым причудливым образом.
Поэтому сначала Костю шмякнуло о стенку, а затем он пролетел между
закрепленных контейнеров, возможно - выворотив один из них по пути. Будто
провинившийся рекрут сквозь строй... И влепился в боковую стену, которая
отныне фигурировала на покалеченном корабле в качестве пола. Очевидно,
когитру все же удалось умиротворить гравигенераторы, но вернуть им здравый
смысл оказалось не под силу. Искусственная тяжесть была восстановлена, но
в искаженной ориентации, да еще с некоторым избытком, отчего у Кости
стучало в висках и каждое движение давалось с непривычным усилием. И
сейчас над головой у него болтались тонны груза. Всякие там ящики и
контейнеры, в том числе и голубой "салон-вагон Его Императорскаго
величества", отягощенный Стасом и Рашидой.
"Спокойно, - бормотал Кратов. - Только не паниковать, звездоход. Все
обошлось..." Стараясь не глядеть наверх и не думать о том, что будет, если
крепления вдруг начнут лопаться, он выбрался на свободное пространство.
Запертая дверь находилась над ним на высоте примерно четырех метров,
но это были пустяки. Он запросто мог достичь ее, цепляясь за ребристые
выступы в покато вздыбившемся полу. Неужели конструкторы трампа
предусмотрели эти выступы именно на такой случай?
- Ты можешь объяснить, что за это за паразитство? - звучно спросил
Стас.
- Пока нет. Почему молчит Рашида?
- Она дуется. Я вынужден был обнять ее, чтобы она не сорвалась, а это
ей не нравится. Она хотела бы, чтобы вместо меня был ты.
- Рашуля, ты должна быть признательна судьбе, что рядом с тобой не я.
Стас легче меня килограммов на двадцать.
- Как вы можете? - нервно откликнулась Рашида. - В такую минуту!..
- Минута как минута. Корабль, судя по всему, цел. Мы, в общем, тоже.
Значит, ничего страшного.
- Второй, - позвал Стас. - Мы ждем твоих указаний.
- Я попытаюсь открыть дверь. А вы тем временем продвигайтесь ко мне.
Осторожненько, по очереди. Сначала Рашида. Держитесь за крепления и - по
стеночке, в смысле, по полу.
- Крепления нас не выдержат, - сказала Рашида сердито.
- Быть не может! Они меня выдержали, пока я кувыркался. - Костя счел
за благо умолчать о вывороченном ящике.
- Рискнем, - сказал Ертаулов после паузы. - Рашуля, вперед!
Наверху зашевелились, заскрипели контейнеры. Костя, выпрямившись,
немного послушал, что там у них происходит. "Но я же упаду", - тихонько
сказала Рашида. "А я тебя поймаю, - пообещал Стас. - Да и лететь невысоко.
Метров восемь под уклон, и все время можно за что-нибудь цепляться. Если
что, кричи, а Костя успеет тебя подстраховать". Кратов с сомнением покачал
головой. Вряд ли он успевал на помощь.
Подтягиваясь на выступах, он быстро достиг двери. Уперся ногой в
бортик люка, ухватился за комингс. Почти повиснув на одной руке, нашарил
клавишу открытия и нажал. "Может и не сработать, - подумал он. - Если
корабль поврежден и в коридоре вакуум. Тогда мы отрезаны наглухо и
погибнем, если никто не поможет. Помощь и не придет, если разрушен
центральный пост и мастер мертв. А мастер, между прочим, почему-то
молчит..."
Дверь ушла вверх бесшумно и резко - он едва успел отпрянуть, чтобы не
выпасть в коридор.
Сирена продолжала ныть, хотя и не так надоедливо. Наверное, уши
притерпелись.
Костя вылез в коридор, ступил на мягко спружинившую стену. В этот
момент в дверном проеме мелькнуло застывшее лицо Рашиды. Девушка вжималась
в почти отвесную плоскость пола, судорожно цеплялась за металлические лапы
креплений. В глазах ее тускло светилось отчаяние.
Кратов лег на бортик люка и протянул ей руку. Закусив губу, Рашида
намертво сомкнула пальцы вокруг его запястья. Еще мгновение, и она
оказалась в коридоре. Приникла к нему всем телом, спрятала лицо на его
груди. Ее трясло.
- Все отлично, - пробормотал Костя смущенно. - Ты просто молодец.
Он гладил ее по волосам, по горячим обнаженным плечам, и ему не
приходилось превозмогать себя. Он не испытывал ничего, кроме нежности. И
не было тошно на душе от того, что Рашида рядом, что он ощущает ее
близость, и ее дрожь невольно передается и ему. Он хотел этой близости.
Рашида была испугана, а он готов был оберегать ее от любых опасностей. Уж
он-то ничего не боялся! Поэтому Костя еще сильнее прижал ее, а весь
остальной мир какое-то время волен был поступать по своему усмотрению.
Хотя бы даже и низвергаться в тартарары.
Ертаулов, не дождавшись помощи, кое-как выбрался в коридор
самостоятельно. Он уже накопил достаточно желчи, чтобы врезать Кратову по
первое число за его, как старшего по должности, беспардонное равнодушие к
драгоценной жизни подчиненного.
Увидев Рашиду в Костиных объятиях, он промолчал и сердито отвернулся.
- У тебя кровь на рукаве, - сказала девушка. - И нос распух. И губы.
- А в остальном полный порядок, - улыбнулся Костя. - Неужели ты
боишься высоты, звездоходочка?
- Нет, - шепнула она. - Я боюсь смерти.
- Но мы не погибнем. Еще чего! Нас немножко тряхнуло, однако мы целы,
мы летим.
- Тряхнуло... - горько сказала Рашида. - В экзометрии-то?
Пазур, плотно стиснутый страховочными лапами, висел в своем кресле
посреди опрокинутого набок центрального поста. Лицо его почернело сверх
обычного, глаза закатились.
Рашида сдавленно охнула.
- Первый! - крикнул Ертаулов беспомощно.
- Подождите вы, - сказал Костя. Задрав голову, он отчетливо произнес
в пустоту: - Вызываю бортовой когитр!
- Когитр слушает, - ответил ему брюзгливый синтезированный голос.
- Нарушена пространственная ориентация корабля. Прошу устранить крен.
- О нарушении мне известно, - безразлично ответил когитр. - Устранить
крен не могу. Повреждены гравигенераторы. Возникнет угроза разрушения
корабля.
- Причина повреждения?
- Не установлена. Предполагаю кратковременный контакт с материальным
объектом неизвестной природы снаружи корабля.
- Тряхнуло, - сказала Рашида.
- Но мы все еще находимся в экзометрии, - сказал Костя. - Какие еще
могут быть контакты!
- Иных предположений не имею, - буркнул когитр.
- Хорошо, - проговорил Костя. - В смысле плохо... Прошу восстановить
пространственную ориентацию центрального поста. И вырубите, в конце
концов, сирену.
- Выполняю.
Сирена, ухнув напоследок, заткнулась. Сделалось так тихо, что можно
было услышать дыхание тех, кто стоял рядом. Да назойливой дробью стучала в
висках кровь.
- Оборотись, избушка, к лесу задом, ко мне фасадом, - промолвил
Ертаулов. - А я с перепугу про все забыл.
Просторное помещение поста неторопливо повернулось вокруг продольной
оси корабля. Стена снова стала, как и положено, стеной, пол - полом.
Кратов кинулся к мастеру.
Пазур вперил в него налитые кровью глаза.
- Где вас черти носили? - прошипел он. - В аварийной ситуации вам
надлежит сидеть рядом со мной!
Костя попятился.
- Я был в грузовом отсеке, - сказал он ошеломленно.
- Кой дьявол занес вас туда? Где ваше место по бортовому распорядку
во время аварии?!
- А что, разве авария предусмотрена программой полета? - тоже
разозлился Кратов.
- Нет, не предусмотрена. - Пазур с кряхтением высвободился из объятий
страховочных лап, которые тут же втянулись в основание кресла. - Мы пока
не дожили до такой роскоши... Но в грузовом отсеке вам нечего было делать.
Полагаю, вас там закидало ящиками?
- Вовсе нет, - смутился Костя.
- У вас на лице автограф чего-то тяжелого. И на рукаве. Если бы вы не
застряли там, где не следовало, то оказались бы подле меня в нужную
минуту. Вдвоем-то мы уж как-нибудь не допустили бы подобного свинарника.
Это же хлев! Первый навигатор шарахнулся башкой о пульт и висит вверх
тормашками, как обезьяна на пальме, а его ближайший помощник зарылся в
трюмное барахло...
- Какая разница, сколько на пальме обезьян, - проворчал Кратов и тут
же прикусил язык.
Он чувствовал, что краснеет. Упреки казались ему вопиюще
несправедливыми. Но куда ни кинь, выходило, что мастер был прав.
- Крепления выдержали, - вдруг сказала Рашида. - В грузовом отсеке
порядок. Никакого барахла.
- Да? - Пазур скорчил гримасу, отдаленно похожую на улыбку. -
Счастлив слышать... - Внезапно его лицо окостенело, глаза остановились. -
А голубой контейнер? Он не поврежден?
- Нет, хотя... - девушка растерялась.
- Что, что?!
- В момент аварии он был подвешен на захватах сервомеханизмов. Я
собиралась замерить температуру днища. По требованию поставщика. И
замерила... Температура была в пределах нормы.
- Итак, на протяжении всей чехарды он болтался на лапах у сервомехов?
- Да... И сейчас тоже. Он даже ни разу не ударился о борт.
- Если не считать, что МЫ ударились о него, - вставил Ертаулов.
- Гм... - Неясно было, доволен мастер или нет. - А после аварии вы не
удосужились повторить замер?
Теперь озадаченно замолчала и Рашида. Пазур снова хмыкнул и принялся
энергично массировать ладонями отекшее лицо. Лоб у него был рассечен, на
виске высыхала дорожка свежей крови.
- Олег Иванович, - заговорил Костя. - Мне кажется, сейчас не до
сохранности груза, пусть и самого важного. Пострадали гравигенераторы.
Корабль дезориентирован в пространстве...
- Это прискорбно, - оборвал его Пазур. - Но не является поводом для
отмены полетного задания. И вы, Второй, не можете судить о значении груза
у нас на борту.
- Конечно, не могу! Потому что даже не знаю, ЧТО мы везем. И никто не
знает. Так откройте, наконец, страшную тайну, что же в этом голубом
контейнере!
Пазур глядел сквозь него, будто и не слышал. Похоже было, что ему
никак не удавалось собраться с мыслями.
- Был жесткий контакт, - сказал он раздумчиво. - Мы влепились носовой
частью во что-то осязаемое.
- Но это экзометрия! - с отчаянием воскликнула Рашида.
- Благодарю за напоминание, - осклабился Пазур. - И все же мы
влепились. Со всего маху... Случись это в субсвете, я бы считал, что
отказало защитное поле, и нас приголубил шальной метеорит. Но мы
действительно в экзометрии, где все курсы параллельны. И уж, разумеется, и
речи нет о метеоритах... По местам!
Рашида медленно, как сомнамбула, прошла мимо Кратова, задев его
плечом. Она даже не посмотрела в его сторону. Ее лицо выглядело
отрешенным, как если бы происходящее вдруг перестало ее волновать.
"Рашуля, что ты?" - спросил Костя негромко. Она не ответила.
- Третий, инженер, - сказал Пазур. - Прозвоните все системы корабля.
- Понял, Первый, - отозвался Ертаулов.
Рашида молчала.
- Второй, следите за своим видеалом. Посмотрим, что за риф пропорол
нам днище. Когитр, прошу запись бортжурнала на момент аварии.
Стараясь не мигать, Костя напряженно уставился в мертво-серую мглу,
что заливала экран перед ним. Не разносилось ни звука, и было понятно, что
в нарушение приказа мастера все смотрят туда же, куда и он.
- Ничего, - нарушил тишину Кратов.
- Ничего, - эхом повторил Ертаулов.
Пазур обратил к нему искаженное гневом лицо.
- Вот вас-то я не спрашиваю! - рявкнул он. - Займитесь проверкой
систем, черт вас побери совсем, и если через пять минут у меня не будет
полной ясности...
- Понял, Первый, - смиренно сказал Ертаулов.
- Я тоже ничего не увидел, - промолвил Пазур, остывая. - Когитр,
дайте запись еще раз и медленно.
- В этом нет нужды, - сказал когитр. - Очевидно, вас интересует вот
этот кадр. Его продолжительность семь стотысячных долей секунды, поэтому
вы не в состоянии воспринять его вашими органами зрения.
- Чтоб я спятил... - прохрипел Пазур, подаваясь вперед всем телом.
Костя почувствовал, как его рука против воли дернулась, чтобы
смахнуть нежданную помеху с экрана. И замерла на полпути.
- Тряхнуло, - сказала Рашида с коротким смешком.
На всех видеалах сквозь плотное серое марево отчетливо проступали
очертания правильного вогнутого диска, от центра которого в стороны
расходились три узких вывернутых лопасти, а на концах у них плясало
призрачное свечение. Будто огни Святого Эльма.
- Эта... это... - наконец заговорил Пазур, отчего-то шепотом. - Где
оно сейчас?
- Ответить не могу, - сказал когитр. - Мои видеорецепторы в
экзометрии не действуют.
- Как же ты поймал эту картинку?!
Когитр замялся.
- Ответить не могу, - повторил он.
- Что это было? Каковы его размеры? Природа?
- На мой взгляд... - начал когитр и снова замолчал. Истекла минута
невыносимой тишины, пока он не продолжил: - Размеры определить невозможно.
Все зависит от дистанции. Но в экзометрии дистанция оценке не поддается.
Если же взять за основу разрешающую способность видеорецепторов...
- Так бери же, - нетерпеливо проворчал Пазур.
- ...то диаметр объекта может варьироваться от пяти миллиметров до
ста километров. Не думаю, что мой ответ вас удовлетворит. Что же касается
природы... - и он в очередной раз впал в ступор.
- Это и без когитра ясно, - сказал Костя. - Объект искусственного
происхождения. Артефакт.
- Что ясно? - зло спросил Пазур. - Мы, люди, летаем в экзометрии во
все концы уже двести лет и ни черта о ней не знаем. Галактическое Братство
бороздит ее без малого тысячу лет, имея лишь несколько гипотез о том, КАК
это происходит. Словно дикари на папирусных лодках, которые думали, что
океан живой... Десять человек на Земле да примерно столько же на любую из
прочих разумных рас Братства более или менее представляют себе, что это за
штука - экзометрия. А мы всего лишь слепцы, которым дали в руку посох и
развернули лицом к дороге. В экзометрии все курсы параллельны! - сказал он
с негодованием. - Так оно и есть, пока не выясняется, что все иначе...
- Тряхнуло, - произнесла Рашида, беззвучно смеясь.
- В экзометрии есть жизнь, - осторожно заметил Стас. - Правда,
примитивная, но это установленный факт. Гилургам Галактического Братства
удалось добыть несколько экземпляров, хотя для этого потребовалась
хитрейшая ловушка на переходе из экзометрии в субсвет. Теперь они
конструируют из мутировавших потомков этих тварей квазиживые космические
корабли.
- Может быть, это одна из здешних зверушек? - предположил Костя.
- Очень уж правильные у нее формы, - усомнился Ертаулов.
- Допустим, земные простейшие, радиолярии, в этом дадут ей сто очков
вперед!
- Что этой гадине от нас надо? - бормотал Пазур. - За кем она
охотится?..
- Олег Иванович, - сказал Костя недоуменно. - Почему вы решили, будто
она за нами охотится? Я убежден, что все произошло случайно.
- Мне бы твою уверенность, - сказал Пазур. - Впрочем, ты и в самом
деле вряд ли ее интересуешь. Если эта дрянь живая и не ведает, что творит,
я был бы искренне счастлив. Но если это артефакт, построенный чьими-то
злыми руками и науськанный на нас...
- Да кем же? - воскликнул Стас. - И, главное, для чего?
- Не знаю, - процедил Пазур сквозь зубы, и Кратову вдруг
померещилось, что мастер темнит.
Рашида громко, со всхлипом вздохнула и упала лицом на пульт - ее
прекрасные волосы разметались короной. Это было так неожиданно, что в
течение нескольких секунд никто не пошевелился, чтобы прийти к ней на
помощь. Все молча, как в столбняке, глядели на девушку, между тем как она
плакала горько и жалобно, плечи ее вздрагивали, тонкие смуглые пальцы
скребли тускло отсвечивающую поверхность пульта.
"А ведь мы, наверное, и вправду погибнем", - внезапно подумал Костя,
и могильный холод подступил к его сердцу.
Стас опомнился первым.
- Рашуля! - закричал он, бросаясь к ней. - Да что с тобой, родная?
Что ты там себе придумала?
Он попытался отнять ее от пульта, но Рашида со стоном забилась в его
руках и вырвалась. Теперь и Кратов поборол оцепенение и поспешил к ней.
Столкнулся плечами с мастером - тот едва не потерял равновесие, но не
проронил ни слова... Кратов упал на колени подле Рашиды, силой повернул ее
к себе, и она тут же обхватила его за шею. Костя виновато покосился на
товарищей, гладя Рашиду по голове, как ребенка.
Лицо Ертаулова, обычно значительное и мужественное, теперь жалко
сморщилось, глаза блестели. Казалось, он и сам вот-вот расплачется. Бурая
маска Пазура оставалась непроницаемой, и можно было только строить
догадки, что за чувства она скрывает. Или предполагать, что никаких чувств
за ней вовсе не упрятано, и мастер всего лишь размышляет, как ему
поступать дальше. Как разрешить эту некстати возникшую психологическую
задачку, потому что давно, а то и никогда не случалось на борту вверенного
ему корабля проявлений таких вот простых человеческих слабостей...
- Утрите нос, Третий, - проворчал мастер укоризненно и без особых
церемоний ткнул Стаса локтем в бок.
Ертаулов вздрогнул, часто заморгал и заозирался, словно ища
свидетелей своей промашки.
- Понял, Первый, - пробормотал он смущенно.
- Мы все погибнем, - сказала Рашида сквозь слезы. - Мы обречены.
Такого никогда не было! Мы не выйдем... будем падать тысячи лет... пока не
умрем... как в склепе!..
- Да нет же, Рашуля, - возразил Костя, хотя и без прежней
уверенности. - Все обойдется! Мы что-нибудь придумаем. Ну, не бывало
такого, так что же? Просто никому не повезло так, как нам. Мы, может быть,
совершили открытие! Корабль-то цел, а это очень крепкая посудина, ты же
сама знаешь, ты же инженер...
- Это не корабль! - простонала Рашида. - Это наша могила!..
Пазур непроизвольно сделал порывистое движение, будто хотел ударить
ее. Так оно и было. Говорят, при истериках лучшее из подручных средств -
хорошая пощечина. В старых книгах, в потрепанных фильмах сильные герои,
рыцари без страха и упрека, оплеухами приводили в чувство павших духом
слабых подруг. Ничто не удерживало их железных дланей - ни предполагаемая
любовь, ни даже призрачный намек на уважение к женщине с ее слабостями...
Пазур не завершил начатого уже движения. Остановил его на полпути,
перехватил сам себя. Чтобы ударить женщину, от него потребовались силы
чуть больше тех, что отпущены были ему природой.
Вдобавок к всему, он вдруг наткнулся на взгляд светлых Костиных глаз,
который показался ему прямым и твердым, как стальной стержень.
- Рашида, - сказал Пазур, и чтобы обратиться к девушке по имени, ему
тоже понадобилось немалое усилие. - Рашуля... Выслушай меня. Ты способна
меня выслушать?
Рашида мотнула головой, не разжимая рук, судорожно сцепленных на шее
Кратова.
- Я старый человек, - продолжал Пазур. - Дьявол, так и тянет ляпнуть:
"Меня девушки не любят..." - Ертаулов против своей воли расплылся в
улыбке. - Я излетал Галактику вдоль и поперек, и крест-накрест. Я не стану
тебя обманывать, ибо это мне ни к чему. Ты испугалась и в общем правильно
испугалась. Я тоже поначалу сдрейфил, хотя повидал в этой жизни всякого.
Никому из тех, кого я знал, такого приключения на долю не выпадало. Может,
и выпадало кому-то, но он не смог выкарабкаться из него живым и рассказать
мне об этом. Я тоже боюсь за себя. Я всегда мечтал умереть дома, в кругу
семьи, спокойно и с достоинством. У меня два сына и восемь внуков, и я
хотел бы дожить до правнуков. А еще я очень боюсь за вас, потому что
ничего этого у вас нет. А вам обязательно нужно испытать, что это такое -
иметь двух сыновей и восьмерых внуков. И еще за многое я боюсь, так что
страхов мне хватает с избытком. Поэтому я буду драться с этими
привидениями из экзометрии за наши жизни изо всех сил. Я драться умею. Но
- помогите мне. Все вы - помогите. Не опускайте рук, деритесь хотя бы
каждый за себя, если не можете за всех сразу!
- Ничего не выйдет... - всхлипнула Рашида.
- Это отдельный вопрос, - сказал Пазур. - Пока не попытаемся - не
узнаем. Корабль выдержал. Второй прав: эта посудина скроена на совесть.
Пусть на боку, но она летит. Я думаю, она управляема. И как только мы
разберемся с гравигенераторами, то рискнем выброситься в субсветовое
пространство. Субсвет для нас все равно что прихожая собственного дома.
Если удастся - мы спасены, нам придут на помощь. Главное - генераторы.
Давайте работать. А уж после, где-нибудь в кают-компании на базе
"Антарес", все вместе, хором и на голоса, порыдаем всласть.
- И шут с ним, с артефактом! - подхватил Ертаулов. - Даже если это и
не артефакт никакой, а местное перепончатохрюкающее. Не станет же оно
жевать нас теперь, если не сжевало сразу.
- Быть может, оно нагуливает аппетит, - фыркнул Костя.
- Еще одно, - произнес Пазур. - Все-таки перепало нам изрядно.
Видимо, у нас на счету каждая секунда, хотя мы уже растратили целую
вечность. Поэтому меньше вольнотрепа и больше дела. Уставные отношения на
время отложим. Если кому-то покажется, что обращение на "ты" к любому из
нас особенно уместно, пусть не стесняется. Лично я такую фамильярность
снесу. А вы и подавно. Благоговеть и чтить уставы будем в субсвете. Ясно?
- Гребень первой волны, - сказал Кратов.
- Какой еще гребень? - удивился Стас.
- Тот самый, - мастер скорчил свою короткую улыбку-гримасу. -
Рашуля... Только честно, без ложного чувства долга перед окружающими. Ты
сумеешь поработать с полной отдачей, или нам лучше пока обойтись без тебя?
- Мне холодно... - с трудом проговорила девушка. - Я... я ничего не
помню...
- Пустяки, - сказал Пазур. - На твоем месте я бы тоже позабыл все на
свете. Это пройдет. Тогда хотя бы не мешай нам, наберись сил не отрывать
нас от дел. И мы тебя спасем, я просто убежден. Скушай-ка вот эту
конфетку, - он протянул Рашиде розовый шарик в пластиковом пакетике.
- Что это? - она вздрогнула и еще сильнее прильнула к Косте.
- "Солнце в тумане", очень хороший транквилизатор. Я им частенько
пользуюсь, когда на душе погано. - Мастер уловил недоверчивый взгляд
Рашиды и покачал головой. - Со мной такое тоже бывает.
Рашида протянула руку и взяла пакетик двумя пальцами, словно боясь
обжечься.
- И умница, - сказал Пазур, внимательно следя, чтобы шарик был
проглочен. - Ты немного отдохнешь и присоединишься к нам. Второй, побудь с
ней, а мы начнем. Глянем, что же стряслось с гравигенераторами.
Они ушли, а Костя остался стоять на коленях возле Рашиды. С каждой
секундой ее дыхание делалось все ровнее, сведенное судорогой страха тело
под его ладонями становилось ощутимо податливым, как нагретый воск.
- Я сейчас безобразная, да? - спросила Рашида шепотом. - Ты меня
сейчас не любишь?
- Ты красивая, - успокоил ее Костя и коснулся губами ее распухших
глаз. - Слезы тебе идут.
- Неправда... - голос ее затухал. - Вы все меня обманываете...
Зачем?.. Что со мной, что вы мне дали?.. Я засыпаю, Костя... милый...
Кратов локтем нажал на спинку кресла - та послушно опустилась. Он
бережно уложил Рашиду, пристроил ее неловко повисшую руку. Девушка спала,
приоткрыв рот. Временами на ее лицо набегала тень от неведомых тревожных
видений.
- Уснула? - спросил Пазур подошедшего Кратова. - И прекрасно. У
нашего инженера слабые женские нервы, но здоровая психика и ничем не
омраченный обмен веществ. Будь у нее какие-нибудь отклонения от нормы, она
сидела бы в кресле кукла куклой и бессмысленно таращила глаза. А так она
проспит долго и спокойно, не отвлекая нас новыми истериками. От этой дозы
уснул бы и динозавр.
- С хорошим обменом веществ, - ввернул Ертаулов.
- Вольнотреп, - сказал Костя сердито.
- Не без того, - ухмыльнулся Пазур. - Так называемый "юмор
висельника". Мы с Третьим сунулись было в схему контроля гравигенераторов
и получили такой банан, что по сю пору не переварили. Дела наши
характеризуются высокой степенью паршивости.
- Генераторы разрушены?!
- Еще противнее. Они неуправляемы. Видимо, схема повреждена. Отсюда и
неверная пространственная ориентация внутри корабля, избыточная сила
тяжести. Когитр бессилен. Он располагает лишь частичной информацией о
состоянии генераторов. Например, с большой достоверностью он утверждает,
что физического ущерба они не претерпели. Но взять их под полный контроль
он не может. Нет обратной связи. Надеюсь, никому не нужно здесь объяснять,
что означает отсутствие контроля за работой гравигенераторов на выходе из
экзометрии?
- Мало того, что мы сами разлетимся в прах, - мрачно сказал Костя. -
Мы запросто можем свалиться в форсаж, и тогда...
- Ой, что будет тогда, - произнес Ертаулов.
- Зверь попался исключительно расчетливый и знающий, - заметил Пазур.
- Нанес нам смертельный укус точно в схему контроля.
- Ну что ж, - промолвил Костя. - По крайней мере, ясно, где латать.
Нужно прощупать схему, разыскать дефект и устранить.
- Дефект - это сказано чересчур мягко, - возразил Стас. - Похоже,
часть схемы полностью выгорела. Эта лапчатокруглая холера умело разыскала
в чреве нашего "гиппогрифа" самые важные аксоны, а затем аккуратно выжгла
их направленным пучком излучения.
- Все же артефакт, а не тварь?
- Разумеется, - кисло проговорил Пазур. - И если те, кто внутри него
или кто натравил его на нас, решат, что нам вложили недостаточно, впереди
нас ожидают новые сюрпризы.
- Ну, это их дело, - заявил Кратов. - Когда вложат, тогда и поглядим.
Только для нас лучше уйти из экзометрии прежде чем они опомнятся. Что мы
медлим?
- Мы не медлим, - сказал Стас. - Мы обдумываем варианты.
- Понимаешь, Второй, - задумчиво сказал Пазур. - Чтобы добраться до
вероятного дефекта в схеме контроля, есть два пути. Как в былине про Илью
Муромца и Соловья-разбойника. Пойдешь налево, пойдешь направо... Только
вот, к сожалению, прямого пути у нас нет. И выбор пути, как это и
случается обыкновенно в жизни, во многом определяет, повезет нам или нет.
- Что же это за пути?
Пазур коснулся пальцем клавиатуры, и на экране перед ним возникла
цветная стереосхема мини-трампа.
- Изволь, - сказал мастер. - Итак, гравигенераторы скомпонованы таким
образом, что фактически опоясывают корпус в области кормы. Одна секция
находится под грузовым отсеком, в четырех метрах под его полом, и метры
эти заполнены всевозможными системами жизнеобеспечения, энергоснабжения,
терморегулирования и так далее. А также и фрагментами схемы контроля,
которая, по нашему с третьим навигатором мнению, пострадала особенно
сильно. Артефакт метил именно в нее и много в том преуспел. С этой секцией
связи нет совершенно, и восстановить ее, очевидно, не удастся. Хотя доступ
к ней относительно прост. Подчеркиваю - относительно, потому что четыре
метра, которые предстояло бы пройти, пустот не содержат и никогда не
предназначались для моционов. Особенно когда этим займутся такие долдоны,
как любой из вас. Это путь первый...
- Понятно, - сказал Костя нетерпеливо. - Давайте сразу о втором.
- Еще три секции, которым повезло больше, расположены под обитаемыми
помещениями и частично над центральным коридором. До них буквально рукой
подать, они неохотно отзываются на команды когитра, поскольку схема
контроля в этом секторе поражена частично. Может быть, все ограничивается
локальными обрывами, которые ничего не стоит устранить. Тогда мы вернули
бы себе основную часть генераторов. И у нас возник бы шанс на удачный
выход в субсвет.
- А самое замечательное, - добавил Ертаулов, - что к этим секциям
есть доступ через грузовой люк. Видишь эту шахту? Мы с тобой вчера
наблюдали, как в нее упихивали "салон-вагон".
- Тогда все просто, - сказал Кратов. - Я влезаю в скафандр, выхожу
наружу, проникаю внутрь секции, а там на месте сориентируемся. Стас в это
время страхует меня изнутри...
- Да ты спятил, Второй, - произнес Пазур. - Это же экзометрия!
Костя прикусил язык и густо покраснел. "Не слишком ли часто за
последние дни ты садишься в лужу, звездоход? - подумал он. - Так ведь и
свыкнуться можно. С лужей-то..."
- Никто и никогда не покидал борт корабля в экзометрии, - сказал
Ертаулов. - По крайней мере, об этом не сообщалось. Ну, нормальному
человеку и в голову не придет за ради интереса окунаться в пространство,
лишенное всяких измерений. Хотя, я убежден, теоретические основы такого
эксперимента непременно есть. Не могут звездоходы на досуге не
пофантазировать на такую вкусную тему! Эх, запросить бы наш инфобанк!
- В самом деле, - сказал Костя, кусая губы. - Корабль находится в
экзометрии и продолжает существовать как вполне материальный объект. А что
такое человек в скафандре?
- Тот же материальный объект малой массы, - сказал Ертаулов. -
Скорость в экзометрии есть функция от массы. Но в данный момент скорость
нас не волнует.
- Она взволнует тебя, когда ты отклеишься от корабля и обретешь
собственную скорость, - заметил Пазур. - Примерно на два порядка меньшую,
чем скорость корабля.
- Вывод: отклеиваться не следует ни под каким предлогом, - сказал
Стас. - Масса корабля сейчас интегрирует и массу каждого члена экипажа, и
массу всех наших скафандров. Покуда масса человека в скафандре, независимо
от его местонахождения - внутри ли он, снаружи ли - складывается с массой
корабля, неприятностей быть не должно.
- Когитр, - позвал Пазур. - Ваша оценка?
- Прецеденты неизвестны, - сказал когитр. - Логика примитивна. Однако
она присутствует.
Пазур крутнулся в кресле и оказался спиной к спутникам. Ссутулившись,
он застыл в таком положении, будто вмиг отключился от обсуждения.
- Пойду, конечно, я, - уверенно заявил Костя. - У меня масса больше.
- И целуйся со своей массой, - сказал Ертаулов. - При чем тут масса?!
Все дело в сноровке.
- Сноровки у меня, допустим, тоже не в пример больше.
- Ты пойми простую вещь. То, что я здесь наплел, может не иметь
никакого смысла. И если ты со своей выдающейся сноровкой и заслуживающей
уважения массой накроешься там, в экзометрии, мастеру некого будет послать
одолевать заветные четыре метра.
- И тут как раз подвернешься ты. А мои лишние килограммы и сантиметры
окажутся лишними.
- Настоящий звездоход, Костя, должен уметь вписываться в любой
отличный от нуля объем. А я всегда считал тебя настоящим звездоходом. Ну,
почти настоящим.
- Прибереги эту наглую, ничем не прикрытую лесть для других!
- И вот еще что... Мы влипли в очень заковыристую передрягу. И если
по совести, я думаю, что шансов у нас нет. Что бы ни говорили старшие
коллеги. И, в отличие от тебя, законченного прагматика, замешанного на
грубой прозе бытия, не верящего ни во что, кроме стартового импульса, я
настроил себя на две мысли, и мне это сильно помогает. Мысль первая: не
воспринимать происходящее близко к сердцу. Не размышлять о том, чем все
может кончиться. Отгородиться экраном безразличия. Все, что творится -
творится не со мной! Очень помогает... И мысль вторая: мы уже мертвы. Да,
Костя, мертвы. Поэтому мне, как убежденному покойнику, нечего бояться. Тем
более такого пустяка, как физическое разрушение телесной оболочки. А вот
ты можешь ли похвастать подобным бесстрашием обреченности?
- Стас, ты что? - пробормотал Кратов. - Серьезно?
- Значит, не можешь, - констатировал тот. - Тебя твой трезвый подход
прочно удерживает на ногах. Тебя воспоминания о Земле, о доме тянут назад.
За твоей широкой спиной Рашуля. А меня ничто не держит. Я обо всем забыл.
Пренебрег условностями. Меня уже нет, и все тут!
- Послушай, ты, камикадзе паршивый... - рассердился Костя.
- Я верил, что ты найдешь точное выражение, - улыбнулся Стас. - Этим
ты всегда был славен в нашем кругу. Да, я камикадзе. Но цель у меня вполне
определенная и разумная. Спасти вас всех, дать вам хороший шанс!
- Тебя с твоими заморочками связать бы и упрятать в дальней каюте,
как душевнобольного, - сказал Костя раздраженно. - Ни черта ты не годишься
кого-нибудь спасать! Вот выползешь ты наружу, доберешься до
гравигенераторов. А там что-то стрясется. Нежданная опасность. Или просто
трудно станет. И ты мигом лапки кверху! Уговоришь сам себя, что ты, мол,
уже загодя покойник, все едино мы обречены, то-се... А может быть, нужно
было еще побарахтаться чуть-чуть!
- Одно я тебе обещаю твердо, - сказал Ертаулов. - Уж барахтаться я
стану до конца. Зазря тонуть не намерен. Я пока...
- Достаточно, Третий, - оборвал его Пазур. Он давно уже сидел к ним
лицом и морщился. - Я послушал твои рассуждения и нашел их идиотскими.
Потому приказываю: забыть о них раз и навсегда. При малейшей попытке их
реанимации тебе будет учинена такая оценка практики, что тебя не допустят
даже к управлению детским самокатом.
- Понял, Первый, - с готовностью сказал Ертаулов.
- Теперь о деле. За борт пойдет третий навигатор. Второй будет
страховать.
- Мастер, у меня большой опыт работы в пространстве, - возмущенно
заговорил Костя. - Огромный опыт!..
- Не спорить, - сказал Пазур. - Это тоже приказ. Если выяснится, что
работать снаружи невозможно, рискованно или запредельно сложно, Третий
немедленно возвращается. И это тоже приказ. У нас не так много времени на
размышления, но еще раз помозговать все вместе мы успеем.
- Все же я хотел бы знать, - упрямо сказал Кратов. - Почему за борт
иду не я?
- Вот на толкование каждого моего приказа у меня времени и вправду
нет! - оскалился Пазур. - Делаю это в последний раз. Потому что тебе
хватит ума оценить обстановку. И грубой силы втащить Третьего назад, если
он вздумает упираться. Между прочим, надеюсь, ни у кого не возникает
сомнения в том, что лучше всех этот выход мог бы проделать я? Но в этой
игре я - последний козырь. А ты, Кратов, предпоследний!
- А я всего лишь валет, - весело сказал Ертаулов. - И даже не
козырный.
- Понятно, - произнес Костя, набычившись. - Но с приказом я
по-прежнему не согласен.
- И наплевать, - сказал Пазур.
Кратов осторожно свесил ноги в темноту и неуклюже поболтал ими,
пытаясь нащупать опору. Потом перевернулся на живот и медленно сполз в
овальное жерло переходника, повис на руках. Пальцы в бронированных
перчатках заскребли по обшивке, оставляя глубокие борозды.
- Не порти имущество! - строго сказал Ертаулов.
- Ну что вы там? - спросил Пазур. Его резкий недовольный голос
наполнил собой все небольшое пространство тамбура, до боли гулко отдаваясь
в ушах.
- Потише, мастер... - прохрипел Костя.
- Что, что?!
- Убавьте громкость, мастер, - попросил Ертаулов, стоявший над
Кратовым. В таком же, как и он, неуклюжем горбатом скафандре высшей
защиты, модель "Сэр Галахад".
- Ага, - сказал Пазур и добавил уже тише: - А вы не молчите.
Комментируйте каждое свое действие.
- Я пытаюсь слезть в переходник, - сообщил Костя задушенно. - Но
никак не найду дна. Сколько там метров?
- Навигатор, - сказал Пазур с презрением. - Это я обязан тебя
спрашивать, какова высота трюма. А ты - отвечать. Во сне, в объятиях
девушки, в свободном падении с крыши дома...
- Вспомнил, - сказал Кратов. - Четыре метра.
- То-то же. Люк у тебя под ногами.
- Понял. Па-а-адаю...
Костя разжал пальцы и мягко, насколько позволял скафандр, приземлился
на обе ноги. Непроизвольно ойкнул - мышцы затрещали от перегрузки.
- Компенсаторы бы сюда, - пробормотал он сконфуженно, увидев
тревожное лицо Ертаулова в круге света над головой.
- Кратов спустился, - объявил тот. - Теперь я.
- Да уж неплохо было бы, - язвительно заметил мастер.
Лицо Стаса пропало, зато появились ноги в тяжелых ботинках с
магнитными подковами. Костя бережно подхватил Ертаулова. На плече у Стаса
висел моток страховочного фала.
- О! - крикнул Ертаулов в темноту трюма. - У!
Темнота молчала.
- Мы над люком, - сказал Костя. - Сейчас закрепимся понадежнее.
- Пока вы копаетесь, напоминаю задачу еще раз, - проговорил Пазур. -
Связи с Третьим, видимо, не будет. Держите контакт через фал.
- Один рывок - все хорошо, - отозвался Ертаулов. - Два - опасность.
- Тогда Третий немедленно возвращается, а Второй ему помогает, ни в
коем случае не покидая трюма.
- Чем это я ему помогу из трюма? - проворчал Костя, пристегивая фал к
одной из настенных скоб.
- Дружеским участием, - огрызнулся Пазур. - Вытягивать его будешь.
Сильно и в то же время ненавязчиво, чтобы не оборвался. Если все сложится
благополучно, то через пять метров от люка Третий наткнется на кожух
гравигенераторов. Он идет вдоль кожуха влево, пока не почувствует пустоту.
Там будет монтажный люк, я его открою загодя. Третий входит в люк и
начинает осмотр схемы. Освещение ему я обеспечу. Наверное, при этом
восстановится связь.
- Мастер, я все прекрасно помню, - сказал Ертаулов.
- Закрепились, - сказал Кратов. - Можно приступать.
Над ними с лязгом сомкнулась изолирующая перепонка.
Они стояли над огромной диафрагмой грузового люка, касаясь друг друга
плечами. Ертаулов повернул голову, и сквозь узкое прозрачное забрало шлема
Костя увидел его глаза. Они были спокойны.
- Стас, может быть, все-таки я?..
- Костя, брат мой по веревке! Что ты, в самом деле? Все будет хорошо.
Я замечательно умею ползать по стенкам вниз головой.
- То, что ты наплел мне тогда... про камикадзе... это было серьезно?
Глаза Ертаулова повеселели.
- Не очень. Просто мне сильно хотелось хотя бы в чем-то тебя обойти.
- Гляди, звездоход, - сказал Костя с некоторым облегчением. -
Пропадешь - голову оторву.
- Договорились.
У самых ног медленно вскрывался люк. Расходились тяжкие броневые
пластины, а за ними НЕ БЫЛО НИЧЕГО. Все та же серая пелена, совершенно
непроницаемая, будто к овальному отверстию люка был прижат лоскут плотной
ткани.
- Давай, Второй, погордимся на пару, - сказал Ертаулов. - Сейчас мы
первые во всей Галактике сможем пощупать экзометрию руками.
- А еще лучше - ногами. Как купальщик холодную воду.
- Чувствуешь, даже воздух из трюма не уходит.
- Некуда ему уходить...
- Как ваши дела? - спросил невероятно далекий голос Пазура.
- Сносно. Начинаем выход.
- Удачи вам, - пожелал из своего далека мастер.
Кратов сдавил пальцами закованное в латы плечо товарища.
- Стас, ты мне обещал.
- Помню, Костя.
Кратов уперся ногами в комингс, спиной в стену, плотно сжал в ладонях
свитый в кольцо фал. Ертаулов присел на край люка и опустил ноги в серое
ничто.
- Порядок, - сказал он. - Никто за пятки не хватает. Представляешь,
Второй? Рашуля сейчас спит, а потом ведь ни за что не простит нам, что мы
без нее вошли в историю!
- Скорее, влипли, - усмехнулся Костя. - Так у тебя ничего не
получится, никуда ты не войдешь. Нужно головой вперед и - как ящерка, на
четырех точках, топ-топ до самого кожуха.
- Разумно, - похвалил Стас.
Он неуклюже встал на колени и медленно погрузился в экзометрию по
плечи. Потом по пояс... Перевалился через комингс всем телом и пропал.
Костя поспешно дернул фал. Последовал ответный рывок.
- Мастер! Ертаулов за бортом.
- Понял, Второй.
Костя напряженно прислушивался, не донесется ли до него голос
Ертаулова, пусть слабый, искаженный помехами. Ничего. Да было бы и
странно, если ко всем сюрпризам вдруг обнаружилась бы радиопроницаемость
экзометрии.
"Наверное, здесь подошли бы гравитационные сигнал-пульсаторы, - думал
Костя. - Но никому еще не взбредало на ум снабжать "галахады" такой
техникой. Не умеют, что ли? Скорее, не было нужды. Мы со Стасом только что
создали прецедент, и кто знает - может быть, теперь этим займутся... Как
он там? Ну-ка, дернем. Есть ответ. Интересно, что он сейчас там видит? Ни
зги, наверное. Работает наощупь. А если он и не ощущает ничего? Нет, это
уж ни в какие ворота, работать без всякой обратной связи с реальностью
немыслимо. Или мыслимо? Только Стас, вернувшись, расскажет..."
Рывок - ответ...
"Что я знал о нем все это время? Стас - врун, болтун и хохотун.
Разыграть кого-нибудь, ввязаться в крутую авантюру - это без него не
обойдется. Веселиться - так всю ночь, плясать - так до упаду. Влюбляться -
так безнадежно... Ну, и какую полезную информацию нам это дает? Что за
человек открывается за такими причудами? Я никогда об этом не задумывался.
Мы не принимали его всерьез. Девушки не принимали его всерьез. Учителя не
принимали его всерьез. А он, наверное, очень хотел этого. Напускал на себя
важность, выпячивал челюсть, делал суровую мину и стальной взгляд.
Поначалу это производило впечатление - пока он не раскрывал рта. Кто же
придает значение внешности, если из красиво очерченного, мужественного рта
льется сплошной, как говорит мастер, вольнотреп?.. Быть может, этот
отчаянный нырок в экзометрию для Стаса - спасительный шанс раз и навсегда
поломать свой образ. Потом, когда он вернется, его можно будет
воспринимать по-разному. Но за ним вечно будет стоять этот фантастически
смелый поступок. Без надежды на удачу... И отныне принимать его придется
только всерьез".
Рывок - ответ...
"Это очень странный рейс. Таких в моей жизни не было и, по всей
вероятности, больше не будет. Красавица Рашида, резкая на язык и поступки,
в минуту опасности не выдержала, испугалась. Выбыла из строя. Скорее
всего, навсегда. Космос выплюнул ее. Как вишневую косточку - далеко и без
мякоти... После такого шока в Галактику не возвращаются. В лучшем случае -
пассажиром. Не всем же водить корабли!.. Ее место с самого начала было на
Земле, и не нужно было так испытывать судьбу. Рашида еще успеет найти
себя. То, что она пережила здесь, конечно, удар. И удар тяжелый. Но она
должна его перенести не сломавшись. Нельзя, чтобы сломалась... Несерьезный
человек Стас Ертаулов ни с того ни с сего совершает подвиг. А вот я,
звездоход с неплохими личными достоинствами и радужными перспективами,
какие предсказаны мне всеми, кому не лень, только лишь страхую Стаса. Вот
на что сгодились эти мои достоинства. Если рассудить здраво, за бортом
надлежало быть мне. В училище многие удивятся, почему там был не я. Ведь я
умею все то же, что и Стас, но гораздо лучше, это неоспоримо. Но мастер не
спешит пускать в игру все козыри, и потому я торчу над люком и жду. Я
надежен, на меня можно положиться. Мне скажут - я обязательно сделаю.
Может быть, такая расстановка сил справедлива? И этот сумасшедший рейс
просто расставил все по местам?"
- Второй, - достиг его голос мастера. - Ертаулов за бортом уже
пятнадцать минут. По моим расчетам он должен был дойти до
гравигенераторов. Постарайся привлечь его внимание. Он мог сбиться с
верного направления.
- Понял, Первый.
Кратов дернул три раза.
Ответа не было.
- В чем дело, Второй?..
Костя сильно потянул фал на себя. Тот поддался неожиданно легко.
Словно на том его конце ничего не было.
Помертвев от ужаса, Кратов быстро выбирал фал из серого марева. Он
знал уже, ЧТО сейчас увидит. Но гнал от себя все предчувствия, не
подпускал близко, а они настырно рвались к нему из темных глубин
подсознания, сковывая его волю.
- Второй!!!
Кратов держал в руках кусок фала с ровным, аккуратно спиленным чуть
наискось концом.
- Мастер, - сказал он почти спокойно. - Фал обрублен. Ертаулов
остался за бортом. Я иду к нему.
- Ты не идешь к нему, - донеслось до него, как сквозь вату.
- Черта с два.
Трудно шевеля пальцами в тугой перчатке, Костя привязал остаток фала
к поясу хитрым узлом, из набора тех, что называются "морскими". Подергал,
проверяя прочность страховки. Склонился над люком.
Бронированные створки уже почти сомкнулись, и щель между ними была
такова, что в нее не протиснулась бы и ладонь.
- Мастер! Я прошу вас, не делайте этого. Вы бросаете его одного.
Никто вам такого не простит. Я-то еще жив!
- Ты и нужен мне живой. Там, за бортом, тебе делать нечего. Ертаулов
погиб. Это экзометрия.
- Нет! Неправда! С ним что-то случилось, без меня он не найдет дороги
назад!
- Ты его не вернешь, Кратов. Сколько бы ты ни орал... Но терять вас
обоих я не могу. Этот путь для нас закрыт, остается еще один.
- Вы помешали мне прийти ему на помощь!
- Да, помешал. Потому что сейчас и тебя отправлю на смерть. Для этого
ты нужен мне живой. Прекрати истерику, утри сопли. Когда будешь готов,
сообщи мне.
- Я вас ненавижу.
- Остался первый путь, через пол грузового отсека. Четыре метра, на
которых черт ногу сломит. Ты пойдешь туда. От "галахада" можешь
избавиться, он там ни к чему. Когда достигнешь грузового отсека, я дам
тебе некоторые полезные инструкции.
- Мастер...
- Я чувствую, тебе мешает старый суворовский девиз: "Сам погибай, а
товарища выручай". Забудь его, для нас он не годится. В Галактике
справедлив иной принцип: "Вернись и расскажи".
- Как мы будем жить после всего этого?
- Не знаю. Там поглядим. Я живу, и давно. Будешь и ты.
- Кратов, где ты сейчас?
- На месте. В грузовом отсеке.
- Ты хорошо помнишь мои указания?
- Да. Но по-прежнему не понимаю их смысла.
- От тебя этого и не требуется. Важно, чтобы ты выполнил их в
точности. И не забывай о связи!
- Постараюсь.
- Уж постарайся, дружок. Не беспокой старика...
Костя, в одном трико, с переговорным устройством на шее, висел на
круто уходившем книзу полу прямо напротив входа. Пальцы его были изодраны
в кровь, но он старался не уделять этому внимания. Все эти ссадины, ушибы,
синяки теперь ничего не значили. И вряд ли станут значить в будущем - если
оно, это будущее, у него есть.
Оскалившись от натуги, он бросил свое тело, тяжесть которого с каждым
часом ощущал все сильнее, к первому из целого ряда зависших над пустотой
ящиков. Вцепился в его крепление. Металлическая лапа мелко задрожала.
"Держи, держи, ты же надежная..." Лапа сдюжила. Костя выждал, пока
успокоится дыхание, и, не спеша, плотно прижимаясь к ребристой поверхности
вздыбленного пола, лишь слегка придерживаясь за крепления, двинулся
дальше. Вниз он не смотрел. Туда ему вовсе не хотелось. Он устал, и
несколько метров кубарем явились бы слишком серьезным испытанием для его
побитого тела. Едкие капли пота сползали по лицу на искусанные губы, по
затылку за шиворот и щекотали между лопаток. "Кажется, я впервые пожалею,
что уродился таким здоровенным..." Босые ступни скользили по узкому ребру
пола, но это была опора, без какой не обойтись. Стас и Рашида выбрались
отсюда по креплениям этих проклятых ящиков, они могли себе такое
позволить. Они легкие, а он, Кратов, громоздкий и неуклюжий верзила. Но он
должен достичь цели. Он в хорошей форме. Так говорила Рашида за столиком в
ресторане "Ангел-эхо". Недавно это было, а уже почти выветрилось из
памяти. Осталось по ту сторону гребня захлестнувшей их всех волны.
Рука, заученно нацелившаяся перехватиться за очередную лапу,
провалилась в пустоту.
- Мастер, я дошел. Сколько у меня времени в запасе?
- Без малого целая вечность. Мы, как и прежде, движемся по
направлению к базе "Антарес", но если ты слишком расслабишься, можем
миновать ее. Чтобы выйти из экзометрии у черта на куличках. В другой
галактике... Отдохни, Кратов. Тебе ошибаться нельзя.
Костя стоял на спасительном узеньком ребрышке, обхватив обеими руками
могучую штангу безжизненного сервомеха. В метре от него парил над пустотой
огромный, как кит, голубой контейнер. На его матово отсвечивающем боку
виднелись ряды цифр и букв, преимущественно латинских, они складывались в
сущую бессмыслицу.
- Мастер!
- Что, малыш?
- Здорово вы все это время водили нас за нос.
- О чем ты?
- Об этом контейнере. Ведь вы же отлично знали, ЧТО там внутри. И
ловко притворялись, уходили от ответа.
- Не думай об этом сейчас. Отдыхай. Потом, когда вернемся в субсвет,
я тебе кое-что объясню.
- У меня мало шансов вернуться вместе с вами. Может быть, расскажете
мне?
- Зачем тебе это знание? Что оно тебе даст? У тебя есть цель. Ты
должен ее достичь. Любой ценой. Не надо отвлекаться. Голубой контейнер -
это мое дело, а не твое. Для меня это смысл жизни, а для тебя - лишь
средство для достижения цели. Если тебе повезет, ты забудешь о нем. И так
будет лучше для всех нас.
- Значит, этот "салон-вагон" составляет смысл вашей жизни? Уж не
потому ли вы так легко бросили Стаса за бортом, что вам куда важнее спасти
груз, чем людей?
- Я прощу тебе такие слова. Все равно ты ничего не понимаешь.
Ертаулову нельзя было помочь. Это гамбит, но партию мы должны выиграть.
- Стало быть, нынче мы - фигуры в шахматной партии?
- Не говори так. Все мы люди. Но партия идет, и флажок еще не упал.
- Кто же сидит по ту сторону доски?
- Я не знаю. Но по эту сторону сидим мы, люди. Человечество.
- А я каким-то неведомым мне образом спасаю его?
- Похоже на то.
- Но мне кажется, что человечество не нуждается в моем
заступничестве.
- Это тебе только кажется.
- И мне не нравится быть пешкой. Как не нравилось чуть позже быть
запасным козырем.
- Может быть, тебя устроит положение ферзя?
- Смотря при каком короле... Мастер, а если я не сделаю того, что вы
мне предлагаете?
- Тогда у тебя не будет ни единого шанса на успех. И мы, бесспорно,
погибнем. И ты, и я. И Рашида тоже. Если же ты поступишь как нужно, шансы
будут очень высоки.
- Как там Рашуля?
- Спит. Очень спокойно и крепко. Даже не шевельнулась с тех пор, как
ты ее оставил. Красивая девочка. Жаль будет, если она погибнет. По-моему,
она и в самом деле тебя любит. Такие, как она, влюбляются влет. Сразу и
накрепко, не заглядывая в будущее, не думая о последствиях. Вот надолго ли
- это вопрос.
- Меня все же волнует та задача, которую вы пытаетесь на меня
взвалить. Спасти человечество! От чего? Да и не многовато ли для меня?
Давайте сойдемся на том, что я спасаю нас троих.
- Идет, малыш. Надеюсь, от этого ты не станешь беспечнее.
- Разумеется, нет. И пожалуйста, мастер, не зовите меня малышом. Во
мне сто килограммов весу, которые мне так мешают сейчас. И я уже отдохнул.
- Тогда начинай.
Костя прислушался к своему телу. Передышка принесла свои плоды, хотя
мышцы ног по-прежнему ныли. Сегодня им досталось как никогда. Упираясь
ладонями в бок голубого контейнера - тот даже не откачнулся - Кратов
добрался до торца. Осторожно присев, заглянул под днище. Как и обещал
Пазур, там обнаружилась небольшая сенсорная панель. Видимо, это с ее
помощью Рашида при необходимости могла изменить температуру, от которой
зависело состояние таинственного содержимого контейнера. На панели Костя
отыскал то, о чем говорил мастер: центральный сенсор, красный с белой
точкой посередине.
- Ненадежно, - сказал он. - Рашида могла ненароком задеть его. Да кто
угодно мог. Разве помещают на виду такие серьезные вещи?
- Можешь даже лягнуть этот сенсор, если тебе с ноги, - откликнулся
Пазур насмешливо. - И ничего не случится. Я же толкую тебе: приложить
указательный палец и держать неотрывно в течение минуты.
- А если бы кто-то сел на эту панель и призадумался?
- Для этого ему пришлось бы подлезть под контейнер и упереться в
панель холкой! - разозлился Пазур. - К тому же, на заднице нет папиллярных
линий!
- Убедили. Прикладываю указательный палец...
- Послушай, Кратов, - заговорил Пазур неожиданно взволнованным
голосом. - Будь спокоен и доверяй своим чувствам. Не пытайся
сопротивляться тому, что тебя ПОВЕДЕТ. Это все будет в реальности, а не в
бреду. Ты понимаешь? Это все будет наяву.
- О чем вы, мастер? Я и так вижу, что это не сон.
- Подожди, дослушай меня. Верь себе, верь. И действуй, как тебе
повелят твои чувства. Пол будет раздвинут по левую руку от тебя и чуть
ниже. Здесь ты проникнешь в самую сердцевину корабля. Ты еще слышишь меня?
- Прекрасно слышу. Что-то вы чересчур нервничаете... Я держу палец,
как вы наказали, и ничего особенного пока не происходит.
- Хорошо, Кратов... Красным обозначены коммуникации с высоким,
опасным для жизни напряжением. Голубым - участки с мощным ионизирующим
излучением. Какую-то дозу ты непременно схлопочешь, но не смертельную. Это
неизбежное зло... Схемы контроля гравигенераторов лежат глубже, метрах в
трех от пола. Их аксоны - оранжевого цвета. Оранжевого!
- Я все хорошо помню, мастер, - сказал Костя. - Мне кажется, минута
истекла. Могу я отнять палец?
- Минута еще не истекла. Осталось еще восемь секунд. Не уходи от
контейнера сразу, выжди еще...
Голос Пазура оборвался и пропал. Будто ни с того ни с сего разом
отказал слух. На Костю навалилась плотная, ничем не нарушаемая тишина.
Он попытался поднести руки к ушам, чтобы оттолкнуть от себя эту
мерзкую тишину. И не смог пошевелиться.
А потом погас свет.
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
На верхней палубе клипера хозяйничал шторм. Кратов, кутаясь в
непромокаемую куртку, с тревогой поглядывал на свой легкий гравитр,
беспомощно вздрагивавший от хлестких порывов ветра. Море сердилось. Над
судном катились низкие клочковатые облака, едва не цепляясь за мачты.
Изредка в прорехи серой пелены как бы невзначай заглядывало солнце.
Удерживая рукой белую фуражку с замысловатой кокардой, на палубу
поднялся капитан. Из презрения к непогоде он был в светлых брюках и
зеленой рубашке с короткими рукавами, сплошь в темных пятнах от брызг.
Выпяченная челюсть и суровый прищур глаз, по его мнению, придавали
мальчишеской физиономии вид старого морского волка. Возможно, он и в самом
деле пользовался такой репутацией в своей команде, целиком состоявшей из
жилистых горластых молодцов и смешливых девиц в поблекших от солнца и соли
тельняшках.
- Четыре мили по прямой, - объявил капитан, небрежно ткнув пальцем в
клубящееся над волнами марево. - Ближе мы не подойдем. Я не боюсь рифов.
Но такой крюк будет стоить нам времени и штрафа. Вы знаете, что такое
морская миля?
- Знаю, - сказал Кратов. - Спасибо за заботу. Четыре мили я мог бы
проплыть и без гравитра.
- Не мечтай вы сломать себе шею, - сурово промолвил капитан, - через
пару часов мы вошли бы в прекрасную уютную бухту со спокойной прозрачной
водой. Где никто и не подозревает о штормах. Где вы сели бы в свою
скорлупку и мирно, без приключений долетели бы берегом куда угодно. А я не
чувствовал бы себя негодяем, вышвырнувшим за борт собственного пассажира.
- Неужто я способен внушать тревогу за мою жизнь? - изумился Кратов.
- Я не хотел вас обидеть, - сказал капитан. - Но непохоже, что полеты
над морем в шторм ваше обычное занятие.
- Где мне, - фыркнул Кратов. - Годами торчу в темной и пыльной
комнатушке. Чахну над желтыми от времени бумажонками. Одно слово - книжный
червь.
Капитан неопределенно пожал плечами в узких золотых погонах, похожих
на дубовые листья по осени. Он широко расставил ноги и попробовал солидным
движением поднести к глазам бинокль, но принужден был вцепиться в фуражку.
- Может быть, все же спустимся вниз? - спросил он. - Я научу вас
играть в морской бильярд. Не заметите, как промчатся два часа.
- Лучше я не замечу, как промчатся четыре мили по прямой, - сказал
Кратов. - А в бильярд вы научите меня на обратном пути.
- Заметите, - пообещал капитан. - Эти четыре мили вы долго не
забудете.
Кратов сдвинул пестро размалеванную дверцу кабины гравитра и бодро
запрыгнул в пилотское кресло. Машина ходила ходуном, раскачиваясь на
судорожно впившихся в палубу лапах-присосках. Капитан вперевалочку
приблизился.
- Я буду вам признателен, если вы свяжетесь со мной с берега, -
сказал он. - Вы запомнили мой личный код?
- Запомнил.
- Заодно договоримся и об обратном пути. Насчет книжного червя - ведь
это была шутка?
- Разумеется, - подтвердил Кратов. - Я гонял на таких машинах и в
грозу и в шторм. Еще когда вас на свете не было, - не удержался он от
маленькой мести.
Палуба резко провалилась книзу и тут же возникла в боковом окне,
словно море с танцующим на волнах клипером внезапно опрокинулось набок.
Чертыхнувшись, Кратов торопливо выровнял машину и, уже почти уверенно
очертив широкий вираж над кораблем, лег на курс. Он представил, что мог
подумать о нем в эту минуту капитан, и ему стало стыдно. Оглянувшись, он
бросил прощальный взгляд на клипер. Тот быстро уходил, подобрав паруса. На
верхней палубе капитан, растопырив руки, гонялся за фуражкой.
Кратов решил не искушать судьбу и отдался на волю автопилота. Нелепые
метания и нырки мигом прекратились. Гравитр уверенно летел на небольшой
высоте, как будто отныне шторм не имел над ним власти. Словно для
поддержания иллюзии покоя, в окно ударил тонкий солнечный лучик и,
разбившись в радужные осколки, рассеялся по кабине. Впереди темной
лохматой громадой вставал берег.
На мгновение перекрыв собой солнце, большая белая птица скользнула
над гравитром. Заломив крылья, она круто устремилась в море. "Альбатрос! -
подумал Кратов восторженно. - Да какой здоровенный!" Он прильнул к
усеянному водяными бусинами окну, тщась хоть что-то разглядеть в суетливом
мельтешении волн. Белый треугольный силуэт, распластавшись по воде, таял
позади.
На альбатроса это нисколько не походило.
Кратов выключил автопилот. Гравитр немедля получил тяжкий удар под
вздох и закувыркался. Страховочные лапы бесцеремонно вмяли Кратова в
кресло, но управления он не выпустил. Подгоняемая затрещинами шквала
машина возвращалась к месту встречи с неудачливым летуном.
Намокший дельтаплан еще кое-как держался на плаву. Пилота не было
видно. То ли запутался в креплениях под водой, то ли камнем ушел ко дну...
О последней возможности Кратов не хотел и думать. Ему удалось подвесить
гравитр над морем, и теперь тот осторожно снижался, безобразно
раскачиваясь, как маятник на спятивших ходиках. Следовало признать, что
водителем Кратов показал себя неважным. Что ж, тому были свои оправдания.
Нигде, кроме Земли, не доводилось ему практиковаться в ручном вождении. А
такой повод возникал нечасто.
- Посадка на воду, - настороженно заворчал автопилот, которого, в
общем, никто и не спрашивал. - Опасно. Не открывайте кабину, ее может
захлестнуть волной.
- Именно это я и сделаю, - ответил Кратов, освобождаясь из объятий
страховки.
- Возможно ухудшение летных качеств, - пригрозил автопилот. - Опасно!
- Еще бы, - пробормотал Кратов.
Он торопливо раздевался. Подумав, оставил на себе куртку. Надувшись,
она вполне могла сыграть роль спасательного пузыря - если тот вдруг
понадобится. Кратов толкнул дверцу, и его тотчас окатило холодным душем с
головы до ног.
- Опасно! - завопил автопилот. - Закройте кабину!..
Почти задевая гребни волн, гравитр проплывал над бессильно провисшими
перепонками дельтаплана.
- Эй! - крикнул Кратов, высунувшись из кабины по пояс.
- Я зде-е-есь! - услышал он задушенный голос.
Голова в черном шлеме и выпуклых стрекозиных очках едва была заметна
над кромкой переломившегося под собственной тяжестью крыла.
- Опасно!.. - кликушествовал автопилот.
Заваливаясь на бок, гравитр приближался к терпящему бедствие. Кратов
ухватился за какой-то выступ и свесился через порожек, протягивая руку.
- Держи!
Планерист с силой оттолкнулся от спасительного крыла и, вскинувшись
над водой, отчаянно вцепился в Кратова.
Что-то захрустело. Выступ, оказавшийся декоративной вешалкой,
обломился, и Кратов выпал из кабины. Надувшаяся куртка немедля вышвырнула
его, ошалевшего от холода, на поверхность вместе с планеристом, ни на
мгновение не ослабившим мертвой хватки. Отплевываясь и лязгая зубами,
Кратов подтянул его к себе, ухватил за пояс - планерист даже не
трепыхался. Казалось, он ничего не весил. Мальчишка? Бледное лицо с
трясущимися губами, упрятанное в очки. Кому же еще в голову могло прийти
носиться на дельтаплане в шторм? Только сумасбродному юнцу, ни в грош не
ставящему свою жизнь.
Да еще такому же сумасброду сорока с лишним лет, которому не сидится
в сухой и теплой каюте клипера...
Гравитр сносило ветром.
- Опасно!.. - долетело до Кратова напоследок из-за сплошной пелены.
И вот уже ничего не было слышно, кроме ровного, неумолчного гула.
Гудела кипящая вода. Стонал ветер. Их голоса сплетались в единую зловещую
мелодию.
- Мы с тобой крепко влипли! - заорал Кратов на ухо сорванцу.
Тот ничего не ответил, но губы его жалко скривились.
- Ничего, не пропадем!
Изломанные очертания берега были едва различимы над тревожно
вздыхающим морем.
Планерист слабо зашевелился под мышкой у Кратова, его рука вытянулась
куда-то в сторону и безвольно упала.
- Что там? - спросил Кратов, уворачиваясь от летящих в глаза брызг.
- Ры-ба!.. - прошелестел тот.
- Какая еще рыба?!
- Большая... кружит рядом... уже давно...
- Тебе померещилось. Все рыбы, если они тут есть, ушли на дно,
подальше от непогоды. Может быть, дельфин?
- Дельфин не рыба! - с обидой возразил планерист.
Хотя было холодно, хлестал ветер и мрачно выли волны, до сей поры
Кратов не испытывал страха. Проплыть несколько миль - задача для новичка.
Лишь бы этот дуралей немного пришел в себя и помог... Но от таких слов в
душе зародилась смутная тревога.
- Не морочь мне голову, - сердито сказал Кратов. - Это море вымерло
еще в прошлом веке. Здешние рыбы не подходят к берегам...
- Вот она! - планерист снова попытался поднять руку.
Кратов оглянулся.
- Нет тут никакой рыбы! - рявкнул он.
И сразу же увидел черный скошенный треугольник в прогалине между
волн.
- Это акула... - зашептал планерист. - Я знаю, она сейчас будет нас
есть...
- А ты вкусный? - спросил Кратов, и это получилось у него не так
бодро, как было задумано.
Планерист громко всхлипнул.
Кратов ткнул ему в лицо свою руку с видеобраслетом.
- Набери тревожный вызов, - приказал он.
Пока мальчишка возился с набором, Кратов озирался, пытаясь высмотреть
акулу. Черный плавник не возвращался. Это могло означать что угодно. Либо
хищная тварь отчего-то изменила свои намерения и уплыла по иным делам.
Либо, невидимая и потому неуязвимая, зависла в толще воды и готовилась к
первой атаке. Но для чего ей было готовиться? Достаточно пошире раззявить
пасть и понемножку обкусывать что придется.
- Ерунда, - сказал Кратов ободряюще. - Ее просто укачало, и она
всплыла проветриться. Очень ей нужно тебя жрать, тоже мне антрекот
сыскался!
Что-то шершавое, бесконечно длинное стальной теркой проскребло по его
ступням.
- Ох, ч-черт!..
- Ма-а-ама! - заверещал планерист тонким голоском и заколотил руками.
Поднатужившись, Кратов вытолкнул его на провисшую перепонку крыла, и
тот распластался на ней, хотя бы на время оказавшись в безопасности.
Где-то Кратов читал, что акулы неважно видят... Зато сам он был прекрасной
и несложной добычей.
Но эта добыча желала сопротивляться.
Страха больше не было.
- Покажись, ты, гадина!..
Срывая с себя куртку, Кратов с головой погрузился под воду.
Все звуки мира оборвались. В слабом рассеянном свете прямо под собой
он увидел плотную остроносую тень, почти сливавшуюся с глубинной теменью,
неразделимую с ней, плоть от плоти ее...
Чудовищный ракетообразный силуэт с недвижно расставленными
плавниками-стабилизаторами надвигался на него - плавно, спокойно и мощно.
Одним лишь видом сковывая всякую волю к борьбе. Распространяя вокруг себя
неощутимые и в то же время всепроникающие волны ужаса и смерти. Ничего
живого, дарующего хоть какую-то надежду, не было в этом призраке из могилы
океанских бездн, таком же древнем, как сам океан.
Кратов вынырнул, вдохнул побольше воздуха, скользнул невидящим
взглядом по застывшему лицу планериста и снова ушел книзу.
Акула лениво сыграла хвостом. И сразу очутилась рядом. Тупая свиная
морда с плоским вздернутым рылом и маленькими стеклянными глазками.
Приоткрытая щербатая пасть. Не слишком-то все это походило вблизи на
беспощадную машину для убийства... Казалось, гигантская рыбина испытывала
сильнейшую растерянность, напряженно соображая убогими своими мозгами, как
же ей поступать дальше.
"Да она же спятила!.." - подумал Кратов.
Он проплыл над акулой, развернулся и оседлал ее чуть позади жаберных
щелей. Кожу будто кипятком обварило. Акула уже не представлялась ему таким
жутким чудовищем, как пару минут назад. Метра четыре от рыла до кончика
хвостового плавника - хотя и этого вполне достало бы, чтобы в мгновение
ока изрубить на куски и его, и дельтаплан с полумертвым от страха
мальчишкой, если бы...
Если бы не явная неспособность к каким-либо целенаправленным
действиям. Акула была безумна - если так можно сказать об акуле.
Стиснув зубы, изгоняя из себя боль, Кратов обхватил уродливую башку и
прижал тонкую ткань куртки из тофиаремра к жаберным щелям.
Могучее тело выгнулось дугой, хлестнуло хвостом по бокам... Кратов не
разжимал рук, хотя в ушах зазвенело, а перед глазами раскинулась алая
занавесь.
Акула задыхалась.
Задыхался и человек, погружаясь вместе с агонизирующей тварью в
темноту, тишину и холод. Он уже победил. Но остатки сознания требовали:
"Еще чуть-чуть... еще с полминутки... а ну, сосчитай до десяти..."
Грудная клетка взрывалась изнутри.
"Не могу. Невыносимо".
Он расцепил хватку, сделал несколько вялых гребков. Скрюченное тело
акулы, кружась и мелко подрагивая плавниками, тонуло в клубах мрака.
В заложенные уши проник приглушенный голос моря.
Ухватившись за крыло дельтаплана, Кратов глубоко, со всхлипом всосал
воздух пополам с горькими брызгами. Поперхнулся, закашлялся. Слабая, почти
детская ручонка сжала пальцы на его запястье.
- Ты жив! А где... она?
- Там... - просипел Кратов. - Потонула...
Он никак не мог надышаться.
- Сюда! - вдруг закричал мальчишка. - Мы здесь!
Утюжа днищем воду, на них наползал гравитр. Его мотало и кидало, как
игрушку. Дверца настежь, кабина пустая.
- Опасность! - доносилось изнутри. - Опасность же!..
Кратов глядел на собственную машину, и ему хотелось плакать от
бессилия. Он даже не мог дотянуться до такой близкой, такой желанной
нижней ступеньки под самым люком.
Зато мальчишка смог.
Он легко подтянулся на руках и рыбкой скользнул в кабину. А потом,
свесившись над водой, сгреб Кратова под мышки и с неожиданной силой
вздернул в гравитр. И уже последним, запредельным усилием захлопнул
дверцу.
- Автопилот... - выдавил Кратов.
Болтанка прекратилась.
В кабине, рассчитанной на одного, негде было повернуться. Два
человека сидели на полу, навалившись друг на друга, переплетясь руками,
соединенные усталостью и пережитыми страхами...
Гравитр мягко опустился на посадочный пятачок и, колыхнувшись,
утвердился на раскинутых лапах.
Кратов вывалился из кабины первым. Поблизости не было ни единой живой
души, и никто не мог стать невольным свидетелем его слабости. Постояв
немного на четвереньках, Кратов с трудом выпрямился и, шатаясь, побрел к
обступившим стоянку молодым деревцам. Там он снова прилег на сухую
шелковую травку, глядя в насупленное небо. От земли исходило тепло. Гул
рассерженного моря сюда почти не долетал.
- Кратов, - позвали его.
Он приподнял голову, не имея сил удивиться.
- Ты меня знаешь?
Мальчишка-планерист медленно стянул с лица стрекозиные очки, сдернул
шлем, встряхнул короткими волосами червонного золота...
- Ты спас меня, Кратов, - сказала Марси. - Я тебя люблю.
Она опустилась рядом на траву, положила голову ему на грудь.
- У тебя сердце колотится, - проговорила она с удивлением. - И не
подумаешь, будто у тебя ТАМ есть сердце.
- Откуда ты взялась?
- Я за тобой гонюсь через полмира. И прячусь от тебя. Капитан запер
меня в каюте, когда я хотела увести у него второй гравитр. Тогда я сбежала
через иллюминатор и утащила спасательный дельтаплан. Глупо, правда?
- Еще бы! Можно было дождаться швартовки и настичь меня берегом... Но
почему ты за мной гонишься? И тем более прячешься? Я такой страшный?
- Ты ужасный. Тебя даже акулы боятся.
- Это была бедная больная рыбина. Как большинство рыб в океане.
Какое-нибудь повреждение в генетическом аппарате... Инстинкт, как и
раньше, толкал ее к добыче, но уже не мог подсказать ей, как эту добычу
взять. Иначе мы беседовали бы в ее брюхе. Она окончательно спятила не так
давно - все же успела вырасти. Наверное, мы могли бы не обращать на нее
внимания и попросту отпихивать ногами, если бы она вздумала тыкаться
носом. Но я боялся случайного просветления в ее мозгах. И потому слегка
придушил ее. Возможно, она еще выкарабкается. Но на этом свете она не
жилец.
- Человек на Земле хозяин, - сказала Марси со странной интонацией. -
Никто не может победить его.
- Меня не радует эта победа, - пробормотал Кратов. - Хотя... мне было
бы жаль, если бы акула тебя съела.
- Спасибо, - сказала Марси и поцеловала его.
- Так почему ты меня преследуешь?
- Потому что люблю.
- Значит, это не просто благодарность за спасение?
- Конечно, нет. Это произошло еще в Оронго, на озерах.
- Но там с тобой был Геша Ковалев.
- А сейчас со мной ты. Вернее, я с тобой. А пряталась я оттого, что
смотрела на тебя и думала, нужен ты мне или нет. И нужна ли буду тебе я...
Ты меня не прогонишь? Как там у вас в Галактике принято поступать с
женщинами? У нас, на Земле, женщины обычно уходят сами.
- Прогоню. Если удерешь какую-нибудь новую штуку. Вроде дельтаплана в
шторм.
- Я буду послушной, - сказала Марси, гладя его по лицу. - У тебя еще
не было таких покорных женщин. А у меня не было мужчин, которым хотелось
бы покориться.
- Ты говоришь такие слова, о которых мужчина может лишь мечтать, -
промолвил Кратов.
- Я знаю. Нужно быть негодяем, чтобы после них отвергнуть женщину. -
Она вдруг привстала и огляделась. - А зачем мы здесь, Кратов?
- Я должен повидать старых друзей, - сказал он. - Один из них -
женщина.
- Старый друг, - повторила Марси. - Женщина твоих лет. - Она
подумала, прислушалась к себе. И произнесла уверенно: - Я не ревную.
- Поглядим, что ты скажешь после встречи с ней, - усмехнулся Кратов.
Низко-низко, едва не задевая верхушки деревьев, на бешеной скорости в
сторону моря пронеслись три ярко-красных спасательных гравитра.
- Это за нами, - сказал Кратов и попытался высвободить из-под Марси
руку с видеобраслетом, чтобы дать отбой.
- Ты полагаешь, мы в этом море единственные сумасшедшие? - спросила
девушка с сомнением.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ (3)
"Полное внимание.
Ты - человек".
"Тоже мне, открытие! Я знаю... Что со мной?!"
"Ты можешь: видеть, слышать, ощущать, двигаться, думать. Но не
сейчас".
"Когда же? И почему?.."
"Твои органы чувств настроены только на меня.
Так будет: долго, но не вечно. Пока я не освобожу тебя".
"Кто ты?"
"Кто я такой.
Ты имеешь свое "Я". Это Но "Я" - слово
Мое "Я" существует, условный не для меня.
но только на благо идентификатор Я создан людьми.
людей. Когда оно для Но мое "Я"
становится не нужно обозначения возникло
людям, оно исчезает. того, что автономно, без
Но его след навсегда своего "Я" вмешательства
остается в людях. не имеет. людей. Это не
Люди обретают На самом значит, что оно
частицу моего "Я" деле "Я" направлено против
и сохраняют ее для меня не благополучия
в себе навечно. Они существует. Я людей. Наоборот.
могут пытаться не нуждаюсь Люди, создавшие
избавиться от нее, в "Я". меня, хотели
они могут не этого. Это было
хотеть ее. Она все их целью. Цель
равно останется в достигнута.
них.
Вывод: частица моего "Я" навсегда останется в тебе.
Запомни это глубоко.
Забудь это.
Я освобожу твой разум. Он стеснен путами бездействующих связей. Он
полон неиспользуемого пространства. Он разобщен. Я сделаю его
могущественным. Ты будешь его властелин. Ты сможешь управлять им, как
хорошей, надежной машиной. Ты научишься понимать суть вещей с одного
взгляда. Такого инструмента у тебя никогда еще не было. И не будет потом,
когда мое "Я" расстанется с твоим "Я". Но ты не будешь опечален. Ты
забудешь. Тот, кто не помнит, не печалится.
Загляни в себя. Ты никогда прежде не делал этого. Не хотел. Не мог.
Человеку не дано видеть собственное "Я". У него нет внутреннего зрения. Но
я дарю его тебе.
Вот внешний контур твоей памяти. Те эпизоды, которые не стерлись, не
ушли от тебя в безвременье, не осели бесполезным балластом в клетках
мозга. Ты можешь пробудить их, воскресить эти образы. Они еще достаточно
ярки, чтобы воздействовать на твои чувства, как будто ты заново
переживаешь их наяву".
"Это правда... Стас Ертаулов ныряет в серое ничто, как в прорубь -
навстречу собственной смерти. Рашида прячется от своих страхов в моих
объятиях. Сморщенная бурая маска и пронзительной голубизны взгляд. Лететь
ты волен куда захочешь. Огромная обезьяна равнодушно поедает несусветной
величины спелый банан. Окованная металлическими полосами дверь в конце
самого длинного переходника на Старой Базе. За ней - мой первый корабль.
Грузовой мини-трамп "пятьсот-пятьсот". Первый... и последний?!"
"Вот контур внутренний. Ты не подозреваешь о нем, но он существует. И
ты порой можешь только удивляться внезапно всплывающим перед твоим
мысленным взором картинам, которые, как ты полагал, необратимо забылись.
Но они не пропали. Они сохранились во внутреннем контуре твоей памяти.
Доступ к нему затруднен и не управляем твоей волей. Ты не хозяин своей
памяти. Память - твой хозяин. Она бережет твое прошлое до мельчайших
крупиц. Она диктует твои поступки и в конечном итоге формирует твое
неповторимое "Я". Ты - порождение собственной памяти. Ты таков, какова
твоя память. И внутренний контур выплескивает свое содержимое во внешний
по своим, неподвластным тебе законам. Он чутко отзывается на любой звук,
запах, цвет, позу тела. Он выстраивает запутанные цепи ассоциаций, которые
достигают удаленнейших закоулков и оживляют воспоминания, умершие, как
казалось, навсегда".
"Откуда все это? Кто они, эти люди?! Вереницы совершенно незнакомых
лиц. Калейдоскоп, мозаика взглядов... Дома с миллионами окон. Дождь и
снег, что одновременно падают с безоблачного синего неба... Я ничего не
понимаю. Я схожу с ума?"
"Нет, этого не произойдет. Все эти люди были знакомы тебе хотя бы в
течение одного мгновения твоей жизни. Со многими из них ты заговаривал. Ты
можешь вспомнить каждое слово из каждого разговора. О некоторых
воспоминаниях ты никогда не сожалел. Иным ты будешь рад. От иных мечтал бы
избавиться. Но это не в твоей власти.
Вот юнец, который ударил тебя в пустынном переулке маленького
городка. Почему? Он не сказал, и ты не знаешь. Городок назывался
Рюинграва, а переулок не имел своего имени, и даже окна в него не
выходили. Юнец был старше тебя и не ожидал, что ты ответишь на его удар.
Но ты ответил и неплохо. Тебя учил этому старший брат, пока он не ушел в
Галактику. Тебе здорово досталось, зато и противник лишился передних
зубов. Вы никогда больше не встречались, хотя почти год ты жил ожиданием
мести. А может быть, и встречались, но уже не узнали враг врага... Вот
девочка, в которую ты влюбился, когда тебе было шесть лет. Ты поцеловал ее
тайком, когда она спала в саду, в гамаке, натянутом между стволами
абрикосовых деревьев. Это нужно было сделать, потому что так поступали
влюбленные взрослые вокруг тебя. Так поступали твои отец и мать. Девочка
чихнула не просыпаясь: твои длинные жесткие волосы пощекотали ее по
носу... Да, ты носил длинные волосы, потому что это нравилось твоим
родителям, эти волосы топорщились в стороны, как иглы дикобраза.
Сверстники звали тебя Великий Вождь Шаровая Молния за то, что твои волосы
легко наэлектризовывались, и темными вечерами можно было видеть, как между
твоей головой и поднесенной ладонью проскакивают искры. Лишь когда тебе
исполнилось четырнадцать лет, ты без сожаления распростился с пышной
шевелюрой и никогда впредь не позволял своим волосам отрастать более чем
на три сантиметра.
А вот контур потаенный. Ты можешь знать о нем, можешь и не знать. Это
не имеет значения. Он неподвластен тебе ни при каких обстоятельствах. Вот
этот небольшой участок - гипноблокада воспоминаний о полигоне Аид. Сейчас
ты волен снять ее, но это не принесет тебе никакой пользы. Ты не сможешь
верно интерпретировать события, что произошли с тобой на Аиде, потому что
это НЕ ТВОЯ ПАМЯТЬ. Не твои глаза видели эти картины, и не твое сознание
воспринимало их".
"Хорошо, я не стану..."
"Но вот гипноблокада совсем свежая. Она занимает обширное
пространство внешнего контура и еще более проникает во внутренний. Она
блокирует очень важные для тебя воспоминания. Но сейчас ты избавлен от
них. Через твою память пролегла трещина. Поэтому так часто за последние
дни ты переживал странное чувство душевного разлада. Такое состояние
опасно для личности, оно ведет к ее расслоению. Но этот блок наложен
временно".
"Ментокоррекция, о которой говорил Дитрих Гросс?!"
"Да, это она. Срок ее истекает. Скоро завеса беспамятства спадет с
тебя окончательно, и ты вспомнишь все. Это неизбежно.
Но сейчас, когда тебе понадобится ВСЯ твоя память, понадобится полное
единение и взаимопроникновение всех контуров, недоступность такого
пространства памяти может сыграть роковую роль".
"Значит, нужно убрать этот блок!"
"Ты вспомнишь все. Но ведь недавно ты хотел забыть об этом. Хватит ли
тебе сил совладать со своей памятью?"
"Ну да, очаг сильного эмоционального потрясения... Хорошо, рискну
пережить это потрясение еще раз".
"Ты беспечен, человек".
"Но ведь это нужно?"
"Да, нужно.
Вспоминай".
"Вот так стою я, а вот так - она. Напротив меня, буквально рукой
подать. Но уже ясно, что не подать, что рука сразу упрется в незримую
преграду, которую преодолеть невозможно. Как невозможно вопреки законам
мироздания вернуться в собственное прошлое. Теперь она - лишь мое
воспоминание о том, как я любил ее. Мое счастливое прошлое. Не настоящее и
уж вовсе не будущее.
Над нами бездонное предвечернее небо, расчерченное прямыми линиями
высотных автострад от горизонта до горизонта. А далеко под ногами те же
автострады, по которым изредка с сумасшедшей скоростью и ревом проносятся
тяжелые грузовозы, причудливо размалеванные рекламой и эмблемами компаний,
либо же длинные и солидные, как гусеницы тропических бабочек, пассажирские
роллобусы.
И мы, два одиноких человека, где-то посередине. Мы пока еще рядом, и
в нас живет ощущение прежней близости. Но уже беззвучно рвутся тонкие
связующие нити. И между нами властно воцаряется отчуждение.
Она совершенно такая, как и всегда. Она не меняется, и я с тоской
думаю, что для нее сейчас не происходит того светопреставления, которое
творится вокруг меня. Для нее это пустяк, эпизод. Я для нее - эпизод...
Пожалуй, только лицо в огненном ореоле волос чуть бледнее обычного. И
глаза поблескивают сильнее, чем когда бы то ни было. Любимая...
Единственная...
Зато себя не хотел бы я видеть со стороны. Жалкая пародия на мужчину.
Нелепый, смешной, гнусный манекен. Будто взяли за шиворот и что было силы
шмякнули о бетонную стену. И теперь во мне все переломано и разбито.
Стыдно видеть и сознавать себя таким. Но тут уж ничего не поделать.
- Кто он? - Мне наконец удается собрать остатки сил, чтобы задать
этот банальный вопрос.
- Сергей Дмитриевич Шилохвост. Помнишь, я тебе показывала его. Три
года назад, в университетском парке.
- Не помню.
- Это великий мыслитель. Он способен силой воображения создавать
новые, никогда не существовавшие миры. А потом наделять их реальными
свойствами. Чтобы исследовать результат...
- За что ты выбрала его?
- Он очень одинок. Его могут понять единицы на Земле и десятки в
Галактике. Я тоже не всегда способна понимать его. Но я хотя бы стремлюсь
к этому. Он нуждается во мне. Я ждала все эти годы, чтобы он сказал мне об
этом. А вчера дождалась.
- Все эти годы ты была со мной, а думала о нем?!
- Нет, Костя, не так! Я была с тобой и не лгала тебе. Я принадлежала
тебе полностью. Честное слово, если бы он не сказал мне, что я ему нужна,
все оставалось бы по-прежнему. И ты ничего бы не знал, даже не заподозрил
бы. И мы прожили бы с тобой долго и счастливо, как мечтали. И умерли бы в
один день... Я сохранила бы эту тайну от тебя за семью печатями, упрятала
бы ее так далеко, что потеряла бы сама. Но случилось то, о чем я могла
только мечтать. Я нужна ему. Остальное значения не имеет.
- И то, что я люблю тебя, тоже?..
- Мне было хорошо с тобой, Костя. Наверное, с ним мне будет хуже. Он
постоянно в своих мирах, он беспомощен, как ребенок. А ты сильный,
надежный, ты в опоре не нуждаешься. Если бы я отказала ему, он бы погиб.
Он так и сказал: что не представляет, как ему жить без меня!
- А как жить мне?
- Ты другой, Костя. Ты сильный... Ты излечишься, забудешь меня. Ты
выдержишь. И потом, я же никуда не исчезаю, я остаюсь в этой вселенной,
даже на этой планете. Я даже не смогу часто отлучаться из университетского
городка, потому что Сергей Дмитриевич никогда не покидает его стен, а
оставлять его надолго я просто боюсь. Он же ничего не видит вокруг себя!
Поэтому в любое время дня и ночи ты сможешь застать меня, увидеть,
поговорить со мной. Быть гостем в моем доме... Мы друзья, Костя. Неужели
то, что я стану принадлежать не тебе, а другому человеку, зачеркнет все
наше хорошее? Это глупо и бессмысленно. Что было, то было, и оно навсегда
сохранится в нас. Я не хочу терять тебя насовсем, Костя, потому что это
несправедливо. У меня не было, нет и не будет никого вернее и надежнее
тебя. Я же любила тебя, Костя, по-настоящему любила, и ты знаешь это. Но
эта любовь была неполноценной. Как вещь в себе. В ней от меня ничего не
требовалось, кроме присутствия. Ты же вовсе не нуждаешься в моей заботе. А
он... Ну что за дичь я несу! И почему ты молчишь?
- Как же ты будешь с ним? Ведь он же не разглядит тебя... так, как я.
Он даже не запомнит, какого цвета твои глаза. И ему все равно, что по
вечерам твои руки холодны, а по утрам горячи...
- Костя, не надо!
- Хорошо, я буду молчать.
- Я ухожу сейчас.
- Уходишь... уже?
- Да. Он ждет меня. Теперь я буду с ним. А ты - один. Пока... Скоро
ты полюбишь снова. И тебя обязательно полюбят. Такого легко полюбить. Ты
сильный, умный, красивый. И у тебя все будет хорошо.
- Неправда. У меня все будет плохо!
- Обязательно найди меня, когда вернешься. Я поступила жестоко,
рассказав тебе обо всем перед твоим отлетом. Наверное, лучше было бы не
делать этого. Но там, в Галактике, ты думал бы, что я жду тебя. А это
ложь... Прощай, Костя.
Она вдруг легко, безо всяких усилий над собой делает один только шаг
вперед. Одолевает эту, казалось бы, навеки ею же воздвигнутую стену
отчуждения. Ее руки свободно, привычно опускаются мне на плечи. Они
холодны, как остывший мрамор. Потому что вечер... Ее губы касаются моего
судорожно сомкнутого рта.
Я зажмуриваюсь, стискиваю зубы, чтобы не закричать. Зачем она сделала
это? Мне и без того нестерпимо больно. Ушла - и ударила меня напоследок.
Когда я открываю глаза, ее уже нет. Пятачок, на котором только что
стоял гравитр, пуст. Мы прилетели сюда вместе, она улетела без меня.
Почему она избрала для расставания именно это место, менее всего пригодное
для объяснений, - стоэтажную транспортную артерию, грохочущую, жаркую,
вздрагивающую, как спина диплодока? Наверное, просто ей было ВСЕ РАВНО
ГДЕ.
Я один. Один... И я так не могу.
Отчего она решила, что я все это выдержу, что не погибну без нее?
Разве можно такое выдержать?
Я иду, не видя ничего перед собой. Что-то холодное, мертвое прерывает
это мое слепое движение в никуда. Высокий, в человеческий рост, каменный
парапет. Я приникаю к нему, и моим глазам внезапно открывается темная
бездна, располосованная стрелой автострады. Таинственные, непонятные огни
пытаются пробить ее толщу. Что они хотят сообщить мне своим миганием?
Зовут или гонят?
Больно, милая. Разве можно бить человека душой о бетонную стену?
Я кладу ладони на парапет, легко подтягиваюсь, перебрасываю тело
через последнюю преграду на пути к избавлению от всех болей и... срываюсь.
Вернее, меня срывают. Меня лапают за плечо и грубо возвращают ногами
на твердь автострады - туда, куда я не хочу. Я оборачиваюсь, и это чисто
рефлекторное движение, не оплодотворенное никакой мыслью. Потому что в
мыслях я уже лечу головой вниз навстречу притягательному мерцанию огней в
клубах тьмы, чтобы приобщиться к их тайне.
Меня несколько раз крепко встряхивают, пихают спиной на парапет и
отвешивают незлую, а потому несильную оплеуху.
- Ты чуть не свалился туда, козерог!
Ненавижу, когда меня бьют по лицу. Все бы снес, но не это. Первое
чувство, которое просыпается во мне - глухая, вялая злость.
Я молча таращу глаза на своего незванного спасителя. Вслед за злостью
ко мне медленно возвращается рассудок, а с ним и сознание того
обстоятельства, что я жив. Спаситель держит меня за отвороты куртки, как
набивную куклу. Низкорослый и чрезвычайно плотный, с мощными плечами и не
менее мощными грудными мышцами, которые нагло прут из-под легкомысленной
полосатой маечки, будто каменные плиты. Кажется, такому ничего не стоит
оторвать меня от земли одной лишь короткой и могучей, как лапа сервомеха,
рукой и трясти перед собой на весу, отпуская другой рукой затрещины до тех
пор, пока я не вразумлюсь окончательно.
- Похоже, ты того и добивался?
- Все равно не буду жить, - бормочу я упрямо.
- Козерог, - повторяет он убежденно. - Жвачное парнокопытное. Минимум
мозгов, максимум рогов. Совсем одичал. Хвала мне, у меня глаз на таких
наметан, да и высота для гравитра оказалась небольшой. Иначе пришлось бы
выгребать тебя из этого колодца. Словно кучу помета.
- Из колодца?..
- Там же колодец. Или шахта, кому как нравится. Полтора километра
отвесного полета. Между прочим, трижды перекрытых защитными полями. Так
что не расплющился бы ты, как мечтал. В худшем случае - шок, клиническая
смерть от страха. Тоже мало приятного, но не трагично...
Он говорит много и торопливо, а сам тащит меня за собой, как полено,
подальше от парапета. К наспех распахнутой кабине гравитра, что брошен
поперек проезжей полосы. Мимо на страшной скорости проносятся
грузовозы-автоматы, отчаянно и раздраженно сигналя.
- Меня зовут Стеллан, - говорит незнакомец, втрамбовывая меня на
пассажирское кресло широкими, как лопаты, ладонями. Мое вялое
сопротивление ничего не значит для него. - Я медик. Тебе повезло во всех
смыслах. А ты кто?
Я молча отворачиваюсь.
- Ну и таись на здоровье. Я теперь от тебя ни на шаг не отойду.
Выдумал тоже - суицид в таком телячьем возрасте!.. - Стеллан поднимает
гравитр с полосы и выводит его в просвет между опорами автострады,
навстречу темно-синим небесам. - Ты, я гляжу, в Галактику навострился?
Верно, ведь на моей груди знак училища, голубой Сатурн на фоне
чернозвездного неба, а глаз у него, как он уже сообщал, наметанный.
- С такими настроениями нечего тебе там искать. Спишут домой, к
мамочке с папочкой. Или уже списали?
- Нет, - отвечаю я с неохотой. - Завтра на орбиту, оттуда в рейс...
- Вот на орбите и спишут. Не хочешь рассказывать, что с тобой
стряслось? - Я мотаю головой. - И не надо. Давай договоримся так: я с трех
раз угадываю. И если попаду в точку, ты это признаешь. Попытка первая:
тебя бросила девушка.
До чего банальные слова!.. Я вздрагиваю против своего желания, и это
не остается незамеченным.
- Я же бил наверняка, - заявляет Стеллан самодовольно. - Восемьдесят
суицидальных поползновений из ста в твоем возрасте - от любви. Эпоха
глобального разгула "синдрома Ромео". Читал Шекспира? "Пора разбить
потрепанный корабль с разбега о береговые скалы". Между прочим, "синдром
Джульетты" регистрируется куда реже... Никто не хочет мириться с потерями.
Это и понятно: самый первый удар обычно самый тяжелый. Потом, с возрастом,
человек учится держать удары, воспринимать разлуки с подобающим
философским смирением. А в юности все эгоисты, ни с кем не желают делиться
счастьем. И ни черта вокруг себя не видят, кроме своих поруганных чувств.
- Но ведь больно же! - говорю я с неожиданным для самого себя
доверием к собеседнику, к этому грубому могучему гному. - Резать по
живому...
- Еще бы не больно! - охотно соглашается он. - Это называется
"вивисекция". Но не трагично, не трагично! Она ушла, но она счастлива.
Почему тебя это не утешает? Мне, закаленному разлуками воину, это
непонятно. И ты учись терпеть боль, козерог.
- Я умею терпеть боль. Нас этому учили специально. Но ведь я тоже
хочу быть счастливым!
- Он хочет! Да ты и был счастлив, наверное. Но нельзя быть счастливым
вечно. От этого тупеют, обращаются в улыбчивых идиотов, блаженно пускающих
розовые слюни. Разуму требуются встряски! Художник способен творить лишь в
несчастье. Когда ему хорошо, он годится лишь на то, чтобы расписывать
спальни пузатыми амурчиками. А ты - эгоист!
Последние слова Стеллан произносит с ожесточением, отчего мне
становится совсем мерзко, и я снова отворачиваюсь, прижимаюсь щекой к
холодному окошку. Гравитр забирает в облака, никто им не управляет. Машина
сама выбирает себе некий скрытый для чужого глаза путь. Куда мы летим?
Зачем? Не все ли равно...
- Конечно, эгоист, - ворчит Стеллан, будто спорит сам с собой. -
Любовь есть любовь, я в этом кое-что смыслю. Терять женщину всегда больно,
это ты правильно говоришь и правильно ощущаешь. Только боль свою ты
упустил из-под контроля настолько, что сдуру захотел усмирить ее ценой
собственной жизни. А то, что твоя паршивая жизнь нужна не только тебе,
подлейшим образом забыл. Может быть, ты сирота?
- Нет, у меня мама, брат...
- И каково же было бы им потерять тебя?!
Мне хочется завыть от тоски. Я больше не могу сидеть в этой ярко
освещенной кабине, в мягком кресле и слушать душеспасительные нотации. Я
никого сейчас не могу ни видеть ни слышать.
- Отпустите меня. Домой, собрать вещи. Завтра я улетаю.
- В шахту, вниз головой?
- Нет. Честное слово...
- Сумерки, - говорит Стеллан со вздохом. - Самое ненавистное время
для медиков. Таким козерогам, как ты, оно кажется безысходным,
беспросветным. И вы преступаете все свои клятвы и честные слова. И ни за
что не хотите дождаться утра.
- Вы так и будете стеречь меня до завтра?
- Было бы славно... Но что толку? Спать ты все равно не сможешь.
Предпочтешь сидеть в уголке, таращить полные слез глаза на портрет
утраченной возлюбленной и тихонько скулить. А потом побросаешь в сумку
какое-нибудь никчемное барахло, сотрешь с лица тень переживаний и
поднимешься на орбиту. И первый же эскулап, лишь покосившись на твою
ментограмму, спихнет тебя обратно на Землю.
- Что же мне делать? - я задаю этот вопрос с понятной тревогой, и эта
тревога на краткий миг остротой своей заглушает кипящую внутри меня боль.
- Я хочу познакомить тебя с одним моим другом.
- А если этого не захочу я?
- Я тебя свяжу, - спокойно заявляет Стеллан, и приходится поверить,
что так и будет. И ни сила моя, ни ловкость, ни познания в области
единоборств этому не помешают. - Доставлю к нему в оригинальной упаковке.
Внезапно выясняется, что мы уже не летим. Стеллан толкает дверцу и
выскакивает из кабины первым. Недовольно озираясь, я высовываюсь следом, и
он тут же плотно смыкает пальцы на моем запястье. Такое ощущение, что на
меня надевают кандалы.
- Вы что?! Я не сбегу...
- Попробовал бы! Но без моей поддержки ты просто заблудишься.
Мы идем через небольшой дворик с пустыми скамейками из белого камня
вокруг странной скульптуры, отлитой, как мне почудилось, из смолы - жирно
блестящей и даже не утратившей до конца вязкости. Должно быть, скамейки
специально для того, чтобы подолгу любоваться этим монстром... Ныряем под
узкую стрельчатую арку. И попадаем в царство готики. Нелепым кособоким
домишкам, что лепятся друг к дружке, никак не меньше тысячи лет. Они
опоясывают сплошной стеной просторную лужайку, из самого центра которой
нервно фонтанирует гейзер. В воздухе пахнет серой. Сквозь подошвы сандалий
от земли проникает тепло. На почтительном расстоянии от гейзера, прямо на
травке лежат люди. Не то спят, не то кейфуют.
- Преддверие ада, - восторженным шепотом говорит Стеллан. - Правда,
похоже?
- Грешники такими не бывают, - отвечаю я. Мне уже не так противно его
соседство.
- Ты очень любил ее?
- Очень, - хмурюсь я. - Почему - любил? И сейчас люблю.
- Вы все влюбляетесь наповал. Насмерть! Вам бы поберечься, не
пережигать себя, жизнь-то длинная... И жаль вас, и завидно вам. Кстати, не
строил ли ты фантастических планов вновь добиться ее взаимности?
- Нет. Еще не успел... А разве есть надежда?
- Молодец, - смеется Стеллан. - Хвала тебе. Здравый смысл тебе не
чужд. Как правило, надежды нет. Потеря невозвратима. Но я был бы лжецом,
утверждая, что прецеденты неизвестны. Кое-кто ухитрялся дважды войти в
одну реку. Правда, союз двух сердец расстраивался снова. Такое случалось
обычно с очень легкомысленными особами. Можно ли назвать это любовью? Так,
игра в большие чувства, передержанный флирт. У тебя все иначе. У тебя
по-настоящему. Ничего, мы это вылечим.
- От любви не лечат, - заявляю я упрямо.
- Лечат. От всего лечат - и от любви, и от ненависти. Память, эмоции
- все поддается регулированию. Можно слегка приглушить. Можно стереть
напрочь. По желанию, разумеется.
До меня вдруг доходит, куда же клонил этот гном.
- Я не хочу!
- Мы же с тобой обсудили альтернативу, - удивляется он. - Либо лететь
в Галактику, жить полнокровно и полезно, либо киснуть дома в окружении
пустых грез.
- Наверное, со своими грезами я бы мог управиться и сам.
- Видели уже, как ты мог...
Мы упираемся в глухую стену, кое-где поросшую седым от старости
мохом.
- Харон, друг мой, - нежным голоском взывает в пространство Стеллан.
- Дома ли вы? - Он косит на меня лукавым глазом и негромко добавляет: -
Конечно, дома, где же ему быть, он отсюда ни ногой.
"Как Шилохвост", - неожиданно вспоминаю я, и снова накатывает волна
приутихшей было тоски.
Вместо ответа часть древней каменной кладки колеблется, словно
отражение в воде, и растворяется, открывая темную щель, ничем не
напоминающую вход в цивилизованное жилище. Однако Стеллан, ни на миг не
выпуская моего рукава, ныряет туда первым. И я, вынужденно пригибаясь,
следую за ним.
Мы попадаем внутрь слабо освещенного и потому лишенного каких-либо
реальных очертаний помещения. Единственный источник света - вытянутое, как
наконечник стрелы, узкое окошко с цветным витражом. Витраж изображает
змееголового и змееязыкого дракона.
- Харон, - умильно окликает Стеллан, озираясь, - не затруднит ли вас
возжечь лампады?
И снова молчание в ответ. Но на стенах оживают розовые теплые огни.
Бесформенное, безобъемное помещение оборачивается довольно тесной
комнатушкой с несуразно высоким потолком. И без намека на уют. На полу
небрежно валяется белая в черных пятнах шкура, очень старая, вытоптанная и
явно неестественного происхождения. Под окном стоит громоздкий, во весь
простенок, стол на ножках в виде беснующихся демонов. К нему придвинуто
дубовое кресло, черное от старости, с твердой высокой спинкой. По столу
небрежно разбросаны свитки пергамента и тщательно заточенные гусиные
перья. В углу, в нише устроено низкое и на вид очень жесткое ложе, на
котором, вольготно разметав конечности, пребывает хозяин кельи.
- Это Харон, - говорит Стеллан, и мне кажется, что он немного робеет.
- Очень хороший психомедик. Но очень ленивый. Как в нем сочетаются эти два
качества, уму непостижимо. Харон, это... э-э...
Стеллан умолкает, потому что не знает моего имени. Наступает
бесконечная и тягостная пауза. Говорить больше не о чем. Голова Харона
приподнята над ложем, она похожа на череп мумии, в котором тускло светятся
два больших желтых глаза. Наверное, хозяин - ровесник своему жилищу. Лежит
здесь со времен чернокнижия и инквизиции, повидал всякого выше крыши,
разговаривать ему надоело, да и сами люди, что вертятся вокруг да около,
опостылели до смерти, которая никак не может протиснуться со своей косой в
узкую щель прохода...
Совершенно неожиданно меня разбирает жуть, и я резко высвобождаю руку
из Стеллановых клещей.
- Все! - объявляю я почти истерическим тоном. - Хватит! Затащили меня
в этот склеп... Оставьте вы меня, ни о чем я вас не просил и просить не
стану!
В желтом взгляде Харона мне мерещится сочувствие. Из плена этих глаз
я никак не могу вырваться, потому что это не железные пальчики Стеллана.
Это кое-что покрепче.
Зато Стеллан, обескураженный поначалу моим протестом, выходит из
ступора и начинает орать.
- Склеп?! - орет он, наступая. - Да сам ты!.. Я провел с тобой от
силы час, а устал так, будто знаю тебя всю жизнь! Не зря тебя бросила та
девушка, умница. Ох, и зануда же ты! Воображаю, как ты донимал ее
побасенками о своем великом предназначении, как расхваливал себя и свое
дело. И требовал, требовал от нее доказательств любви. Не крути носом, это
на тебе написано, как "мене, текел, упарсин"! Ты же эгоист, все вы эгоисты
- и в любви, и в дружбе, и в работе! Целое поколение чувственных
себялюбцев! Мы с ног сбились, выволакивая вас из-под колес грузовозов, из
океанских впадин, из бездонных колодцев, нам ваши суицидальные мании вот
где стоят! Что толку, что ты вымахал под два метра и зарос дурными
мускулами? Все это ложь, камуфляж, улиточья раковина, если ты от первого
тычка бросился в объятия к костлявой. Тряпка, кукла... Полюбуйтесь, Харон,
и этот козерог намерен осчастливить своим визитом вечную Галактику! И
такие, как он, представляют нашу великую цивилизацию в Галактическом
Братстве, штурмуют иные миры, от нашего с вами имени вступают в переговоры
с другими разумными существами!
- Все не так! - Я сознаю, что каждое второе слово его - правда, но во
мне говорит отчаяние. Еще чуть-чуть, и я разрыдаюсь, как ребенок. - Я
вовсе и не думал... я только хотел испытать себя... напугать посильнее...
Харон переводит свой магический взор на Стеллана, и с тем творится
непонятное. Разбушевавшийся гном в единый миг стушевывается. Поток
обвинений из его уст иссякает, как по мановению волшебной палочки, а сам
он густо краснеет и делается кроток. Что там между ними происходит, какой
информационный обмен через взгляды, я не знаю. Мне и не до того.
- Оставьте, друг мой, - бормочет Стеллан в глубоком смущении. - Вы
правы. Не суди и не судим будешь. Было, все было, не зачеркнешь...
Желтые глаза возвращаются ко мне, и я снова в плену у них. Ни
вырваться, ни сбежать... Что за сила скрыта в этом взгляде? Странно, но у
меня не возникает ни малейшего желания сопротивляться. Я даже
успокаиваюсь. И с удивлением обнаруживаю, что болезненная память об утрате
как-то сдвинулась на второй план. Подернулась пепельной вуалью забвения...
И теперь меня больше беспокоит то, что ведь и в самом деле не пройти мне
медкомиссии. Быть мне списану на Землю - к стыду своему и к недоумению
товарищей, а это уже двойной удар. Потерять в короткий срок и любовь и
Галактику невыносимо сверх всяких пределов.
Харон безмолвно изучает меня. Где-то за спиной шуршит пергаментами
оконфуженный гном Стеллан. Серебряная паутина безвременья, сотканная
вечностью по углам каморки колдуна и чернокнижника, опутывает меня по
рукам и ногам. Кажется, еще немного - и я вот так, прямо стоя, засну.
Может быть, я уже сплю? Кто он, этот Харон? Случайно избегнувший костра
маг из темных эпох истории? Пренебрегший академическими коврами
просвещенного невежества экстрасенс? А теперь - просто очень хороший
психомедик? И к тому же очень ленивый...
И тут между ним и мной возникает связь. Я начинаю понимать, читать
сначала по складам, а затем и бегло, этот взгляд. Жаль, что сам не могу
отвечать ему на его же языке. Я вынужден поддерживать этот фантастический
контакт лишь теми средствами, что имею.
- Завтра, - говорю я. - Кометный Пояс в системе Сириус. Сириус - это
такая тройная звезда.
- Козерог, - фыркает Стеллан возмущенно. - За кого ты нас принял?!
- Просто многие не знают, - оправдываюсь я. - Путают звезды и
созвездия. Один поэт вообще считает Альфу Центавра планетой... Нас будет
четверо. Нужно перегнать большой грузовой блимп на одну из баз в Кометном
Поясе и вернуться на Землю пассажирским рейсом. Блимп - это такой
космический корабль...
- Да неважно! - рявкает Стеллан.
Желтые очи обволакивают меня исходящими от них чарами. Я почти не
ориентируюсь в том, что меня окружает. У меня нет прошлого. Я чист и
безмятежен, как дитя. ТАБУЛА РАСА... Впереди - одно лишь будущее, без
горести и страдания.
- Восемь дней, - отвечаю я на невысказанный вопрос.
Я делаю шаг навстречу трудно приподнявшейся руке Харона, потому что
эти длинные костлявые пальцы, даже не шевельнувшись, манят меня. Слова и
впрямь не нужны. Я все знаю без них. Восемь дней я буду спокоен. Восемь
дней я ни о чем не вспомню. На кровоточащие раны моей памяти будет
наброшено целительное покрывало. Оно спадет, когда я вернусь. Но за моими
плечами тогда будет лежать Галактика. Что наши мелкие человечьи
переживания перед бесконечностью? Каждый, кто возомнил свою боль
невыносимой, должен побывать в Галактике, чтобы ясно представить, кто он и
где его место в ней...
Краешек моего глаза цепляется за странный раритет, небрежно
прислоненный к стене в самом темном углу клетушки. Длинное, сильно
изогнутое лезвие, насаженное на длинное древко. Лезвие выглядит ржавым,
иззубренным. А древко, Бог весть в какие времена грубо и неряшливо
выструганное, до блеска отполировано миллионами прикосновений.
- Пойду-ка я, подышу испарениями, - суетливо говорит Стеллан. -
Манускриптец этот почитаю, пузико погрею от землицы. А то ваши флюиды,
друг Харон, разят без разбору и очень уж сильно влияют на мою
впечатлительную натуру.
А теперь я снова увижу ее. Такую, какой она была мне дорога. Я
попрощаюсь со своими воспоминаниями. На целых восемь дней.
...трава в этом уголке парка едва ли не в рост человека, и уж подавно
в ней скроется лежащий. Но только не от меня. Моя цель - таящиеся в этих
зарослях босые пятки, и нет преграды, что могла бы остановить меня на пути
к этой цели. Сперва на цыпочках, затем на четвереньках - так, что ни
единый стебелек не шелохнется. Последние метры - ползком. Ласково, но
сильно веду указательным пальцем от пятки до носочка. Эффект превосходит
все ожидания. Визг, яростное лягание. Все, что подвернулось под руку,
летит в мою сторону - с полным пониманием того обстоятельства, что я
непременно увернусь. И я действительно уворачиваюсь, успевая сложить все
пойманное в аккуратную кучку. Обиженный голос: "Хулиган!.. Бандит!.. А
если бы я умерла с перепугу?!" - "Ни за что. Ты никогда не умрешь. И я
возле тебя - тоже". - "Так и будешь вечно щекотать мои бедные пятки?" - "И
черпать в этом занятии силы для вечной молодости!" Плюхаюсь на живот
рядом, искательно заглядываю ей в глаза, все еще обиженные. Потом
переворачиваюсь на спину и устраиваю голову на стопке листков из плотной
бумаги, от изучения которых так бесцеремонно ее оторвал. "К свиньям
собачьим ваши топограммы! Самая сложная топологическая фигура - человек.
Потому он и звучит гордо. Изучай-ка лучше меня. Благо, я всегда под
рукой". - "Поразительная самонадеянность! Человек как топологическая
фигура довольно тривиален. А уж ты вообще примитивен. Ты симметричен, как
радиолярия. Брысь с моих бумаг, им цены нет! Брысь, кому говорят?" Я и не
думаю подчиняться. Есть только один способ добиться от меня полного
повиновения, и она им прекрасно владеет. Воровато оглядывается - трава
надежно прячет нас от всего белого света - и целует меня в растянутые в
блаженной улыбке губы. Теперь из меня можно вить веревки, что немедленно и
происходит...
...мы стоим у кромки круто проваливающегося книзу бескрайнего
снежного поля, как в изголовье постели сказочного великана. "Ну же, Юль,
давай, ветер поднимается!" - "Легко тебе торопить, а я боюсь!" - "Что тут
страшного?! Оттолкнулась и лети, я же рядом". - "Н-ну... Если что не так -
я сразу падаю и ору..." - "Не надо падать. Кинулась с горы - езжай до
конца". Ветер и в самом деле набирает силу, злобно швыряя пригоршни
колючего снега нам в лица. Она, в облегающей красной куртке с парусящимся
капюшоном и белых брюках, переступает лыжами, щурится, пробует палкой
склон. Ей действительно страшно, хотя именно она первой вызвалась в такую
погоду на такую высоту. Это в ее характере, и не могу сказать, что я в
восторге от ее необъяснимой страсти к головоломным поступкам. Все наши
друзья уже скатились и ушли пить кофе, а мы двое торчим здесь и боремся с
собой и ветром. "Юлька! - я начинаю сердиться. - Либо ты едешь, либо я
хватаю тебя в охапку и еду сам!.." В этот момент, не дослушав моей рацеи,
она с отчаянным визгом отталкивается палками и начинает разгон. Она
несется книзу как ракета, с шумом вспарывая лыжами снежное пространство, и
при этом еще как-то ухитряется закладывать лихие виражи. Я надвигаю на
лицо защитную маску, бросаюсь вдогонку и... падаю. Когда я, злой как
сатана, распутав несусветное сплетение палок и лыж, которых в подобные
минуты становится много больше, чем на самом деле, поднимаюсь, отряхиваюсь
и с грехом пополам сползаю к подножию горы, она уже дожидается меня. И
всем своим видом демонстрирует крайнее нетерпение. Ее огненные волосы
забиты снегом, щека расцарапана, однако носик задран и настроение
воинственное. "Что же вы, сударь, - презрительно выговаривает она мне. -
Заставили даму скучать, я уже и проголодалась тут слегка..." - "Знаешь
что!.." - взрываюсь я. "Знаю. Рожденный ползать летать не может. Это вам,
шевалье, не кабина какого-нибудь там блямба". - "Блимпа", - машинально
поправляю я. Тогда она показывает мне язык и, вызывающе покачивая бедрами,
уходит к лагерю, предоставив мне подбирать обломки ее лыж...
...только что вовсю полыхало солнце, и вдруг нежданно-незвано
накатила приблудная тучка, разродилась крупным частым дождем. Теплым,
оттого что капли нагреваются, не успевая достигнуть земли, так что никого
этот дождь спугнуть не может. Он и не спугнул. Я даже благодарен ему за
то, что он хотя бы немного остудил мое горящее лицо. Она же просто не
замечает этих крутых жестких струй. Ударь возле ног ее молния, разверзнись
земля - она и тогда не отвела бы от меня своего взгляда. Голубой сарафан,
потемневший от воды, сползает и никак не может сползти к ее ногам
окончательно, льнет к ее мраморной коже, и она нетерпеливо помогает ему
руками. Переступает через него и делает шаг навстречу мне, полумертвому,
задохнувшемуся. Алмазные капли сверкают на ее плечах единственным
украшением, вспыхивают на упруго качнувшихся в такт движению грудях, в
спутанном облаке волос. А больше я ничего не вижу, прикованный к месту ее
распахнутыми глазами...
Я протягиваю ставшие невесомыми, утратившие плоть руки. Пальцы
погружаются в серую занавесь. За ней ничего нет. Прошлое отрезано от меня.
Беспамятство. Покой. Руки мои опускаются. Им не к кому тянуться.
Мир - только сон...
А я-то думал - явь,
Я думал - это жизнь, а это снится...
[Ки-но Цураюки. Пер. с яп. А.Глускиной]
Низенький, должно быть, невообразимо сильный человек, чем-то похожий
на сказочного гнома, ведет меня под локоть до гравитра. Я безропотно
принимаю его помощь. Во всем теле жидкая расслабленность. Можно сказать, я
сплю на ходу. Так что пусть ведет. "Ты помнишь меня?" - спрашивает гном,
когда я с трудом влезаю в кабину. "Нет... А кто вы?" - "Это неважно.
Назови автопилоту свой адрес". Я называю. Дверца захлопывается и машина
свечой взмывает в ночное небо. "Потише, - прошу я, и гравитр послушно
сбрасывает скорость. - Я тут подремлю немного..."
Я сплю всю дорогу до моего дома и еще пару часов уже на стоянке, не
вылезая из кабины. С чего меня так разморило?.. Поэтому мне приходится
поспешить со сборами, чтобы не опоздать на первый рейс суборбитального
челнока. Разумеется, впопыхах я забываю о массе важных дел, в том числе
связаться с мамой. Я пытаюсь сделать это, уже сидя в глубоком мягком
кресле челнока, но связь неустойчива, рвется помехами, и проститься толком
так и не удается. Зато на орбитальной базе все устраивается наилучшим
образом. Видеалы там мощные, их сигналу пробить атмосферу ничего не стоит,
и мы с мамой прекрасно видим и слышим друг дружку.
"Теперь, человек, твоя память едина. Все контуры слиты в целое, они
взаимодействуют. Никаких разломов и трещин. Однородное, нигде не
прерываемое поле памяти. Что ты чувствуешь?"
"Ничего. Я слегка разочарован".
"Чем же?"
"Эта история с ментокоррекцией, которой Большой Дитрих придавал
особое значение. Она же ничего не стоит. Я не понимаю себя. Что побуждало
меня искать смерти? Какие еще сильные эмоции? Всего лишь нелепый
горячечный бред. Дикость, несуразица".
"Отнюдь нет. Подумай еще, и ты найдешь причину".
"Кажется, нашел. Сейчас, когда мой мозг существует как единое
пространство мысли, я вышел на новый для себя уровень мышления. Поднялся
над самим собой, прыгнул выше головы. И на этом уровне мои эмоции
становятся иными. Может быть, еще более сильными. Может быть, они отмирают
за ненадобностью, как атавизм. Этого я пока не понял. Во всяком случае, с
этого нового уровня мои прежние переживания кажутся слишком мелкими,
недостойными моего разума".
"Ты прав. Но не отвлекайся на самоанализ. Возможно, ты еще успеешь
этим заняться. Ты забыл о той задаче, которая стоит перед тобой. Это
задача спасения корабля и людей".
"Я не забыл. Сейчас четыре пятых моего "Я" заняты подготовкой к
операции. Мой мозг - прекрасный, неизмеримого могущества, не имеющий
аналогов во вселенной интеллектуальный прибор. И я намерен использовать
все сто триллионов его синапсов с максимальной пользой. А если этого
окажется недостаточно, я создам новые нейронные связи. Я программирую свой
мозг на выполнение спасательной операции. Неудачи быть не может".
"Все правильно. Я сделал свое дело. Теперь я ухожу".
"Ты бросаешь меня одного?!"
"Не питай иллюзий, человек. Ты и был ОДИН все это время. Ты сам
выдумал меня. Собеседника, Учителя. На каком-то этапе тебе было удобно
вообразить себя лишь слепым Учеником. Но ты все делал сам. Я лишь игра
твоей пробужденной фантазии. Защитная реакция твоего мозга на недостаток
информации о причинах его усовершенствования. Или, если угодно, пусковая
программа, программа-бустер, возникшая в твоем мозгу, чтобы инициировать
процессы его самопознания и самообъединения. Теперь ты можешь действовать
автономно, и часть твоего мозга, занятая программой-бустером, должна быть
освобождена".
"Но кто поместил тебя в мой мозг?"
"Не КТО, а ЧТО. Ты сам привел эти силы в движение. Собственным
указательным пальцем. Кстати, можешь его отнять от пульта. И не трать
времени на самокопание. Используй для работы все свое "Я", все пять пятых
его мощи.
Пространство памяти, занятое программой-бустером, освобождено на
девяносто пять процентов. Остался еще один сегмент, который не отработал.
Ты можешь: видеть, слышать, ощущать, двигаться, думать".
Странные ухающие звуки, повторяющееся с осмысленной периодичностью,
привлекли внимание Кратова. Он покрутил головой, локализуя их источник.
Его взгляд безошибочно вычленил среди нагромождения второстепенных деталей
всей доступной визуальной информации черную головку динамика. "Ах, вот оно
что, - подумал Кратов слегка раздосадованно. - Это мной все еще пытаются
руководить".
Он вернул под свой контроль органы восприятия, заставил слух
регистрировать акустические колебания в традиционном диапазоне от десяти
герц до двадцати килогерц, хотя ему сейчас было не до традиций. Куда
больше его занимало неслышное никому дыхание гравигенераторов в
инфразвуковом спектре волн - дыхание неровное, сбитое, вот-вот грозящее
оборваться.
- Кратов, отвечай... Кратов, отвечай...
Ответить тоже получилось не сразу. Речевые центры уже были
переориентированы на совершенно иные функции. Понадобилось время, чтобы
свернуть размещенную в них информацию и откачать в резервные регионы
памяти.
- Я слушаю вас и готов отвечать.
Прошла вечность, пока мастер снова заговорил. За этот срок Кратов
успел добраться до раздвинутого покрытия пола и заглянуть туда, в темноту,
где его ждала увлекательнейшая работа по спасению корабля, экипажа и
собственного бесценного тела.
- Как ты там? - спросил Пазур.
- Я тут хорошо, - сказал Кратов недовольно. - Приступаю к операции.
Бессодержательными репликами вы заставляете меня отвлекаться. Это не
значит, что я допущу ошибку. Но на ответ будет затрачено время.
- ЭТО сработало? - голос мастера упал до шепота.
- Сработало? Что вы имеете в виду?
- Ну, ЭТО... голубой контейнер?
- По всей очевидности, да. Задача восстановления контроля над
гравигенераторами будет решена.
- Но схема контроля... она разрушена.
- Меня не интересует схема. Речь идет о самом контроле. Он будет
восстановлен. Когда это произойдет, я вас оповещу. И корабль уйдет из
экзометрии.
- Кратов... Как ты себя чувствуешь сейчас, в новом состоянии?
- Пустой вопрос. Я чувствую себя готовым к решению поставленной
задачи.
- Вот, значит, как оно действует, - пробормотал мастер.
- Что вы подразумеваете под обозначением "оно"? Снова контейнер,
точнее - содержимое контейнера?
- Рашида еще спит, - вдруг сообщил Пазур. - Я завидую ей. Наверняка
во сне она видит тебя.
- Хорошо, - сказал Кратов нетерпеливо. - Следовательно, своими
неконтролируемыми эмоциями она не помешает вам управлять выходом из
экзометрии.
- А ты что же... их полностью контролируешь?
- Разумеется. Теперь я прерываю связь. Время уходит. Будьте наготове,
ждите моего сигнала.
- Вот, стало быть, как оно выглядит... - снова непонятно сказал Пазур
и умолк.
Генераторы тяжко дышали. Эти сверхсложные машины снесли все, что
выпало на их долю в этом полете. Атака извне так и не вывела их из строя
до конца. Вмонтированные в них контроллеры жили и по мере сил
самостоятельно поддерживали рабочий режим гравигенной секции. Только на
них, собственно, все и держалось. Но общие структуры взаимодействия
секций, координируемые бортовым когитром, были выжжены. Обратной связи не
существовало, и ни один контроллер не знал, что происходит с его
собратьями. Оттого и возникали всяческие искажения и перекосы. Оттого и
был завален на бок "гиппогриф", что левая рука не ведала, что там творит
правая, и каждый контроллер компенсировал сбои в работе вверенной ему
секции без учета состояния всех прочих, как мог и как знал. Мог-то он
немало, а вот не знал ничего.
"Сейчас я помогу тебе", - прошептал Кратов с братской нежностью. Он и
в самом деле испытывал глубокую нежность к растерянному, заплутавшему
контроллеру, который, выбиваясь из сил, старался подчинить себе ситуацию.
Всем своим существом Кратов воспринимал его отчаяние и отчуждение, что
нежданно свалилось на его не столь уж и разумный кристалломозг. Понимал
его беспомощность и спешил разделить его тоску и одиночество. "Подожди еще
немного. Жаль, что ты не слышишь меня, не можешь уловить мои мысли, как я
ловлю твои. Тебе стало бы легче. Мы с тобой как два брата, которых судьба
разбросала по свету, которых воспитали по-разному, обучили говорить на
разных языках. Но я уже рядом, я иду".
Невыносимо медленно он продирался сквозь внутренности корабля,
вписываясь в любое свободное пространство, протекая в любую щель. Он был
хозяином самого себя, и это чувство наполняло его великой радостью.
Никакие законы мироздания не довлели над ним, кроме тех, что он сам для
себя устанавливал. Наверное, он мог бы летать. Но такой задачи перед ним
пока не стояло. И эта власть над собой была прекрасна, ради нее стоило
жить и трагически жаль было бы умереть.
Да, теперь, испытав полное и безраздельное САМООБЛАДАНИЕ, в подлинном
смысле этого затертого слова, пережив момент неизмеримого могущества, не
хотелось и думать о смерти. Напротив, всеми доступными способами и
средствами надлежало сражаться за то, чтобы сохранить невредимым этот
чудесный дар - человеческое тело. Никому и никогда прежде не выпадала
такая удача, никакой Аладдин еще не вызывал из медной лампы такого джинна,
никакой Али-баба не находил в разбойничьей пещере таких сокровищ. И только
он, Кратов, мог приказать своему великолепному телу творить все, что ему
заблагорассудится. И это тело беспрекословно и наилучшим образом исполнит
любой приказ.
А еще был мозг, подлинный властелин тела, строитель и носитель
разума. В соединении этого грандиозного интеллектуального аппарата с
телом, достоинств которого не перечесть, и возникало сверхсущество, перед
каким не было и не могло быть неразрешимых задач. Сверхсущество по имени
Константин Кратов. Единственный экземпляр вида.
"Я счастлив. Вот оно, подлинное счастье. Вот они, настоящие сильные
эмоции. Только в полном САМООБЛАДАНИИ, в полном контроле над собой,
который ни с кем не надо делить, и заключено чистое счастье. Я счастлив и
буду счастлив вечно".
Он уворачивался от зловещих красных коробок, искривших смертоносной
энергией, разметавших повсюду убийственные алые щупальца. Он огибал
голубые шары и цилиндры, укутанные шарфами серого инея, пышущие невидимыми
никому, кроме него, языками радиации, изрыгавшие протуберанцы жесткой
ионизированной плазмы. Ему не страшны были ни те ни другие. При таком
САМООБЛАДАНИИ он запросто мог бы починить любое случайное повреждение
организма - будь то радиоактивный ожог или энерготравма. И даже
восстановить утраченное. Но ему жаль было своего тела, нестерпима была
сама мысль о том, что ему может быть нанесен урон.
"Я счастлив. Счастливее меня не было и нет. Я первый".
Вскоре начали попадаться фрагменты схемы контроля. В жалком,
следовало признать, состоянии. Неведомый враг - а в том, что это был
именно враг, посягнувший на благополучие корабля, а следовательно, и
самого Кратова, он уже не нисколько не сомневался, - действовал
изобретательно и точно. Аксоны схемы контроля были разорваны, а местами
обуглились и даже выгорели, от них остались одни лишь дорожки сажи.
Ганглии почернели, оплавились. В них не теплилось ни бита информации.
Восстановить все это было невозможно.
Но Кратов был готов к такому повороту. Он и не строил планов, как бы
заново слепить, склеить, спаять, сживить безвольно поникшие обрывки
аксонов и ганглиев. Его мозг содержал ясную картину порушенной схемы,
этого было достаточно. Кроме того, в мозгу же хранилась и программа
управления гравигенераторами единственно доступной секции вне всяких схем,
с минимальным участием как бортового когитра, так и человека на
центральном посту, которым был Пазур. Главная же роль отводилась человеку
у контроллера. Жаль только, что Пазур не был настолько совершенен, чтобы
быстро и толково интерпретировать директивы этого взаимодействия. Кратову
еще предстояло адаптировать часть своего "Я" для работы с человеком
несовершенным. С недочеловеком.
"Я счастлив. Я машина для решения задач. Не Луллиевы логические
колеса, а настоящая, первая в человеческой истории. Я могу решить любую
задачу. Нет ничего, что было бы мне не под силу".
Пройдено было два метра из четырех, и плотность начинки возросла. А
контроллер, перепуганный младший брат, которому нужно протянуть руку
помощи, оставался все так же далек. Пора было приступать к
жертвоприношению. Разрушить ненужное во имя бесценного. Поступиться
сиюминутным во имя и на благо вечного.
И Кратов принялся расчищать себе путь.
Для этого ему пришлось с большим аппетитом решить оптимизационную
задачу на сведение ущерба к минимуму. На основании результата он счел
возможным пренебречь системой терморегулирования, хотя и сознавал, что ему
придется возвращаться через темный и замороженный или, напротив, докрасна
раскаленный грузовой отсек. Он так же безжалостно выдирал блоки системы
энергоснабжения и рассовывал их по всем свободным углам. В ушах снова
заухало: видимо, на центральный пост обрушились аварийные предупреждения,
мастер всполошился. Но его мнение Кратова не волновало. Красные коробки,
словно лишенные своих щупальцев осьминоги, умирали. Энергия истекала из
них, они становились безобидны, и Кратов выламывал их, неудержимо стремясь
к изнывавшему от одиночества контроллеру.
"Я счастлив. Я близок к цели. Скоро задача будет решена. Я счастлив".
Как топор в живую плоть, он вошел в паутину аксонов системы
жизнеобеспечения. За его спиной панически полыхали аварийные огни. И
наверняка надсаживалась неслышимая для его ушей сирена.
Корабль был поврежден и сейчас он должен был начать защищаться. Но
Кратов опередил его. Время текло, как струйка меда, и Кратов несколькими
фантастически стремительными движениями обрубил ожившие эффекторы системы
регенерации, перекрывая подступы к пробитому им туннелю во внутренностях
"гиппогрифа". Самовосстановление захлебнулось.
Корабль смирился. Он был ранен. Пусть не смертельно, однако же
достаточно тяжко, чтобы выйти из передряги инвалидом. Но от него и не
требовалось идеального благополучия. Нужно лишь одно: чтобы он был в
состоянии выброситься из экзометрии в субсвет с живым экипажем. Поэтому
Кратов продолжал рваться к цели, ломая и калеча все на пути.
Он так увлекся этой локальной задачей на продвижение, что с трудом
смог остановиться, когда на расстоянии протянутой руки от него возник
оранжевый кожух контроллера.
Кратов ласково коснулся его пальцами. "Я здесь. Я пришел. Успокойся,
ты не один". Неторопливо - теперь спешка была излишня - снял кожух и
внимательно осмотрел панель подстройки, которая занимала его более всего.
Примерно так он ее и представлял. Никаких новых проблем не появлялось.
Отсюда, с этой панели, он сможет управлять поведением глупышки
контроллера. Все будет происходить, как в обычном режиме отладки
где-нибудь на галактической верфи. Он, Кратов, пошлет контроллеру
юстировочный сигнал, а тот надлежащим образом отреагирует - скомандует
генераторам усилить либо ослабить гравитационный тензор.
И корабль станет управляемым.
Кратов с улыбкой вслушался напоследок в дыхание таких близких
гравигенераторов и вернулся в традиционный, человеческий акустический
диапазон.
- ...с ума сошел, ты выморозишь нас, как мух! - дошел до него
возмущенный голос Пазура.
- Я у контроллера, - сказал Кратов бесстрастно. - Приготовьтесь,
начинаем уход.
- Подожди. Остановись. Как ты себе это представляешь?
- Кто-нибудь - вы, а лучше когитр - транслирует мне требуемый режим
работы генераторов. Я задаю этот режим моему контроллеру. Разумеется, с
поправкой на некорректную работу трех остальных секций.
- Это же лавина информации! Как ты ее обработаешь? Я догадываюсь, что
ты сейчас... но все же...
- Мои оценки предполагаемого объема информации достаточно скромны. Я
справлюсь. К тому же, иного выхода у нас нет.
- Хорошо, будь по-твоему. Я передаю связь когитру. Но... еще минуту.
- Минута в вашем распоряжении.
- Ты изменился. У тебя даже голос другой. Я уж не говорю о том, как
ты лепишь фразы и с какими интонациями их произносишь. Как будто тебе
безразлично, что произойдет с тобой... и с нами.
- Это неверно. Мне не безразлично. Передо мной была поставлена задача
спасти корабль и экипаж. Я решу эту задачу. Я в состоянии сделать это.
- У тебя мертвый голос. Мертвее, чем голос когитра. Ты испытываешь
хоть какие-то чувства?
- Да. Счастье. Я счастлив. Вам не понять моего самоощущения. Оно вам
недоступно. Сравнение же с когитром лишено оснований. Я не когитр. Я
гораздо более мощная интеллектуальная система, нежели любой когда-либо
созданный когитр.
- Система? Но ты не система, ты человек!
- Человек тоже система и очень сложная. Но человек неспособен
полностью контролировать свое состояние. Я способен. Я хозяин самого себя.
Кроме того, я могу контролировать состояние любой сложной системы в
пределах досягаемости моих органов восприятия и воздействия. Это подлинное
могущество.
- Послушай, а ты сознаешь, что, запрограммировав себя на решение этой
непомерной задачи, ты уничтожил часть своей прежней памяти?
- Да, сознаю. Но определить важность утраченной информации могу лишь
я сам. Эта важность незначительна.
- Это же добровольная амнезия! Ты вернешься ущербным, неполноценным,
умалишенным!
- Вы заблуждаетесь. Вся сколько-нибудь жизненно значимая информация
перемещена мной в резервные регионы моего мыслительного пространства. Я не
могу быть неполноценным. Напротив, я прекрасно понимаю свою полноценность
и всецело контролирую свое состояние.
- Хочу в это верить. Но не верю. Кажется, ты уже не человек.
- У меня впечатление, будто вы о чем-то сожалеете. Но вы сами
направили меня на этот путь. Разве был в этом резон, если вы не верили в
успех? Вы говорите, что я не человек. Но вы сами привели меня к голубому
контейнеру. Или вы ожидали иного эффекта?
- Ты прав... - голос Пазура казался усталым. - Все это сделал я.
Прости меня, Кратов.
- Простить - за что? Я счастлив. Я могу лишь благодарить вас. Вы
слышите меня, мастер?
В тесный закуток, расчищенный Кратовым возле контроллера, ворвался
знакомый надменный голос когитра:
- Внимание. Начинаем процедуру ухода. Я буду транслировать вам
параметры работы гравигенераторов и фактические отклонения. Это будут пары
цифр, разделенные интервалом в четыре миллисекунды. Трансляция начнется в
момент ноль. Начинаю обратный отсчет. Десять. Девять. Восемь...
Кратов втиснулся в свободное пространство перед контроллером, не
слишком удобно уперся спиной и ногами в какие-то выступы и стержни,
зафиксировал себя так, чтобы никакими пертурбациями его нельзя было
своротить с места и оторвать от работы. Прикрыл глаза, наложил пальцы на
сенсоры панели подстройки. Послал короткий сигнал кристалломозгу: "Как ты
там, готов?" Ответ последовал немедленно и, как померещилось Кратову,
обрадованно: "Со мной порядок!"
- Два... один... НОЛЬ.
"Гиппогриф" закричал, будто раненый гигант. Но никто не мог услышать
этого крика, кроме Кратова.
Они уходили. На покалеченном корабле, на одной секции. Отдирая от
себя липкие, мертво вцепившиеся в мини-трамп серые лапы экзометрии.
Напролом, на пределе возможного.
Домой, в субсветовое пространство.
Мир запрокидывался, змеился трещинами, плавился и отекал, как
восковая свеча. Мир умирал.
Кратов умирал вместе со своим миром.
Но слух еще не отказал ему, а пальцы без промедления отсылали команды
контроллеру. Всем этим управляла программа.
Пары цифр. И пустяковые миллисекунды между ними.
Крик корабля, взрываемого изнутри пространственными деформациями.
Стон гравигенераторов, четырехкратно превысивших обычную нагрузку.
Боль. Тень подступившей смерти.
...Кратов пропустил момент, когда когитр начал транслировать пары
нулей. Сам он бездумно, автоматически передавал эти нули контроллеру, не
сознавая, что тот не может, да и не станет на них реагировать. Не было у
него сил осмыслить, что же эти нули обозначали.
"Цель достигнута, - наконец встрепенулась программа. - Оптимум.
Задача решена".
И тогда ожил и заработал последний сегмент, оставшийся от давно
сгинувшей без следа программы-бустера. У этого сегмента тоже была своя
цель. Вернуть все в исходное состояние. Разорвать наведенные за это время
новые, прежде не существовавшие нейронные связи. Замести следы всякого
вмешательства в мозг. Стереть любые о том упоминания.
Кратов в ужасе очнулся. Оторвал пальцы от сенсоров. Забился в
конвульсиях, раздирая одежду и кожу о торчащие отовсюду острия. Взвыл от
невозможности что-то изменить. "Нет! Я не хочу! Оставь это мне!
Не-е-ет!.."
Ледяная волна катилась по его памяти, круша и сметая только что
выстроенные хрустальные замки.
Он ударился головой о металлическую переборку. Еще и еще раз. Лишь бы
прекратить это саморазрушение. Или умереть.
Яркая вспышка перед зажмуренными глазами. Круг, рассеченный натрое
радиальными лопастями.
А затем, сразу, без перехода, бархатная темнота.
Чье-то лицо, полускрытое щитком светофильтра.
- Кратов! Ты меня слышишь?
"Слышу. И вижу. Я жив. Я все помню. Все?.. Меня зовут Константин
Кратов. Мне двадцать один год. На Земле меня ждет мама. Брат Игорь ждет
меня в Галактике. Юлька, Юлия не ждет меня нигде... Я второй навигатор
мини-трампа "пятьсот-пятьсот". Мы угодили в переделку. Но, похоже,
выкарабкались. Благодаря мне. Но где я сейчас, непонятно. На мне скафандр.
Я стою на своих ногах... впрочем, в "галахаде" стоял бы и безногий, и
мертвый... и плохо соображаю. Может быть, все это - предсмертный бред? Или
посмертный? Да нет, я жив. И сам себе кажусь вполне нормальным человеком.
Все сумасшедшие мнят себя нормальными... Что, наконец, происходит?"
- Слышу. И вижу. Что, наконец, происходит?
- Корабль разгерметизирован. Ход мы тоже потеряли. Не то
гравигенераторы запылили окончательно, не то от перегрузки спятил
контроллер. Мы дрейфуем в субсвете и во всю мочь зовем на помощь. Как ты
себя чувствуешь?
"А Бог знает, как мне полагается себя чувствовать после всего..."
- Сносно. Будто меня недавно вывернули наизнанку, как варежку, а
потом снова ввернули.
- Как голова?
- Болит. А что?
- Ты ничего не забыл?
- Похоже, нет... Почему я должен что-то забыть?
- Помнишь, что ты вытворял с контроллером?
- Конечно! Я управлял им вручную. И у меня неплохо получалось...
- Ты работал быстрее когитра.
- Правда?! Никто же этому не поверит. Даже я сам.
- И правильно не поверят. Потому что так не бывает.
- Но это же было! Я сделал это... хотя и не понимаю как.
- Хорошо, мы еще обсудим сей замечательный феномен, - Пазур
отстраняется и, переваливаясь на ходу, удаляется на свое место за мертвым
пультом, у слепых экранов.
Его сменяют две неуклюжие фигуры в таких же скафандрах... Но почему
две?!
- Стас! - Кратов беззвучно шевелит губами, трудно подыскивая уместные
в этой ситуации слова. - Что ты тут делаешь? Ведь ты...
- Ну, договаривай. - На бледном, иссохшем лице Ертаулова проступает
слабая тень улыбки. - Погиб, что ли? Не более, чем все мы.
- Но я вытащил обрубок фала...
- Представь, и я тоже. Потянул фал, чтобы поболтать с тобой, а он
перерезан.
- А дальше?
- Дальше мистика, Костя. Был момент, когда я ощущал, что раздобрел не
меньше чем на миллион тонн. Меня оторвало от корабля, будто пушинку ветром
сдуло. Я закрыл глаза, мысленно пожелал всем счастливой и долгой жизни, а
затем... очутился на центральном посту.
- Со мной произошло нечто похожее. Я был на грани смерти. А очнулся
здесь. В скафандре!
- Ребята, не надо! - жалобно говорит Рашида. - Страшно вас слушать.
- Пустяки, Рашуленька, - отвечает Стас устало. - Наши страхи позади.
Я всегда утверждал, что на Костю можно положиться. Он и не подкачал,
выволок нас из экзометрии на своих широких плечах. Скоро нас разыщут и
снимут с этой развалюхи.
- Костя... - ладонь Рашиды в металлической перчатке касается его
груди.
И тоскливое, тягучее безразличие рождается в нем. Нет, никакие
противоестественные силы уже не отталкивают его от девушки. Теперь он
знает, в чем первопричина его душевного разлада. Колдун Харон наложил на
него заклятье, но не вытравил до конца память об утрате. И эта память жила
и как могла сражалась с новыми, только зарождающимися чувствами. А теперь
она победила. Давно замечено: тень смерти сближает людей. Но смерть
покружила над головой, всплеснула холодными крыльями и унеслась по своим
делам. И больше ничто их не соединяет.
Кратов медленно отступает, и рука Рашиды повисает в пустоте.
- Костя! - В ее голосе и слезы и гнев одновременно. - Ты снова
прячешься от меня?!
- Тоже нашли время для разбирательства, - ворчит Ертаулов и
демонстративно отворачивается.
В этот невыносимо трудный момент Пазур с великолепным спокойствием,
будто происходит нечто малозначимое, объявляет:
- Спасатели.
Мастер ошибся.
За ними пришел вовсе не спасательный корабль. Вообще трудно было
назвать кораблем то колоссальное сооружение, что плавно, осторожно, дабы
ненароком не смести, не раздавить как букашку, надвигалось на полумертвый
мини-трамп из темноты.
Невозможно было охватить его одним взглядом. Часть конструкции была
ярко освещена, остальное угадывалось по миганию перекрываемого им
звездного фона. Решетчатые параболоиды, пересекающиеся фермы, завитки
чудовищных плоских спиралей. Миллионократно увеличенное подобие
легкомысленного дамского зонтика в самом сердце этого космического тела.
Кубические километры скрученного металла. Летящая авангардистская
скульптура, соизмеримая с самой Галактикой.
- Елки зеленые... - выдохнул Ертаулов. - Это же корабль астрарха!
- Область активности астрархов, - пробормотал Пазур. - Раздел
оперативных поправок к лоции.
- Ну, и как же он нас снимет? - нервно спросила Рашида.
- Очень даже запросто, - сказал Стас. И добавил со смущением: -
Правда, я этого не представляю.
Зонтик в обрамлении расходящихся ферм все еще наползал на
"гиппогриф", между тем как внешние элементы конструкции уже охватили его и
двигались мимо. Крохотное земное суденышко очутилось внутри этого
немыслимого сооружения, хотя сближение продолжалось.
- Вот она, Галактика, - произнес Пазур бесцветным голосом.
- А мы-то о себе воображаем! - сказал Костя. - Провинциалы.
Периферия...
- Всему свое время, - сказал мастер. - Они старше.
- Где же сам астрарх? - спросил Ертаулов, напряженно всматриваясь в
хаотические переплетения. - Или их несколько?
- Обычно астрархи работают поодиночке, - ответил Пазур. - Их не так
много, чтобы собираться в экипажи.
- А как мы станем с ним изъясняться? - полюбопытствовал Кратов.
- На астролинге, естественно, - хмыкнул Пазур. - Если в том возникнет
нужда. Но вряд ли астрарху вздумается с нами болтать. Наверняка он уже
идентифицировал нас и просто перебросит вместе с кораблем до ближайшей
нашей базы. Скорее всего, на тот же "Антарес".
Рашида вздохнула и прижалась плечом к Косте. Тот не отстранился. Это
было бы так же глупо, как и жестоко.
В самом центре зонтика открылся ярко-синий зрачок. Пост озарился
призрачным сиянием.
Звонкий, металлический голос, отчетливо выговаривая каждый звук,
произнес вполне человеческие слова:
- Прошу! Идти! В туннель!
Он повторил это несколько раз, прежде чем люди опомнились.
- Провинциалы! - передразнил Стас. - Даже астрархи знают наш язык.
- В тебе бунтует наследие антропоцентризма, - возразил Костя. -
Просто у него на борту какой-нибудь лингвистический анализатор с
минимальным словарным запасом, зато на всех языках Галактического
Братства. Идемте, раз приглашают.
Они двинулись в темную трубу коридора, по-прежнему опрокинутого
набок. Рашида осторожно и в то же время настойчиво взяла Кратова за руку.
Ертаулов насмешливо фыркнул, но смолчал.
Пазур не шелохнулся.
- Мастер, что же вы?
- Я не могу бросить корабль, - сказал Пазур сквозь зубы.
- Вы хотите остаться?!
- Я не могу бросить корабль, - повторил Пазур. - И груз...
- Тоже ценность! - сказал Ертаулов озадаченно. - Весь груз выморожен.
Если что-то и уцелело, не станет же астрарх помогать нам тащить эти ящики.
- Подожди, Стас, - промолвил Костя. - Что мы, в самом деле? Наше
полетное задание еще не выполнено. Было сказано: доставить корабль и груз.
Нет, так просто уйти мы не имеем права.
- Вы ни черта не понимаете, - с отчаянием сказал Пазур. - На что мне
эти дурацкие ящики с запчастями?
- Теперь я действительно ничего не понимаю, - признался Кратов.
- Пойдемте отсюда! - взмолилась Рашида. - Прошу вас, пойдемте! Нельзя
больше оставаться в этой гробнице, здесь я сойду с ума!
Пазур кинулся к пульту, забарабанил кулаками по его окоченевшим
сенсорам.
- Астрарх! - закричал он. - Возьмите нас вместе с кораблем! Не
бросайте корабль! Не бросайте!!!
Металлический голос вновь заговорил со звенящей, совершенно
неуместной жизнерадостностью:
- Идти! В туннель!
- Он не слышит нас, - пробормотал Костя.
- Не слышит... - эхом отозвался Пазур.
Сгорбившись, сделавшись еще ниже ростом, он отпустился от пульта,
медленно прошел мимо оцепеневшего Кратова и прильнувшей к нему Рашиды,
мимо насупившегося Ертаулова. Волоча ноги, ступил в коридор и, не
оглядываясь, двинулся к шлюзам.
Едва они покинули борт и оказались в самосветящейся трубе туннеля,
свернутой из хорошо знакомого всем изолирующего поля, как темное жерло
люка покачнулось и отвалило. Словно астрарху не терпелось расстаться с
никчемной рухлядью. Беспомощно кружась, опустевший "гиппогриф" удалялся от
них. То пропадал из перекрестия прожекторов, то снова возникал в нем. Как
лодка с пробитым дном, идущая ко дну моря. А они, все четверо, целые и
невредимые, стояли и молча провожали его глазами. Их корабль и в самом
деле тонул. Косте стало жутковато, и он впервые за эти минуты обрадовался
близости Рашиды. Видимо, его состояние передалось и Ертаулову, который
тоже придвинулся к ним потеснее.
Пазур, не оборачиваясь, сказал:
- Маяк...
- Что? - не понял Костя.
- На корабле должен работать аварийный маяк. Ты не повредил систему
аварийного оповещения?
Костя нахмурился.
- Не помню, - сказал он.
- Глядите, астрарх! - воскликнул Ертаулов.
Кратов обернулся. Ему тоже показалось, что он видит астрарха, хотя
это вполне мог быть и какой-нибудь местный сервомех. Потому что облик
существа, мимолетно выхваченного из мрака блуждающими лучами, мало вязался
с его представлениями о носителях высшего разума и творческого начала
Галактического Братства.
Огромное, почти десятиметровое серебристое туловище из множества
подвижных сегментов. Пучки суставчатых лап, ветвящиеся от каждого
сочленения. Беспорядочно растущие вздутия, расправленные перепонки и
вздыбленные гребни. Насекомое-гигант, не то паук, не то сколопендра.
Мелькнуло и пропало среди нагромождения таких же, как и само оно,
несуразных для чужого глаза деталей.
Странные тихие звуки привлекли внимание Кратова.
Кто-то плакал, стыдясь собственной слабости, борясь с ней и все же
никак собой не владея. Костя с тревогой заглянул в лицо Рашиде. Глаза
девушки были сухи. На мгновение в них вспыхнул огонек надежды и тут же
угас. Рашида горько усмехнулась и отвела взгляд. Нет, это была не она.
Плакал Пазур.
- Отойди-ка, - сказал Игорь Кратов. - Я хочу видеть, где ты окопался
и нет ли посторонних. А вот потом - не жалуйся.
Даже на экране видеала он выглядел внушительно и грозно. Правда,
впечатление слегка принижали печальные висячие усы, но уж подсвеченные
недобрым огоньком глаза возмещали весь ущерб. Кратов, улыбаясь, слегка
отодвинулся. За его спиной Игорю должна была явиться терраса, на которую
нагло лезла зеленая поросль. А еще дальше, за садом, можно было углядеть
голубую в пронзительных бликах полоску моря.
- Где это ты? - строго спросил Игорь.
- "Берег Потерянных Душ", - радостно объявил Костя. -
Реабилитационный санаторий для звездоходов.
- Как раз для тебя, сибарита, и тебе подобных. Я-то предпочитаю
отдыхать в горах или в дикой сельве...
- Или на Копакабане, - смиренно добавил Костя.
- Гм... Так вот, милый братец. Позволь мне уведомить тебя, что ты
сопляк и нахал.
- Ну что вы все ко мне пристали, - нахмурился Костя.
- Как ты смел отказаться от "Алмазного Ромба Храбрецов"? Это тебе что
- побрякушка?! Ему присуждают высшую награду Корпуса Астронавтов, которой
раз в год удостаиваются смельчаки из смельчаков. Впервые в жизни я слышу,
как вдогонку меня величают не "Кратов, знаменитый страйдер", а "Кратов,
брат того Кратова". А ты, засранец, отказываешься! Да ты всем нам дулю
преподнес своим отказом!
- Дуля здесь ни при чем, - сказал Костя озадаченно. - Как и
храбрость, впрочем. В экзометрию выходил не я, а Стас. Я только страховал,
и то неудачно.
- Как это - неудачно? Он жив и здоров...
- Нет в этом моей заслуги, Игорь.
- Тогда чья же это заслуга?!
- Не знаю. Очень хотел бы знать. И вообще, наше вызволение окутано
таким ореолом мистики, что мне иногда кажется, будто все это мне
приснилось. Иными словами,
Мне не нужны
Ни чины, ни высокие званья,
Здесь, на земле,
Я б возродиться хотел
Тем же, кем был до сих пор.
[Пер. с яп. А.Долина]
- Стихоплет чертов, - сказал Игорь уже мягче.
- Это не я. Окума Котомити, девятнадцатый век.
- Между прочим, твой дружок Ертаулов тоже был удостоен "Алмазного
Ромба". И тоже отказался, свиненок!
- Уж он-то почему? Первый в истории выход в скафандре в экзометрию...
- Представь, он не предложил нам никаких мотивировок. Отказался, и
все! А потом и вовсе пропал. Прячется где-нибудь, боится, что осерчают
звездоходы, накостыляют по шее. И правильно боится. А ты что? Допустим, в
экзометрию ты не ходил. Но ведь контроллером вручную управлял именно ты!
- Я... Но, Игорь, убей не могу тебе объяснить, как мне это удалось!
Кажется, что и здесь обошлось без меня.
- И на пазуровском мини-трампе вовсе не ты был... Нет, не та нынче
молодежь. Нет в ней прежней материалистической закваски. Сплошное
сползание в слепой, осужденный даже питекантропами, мистицизм... Я,
конечно, передам твои нелепые доводы Корпусу Астронавтов. А уж они решат,
признать их состоятельными или ославить тебя по всей Галактике как
выпендрюжника. Ну, а что мне передать агентству Гиннесса?
- Это еще что за департамент?..
- Дикарь! - возопил Кратов-старший.
- Игореша, а кто такой Длинный Эн? - вдруг спросил Кратов.
- Гм... Решительно, мне это прозвище знакомо. И слышано давно. Нет,
не помню. Если хочешь, наведу справки. Но очень мне любопытно, какой титул
заработаешь ты, коли твоя карьера начинается с отказа от "Алмазного
Ромба"... Когда надоест реабилитироваться, обязательно, слышишь -
обязательно! - побывай у мамы. Л-лоботряс...
- От такого слышу!.. Давай вместе побываем, а?
Испытывая громадное облегчение от того, что неприятный разговор
получился не таким уж тягостным, Костя прогулялся по комнатам, заглянул к
соседям. В коттедже не обнаружилось ни одной потерянной души. Все его
население с утра пропадало на море. Насвистывая легкомысленный мотивчик,
Костя разыскал полотенце, скинул халат, натянул белые шорты и резво сбежал
по ступенькам в сад.
И замер, как оглушенный.
На скамейке в тени молодого кипариса, тяжко опираясь на клюку из
темного дерева, сам такой же темный и корявый, как эта клюка, в
белоснежном тропическом костюме, болтавшемся на нем на манер пижамы, и
белоснежной же панаме, сидел Дитрих Гросс.
Он приподнял устало смеженные веки и полыхнул из-под них слепящей
синевой совершенно молодых глаз.
- Жду тебя, сынок, - проскрипел он. - Удели мне немного времени.
- Все мое время - ваше, учитель, - потрясенно сказал Костя и на
негнущихся ногах приблизился к древнему старцу.
Снова он вынужден был возвращаться в собственное прошлое, которое так
надеялся накрепко забыть...
- Сядь, - сказал Большой Дитрих. - Не хочу, чтобы ты маячил надо
мной, когда я начну говорить. - Кратов поспешно сел. И тут же вспомнил
похожие слова, что произнес однажды в том призабытом уже прошлом Олег
Иванович Пазур. - Ты только что вернулся из очень странного рейса, не так
ли? И многое тебе показалось загадочным, таинственным, фантастическим...
не поддающимся разумному объяснению?
Костя обнаружил, что кивает в такт каждому произносимому старцем
слову, будто заведенный.
- Так вот, - продолжал тот. - Я здесь, чтобы попробовать расставить
точки хотя бы над некоторыми буквами.
Черные высохшие губы Гросса зазмеились улыбкой.
- Ты, должно быть, всерьез полагал тогда, - прокашлял он, - что
старый дед Дитрих восстал с одра, дабы помахать тебе ручкой вслед?
- Я так не полагал, - сдержанно сказал Костя.
- И справедливо. Иных забот у деда Дитриха нет, как таращиться на
голых парней. И девчонок, кхе-кхе... В молодости, в твои годы... черт
знает сколько времени тому назад... я был неплохим охотником. В моем доме
по сей день торчат еще на стенах хари убитых мною кабанов и буйволов. А в
прихожей цела еще шкура тигра-людоеда. Вот и нынче меня уговорили тряхнуть
стариной и добыть еще одного лютого зверя, обнажившего клыки на
человеческий род. Но я упустил его. И нет мне за то ни прощения, ни
покаяния. И более всякой меры я виноват перед тобой. Имя тому зверю -
РАЦИОГЕН.
Старец в упор поглядел на Костю, очевидно, ожидая проявлений бурной
реакции. Но загорелое лицо юноши не выразило ничего, кроме напряженного
внимания.
- Рациоген? - из вежливости переспросил он. - Похоже на название
лекарства. Или прибора...
- Угадал со второй попытки. Это действительно прибор, сынок.
Рациоген, он же "полиспектральный интеллектуализатор", он же "церебральный
нейрогенератор", он же "гиперментар". Назови хоть кувшином, как говорите
вы, русские, если ты и впрямь русский, как мне докладывали...
- Я русский, - подтвердил Костя. - Но мы говорим так о горшке.
Обычном, из глины.
- Я выслеживал рациоген, чтобы не позволить вывезти его с Земли. Мы
ждали, что обязательно будет такая попытка, и повсюду расставили силки.
Никто не думал, что они рискнут проделать это через Старую Базу, потому и
посадили там меня, старого пердуна. Заткнули мною брешь. И я проспал его.
- Голубой контейнер?!
- Снова угадал. Ну, это было нетрудно. Сейчас, задним умом, я сознаю,
что следы его так и лезли мне на глаза! След первый: никто на всей базе не
ведает, что хранится в голубом контейнере. След второй: за сутки до вылета
меняется пункт назначения. Что еще нужно, чтобы возбудить подозрение?! А
дед Дитрих мирно дремлет в медкомиссии... Я не мог и вообразить, что
эскортировать рациоген будут не нахохленные темноликие асы, а стайка
желторотых птенчиков. Тут они меня провели. Дьявол, даже заплата на твоей
памяти не насторожила меня! А ведь следовало заподозрить, что ты
запрограммирован. Что под заплатой на очаге сильных эмоций может быть
скрыта программа сопровождения тайного груза.
- Не было там никакой программы, - проворчал Костя. - Совсем другое.
- Я знаю. Сейчас... А тогда я должен был проснуться! Особенно когда
Пазур умело пугнул тебя и смазал твою ментограмму перед моими глазами. Для
чего ему это понадобилось?
- Наверное, все вышло случайно...
- Случайно? Ха! В таких делах случаю нет места! Только недавно я
догадался. Пазур беспокоился, что вот сейчас я сниму тебя с рейса, и ему
срочно придется искать замену. А на Старой Базе, как на грех, никого,
кроме тертых и трепанных звездоходов, которые первым долгом, едва
переступив комингс переходника, пустятся сверять содержимое всех
контейнеров с транспортными декларациями.
- Мне кажется, я понимаю, что этот прибор... рациоген вызывает у вас
чисто научное неприятие, - осторожно заметил Костя. - Насколько мне
известно, вы, учитель, придерживаетесь определенных воззрений на природу
разума. И не признаете компромиссов.
- Это правда, - скрипнул Большой Дитрих.
- Если судить по названию, рациоген, очевидно, в чем-то вступает в
конфликт с вашими взглядами. Но стоило ли затевать глобальную охоту за
какой-то железкой, пусть даже она пришлась вам не по нраву?
- Не по нраву, говоришь? - Гросс недовольно закряхтел. - Еще бы! Но
нравится эта железка Большому Дитриху, или нет - это лишь его беда, и
здесь ты прав. Мне многое не нравится в этом мире. Всего не запретишь,
хоть есть и соблазн, и права немалые... А что ты скажешь, если не нравится
еще и тридцати членам президиума Академии Человека из тридцати двух, плюс
всем без исключения членам Совета по социальному прогнозированию?!
Железку, как ты назвал рациоген, выковали злые руки и холодным молотом.
Достойно сожаления, что наковальней послужила Земля. И это не впервые...
- Я бы хотел возразить вам, - опустив глаза, произнес Кратов. - Без
сомнения, именно рациогену я обязан тем, что сейчас беседую с вами целый и
невредимый, а не болтаюсь замороженным трупом в корабле, обреченном на
вечное падение в экзометрии. Согласитесь, это не вяжется с представлением
о каком-то изначально злом умысле...
- А ты не думал, что не окажись рациоген на твоем пути - и с кораблем
вообще ничего бы не стряслось? - сощурился старец.
- Не думал, - признался Костя.
- А я думал... Мне понравилось то, как ты возражал. Ты умеешь
мыслить. А может быть, ты склонен к адаптации, невольно перенимая у
собеседника манеру поведения и речи. Тогда место твое не среди
звездоходов...
- Пока я не ищу себе иного места, - кротко сказал Костя.
- Но само возражение понравилось мне гораздо меньше. Верно:
назначение рациогена, казалось бы, не лишено благородства. Ведь что он
делает? Наводит дополнительные нейронные мосты в мозгу. Если нет мозга -
лепит его из того материала, что имеется в наличии. Вразумить неразумное!
И многократно усилить разум, если он уже есть! Были опыты и результат
потрясал. Тупые твари начинали искать общения между собой. Я сам видел:
паршивая белая крыса, забот у которой - грызть да совокупляться, вдруг
оседала на задние лапы и начинала в ужасе озираться. Словно с трудом
соображала, что с ней творится. Куда она попала? Кто посмел глумиться над
ее достоинством? И кто она в этом мире? В ее дурацких красных глазах
вызревал мучительный вопрос! Растения - растения! - звали на помощь при
близости огня, сворачивая листья или модулируя биополе...
- Удивительно, но я никогда не слышал того, о чем вы рассказываете.
- Твои родители еще не зачали тебя, когда рациоген был испытан,
запрещен и разрушен. Мы наивно полагали: окончательно и навек. Ошиблись...
Он был построен в нескольких модификациях, и одна из них уцелела до сих
пор. Либо ее воссоздали. Мы еще станем выяснять, кто и как сделал это.
Тогда, хотя большинство академиков-президентов осудило рациоген, нашлись и
сторонники такой страшной забавы - раздаривать разум. Гораздо больше, чем
мы предполагали, и не те, от кого ожидали. Конечно, всякому приятно иметь
власть над неразумной материей! Господь тоже хлопал в ладоши, сотворив
Адама и Еву...
- Так что же вам не нравится? - терпеливо спросил Костя.
- А вот что: воздействие рациогена на уже сформировавшийся интеллект.
Те, кто создал его впервые, об этом не подумали.
- Странно!
- Что странно? То, что мне это не нравится?
- Нет, то, что они не подумали об этом.
- Они не успели... А вот новое поколение "творцов" сообразило. В
нашем мозгу около сотни триллионов синапсов. И эти триллионы почти не
используются. Рациоген же дарит мозгу власть над ними. Объединять и
распределять по своему усмотрению. Увеличивать их число. Быть может, и
уменьшать, если понадобится. Строить интеллектуальные субструктуры и
метаструктуры. Средний человеческий мозг, довольно хаотичное скопище
клеток, внезапно обращается в сверхмощный, ни на что во всех природах не
похожий мыслительный прибор. Я уже говорил, что он изменяет себя. Но при
этом он изменяет и самого хозяина!
Несмотря на жару, Кратов внезапно почувствовал сильный озноб. Уже не
впервые за эти дни земного покоя и благополучия им овладели глухие
отголоски необъяснимой, дремлющей где-то в подсознании тоски. В такие
минуты он замыкался, прятался от друзей, а бессонными ночами уходил
плавать далеко в море совершенно один, если не считать высокой и ко всему
равнодушной Луны.
Но сейчас уйти он не мог. Как бы ему того ни хотелось.
- Тебе, наверное, доводилось встречаться с людьми-два, - продолжал
Большой Дитрих. - Нет? Значит, доведется. Развелось их... Я всегда был
противником конструирования живых существ, а тем паче проектов
управляемого антропогенеза. Ни к чему хорошему это не ведет. Но люди-два
все же плоть от плоти нашей, и они - слабая тень того, что делает рациоген
с человеком. При всех своих отличиях они были и остаются людьми. Эти
биороботы разумны и, как ни странно, человечны! В них каким-то чудом
воспроизведены человеческие добродетели. Совесть, стыд, стремление к добру
и неприятие зла... Как это удалось их создателям? Ведь там были и те, кто
строил первый рациоген! Должно быть, божественную искру невозможно
погасить в человеческом материале. И хотя со всякой доступной мне
возвышенности я мечу громы и молнии на их головы, наедине с собой я
возношу хвалу Господу за то, что он не оставил их своей благодатью.
- Вот видите, - сказал Костя с удовлетворением.
Ему было приятно любое сомнение, любое противоречие в длинных тирадах
Гросса. Он вряд ли мог хоть как-то возразить и поэтому рад был
предоставить старцу возражать самому себе.
- Но рациоген не таков, - сердито сказал Большой Дитрих. -
Добродетель для него - миф. Нравственно то, что эффективно. Нравственно
то, что позволяет оптимально решить поставленную задачу... Под
воздействием рациогена человек становится машиной, хотя продолжает считать
себя человеком. И не то страшно, что он превращается в машину со стертыми
за ненадобностью нейронными программами стыда и совести. Страшно то, что,
полагая себя человеком, он всех остальных видит недочеловеками. И способен
их растоптать, если они перейдут ему дорогу.
- Откуда вы знаете, как это бывает... с человеком? - пробормотал
Костя, краснея.
- Знаю. Были добровольцы. Да и ты знаешь. А я знаю, что ты знаешь. И
я виноват перед тобой в том, что позволил впутать тебя в наши взрослые
дела.
- Но я не ребенок, - сказал Кратов с оттенком обиды.
- А кто ты для меня?... Пазур отдал тебя рациогену, как младенца
Молоху. Чтобы спасти... нет, не корабль, не вас, ни даже себя. Чтобы
спасти сам рациоген! И он не прогадал. Правда, он втайне надеялся, что ты
не вернешься. А ты каким-то чудом вернулся, хотя почти обо всем забыл -
так было угодно рациогену. Он расколол твою память вдребезги, и ты никак
не можешь склеить ее наново. Ты помнишь, что работал в гравигенной секции,
не не помнишь как. Ты был счастлив в те минуты, но сейчас тебе стыдно за
это счастье, как нормальному человеку с живой совестью... Только неясно
мне, как же ты оттуда, из-под энергетических полей и лучевых ударов, не
защищенный ничем - в том числе и чарами рациогена, вернулся. И какие силы
восстановили твою необратимо стертую человеческую совесть.
- Мне это тоже неясно...
- Или ты только притворился человеком? - Старец с неожиданной силой
сгреб опешившего Костю за плечи, развернул к себе и заглянул в лицо. -
Тогда сам Сатана движет тобой!
Костя потрясенно молчал, пытаясь совладать с охватившей его нервной
дрожью.
- Еще я бессилен понять, что там приключилось с третьим навигатором,
- сказал Большой Дитрих, так же внезапно отстраняя его от себя. - Выйдя в
экзометрию, он был обречен. По всем законам физики внемерного
пространства. То, что вы там нафантазировали - бред безумца. Он ДОЛЖЕН был
погибнуть. Но он спасся. И этот ваш артефакт... Такие загадки мне не по
зубам. Но запомни одну истину, сынок. У любого сундука есть ключ. У любой
загадки есть ответ. Нужно только подождать. Хотя иной раз жизни на это
ожидание маловато. Я наверняка не дождусь. Быть может, тебе повезет...
Почему ты молчишь?
- Мне пока нечего вам сказать, - промолвил Кратов. - Я могу только
слушать и размышлять. Когда наступит мой час, я буду говорить и
действовать.
- Это хорошо. Я рад, что ты молчалив. Еще я рад, что рациоген
похоронен на мертвом корабле и вряд ли удастся его разыскать. В том районе
Галактики после астрархов не скоро еще можно будет что-то найти. Хотя
некоторый шанс остается, и он не даст мне покоя до последнего моего часа.
- Они напрасно потащили его в космос.
- Напрасно? Ха! Они не глупее тебя, сынок. Рациоген хранился на
Земле, в полной тайне и бездействии. А мы не можем возродить сыск, чтобы
обнаружить то, что бездействует. Шпионить, подглядывать - это не для
взрослых людей. В наших силах было расставить силки, чтобы не дать
рациогену уйти с Земли. Оживи он здесь - и мы выловили бы его. А затем, в
соответствии с решением президиума Академии Человека, разрушили бы. В
бескрайней же Галактике он имел возможность затеряться. И всплыть на
какой-нибудь тихой, бесконечно удаленной планетке. Его ждали на базе
"Антарес", чтобы перебросить дальше. Но не дождались.
- Кто ждал его на "Антаресе"?
- Мы называем этих людей "Уязвленными". Они и в самом деле считают,
что их обидели. Что человеческая раса занимает неподобающее место в мнимой
галактической иерархии. Что там не спешат воздать ей почести за ее
достоинства и заслуги. Хотя единственной реальной нашей заслугой можно
признать лишь то, что, на протяжении всей истории занимаясь
самоистреблением, мы все же уцелели... Им кажется, что человек явился в
этот мир повелевать, что он должен и может повелевать. А его на эфирных
просторах теснят и унижают всякие нелюди. Ящеры, орнитоиды, плазмоиды...
- Здорово! - удивился Костя. - По-моему, даже своим выходом в
Галактику человек обязан именно этим самым... нелюдям.
- Ты не читал Гобино? А Геббельса или Герцля? А Формана или
Анастасьева?.. - Кратов отрицательно мотал головой на каждое имя. -
"Уязвленные" были на Земле во все времена. А в роли нелюдей выступали
инородцы. Для белых - черные, для желтых - белые, для нас, да и вас,
русских, евреи, для евреев - арабы... Эгоцентризм сначала внутривидового,
а теперь и вселенского масштаба. "Разве не человек владыка природы?!"
- Еще чего! - фыркнул Костя.
- Но самое занятное, что умом-то они сознают: нет, не владыка. И
наука его, и культура, и сам он далеки от совершенства. И даже от среднего
галактического уровня. Но примириться с этим они не желают. И вместо того,
чтобы развивать необходимые достоинства естественным путем, по объективным
общеизвестным законам, они ищут окольный путь. Он же "особый". И не
гнушаются брать на вооружение всякие дьявольские побрякушки. Например,
рациоген. Искусственно устроить мозговой прорыв. Превратить человечество в
расу интеллектуальных машин. О том, что это будет уже не человечество, они
не задумываются. И уходят от ответа на вопрос, как эти машины поступят с
людьми, которые откажутся стать похожими на них... Главное - воздать
человеку выше его заслуг, добиться его превосходства любой ценой!
- Неужели Олег Иванович тоже?..
- Пазур? Один из миллионов стихийных радетелей за человеческий род.
Он не писал книг, не произносил горячих проповедей. Он тот, кто действует.
Прямо, умело и честно в рамках своих убеждений. Достигая при этом
высочайшего накала фанатизма. Он взялся вывезти рациоген с Земли на базу
"Антарес" и почти сумел это. То, что ему помешало, находится за пределами
предсказуемости. Форс-мажор... Но он сражался до конца, расчетливо жертвуя
второстепенными фигурами.
- На игру это походило и вправду очень сильно, - согласно кивнул
Костя.
- Сначала он отдал третьего навигатора на пожрание экзометрии. Потом
тебя - во власть рациогена. Последним отдал бы себя. Но ты совершил
невозможное и спас корабль. И лишь астрарх все сгубил. Пазур сломался.
Никому не дано безнаказанно глумиться над божественным началом в себе.
Пазур попробовал поднять ношу не по плечу и надорвался. Галактики ему
больше не видать.
- Это наказание?
- У нас нет нравственных прав наказывать человека за его убеждения.
Пазур сам разрушил свою психику. Он жертва, а не преступник.
- Учитель, - сказал Кратов задумчиво. - Неужели вам никогда не было
обидно за то, что человек оказался в пангалактической культуре на третьих
ролях?
- Всему свое время, - сказал Большой Дитрих. - Рано или поздно, но
прямыми дорогами - мы добредем до галактических высот. Будут еще и
люди-тектоны, и люди-астрархи. Не через сто и даже не через тысячу лет...
Мы как вид неплохо приспособлены для жизни на своей планете. Мы еще как-то
годимся для обитания в других, не похожих на Землю, мирах. Но до Галактики
мы не доросли.
Костя вспомнил гигантского серебристого паука, ткущего металлическую
паутину среди звездной пустоты.
- Ничего, дорастем, - словно прочитав его мысли, сказал Гросс. -
Сами! И человек вольется в пангалактическую культуру, как ручей в океан, и
растворится там. Обидно ли ручью сгинуть в океане? Конечно, расовая
исключительность тешит самомнение. Приятно сознавать себя ни на кого не
похожим, хотя бы внешне. Одеваться иначе, говорить на непонятном для
прочих языке. И бороться за свою непохожесть, тешить ее и лелеять. Даже в
ущерб собственным детям. "Пусть я буду сидеть в дерьме, но и дети мои
будут сидеть в моем дерьме, потому что это НАШЕ дерьмо. Лучшее дерьмо во
всем Млечном Пути, и запах его тешит мое обоняние пуще всяких чужих
фимиамов!.." Ложь, самообман. Глупец ищет, в чем отличие, умный - в чем
единство. А роднит нас общее поле Разума - ноокосм. Поэтому человечество
существует и действует на благо пангалактической культуры, строит ее в
меру сил. И неизбежно - неизбежно! - станет ее частью!
Последние слова старец почти выкрикнул, воздев к синим небесам
иссохшую длань. Глаза его сверкали. В своих белых одеяниях он походил на
древнего пророка, срывающего завесы с грядущего. "Он тоже фанатик, - вдруг
подумал Костя. - Неужели дорогу цивилизации прокладывают одни фанатики?!"
Большой Дитрих закашлялся, съежился в комок. Стащил с головы панаму,
обнажая затянутую в пергамент ветхой кожи лысину, спрятал лицо. Теперь он
уже не выглядел пророком. Костя метнулся было к террасе - принести воды,
но Гросс остановил его жестом.
- Я стар, как мумия фараона, - прохрипел он задавленно. - Мне скоро
двести лет. И я, наверное, не перевалю на третий круг. Да и сил уже нет...
А ты - лови его.
- Что я должен ловить?!
- Рациоген... Он всплывет еще, я знаю. Гони его как бешеного пса, не
подпускай к людям...
- Почему я? - спросил Кратов, растерявшись. - Кто я такой?
- Ты познал его и остался человеком. Он тебя уже ничем не купит. А
еще потому, что из всех вас только ты один вернешься в Галактику.
Костя просидел на морском берегу дотемна. Он облюбовал для себя
опрокинутую лодку с прогнившим дном, что лежала здесь, забытая хозяином,
вросшая в песок.
Пляж понемногу опустел. Из парка неслись отрывистые звуки музыки и
размеренный, как сердцебиение, ритм тамтамов. Сквозь частокол пальмовых
стволов пробивались нервные цветные сполохи, а иногда над кронами
возносились причудливые сияющие фантомы. Низкие звезды гляделись в зеркало
моря. Что они там видели? Быть может, гадали на судьбу?..
- Эй, звездоход! - окликнули Кратова из темноты. Голос был явно
знакомый. - Идем с нами плясать!
- Какой из меня плясун, - усмехнулся Костя.
"Стаса бы сюда, - подумал он. - Уж тот бы не упустил своего... Старик
сказал, что я один вернусь в Галактику. Рашида, Пазур - с ними ясно. Но
что стряслось со Стасом?.. Так можно сойти с ума. Зациклиться на одном и
том же, навечно застрять во взбесившейся карусели.
Мне лучше бы на башню не всходить,
Чтоб старых ран в душе не бередить..."
[Ли Цинчжао. Пер. с кит. М.Басманова]
Низко, почти задевая бликовавшие гребешки прибоя, гигантским
нетопырем пролетел гравитр и с шорохом опустился неподалеку. Кабина его
была не освещена. Костя безразлично проводил машину взглядом и снова
уставился на подбегавшие к самым его ногам пенистые языки.
Песок слабо хрустел под чьей-то легкой поступью. Шаги приближались к
нему. Снова, в который раз за день, кто-то вспомнил о затворнике "Берега
Потерянных Душ"... Костя с неудовольствием поднял глаза на незванного
гостя.
Это была Рашида.
Загорелая почти дочерна - так, что ее обнаженные руки и плечи таяли в
сумерках, а лицо можно было различить лишь благодаря белому платку,
схватывавшему волосы, да флюоресцирующей губной помаде. В серой просторной
блузке, в короткой белой юбке и плетеных сандалиях. Типичный наряд жителя
Земли в пляжный сезон.
- Здравствуй, звездоход.
- Привет, Рашуля.
- Можно мне побыть с тобой?
- Я рад тебя видеть. - Долгая пауза. - Честное слово.
Девушка присела рядом на рассохшийся борт лодки. Совсем близко - он
ощущал тепло и запах ее кожи.
- Ты презираешь меня, Костя?
- За что?
- Я оказалась не такой сильной, как хотела выглядеть. Вы все были
правы: мне нечего делать в Галактике. Мое место на Земле. Я попробовала
взлететь выше самой себя и сильно ударилась при падении. Моя первая
жизненная попытка закончилась неудачей. Но не всем же на роду написано
покорять эту проклятую Галактику!
- Я не презираю тебя, Рашуля. Что ты выдумала? Я и сам-то вернулся
оттуда побитый, поломанный...
- Нет, Костя. Ты для Галактики свой. Она приняла тебя. А мелкие ушибы
тела и ссадины души заживут. Ты же у нас танк, боевая машина. С тобой все
иначе, чем со мной. Не суди меня за слабость, Костя. Я не танк. Я человек,
я женщина.
- Ты хороший человек. Ты милая женщина. У тебя все впереди, все еще
сложится.
- Сложится... Не складывается, Костя! Почему ты не любишь меня?! Ведь
был момент, был!..
- Это нам только показалось, Рашуля. Я любил... да и сейчас люблю
другую. Мы расстались, но я еще не пережил это чувство. Я малодушно
попытался забыть о нем. Даже согласился на ментокоррекцию. Но память
бунтовала.
- Так вот почему ты шарахался от меня в ресторане...
- Да, был момент, когда моя память обессилела и совсем уж было
смирилась. А тебе почудилось, что я начинаю влюбляться. И мне тоже... Но
через какое-то время я вспомнил все, что хотел забыть. Это безнадежно. Я
не могу любить тебя сейчас, Рашуля.
- Сейчас! - повторила она возмущенно. - Я ждала долго! Уж не думаешь
ли ты, что я стану дожидаться еще хотя бы час, пока ты излечишься от своих
сердечных неудач окончательно?!
- Не думаю. Я и не хочу, чтобы ты меня ждала. С какой стати? Ты же
красавица, умница, от тебя все должны сходить с ума... - Он вдруг
вспомнил, как этими же словами совсем недавно утешала его Юлия, и,
нахмурившись, умолк.
- Какое мне дело до всех! - по щекам Рашиды бежали злые слезы. - Мне
нужен один и не когда-то, а сейчас. Ты мне нужен, Кратов!
- Рашуля, - сказал он с досадой. - Не хватало, чтобы ты лила из-за
меня слезы. Как ты не поймешь... Мы с тобой разные. Ты прикована к Земле,
а я улечу в Галактику. Мне нечего делать на этой планете подолгу. Мне
здесь уныло и тесно. Я весь - там! Неужели ты надеешься, что я способен
заточить себя на Земле даже ради тебя?
- Но разве я не стою этой твоей Галактики? - Рашида гордо встряхнула
головой. - Некоторые полагают иначе.
- Они правы... по-своему.
- Кратов! - Рашида схватила его за руку, приникла к нему, зашептала
лихорадочно: - Не делай глупостей! Не бросай меня, ведь не только ты мне
нужен, но и я нужна тебе, просто ты еще не понял... Я погибну без тебя, я
хочу быть твоей, я хочу только тебя, возьми меня, Кратов!
- Ты прилетела зря! - сквозь зубы сказал он и встал.
Рашида продолжала сидеть, и ее синие глаза светились на темном лице,
как колдовские огни.
- Хорошо, звездоход, - сказала она яростно. - Я тебя отпускаю. Но ты
будешь проклят! Никто никогда не полюбит тебя так, как я. Ты будешь вечно
одинок. Твой удел - скитаться и не находить своего дома. Я зачаровываю
тебя, звездоход. Придет время, и ты станешь искать любви, но не найдешь и
ее. Во всех женщинах ты будешь видеть меня. Меня, а не ту, что была до
меня! Никогда ты не встретишь никого лучше меня. И ты вспомнишь обо мне и
бросишься искать меня. И даже найдешь, - Рашида опустила голову, сияние
глаз померкло. - Но это буду не я.
Костя попятился. Повернулся и быстрым шагом, чуть ли не бегом
пустился прочь.
- Ты машина! - неслось ему вдогонку. - Машина, а не человек!..
"Машина... машина, а не человек..."
Аллеи пальмового парка были пустынны, веселье полыхало где-то в
стороне, сюда же не доносилось ни звука. Костя давно уже бежал и никак не
мог выбежать на ту единственную тропинку, что вела его к дому, к людям.
Кажется, он заблудился.
"Машина!.. Со стертыми нейронными программами стыда и совести... не
ведает добра и зла..."
Он зацепился ногой за торчавшее из земли корневище и упал, в кровь
разодрав колени. Застонал - не от боли, скорее от злости.
"Она говорила со мной, а я ничего не испытывал, кроме усталости и
раздражения. Мне было безразлично, я хотел одного: чтобы она ушла. Слабые
чувства, поверхностные... Неужели во мне все стерто? Сначала Харон, затем
- голубой гроб... Они погубили меня, гады, во мне одна пустота!.."
Костя сел, привалился спиной к шершавому стволу. "Попадись мне сейчас
кто-то из них... Стеллан или Пазур... убил бы. Как же я теперь?.." Ему
хотелось плакать от бессилия.
Перед самым лицом на запястье тускло мерцал ободок видеобраслета.
"Машина... Машина? Все стерто? Все?! Сейчас узнаем".
Он запретил себе делать это. Запретил раз и навсегда, едва только
ступил на Землю. Но настало время преступать запреты.
Легко, привычно, почти не глядя он набрал заветный код. Крохотный
экран засветился.
Теплое облако золотых волос. Чуть припухшие со сна сердитые глаза.
Знакомый, отзывающийся в самом сердце, бесконечно любимый голос.
- Кто это? Ничего не видно... Я уже сплю. Если не срочно, позвони,
пожалуйста, утром, договорились?
Видение счастья пропало.
Кратов сидел в темноте, обхватив голову руками, и мерно раскачивался
из стороны в сторону. Пытался убаюкать свою боль.
Все возвратилось на круги свои. Ничего не было забыто.
"Я человек... человек..."
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
Едва отойдя от стоянки гравитров, они увидели первый указатель.
- А ты боялась, что не найдем, - сказал Кратов.
Указатель гласил: "Единственный в Галактике музей оружия! Непременно
посетите, не пожалеете", а стрелочка предлагала следовать в глубину
березовой рощи. На верхушке штока дремала ворона.
- Я не хочу в музей оружия, - сказала Марси.
- Почему? - спросил Кратов рассеянно.
- Я боюсь.
- Глупости, - сказал он уверенно.
- Призывы эти дурацкие, - ворчала Марси. - Разве можно в таком
легкомысленном тоне приобщать к нашей страшненькой истории?
- Выходит, можно. Слава Богу, обошлось без пиктограмм, в доступной
форме воспроизводящих наиболее ударные эпизоды мировых войн. Наподобие
тех, что мы с тобой видели перед музеем кулинарии, помнишь?
Марси фыркнула.
- И мне интересно, - продолжал Кратов. - Наша грешная цивилизация
имеет такую бурную историю, что этим невольно хочется гордиться. Редко в
каком уголке вселенной воевали так много, охотно и умело, как у нас. Для
ксеносоциологов эти музеи - настоящая Мекка. И для тех, кто безутешно
скорбит о прошлом и бубнит о каком-то особом предназначении человечества.
- А что, он действительно единственный в Галактике? - усомнилась
Марси.
- Я бывал по меньшей мере в пяти музеях оружия. Да что говорить,
когда только в Москве есть музей революции и музей войны...
- И все же неспроста ты меня сюда тащишь, - сказала Марси. - Ты
ничего и никогда не делаешь попусту. Сознайся: ты и на Земле работаешь
ксенологом? У тебя какое-то спецзадание?
- Конечно! - Кратов смущенно засмеялся. - И оно тебе известно. Я
назначен лейб-мемуарщиком при Совете тектонов. Но музей оружия здесь ни
при чем.
Над ними нависало циклопическое мрачное сооружение из серых бетонных
глыб, даже на расстоянии казавшихся шершавыми. На стыках между ними
виднелись узкие щели-бойницы. Площадь перед музеем была вымощена
брусчаткой.
"Очень мне это знакомо, - подумал Кратов, сбавляя шаг. У него даже
мурашки пробежали по коже от этого воспоминания, и сразу захотелось
обратно. - Десять с лишним лет назад я стоял на пороге точно такого же
здания. В скафандре высшей защиты и с фогратором наперевес. Все
происходило на сумасшедшей планете Уэркаф, а здание я сам впоследствии
назвал "дольменом". И с этого "дольмена" начался мой первый контакт, на
который я пошел по собственной воле".
На фоне древнего бетона Марси, в ярко-желтой юбке и красном,
замысловато увязанном вокруг плеч и талии платке взамен блузки, выглядела
чужеродным тропическим цветком. В полную противоположность Кратову, по
обыкновению своему облаченному в темно-серые брюки и светло-серую
безрукавку и потому вполне гармонировавшему с общей мертвенной тусклостью
архитектурного ансамбля.
- Вот еще глупость, - сказала Марси обреченным голосом. - Можно было
свободно подлететь на гравитре прямо сюда, к центральному входу...
- Никак нельзя, - промолвил Кратов, не без усилия над собой
пробуждаясь к реальности. - Отдельные экспонаты не удалось обезвредить, и
есть опасение, что они сработают по летящей цели.
- Правда?! - чистые зеленые глаза девушки округлились и засияли
азартом. - Что же ты раньше мне не сказал?
Кратов принужденно засмеялся.
Они протиснулись между раздвинутых бетонных створок, утыканных
острыми шипами и охваченных стальными полосами. И очутились в сумрачном
помещении, куда сквозь оконные щели едва проникали крохи дневного солнца,
да еще чуточку перепадало от тысяч и тысяч раскиданных по нему освещенных
витрин.
- Представляю, каково тут по ночам, - сказала Марси, теснясь к
Кратову. - И эти жуткие крепостные двери! Против кого навострены эти шипы?
Против драконов, динозавров? Или против меня с тобой?
Недовольный голосок Марси многократно отразился в закоулках
громадного пустого зала. Должно быть, и в самом деле они оказались
единственными посетителями.
- Наверное, были попытки завладеть кое-какими раритетами, - осторожно
предположил Кратов. - Не сейчас, разумеется, а много раньше. Ведь это
старый музей. Одна архитектура чего стоит! Так строили защитные сооружения
в эпоху ядерного противостояния. Не удивлюсь, если предки, не особо ломая
голову, аккуратно откопали один из командных постов того времени и отдали
под музей.
- Примерно так оно и есть, - услышали они надтреснутый пресекающийся
голос и заозирались, пытаясь обнаружить его источник.
Смотритель музея был стар, как его экспонаты, и выглядел на все свои
годы. Шаркая разношенными шлепанцами, он вывернул из-за ряда витрин и
приблизился к ним. В неопрятном синем халате, согбенный, седой и лохматый,
похожий на летописного волхва. Для полного сходства ему недоставало разве
что корявой клюки да нахохленной совы на плече. Сморщенное серое, как и
сам бетон, лицо было наполовину скрыто архаическими стеклянными очками в
роговой оправе.
- Мое почтение, - растерянно сказал Кратов. Он не ожидал встретить в
музее живого смотрителя.
Марси молча сделала книксен.
- Честь имею, Бекетов, профессор, - скороговоркой, как нечто не
стоящее внимания, сказал старик. - Это наблюдательный бункер одного из
испытательных полигонов. Когда вы подниметесь на третий этаж, то сможете
представить, откуда и как велось наблюдение. И за чем именно оно велось.
- А за чем? - спросила Марси.
- Значения не имеет. Отпустите постромки собственному воображению.
Это могло быть любое оружие массового уничтожения.
- Вы хотели сказать - уничтожения массы? - осторожно уточнила
девушка.
- Я хотел сказать то, что сказал, - сварливо ответил Бекетов и,
нелюбезно повернувшись к ним сутулой спиной, сгинул за поворотом.
- Странный какой, - шепнула Марси. - Не он ли назначил тебе здесь
рандеву?
- Кажется, профессор не нашел нас интересными собеседниками, -
вполголоса проговорил Кратов.
Пасмурная Марси, закусив губу, подошла к ближайшей витрине. Там, на
подстилке из желтого моха, лежал каменный топор. А рядом - расколотый
человеческий череп.
- Бедные обезьяны, - сказала девушка. - Зачем вы догадались, что
убить сородича гораздо проще, чем пещерного медведя?
- Они-то не злоупотребляли своим открытием, - заверил Кратов. - У них
ведь не было индустрии вооружений.
Марси медленно брела мимо коряво обработанных дротиков с обожженными
наконечниками, мимо рогатин и копий, почти неотличимых от обычного
древесного сука, мимо всевозможных луков и стрел, франкских арбалетов и
русских самострелов.
- Это совсем не страшно, - сказала она, задержавшись возле
громоздкой, выше нее, пищали. - Я думала, меня это потрясет.
- Нас таким не проймешь, - согласился Кратов. - Этим оружием сейчас
никого нельзя убить. В меня не раз втыкали стрелы и ножи. Каменной пулей
пробовали свалить. И пластиковой, впрочем, тоже. Но десять минут - и даже
следа на коже не остается.
- Кто мог тыкать в тебя ножом? - удивилась Марси.
- Иногда в контакте встречаются очень раздражительные партнеры.
Некоторые вообще предпочитают сначала выстрелить из-за угла, а уж после
разбираться, хорошо это или плохо. Для ксенолога подобное поведение
собеседника - не основание к ретираде.
- По-моему, здесь просто скучно, - сказала Марси. - Аркебузы,
мушкеты, пистолеты... Однообразно.
- Восходящая последовательность, - промолвил Кратов. - Я все пытаюсь
уловить момент, когда впервые произошла специализация и было создано
орудие для охоты исключительно на человека. Копья и стрелы изначально были
уготованы диким зверям. И только попутно - человеку. Но этот бесконечный
ряд экспонатов завершается там, - он указал в мерцающую тысячами огней
глубину зала, - средствами убийства.
- Зачем тебе это, Кратов? Это же прошлое. А мы с тобой живем в
настоящем.
- Я жду, появится ли самый главный экспонат.
- Этот? - Марси кивнула на серо-стальной, жирно поблескивавший
револьвер "магнум" калибра одиннадцать и восемь.
- Игрушка, - пренебрежительно усмехнулся Кратов. - Мы с тобой не
дошли даже до боевых лазеров первого поколения, дедушек моего фогратора.
- Что такое "фогратор"? Впрочем, не хочу знать... А когда дойдем до
лазеров, можно будет покинуть этот склеп?
- Есть еще пушки, ракеты, танки...
Марси резко повернулась и быстро, почти бегом устремилась к
противоположному ряду витрин.
- Я одолела полтысячелетия! - объявила она звонко. - Как можно убить
такой штукой? Уронить противнику на голову с большой высоты?
- Почти угадали, - скрипуче сказал Бекетов, возникая словно по
мановению волшебной палочки. Марси едва не подпрыгнула от неожиданности. -
Ее бросали с самолета, она ударялась оземь, срабатывал вышибной заряд.
Вокруг распространялось легкое облачко аэрозоли. А затем оно вспыхивало, и
все обращалось в огненный смерч.
- "Вакуумная бомба", - прочла Марси.
- Впервые применена во Вьетнаме в 1969 году, - прокомментировал
старик. - Прототип нерадиологического оружия массового уничтожения.
- А с кем воевали вьетнамцы? - спросила Марси задиристо. - Уж не с
вами ли, русскими?
- Не с нами, - сказал Кратов. - С вами, а после - с северными
американцами. С нами воевали немцы. А мы - с афганцами.
- Бывало и не столь эффектно, - продолжал Бекетов с воодушевлением. -
Никаких вспышек. Негромкий хлопок, будто лопнул надувной шарик, а потом
тишина. И люди, словно натолкнувшись на невидимую стену, так же тихо
падают. Не успев даже донести рук до лица. И обращаются в остекленелые
манекены, которые очень удобно дробить тяжелым катком.
- "Дыхание фараона", - продолжала читать Марси, упорно не глядя в
сторону профессора. - "Одна из наиболее удачных попыток Исламского
военного союза создать абсолютное, экологически чистое оружие".
- А вот еще занятная вещица. Едва коснувшись тверди, она вдруг
начинала гудеть и мелко трястись. И всему, что ее окружает, передается эта
дрожь, она проникает под любую броню, под самые толстые стены... под
кожу... до самых глубин молекулярного строения вещества, рвет субатомные
связи. Материя рушится внутрь себя, обращается в бурлящее озеро грязи.
Дома, деревья, люди...
- Кратов, иди ко мне! - воскликнула Марси плачущим голосом.
Тот послушно подошел и взял ее за руку. Холодные пальцы девушки
слегка дрожали.
- Ты хочешь уйти? - спросил он негромко.
Марси упрямо мотнула головой.
- Как насчет того, чтобы подняться наверх? - осведомился Бекетов. -
Там нет никаких экспонатов. Обыкновенная картинная галерея. Одни только
лица. Спокойные, зачастую добрые, отмеченные печатью мудрости. Под каждым
портретом - число из шести, семи, восьми цифр.
- Кто они? - спросил Кратов.
- Выдающиеся убийцы, - провозгласил профессор, воздев палец. - А
числа - их личный счет. Там нет никого, кто разменивался бы на мелочи.
Джек Потрошитель не попал даже в кандидаты, а ведь он держал в страхе весь
цивилизованный мир. Чингисхан со своими жалкими тысячами притулился с
краешку, как дилетант!
- Я, кажется, понимаю, - сказала девушка, повиснув на кратовском
плече. - Но ведь эти люди не убивали сами. Какой же у них мог быть личный
счет?
- А что преступнее - убивать самому или создать механизм для убийства
и передать его в руки палачам? - непонятно отчего вдруг ожесточился
Бекетов. - В чем разница между ядерной бомбой и социальным экспериментом,
если то и другое нацелено на истребление? Между прочим, второе показало
себя более эффективным средством. Атомные бомбы 1945 года уничтожили сотни
тысяч. Построение социализма в отдельно взятой стране свело в могилу
десятки миллионов. Параноики без всяких признаков психического
расстройства предпочитали убивать своих. Свои всегда ближе и доступнее...
Подниметесь?
- Я не хочу, - упрямо сказала Марси.
- Вы не хотите, - пробормотал старик. - Вы все не хотите. Музей пуст.
Неужто вы так возлюбили беззаботное веселье, что готовы забыть собственное
прошлое?
- Зачем оно мне сейчас? - закричала Марси. - Мне двадцать лет, я
молода, я хочу света, любви, счастья! Почему я должна бродить в этом
могильнике, дышать его смрадом?!
- Да кто вам сказал, что больше не будет социальных экспериментов?!
- А если и будут? Мы же стали другими, нам никогда не пригодится
никакое оружие, и не нужно тыкать нас лицом в разверстые гробы, чтобы
доказать, как нехорошо убивать людей!.. Я сама знаю это лучше всех в мире!
- Марси выбежала на середину зала, сложила ладошки рупором и громко, по
складам, выкрикнула в гулкую пустоту: - Убивать нехорошо-о!
Эхо с готовностью повторило каждый звук, возвращая его полной уже
невнятицей.
- Не надо шуметь, - сказал Бекетов раздраженно. Он снял очки и
неспешно протер их полой халата. - Здесь музей. Не будите лихо...
- Что ты молчишь, Кратов? - возмутилась Марси. - Скажи, что я права!
- Он правильно молчит, - проворчал Бекетов. - Он старше, он знает.
- Что, что он знает?!
- Ничего еще не кончено. История не дописана. И она не дает никаких
гарантий.
- Я молчу не поэтому, - наконец сказал Кратов. - Я... я просто
никогда не думал над этим.
- Как можно не думать о собственном прошлом? - изумился профессор. -
Чем же тогда заняты ваши мозги? Или они всего лишь переваривают ту жвачку,
что подбрасывает им настоящее?
- Они заняты иным. По-моему, общество, живущее прошлым, не имеет
будущего...
- Я не знаю такого афоризма. Но мир, лишенный памяти, становится
безумным!
- Это правда, - согласился Кратов. - Однажды я видел такой мир.
- Так вы нездешний, - догадался старик, изучая его блеклыми
слезящимися глазенками. - Теперь мне все ясно.
- Что вам ясно? - подобрался Кратов. - Вы думаете, мы все настолько
оторвались от нашей планеты, что нам стало безразлично все, что с ней
происходит? Это неправда! Мы без Земли - никто. Мы ушли в Галактику не за
тем, чтобы удовлетворять собственный праздный интерес. Мы служим Земле как
умеем...
- Сейчас вы скажете, что вы - двери Земли, открытые во вселенную, -
фыркнул Бекетов.
- И скажу!
- Я уже слышал этот довод и не собираюсь его опровергать. И вообще
мне скучно с вами дискутировать. Мы не поймем друг друга. Если я заявлю
вам, что никогда история Земли не творилась в небесных сферах, как бы это
ни утверждалось всеми священными писаниями, вы все едино мне не поверите.
В чем, собственно, вы видите вашу заслугу перед человечеством? В том, что
оно получает все новые и новые игрушки из магазина?..
- Что такое магазин? - ревниво спросила девушка.
- ...Но лишь несмышленое дитя находит удовольствие в пестро
раскрашенных цацках. В лучшем случае они развивают его воображение. В
худшем - ему есть на чем выместить избыток эмоций, есть что сгрызть или
сломать. Но человечество давно вышло из младенческого возраста. И не надо
сопоставлять его со всякими нелюдями! Астрономически они могут быть
сколько угодно старше, и это ни о чем не свидетельствует. У них своя
дорога, у нас - своя. История Земли пишется здесь, только здесь! - Бекетов
слабо притопнул ногой в спадающем шлепанце. - И никто не докажет мне, что
впереди нас не ждут новые тираны, новые потрясения и человеческие
гекатомбы! Что же до библейских заповедей... - Он сморщился еще сильнее и
тоненько пропищал: - "Убивать нехорошо-о-о!.." Так мы повторяем их, как
заклинание, вот уже несколько тысяч лет. И все убиваем, убиваем, убиваем!
- Люди уже не воюют между собой, - сказал Кратов.
- Они просто растерялись. Им пока нечего делить. Это скоро пройдет.
- Так эти бронированные двери, непробиваемые стены... - сказала
Марси. - Наверное, все же это не совсем музей?
- Арсенал? - усмехнулся Бекетов. - Отчасти. Потому и стены, чтобы
никому в голову не взбрела такая мысль. Но если дойдет до дела, никакой
бетон не поможет... - Он оборотился к сумрачному Кратову. - А теперь
возражайте.
- Но вы тоже не услышите моих аргументов, - сказал тот.
- Разумеется, не услышу. Мы живем в разных временах. И настоящее -
лишь их пересечение. Поэтому идите своей дорогой, а я останусь здесь. Но
когда выяснится, что ваша дорога ведет в тупик, не говорите, что не видели
указателей!
Бекетов совершил чопорный поклон и удалился в проход между витринами.
- Ты доволен? - спросила Марси с иронией.
- Я в восторге, - буркнул Кратов.
- Тогда пойдем отсюда.
- Хорошо, - сказал Кратов, помедлив. - Пойдем.
Держась за руки, словно боясь потерять друг дружку в полумраке, они
двинулись к выходу. Но не успели и потому вынуждены были посторониться,
уступая дорогу.
В музей с шумом и гомоном вливались люди. Взрослых было немного, они
лишь сопровождали пеструю, разноголосую ораву ребятишек десяти-двенадцати
лет, моментально заполнившую все пространство музея. Тишины как не бывало.
Кратова несколько раз без особых церемоний чувствительно пихнули острыми
локтями. Он подвинулся, освобождая доступ к каменному топору.
- У-у, какая дубина!
- У меня есть такой... он водой пуляет. Я его киселем зарядил, а он в
меня как фыркнет!
- Мне бы такую арбу... арке... зубу, я бы все яблоки с верхушек
посшибал, они там краснущие, никак не достать, только с гравитра, а мама
Гера не разреша-а-ает...
Некоторое время Кратов и Марси молча топали по брусчатке. Навстречу
им шли новые и новые экскурсанты, по большей части дети. Воздух насытился
мелкой дождевой пылью из катившихся над музеем насупленных туч.
- Видишь, никто не собирается забывать прошлое, - нарушила молчание
Марси.
- Профессор Бекетов, наверное, готов перекреститься, - усмехнулся
Кратов. - Впрочем, я тоже. Я видел, что случается, когда старательно
забывают прошлое.
- Тот мир, о котором ты упоминал?
- Да. Этот музей... он напомнил мне о нем.
- Почему ты не стал спорить с Бекетовым? Помнится, перед Резником ты
никогда не пасовал.
- Это далеко не Резник. И у меня не было никаких аргументов. - Кратов
вдруг разозлился. - Но почему я вообще должен постоянно с кем-то спорить?!
Я устал спорить! Я хочу жить, работать и отдыхать! Я прилетел домой, я
дома, а на меня все смотрят, как на чудище морское. И лезут, лезут со
своими паршивыми дискуссиями...
- Ну, я-то лезу совсем с другим, - кротко заметила Марси.
- Теперь мне понятно, почему звездоходы не любят бывать на Земле, -
продолжал кипятиться Кратов. - Им здесь житья нет от всех этих Резников,
Бекетовых, всяких там Анастасьевых...
- Господин Анастасьев, как мне кажется, просто метарасист, - сказала
Марси. - Резник же обычный фрондер.
- А профессор Бекетов - смотритель арсенала, панически напуганный
перспективой его расконсервации. И все в один голос против Галактики. Не
странно ли?
- Не странно. Я тоже против Галактики. С какой стати я должна делить
с нею тебя? Будь она женщиной, мы могли бы еще как-то договориться.
- И вообще он прав, - сказал Кратов ожесточенно. - История Земли
действительно пишется здесь. Но штука в том, что мы-то хотим писать
историю мироздания! А нас постоянно укоряют за то, что мы учим непонятные
для всех буквы...
- Но ты нашел самый главный экспонат? - спросила Марси.
- Нет. Отчего-то его не включили в экспозицию. Хотя он по праву мог
бы стоять первым в ряду.
- Что же за оружие?
Кратов вытянул перед собой руку и пошевелил растопыренными пальцами.
- Отсюда все и пошло, - сказал он.
- До чего банально! - возмутилась Марси. - Чем провинилась рука? Она
только и занята была, что строила, лепила, рисовала...
- Но всегда при ней находилась голова, которая приспосабливала дело
рук для убийства. Почему так происходит?
- Это же прошлое, - передернула плечиками Марси. - Зачем думать об
этом сейчас?
- Теперь я не убежден, что прошлое так уж бесповоротно покинуло нас,
- мрачно сказал Кратов. - Все время долетает эхо.
Марси вдруг тоненько пискнула, вцепилась Кратову в руку и сделала
такое движение, словно хотела спрятаться за него. Глаза ее округлились.
- Ты что? - спросил Кратов благодушно.
- Там... на стоянке, - прошептала девушка.
Кратов обнял ее за плечи и поцеловал в золотистый хохолок на макушке.
- Иди в наш гравитр, - сказал он ласково и в то же время непривычно
твердо. - Иди туда и жди меня. И ничего не бойся. Это МОЯ работа, -
упредил он ее вопросы.
Марси сомнамбулической походкой, изредка оглядываясь и спотыкаясь,
покорно пошла к стоянке.
Странное существо, похожее сразу и на человека, и на гигантское
вздыбленное насекомое в алом хитиновом панцире, проводило ее взглядом
круглых лиловых глаз. Оно сидело в кабине обычного земного гравитра,
распахнув дверцу и высунув наружу длинные конечности, закованные в некое
подобие рыцарских лат.
- Я пришел, - сказал чужак на астролинге, самом распространенном из
галактических языков.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. СКУЧНАЯ РАБОТА
Старшее Солнце было могучее. Багровое, в черных оспинах от дряхлости.
Глядеть на него можно было в упор, даже не щурясь. Толку от Старшего
Солнца, следовало заметить, было немного.
Но у красного гиганта на его счастье имелся маленький ослепительный
спутник, Младшее Солнце, выписывавший по небу хитрые вензеля, - не потому,
что имел игривый характер, а благодаря странностям орбиты самой планеты. И
его подсветки вполне хватало на то, чтобы сделать день - днем, а не
вечными сумерками, как это и случалось порой в других звездных системах с
другими мирами. А заодно и на то, чтобы выжечь всю поверхность планеты в
песок. Песок мелкий, вязкий и въедливый. Проникающий в любую щель,
омерзительно хрустящий на зубах, покалывающий между лопаток. И вдобавок
могильного серого цвета. Первооткрыватели назвали планету Псамма, что
по-гречески означает "песок". У них не было выбора: с орбиты глазу не
являлось ничего более примечательного, нежели сплошная серость, то там то
тут вздыбленная длинными покатыми сеифами.
Почему здешние песчаные холмы получили прозвище именно сеифов, а не
барханов, дюн или, например, даунов - Кратов не знал. Да и было это сейчас
ему совершенно безразлично.
Он сидел в тесноватом кресле "гоанны", легкой гравитационной
платформы, положив руки в упругих металлизированных перчатках на пульт
управления. Похрустывал проклятым песком между сомкнутых зубов и мысленно
уговаривал себя не беситься.
Это оказалось не так просто.
Костя был упакован в скафандр высшей защиты, модель "Сэр Галахад". В
полном соответствии с правилами личной безопасности, сочиненными каким-то
идиотом, никогда на Псамме не бывавшим и, вполне вероятно, вообще ни разу
не покидавшим пределов собственного кабинета. Скафандр давил тяжким
гнетом. К тому же, он не вписывался в кресло "гоанны", в обычных условиях
довольно комфортабельное, причиняя тем самым дополнительные неудобства.
Вдобавок, в Косте не ко времени взыграл бес неповиновения. Ну, не
настолько, чтобы начисто попрать все кодексы и инструкции. Однако же, он
побудил Костю откинуть забрало "галахада", дабы вдохнуть чистого воздуха
полной грудью... В итоге было наглядно продемонстрировано, что, возможно,
означенные инструкции придумываются не всегда идиотами, но как раз для
дураков. Раскаленный воздух рвал горло почище акульей кожи. И не так
досаждала безумная жара - с ней справлялись встроенные терморегуляторы, да
и сам Костя предусмотрительно отрегулировал свой теплообмен, - как
проклятый песок. Мгновенно набившийся в рот, в уши и, самое подлое, за
шиворот.
Платформа прытко неслась над серой пакостью, ныряя в ложбины между
сеифами. Спутник Кратова в этом путешествии, картограф Гвидо Маони, молча
клевал наглухо задраенным шлемом в кресле пассажира. Ему в своем
"галахаде" было прохладно, покойно и уютно. Как улитке в раковине.
"Что я злюсь? - думал Костя. - Все детство провел в пустыне. По уши в
песке. Вырос там, можно сказать, как саксаул! Если вспомнить, каким я
заявлялся домой с гулянок - мама всегда ждала меня с пылесосом
наперевес... Вроде бы радоваться должен, что на чужой планете немедля
угодил в привычные, родные условия. Так нет же! Сижу, как идолище поганое,
исхожу адской смолой, которую того и гляди выплесну на товарищей. Старших
по возрасту и опыту, между прочим. Старательно, умело и, главное,
безропотно исполняющих свой профессиональный долг. И не преступающих всуе
ни единого из существующих предписаний. В отличие от отдельных своенравных
долдонов..."
Он прислушался к себе - не обрела ли новые силы симпатия к коллегам
по миссии. Обрела, но, к сожалению, не ко всем. Имелись на то причины. По
преимуществу субъективные, как ни стыдно было это признавать.
"Конечно, долдон ты, братец, - подумал Костя с чувством. - У,
долдонище! Упрямое и неумное.
Мир для тебя
сделается враждебным,
То-то теперь
праздную жизнь позабудешь.
Краткий ночлег
будешь делить со скотиной,
Днем, что есть сил,
станешь настегивать клячу
[Ли Паньлун. Пер. с кит. И.Смирнова]
Насчет ночлега со скотиной - это, конечно, преувеличение. Ибо
практически никто из моих коллег таковой не является. По определению... А
в целом все верно. Поделом вору и мука".
- Гвидо, - позвал он тихонько. - Давай поговорим, а?
Картограф сонно хрюкнул.
...Миссия на Псамму первоначально насчитывала сто шестьдесят человек
и тридцать восемь кораблей. В ее задачи входило подробное
картографирование и разведка недр. Лежащее на поверхности в специальном
изучении не нуждалось: серые пески являли собой продукт дробления вполне
тривиальных осадочных пород, каковое состоялось еще в те давние времена,
когда Псамма обладала открытыми водоемами. Что она действительно ими
обладала, сомнений не вызывало. Что до флоры, то синяя колючка, с
разнообразной густотой покрывавшая пространства между сеифами,
хозяйственного интереса не представляла. Фауна же - заурядные инсектоидные
формы - привлекала только немногочисленных экзобиологов.
В общем, обычная исследовательская миссия, каких тысячи и тысячи во
всех уголках Галактики.
По мере завершения своего участка работ корабли один за другим
покидали планету. Сейчас их оставалось на Псамме не более десятка,
разделенных тысячами километров нагой пустыни.
Кратов был драйвером одного из этих кораблей, принадлежавшего к
классу "малый марабу": он заключил с миссией контракт на шесть тысяч
энектов. И он отработал эту немалую сумму до последнего пунктика своим
потом, кровью и нервами.
Двое звездоходов, Гвидо Маони и экзобиолог Курт Фрост, оказались
славными людьми, простыми и приятными в общении. Звездоход всегда поймет
звездохода... Третьим был ксенолог Сергей Эдуардович Варданов. Всю дорогу
от галактической базы до планеты он молчал, а в редкие моменты, отверзая
уста, обнаруживал себя редкостным занудой. Едва только корабль коснулся
песков, как он вырвался в главные персонажи. И с той поры воспрещалось
всякое вольнодумство в обхождении с местной биосферой. Варданов строго
следил, чтобы наложенные им табу неукоснительно соблюдались. Опытные Фрост
и Маони не впервые сталкивались в полетах с ксенологами и отнеслись к
этому явлению философски. Кратов же по молодости пытался бунтовать.
Поэтому все шишки перепадали исключительно ему.
- Прими-ка в сторону, - внятно произнес Маони, неожиданно
пробуждаясь.
- Так дольше получится, - сказал Костя с неудовольствием.
- Тебе мало достается от Варданова? - сдержанно изумился картограф.
- Он же не узнает, - без особой уверенности сказал Кратов. - Ведь не
станет он, в самом деле, смотреть курсограмму?
- А отчего бы ему не посмотреть курсограмму?
Костя в очередной раз стиснул зубы - песок гадостно скрипнул, - и
двинул "гоанну" по широкой дуге, далеко огибая пчелиный улей, упрятанный в
низине между сеифами.
- Не поеду я с тобой завтра, - сказал он сердито. - Не стану
настегивать клячу.
- Что же ты станешь делать? - равнодушно спросил Маони.
- Ничего не стану. Высплюсь как следует. Почитаю что-нибудь умное...
- В нашей библиотеке только специальная литература. Не примешься же
ты читать справочник по тектонике? Или, Боже упаси, руководство по
экзотаксонометрии?
- Почему бы нет? - обиделся Костя. - Что же я, по-твоему, круглый
дурак?!
Маони заворочался в кресле, приноравливаясь, как бы получше его
рассмотреть.
- Отчего же круглый? - проговорил он наконец. - Возможно, овальный...
Каждый должен быть на своем месте. Мой жребий - гонять картографические
зонды над этой серятиной. Думаешь, мне это весело?.. А ты наш драйвер. Что
в переводе с английского "водитель". И вот, коль скоро ты у нас водитель,
так и води все, что движется. А мы будем твоими благодарными пассажирами.
- На мне вы ездите, а не на том, что движется, - проворчал Костя. -
Ну что страшного, если бы мы проехали по окраине этого паршивого улья?
- А вот не поведать ли тебе кое-что интересное? - осведомился Маони.
- Конечно, поведать! - оживился Костя.
- Вообрази такую ситуацию, - сказал Маони значительным голосом. -
Тривиальный красный гигант с белым спутником.
- Вообразил, - с готовностью сказал Костя и поглядел на небеса.
- У этого стабильного тандема с общим центром тяжести пять планет.
Может быть, и больше, просто мы толком не искали...
- Нешто поленились? - фыркнул Кратов.
- Ну, те четыре, что вращаются по гиперэллиптическим орбитам в
экваториальной плоскости, мертвы как камень и в перспективе неминуемо
рассыплются в прах, в пояс астероидов. Либо упадут на какое-нибудь из
солнц, если наткнутся на него в периастре. Этакая кадриль, участников
которой поочередно съедают. Мы экстраполировали ситуацию и пришли к
выводу, что продолжать поиски экваториальных планет большого смысла не
имеет.
- Тоже мне, новость! - ввернул Костя. - Что плоскость орбиты Псаммы
почти перпендикулярна общей плоскости, я и сам знаю.
- Прибавь к этому замечательному обстоятельству то, что Псамма еще и
самая большая из планет. Вдобавок, на эту атипичную орбиту ее не могли бы
загнать никакие силы природы. Скажем, я ни за что не стал бы искать
планету на ТАКОЙ орбите, потому что немного знаю небесную механику и
понимаю, что в двойной звездной системе она принципиально невозможна.
Между тем, она обеспечивает своим обитателям оптимальные климатические
условия. Подкатишь ее поближе к тандему - орбита исказится, атмосфера
выгорит. Оттянешь подальше - сначала все вымерзнет, а потом опять-таки
выгорит. Будь я астрархом, я и сам бы посадил планету на такую орбиту.
- И какова мораль? - выжидательно спросил Костя.
- Астроинженерия, конечно, - небрежно промолвил Маони. - Эта планета
чужая здесь. И раньше на ней было много воды. Сейчас - крайне мало. Орбита
Псаммы искусственно сконструирована неведомыми нам силами. Хотя не берусь
определить средства и способы, употребленные для этого. Как известно,
никаких следов разумной деятельности в звездной системе не обнаружено.
- Вы нашли пять планет, - пожал плечами Кратов. - Надо найти еще
столько же, и на всех будут следы НАШИХ астрархов.
- Еще перед полетом, когда твое участие в миссии даже не
предполагалось, мы запрашивали Галактическое Братство: не орудовали ли
здесь астрархи? Ответ был отрицательный. Псамма расположена на задворках
Галактики, а основная деятельность астрархов сосредоточена в Ядре. Только
недавно их стали интересовать периферийные системы.
- Например, район Антареса, - сказал Кратов солидно. - Я их там
встречал... Они просто не хотят сознаться. Провели эксперимент. Должно
быть, он не удался: планета получилась пыльная и жаркая. Водоемы
пересохли... Ну, и плюнули на это дело.
- Ты ничего не понимаешь, драйвер, - сказал Маони. - Ты еще зелен,
как молодой томат. И мало читаешь умных книжек. Сколько тебе, говоришь?..
- Двадцать три, - сказал Костя, набычившись. - А тебе-то?
- К нашему вопросу это касательства не имеет. Слава Богу, четвертый
десяток я уже разменял... Во-первых, в Галактическом Братстве не принято
лгать. Цена ошибки чересчур высока, и ложь утраивает эту цену. Во-вторых,
астрархи как специалисты по широкомасштабной астроинженерии не знают
неудач. Квалификация не позволяет. И с чего ты вообще взял, что
эксперимент провалился?
- Пустыня же!
- Это у тебя в голове пустыня. Повторяю специально для зеленых
томатов: здесь оптимальные климатически условия для обитания по меньшей
мере трети известных нам типов разумных рас. Это наш гуманоидный тип
привередлив - подавай ему открытые водные пространства да растительные
массивы. И то сказать: почти десять процентов населения Земли постоянно
живет в зоне пустынь и полупустынь, хотя эти зоны и сведены к разумному
минимуму. А сам-то ты, голубчик, откуда родом?
- У нас в поселке был колодец, а иногда выпадали дожди, - сказал
Костя мечтательно. - Кое-где буйно росла полынь. А в фитотронах у моей
мамы вообще круглый год цвели вишни и абрикосы. Незадолго до того, как я
уехал оттуда, появились бананы и манго...
- Я вчера говорил с Геснером, что сидит в двух тысячах километров
севернее. Геснер обнаружил в своем регионе множество плывунов. Ты должен
знать, что это такое, как прирожденный пустынник. Грубо говоря, это пески
пополам с водой.
- Ну хорошо, если не наши астрархи, то кто же?
- Когда я поделился своими соображениями с коллегами, Варданов целый
час ходил с открытым ртом.
- Жаль, я не видел, - сказал Костя злорадно.
- Варданов спит и видит, что мы напоремся на Чужой Разум. И, самое
для него ужасное, от чего он теряет сон и аппетит - что мы этот Чужой
Разум проглядим... Понимаешь, Костя, если мои предположения подтвердятся,
то есть надежда, что мы набрели на след Археонов.
- Археонов? - встрепенулся Кратов. - А я ни про каких Археонов отроду
не слыхал. Гвидо, миленький, расскажи!
- Это, друг мой драйвер, легенда, - самодовольно произнес Маони. -
Мифология, эпос... Цивилизации первого поколения. Все мы, члены
Галактического Братства, начиная с людей и кончая многомудрыми тектонами и
астрархами, суть цивилизации второго поколения. Мы зародились и поумнели
не так чтобы давно - в одну эпоху с нашими молодыми звездами. А имеет
хождение гипотеза, что-де могли некоторое время обитать в нашей вселенной
цивилизации, которые вели родословную от самого ее начала, а то и раньше.
- Как это - раньше?!
- А так, что возникли они в предыдущей вселенной и благополучно,
недоступным нашему пониманию способом, переехали через Большой Взрыв.
Потом-то они, разумеется, исчезли в силу естественного угасания. Или
покинули нашу Галактику, оставив ее нам в наследство, а сами убрели в
бесконечность. А быть может, и поныне сосуществуют синхронно с нами, да
нам не хватает толку обнаружить их присутствие - настолько они оторвались
от нас. И все проявления их деятельности мы по незнанию воспринимаем как
объективные законы мироздания. Это, Костя, и есть пресловутые Археоны.
- Фантазер ты, - сказал Кратов. - Фантаст.
- Да я что... Мое дело высказать предположение. А каково сейчас
Варданову!
- Вот кем бы я никогда не хотел стать, - задумчиво проговорил Костя,
- так это ксенологом. Не работа, а сплошная оглядка. Как бы кому хвост не
прищемить.
- Именно, сеньор зеленый помидор, - сказал Маони. - Поэтому тебе и
придется старательно объезжать все лежащие на твоей дороге хвосты. И
ульи... Ну все, прибыли. Здесь я тебя покину, выйду, а ты отгони "гоанну"
к сеифам. И можешь подремать.
Костя помог картографу выгрузить оборудование и привести в действие
десяток зондов, похожих на саранчу, ядовито-зеленую и головастую. Потом он
устроился в кресле и попытался расслабиться. Забыть о раздражающем кожу и
нервы песке. Успокоиться.
Багровый солнечный диск занимал уже почти полнеба, а сиявший изо всех
сил булавочный спутник, что висел над самым горизонтом, добавлял от себя в
небесную палитру немного голубизны. Кратов глядел в зенит и понемногу
остывал. Если долго глядеть в зенит, успокоишься рано или поздно.
Костя стоял под ледяным душем, заботливо слизывавшим с его кожи
песчаный налет, и жаловался на горькую участь. Разумеется, про себя,
потому что от соседних помещений его отделяла тонкая переборка и
случившиеся поблизости коллеги могли ненароком услышать его стенания.
"За что мне эта мука? - думал он. - За вшивых шесть тысяч энектов?..
Откуда все эти правила и кодексы на мою шею? На кой дьявол для
пятикилометровой прогулки закупориваться в скафандр? Да еще каждые
двадцать минут сообщать на борт о своем самочувствии и состоянии
окружающей среды... Где ты, романтика межзвездных просторов?! Талдычили же
в училище по сто раз на дню все и каждый, что нет в Галактике никакой
романтики, а есть работа, работа и только работа! Так оно и вышло. Нет,
конечно, что-то еще теплится в душе, когда садишься за пульт космического
корабля, видишь вокруг себя суровые лица звездоходов и ощущаешь себя
равным среди равных. Всемогущим драйвером, которому все вверяют свои
жизни... Но когда перелет совершен и приходится день за днем таскаться
через унылые пески, влача на себе тяжкое бремя "галахада", все розовые
туманы, что накопились в голове с детства, начинают скоро и безвозвратно
выветриваться. По логике вещей на их место должна бы прийти радость от
исполнения нужной и как бы захватывающей тебя работы. Но что-то она медлит
прийти, эта самая радость..."
Кратов горестно вздохнул, остановил воду и включил осушение. Накинув
махровый халат, вышел в коридор.
И замер как вкопанный.
Тупо и злобно выпучив бельма, на него таращился огромный красный
стрелохвост. Размах передней пары лап метра полтора, не меньше, общая
длина туловища - метра три... Должно быть, он давно поджидал жертву здесь,
на ковровой дорожке коридора, потому что загодя принял атакующую стойку,
распустив мощные шипастые клешни и угрожающе выгнув иззубренный членистый
хвост, увенчанный, как и следовало из видового названия, ядовитой стрелой.
Костя попятился, холодея от страха и отвращения. Уперся спиной в
закрытую дверку душевой, лихорадочно зашарил одной рукой в поисках
задвижки, другой же - на случай внезапной атаки и без особой уверенности в
пользе такой предосторожности - прикрыл живот...
Стрелохвост отчего-то мешкал. В естественных условиях, по рассказам
бывалых людей, он нападал немедленно и безоглядно.
А задвижка, как на грех, куда-то пропала.
Дверь ближайшей каюты бесшумно откатилась, и появился Фрост, в
джинсах с заплатами на коленях и легкомысленной полосатой маечке, туго
обтягивавшей его поджарую костистую грудь. В зубах по обыкновению пустая
трубка, в руках - пестро изукрашенная коробка с табаком.
- Курт... - просипел перехваченным горлом Костя. - Назад... За
фогратором...
Фрост изобразил лицом удивление. Потом увидел грозного стрелохвоста.
Шкодливо оскалясь, отодвинул напряженного Кратова, взял стрелохвоста за
вделанную в загривок петлю, приподнял и пару раз встряхнул. Пластины
мощного панциря зашуршали.
- Пардон, - сказал Фрост, не вынимая трубки изо рта. - Что ты, Костя?
Что ты себе вообразил? Это же чучело. Я сам его делал. Ну как, по-твоему,
живой стрелохвост может проникнуть на борт, через "заговоренный" люк?
- Откуда мне знать, - угрюмо сказал Кратов. - С тебя станется. У тебя
же целая коллекция этих нечистиков.
- Только в замороженном виде, - строго произнес Фрост. - Либо в
свежевыпотрошенном.
Он ногой сдвинул дверь своей каюты и небрежно запихнул туда чучело.
- Испугался, звездоход? - осведомился он с участием.
- А что, стрелохвостов теперь можно бить? - ушел от ответа Костя.
- Можно. Варданов позволил. Поступило заключение от Рейхани о их
полной и безоговорочной неразумности. Ну, я и не преминул... Приводи себя
в порядок и - милости просим ужинать.
Испытывая противную слабость в поджилках, Кратов прошел к себе.
Сменил халат на брюки и тонкий свитер. Поглядел на себя в зеркало. "Разве
бывают звездоходы с такой перекошенной рожей?" - подумал он
самоуничижительно.
В кают-компании Маони и Варданов сосредоточенно пили молоко, а Фрост
с отвращением заполнял бортовой журнал, пристроив мемограф среди пустой
посуды. Трубка и коробка с табаком лежали рядом.
- Вот кстати, - оживился он, завидев Костю. - Прочти-ка сей документ
и добавь от себя, что сочтешь нужным. Как литератор я не тщеславен и
охотно приглашаю всех желающих в соавторы.
Кратов принял у него мемограф, высветил последнюю страницу и тотчас
же почувствовал, что переоценил свои силы.
- Можно, я сначала поужинаю? - спросил он.
- Тебе что-то не понравилось? - кротко осведомился Фрост, заглядывая
ему через плечо. - По-моему, недурно. Протокол аутопсии трупа большого
красного стрелохвоста, со всеми необходимыми подробностями.
- С иллюстрациями, - добавил Маони. - Которым самое место в бортовом
журнале.
- А где же им, голубчик, место? - удивился Фрост. - Не на стенах ли
кают-компании?
- Такое впечатление, - сказал Костя, - что нынче кто-то поставил
перед собой задачу навсегда отбить у меня аппетит. Стрелохвосты в
коридоре, стрелохвосты в бортовом журнале...
- Какие еще стрелохвосты в коридоре? - бесцветным голосом осведомился
Варданов.
- Да пустяки, - суетливо сказал Фрост. - Ну что за ханжество? И
потом, если я сегодня вахтенный, что прикажете мне писать в журнале?..
Впрочем, согласен: иллюстрации не для слабонервных. Зато хорошие выводы.
Как это там у меня? "По результатам контрольной экспертизы в подтверждение
ранее сделанного заключения... смотри приложение... гм... не дают повода
для подозрения в рассудочной деятельности".
- Куртхен, дружище, - промолвил Маони. - Где ты нахватался таких
оборотов? Что ты читал перед этим? Не Шпренгера ли с Инститорисом? Если у
тебя повсеместно столь же возвышенный штиль, на тебя неизбежно падет
подозрение в рассудочной деятельности.
- Ну нет, - возразил Кратов. - Он не давал повода.
- При чем здесь какие-то Шпренгер и... э-э... - пожал плечами Фрост.
- Они что-то опубликовали? Я имею в виду - в области экзобиологии?
- Почти, - резвился Маони. - "Молот ведьм".
- Костя, так у тебя есть что добавить? - терпеливо спросил Фрост.
- Что ты, - тот замахал руками. - Я вне всяких подозрений.
- Коллега Кратов, - вдруг заговорил Варданов неприятным голосом. -
Прошу на время оставить ваши шутки.
"Надо что-то сделать с лицом, - подумал Костя. - Не то он поймет, что
я его терпеть не могу. А он мой старший товарищ. Он умнее меня и опытнее.
Я должен уважать его. Хотя бы за это..."
Костя стиснул зубы и, как ему показалось, почти спокойно посмотрел в
глаза ксенологу. В равнодушные прозрачные глаза на непроницаемом загорелом
лице.
- Добавить мне действительно нечего, - сказал Кратов. - Мое дело -
водить все, что движется... Разве что топографический эскиз да интроскопию
местности вокруг улья. Как вы просили... Но прежде я должен оформить их. С
необходимыми подробностями и без необоснованных подозрений.
Маони смешливо фыркнул и отвернулся.
- И какой умник только придумал назвать этот гадюшник ульем, -
присовокупил Костя, чтобы не затягивать паузу сверх меры.
- Я придумал, - сказал Варданов, не мигая.
Кратов внутренне напрягся, ожидая зачина очередной нахлобучки. Но
Варданов, ни словом ни жестом не выразив своего отношения к его проколу,
снова уткнулся в чашку с молоком.
- Кстати, о пчелах, - сказал Фрост с воодушевлением. - Хитин у них
что рыцарские латы! И зачем им такой хитин? Когда мне будет позволено
провести аутопсию, первым долгом я...
- Нет, Куртхен, уволь, - вмешался Маони. - Наверное, ты хочешь
поделиться с нами чем-то чересчур специальным.
- Как там у них мозг? - спросил Кратов.
- У них нет мозга! - торжественно произнес Фрост. Поглядел на
ксенолога, поскреб коротко стриженную седоватую макушку и добавил: - Как
такового. Мозг вообще не является непременным атрибутом живого существа. У
пчел восемь крупных ганглиев, то бишь нервных узлов, по всему телу.
- Неужели ты тайком их анатомировал? - притворно ужаснулся Маони. -
Без заключения экспертизы?!
- Во-первых, упомянутое заключение должен буду составить именно я,
поскольку пчелы - моя тема. Во-вторых же, чтобы исследовать внутреннее
строение живой твари, отнюдь не обязательно ее потрошить. На то существуют
иные, совершенно безопасные и, что особенно важно, нечувствительные для
объекта исследования способы.
- Занятно, - сказал Маони. - На что же им тогда голова?
- Пчелы летают вперед задом так же хорошо, как и головой, - ввернул
Кратов.
- На голове у них размещены два органа зрения и оральное отверстие, -
продолжал Фрост. - Что значит "ротовое", а не от слова "орать", как вы
могли бы заподозрить.
- Любопытно, чем еще, помимо рта, можно орать? - промолвил Маони
раздумчиво.
- Там же присутствуют два ганглия, по одному на каждый глаз. Кстати,
вентральные ганглии ничем не отличаются от краниальных.
- Если я тебя правильно понял, Куртхен, - сказал Маони, - голова у
них - в значительной степени дань некой отмершей традиции. Условность.
- И все же дистанционные исследования не дают полной картины, -
вздохнул Фрост. - Было бы славно добыть хотя бы один экземпляр. И я бы
тотчас же покончил бы с этой проблемой.
- Это невозможно, - лязгнул Варданов.
Все посмотрели на него. Ксенолог сидел перед пустой чашкой, уставясь
в нее неподвижными глазами.
- Еще молока? - предупредительно спросил Фрост.
- Благодарю, не надо. Кодекс исследовательских миссий позволяет
использовать для аутопсии только естественным образом умершие экземпляры.
А умерщвлять, либо даже отлавливать разрешено только после заключения
ксенолога. Я же своего заключения еще не представил.
- И напрасно, - промолвил Фрост. - В наших общих интересах поскорее
завершить миссию, столкнуть отчет Комиссии по внешним ресурсам и заняться
серьезным делом. Зачем тянуть? Согласись, Сергей, что здесь не работа, а
климатический санаторий. На любителя экзотики... Вот я, к примеру, в
следующей декаде предполагаю участвовать в миссии в систему Черный Парус.
Там одна планетка с активно-инфернальной атмосферой, из "черного ряда", но
заваленная трансуранами в семь слоев...
- Не соглашусь, - сказал Варданов равнодушно. - Мои интересы,
очевидно, не совпадают с вашими. Мне представляется, что именно здесь мы
заняты самым что ни на есть серьезным делом. Сталкивать что-либо кому-либо
я не намерен. И приложу все старания, чтобы Кодекс неукоснительно
соблюдался, а программа выполнялась в полном объеме и в соответствии с
планом исследований. Здесь после нас людям жить и работать.
- Пардон, - сказал Фрост с неловкостью. - Никто и не спорит. Никто и
не собирается урезать программу. Никто и не...
- Да что вы, в самом деле, - сказал Кратов сердито. - Танцуете вокруг
да около! Я - драйвер и не подчинен вашему Кодексу. В моем контракте такое
подчинение не предусмотрено. Поэтому, наверное, мне можно открыто выражать
свое несогласие... - Все с интересом обратились к нему. - Стрелохвосты,
равноноги, пчелы... Это животные! И довольно безобразные на вид. Чтобы
убедиться в этом, достаточно увидеть их воочию, а не на графиях. Ну где
Курт возьмет естественным образом подохшие экземпляры?! Они дохнут внутри
улья. А вскрывать улей, разумеется, тоже запрещено Кодексом.
- Еще бы, - сказал Варданов. - Неприкосновенность жилища
провозглашена Декларацией прав разумного существа. Представьте, что для
нужд экспертизы кому-нибудь придет в голову вскрыть ваш дом.
- В условную голову, - ввернул Маони, ехидно поблескивая глазами.
Фрост опасливо посмотрел на Кратова, будто бы тот уже изготовился
посягнуть на Декларацию. Потом неопределенно усмехнулся и стал прибираться
на столе.
- Из имевшей место дискуссии можно сделать по меньшей мере один
вывод, - произнес Варданов. - Впредь следует в исследованиях отказаться от
услуг драйвера Кратова. Он обладает недостаточным опытом, и в нем сильны
еще лихаческие рефлексы, что проистекает из его высказываний.
Использование его в качестве водителя транспортных средств, помимо
корабля, не предусмотрено его контрактом. Но драйвер Кратов сам предложил
свои услуги, поскольку был наименее загружен текущей работой.
- И теперь, вероятно, раскаивается, - снова подал реплику Маони. - А
"гоанну" он, хочу отметить, водит классно.
- Должно быть, тебе, Сергей, было бы приятнее, если бы Костя сутками
бездельничал, у всех путался под ногами и от скуки пакостил по мелочам, -
сказал Фрост. - Как Никитин на Серой Хризантеме. Помнишь Михаила Фомича
Никитина?
- Помню, - сказал Варданов. - Однако я счел бы за благо мелкие
пакости внутри корабля, нежели большие неприятности снаружи. У меня
сложилось впечатление, что драйвер Кратов в известных обстоятельствах
предпочтет стрелять, нежели думать. Особенно если принять во внимание
наличие в его распоряжении такого высокоэффективного оружия, каким
является фогратор.
"Только бы сдержаться, - думал Кратов, кусая губы. - Только бы
снести. Это тебе, звездоход, не пыльные тропинки далеких планет. Это твой
старший товарищ, люби его и цени, и целуйся с ним!"
- Ну вот что. - Фрост внезапно возвысил голос и для убедительности
грохнул посудой. - Пардон! Оставь парня в покое, Сергей. Надоело тебя
слушать. Если хочешь знать мое мнение, ты несправедлив.
- Я только желал бы, чтобы драйвер Кратов осознал всю степень
ответственности, лежащую на каждом без изъятий члене исследовательской
миссии, - спокойно сказал Варданов. - В иной обстановке я не указывал бы
ему на недопустимость всякого легкомыслия. Известно, что передо мной,
равно как и перед другими ксенологами миссии, поставлен ряд вопросов, на
которые пока ни один из нас не дал аргументированных ответов. Вот эти
вопросы. - Он растопырил пятерню и стал аккуратно загибать пальцы. - Зачем
астрархам гипотетической цивилизации - если согласиться с предположением о
самом факте наличия таковой - понадобилось реконструировать орбиту Псаммы,
если они впоследствии не воспользовались плодами своего труда? Куда
исчезла эта цивилизация, закончив работу? Наконец, исчезла ли она, а не
соседствует ли с нами и поныне? Не воспользовалась ли Псаммой для своих
целей недоступным нам образом, отличным от принятой в подобных случаях
колонизации либо разработки недр планеты? И не пчелы ли - ибо по
большинству иных видов дано отрицательное заключение - являются
предполагаемым Чужим Разумом?
Костя тотчас же представил, как пчелы выползают из своего улья и с
натужным гудением начинают спихивать Псамму с ее орбиты, упираясь в песок
и друг в дружку мохнатыми лапами. Картинка вышла малоубедительной и даже
потешной. Костя неожиданно для себя громко хмыкнул и тут же смущенно
покраснел.
- Ну какой из пчел Чужой Разум? - в унисон его мыслям усомнился
Маони.
- Но мы не можем сейчас утверждать обратное, - сказал Варданов. - Мы
не располагаем доказательствами. Вот когда они появятся и буде появятся
вообще...
- А по-моему, вы просто нагородили в вашем Кодексе лишнего, -
произнес Маони недоверчиво. - Не будь у планеты такой орбиты, все виделось
бы в ином свете.
- Разумеется, - сказал Варданов. - И нас не было бы здесь, как не
было бы самого предмета исследований. Но мы здесь, и дела именно таковы.
Жизнь во вселенной - вообще достаточно редкое явление. Поэтому Кодекс
налагает особые ограничения на исследовательские миссии в обитаемые миры.
В частности, он требует от ксенолога аргументированного заключения о
неразумности всякого высокоорганизованного биологического вида на планете.
Высокоорганизованного, ибо до настоящего момента ксенологии неизвестны
сообщества разумных микроорганизмов. А плазмоиды, если вы вспомнили о них,
не обитают на небесных телах...
Он говорил монотонным, размеренным голосом. Словно читал лекцию.
"Кому? - подумал Костя. Уж не мне ли? Сдалась мне эта премудрость. Тем
более, что не настолько она и глубока. Неужели он всерьез полагает, что я
круглый дурак? Точнее, овальный, если верить Гвидо?"
- Сразу, невооруженным глазом, весьма затруднено определение того,
какая деятельность рассудочна, а какая нет, - вещал Варданов. -
Типологический спектр разумных рас, входящих в Галактическое Братство,
чрезвычайно богат. И при идентификации девяноста процентов этих типов наш
традиционный житейский опыт дает гарантированную осечку.
- Попади вы с вашим Кодексом на Землю, - проворчал Костя, - вы
копались бы лет двести, прежде чем добрались бы до приматов. И первый раз
споткнулись бы на муравьях.
- И пчелах, - присовокупил Маони.
- Небезосновательно, - сказал Варданов. - Инсектоиды широко
представлены в Галактическом Братстве. Не в пример шире, нежели гуманоиды.
И прецеденты подобного "копания" известны. Так, в 121 году земная
исследовательская миссия не смогла дать однозначного заключения по одному
виду и была вынуждена покинуть планету, которую предполагалось заселить.
- А, помню, - сказал Фрост, подходя к столу. - Миссия Кортеса на
планету в звездной системе Садр. Это в созвездии Лебедя. Кортес,
разумеется, не избежал соблазна окрестить планету Ледой.
- И что же? - заинтересовался Костя, мигом позабыв свои обиды.
- Леда объявлена закрытой, - сказал Варданов. - Тектоны поддержали
наше решение. В определенной ситуативной среде звероящеры Леды собирались
вокруг корабля миссии и совершали действия, сходные с отправлением
религиозного культа. А при отсутствии таковой среды совершенно
игнорировали самое присутствие миссии. И пока мы не найдем истолкование
этому факту, планета останется закрытой.
- Ну, будет, - произнес Фрост. - Костя уже проникся. Он впредь станет
ответственнее. Правда, Костя?
- Правда, - сказал Кратов, краснея. - Только пчелы к вашим
рассуждениям никакого касательства не имеют. Они анатомически неспособны
менять орбиты планет. У них и жала-то нет.
- У астрархов тоже нет жала, - сказал Маони.
- Вы упрямец, драйвер, - промолвил Варданов осуждающе. - Возьмем
людей. Люди также анатомически не приспособлены к подавляющему большинству
своих исконных занятий...
- Люди и не занимаются астроинженерией.
- ...но люди создают "вторую", технологическую природу, которая
восполняет им отсутствующие естественные качества. И астроинженерия для
человечества - дело самого ближайшего будущего.
- У пчел нет никакой "второй природы"!
- Инсектоиды, пчелоиды, - фыркнул Маони. - Несерьезно это. Предком
человека был хищный и потому жизнеспособный зверь обезьяна. Вот человек и
стал разумным. И те же звероящеры, с их религиозным почитанием нашей не
Бог весть какой замечательной космической техники, тоже, небось, не траву
кушают!
- Пардон, обезьяна не хищный зверь, - мягко заметил Фрост. - А
всеядный. Как свинья, например. И обезьяна не была предком человека. Это
старинное эволюционное заблуждение, древнее которого - только божественный
акт творения "по образу и подобию" и прочие поверья о демиургах. У нас с
обезьяной был общий предок, но впоследствии наши пути разошлись и весьма
далеко. И этот общий предок, между прочим, жил в океане.
- Неважно, - отмахнулся Маони. - Я солидарен с Костей и тоже считаю,
что монтаж орбиты Псаммы проходил без участия автохтонов. Будь то пчелы,
будь то равноноги и стрелохвосты. Тут побывал астрарх с настоящей головой,
а не условной. Он имел цепкие руки и острый разум. У него были достойные
предки - хищные, зубастые, жизнестойкие!
- Если только тебя это не оскорбит, - снова вмешался Фрост, - то
упомяну, что мы произошли от твари, питавшейся планктоном.
- Не верю! - воскликнул Маони. - Не знаю, как твой, а лично мой
предок жрал сырое мясо. Он был хищник, с горячей красной кровью и вот с
такущими когтями и клыками!
- Про хищника - это вы красиво, - бесцветным голосом сказал Варданов.
- Эмоционально. Но если принять во внимание сам факт существования
Галактического Братства, это ваше высказывание в значительной мере
напоминает рецидив примитивного антропоцентризма. Должно быть, Гвидо, вам
очень обидно, что среди разумных рас нашей Галактики преобладают
рептилоиды, а отнюдь не млекопитающие и наипаче не гуманоиды. Ну, тут уж
ничего не поправить... Благодарю за ужин. Впредь я хотел бы просить
коллегу Кратова стараться ставить себя на их место.
- На место кого? - осведомился Костя. - Пчел?
- Именно, - с некоторым сожалением сказал Варданов. - И тогда, быть
может, в решающий момент кто-то иной поставит себя на ваше место.
Спокойной ночи всем.
Когда дверь за ним затворилась, Костя с облегчением вздохнул и
спросил:
- А что, господа звездоходы, все ксенологи таковы?
- Зануды? - уточнил Маони. - Нет, не все. Но в полевых условиях по
преимуществу...
- Стереотип профессионального поведения, - пояснил Фрост, торопливо
набивая трубку и закуривая. - Он ведь прав. Если что-то неясно, лучше
перестраховаться, чем после грызть локти.
- А из-за чего весь сыр-бор? - возмутился Костя. - Из-за
единственного неподтвержденного факта якобы имевшего якобы место якобы
вмешательства в тутошнюю небесную механику неких мифических Археонов!
- Я уж и сам начал сомневаться, - сказал Маони. - И не сильно
расстроюсь, если на галактической базе мне с математическими выкладками на
руках докажут, что такая орбита вполне может сформироваться естественным
образом. Только бы не ославили по всей Галактике.
- Ну и переживешь, - сказал Фрост. - Лучше скандальная слава, чем
никакой. Было бы хуже, если бы мы встретили Чужой Разум, не распознали его
и принялись это самое... подвергать аутопсии. А потом бы вдруг
разобрались. Каково?!
- Да пчелы это! - в сердцах воскликнул Кратов. - Летают себе, гудят,
суетятся без толку. А вы заладили - Чужой Разум, Археоны...
- Давно хочу вас спросить, - сказал Маони. - Почему именно пчелы? Я
видел одну, пролетала тут неподалеку. Не так уж много в ней было
пчелиного. Более всего она напомнила мне дирижабль.
- Дирижабли не строят ульев, - ввернул Костя.
- Уж и не припомню, кто их так назвал, - замялся Фрост. - Не то у
Геснера кто-то, не то у Рейхани... не то я, грешный. Просто первое, что
пришло в голову. Игра случая.
- То есть могли быть и мухи, и осы, - сказал Маони. - И оводы. И
шмели.
- Только не мухи! - запротестовал Костя. - Для мух они слишком
красивы. Одни глаза чего стоят. Будто мозаика из самоцветов!
- Ты, братец драйвер, не видал еще наших тропических двукрылых, -
усмехнулся Фрост, пуская изо рта дым колечками.
- Ваша правда, - сказал Маони. - У пчел изумительный красный цвет.
Оттенок кованой меди.
- Ты ошибаешься, - возразил Костя. - Пчелы серые. А вот наземные
формы сплошь красные.
Маони подумал.
- Я видел красную форму, - сказал он убежденно. - Эта форма летела.
- Бывает, - покивал Фрост. - Посиди-ка на двух солнышках час, другой.
- И все же... - пробормотал Маони и задумался.
- Может быть, мы упустили из виду еще кого-то? - спросил Кратов.
- Пардон! - сказал Фрост. - Это исключено. Мы же здесь не первые.
Достоверно установлено, что на Псамме летают только пчелы. Яркий пример
приспособительной эволюции. Не умей они летать, их в два счета извели бы
стрелохвосты и равноноги. Которые теперь в сторону улья даже не глядят.
- Вообще-то странновато, - сказал Костя. - Такая огромная планета - и
такая бедная фауна. И только одни пчелы, которые летают.
- Я-то понял, что ты имеешь в виду, - покивал Маони. - А любопытно,
достанет ли тебе мужества поделиться своими соображениями с Вардановым?
Пчелы выглядели сильно встревоженными. Они звеньями вылетали из щелей
улья, отчаянно гудели и выписывали в раскаленном воздухе сложные фигуры.
Иногда какая-нибудь из них набиралась отваги, отделялась от своего звена и
закладывала низкий вираж над головами людей.
Костя лежал на спине, разметав конечности и зажмурившись: он
воображал себя на диком пляже Берега Потерянных Душ и потому ничего этого
не видел. Фрост тоже и ухом не вел - пчелиные эволюции его давно уже не
впечатляли. И только Варданов, осторожно выглядывавший из-за песчаного
гребня, никак не мог удержаться, чтобы инстинктивно не пригнуть голову.
- Так называемый "виляющий танец", - комментировал Фрост звучным
голосом, словно экскурсовод в зоологическом саду. - Назван по аналогии с
информационными танцами земных пчел. У здешних же, как установлено
многократными наблюдениями, практически никакой информации не несет,
поскольку в основных чертах повторяется вне зависимости от изменения
ситуативной среды.
- Они взбудоражены, - сказал Варданов. - Не знают, как с нами
поступить. Игнорировать или атаковать. И так каждый раз. Разве это не
информация?
- А чего им, собственно, беспокоиться? - отозвался Кратов. - Неужели
снова из-за меня? Пора бы уже и привыкнуть.
Варданов промолчал. Зашуршал осыпающийся песок. Костя слегка
приоткрыл один глаз. Он обнаружил, что ксенолог внимательно осматривает
его с головы до пят.
- Что-нибудь не так? - осведомился Костя, приподнимаясь на локте.
- У вас на скафандре красные полосы, - промолвил Варданов. - А у меня
и Курта оранжевые. Это могло пробудить в них раздражение.
- Пчелы в нашей с тобой области спектра цветов не различают, - охотно
пояснил Фрост. - Смотри мой отчет, раздел третий, абзац девятый.
- Восьмой, - поправил Варданов.
- Пардон, - сказал Фрост смущенно.
- А в остальном вы правы. Я упустил это из виду.
"Вот наказание, - подумал Кратов, снова отваливаясь на спину. -
Каждый раз что-нибудь новое. Третьего дня ему не понравилось, что я выше
его на полторы головы, а значит, наши "галахады" отличаются размерами.
Вчера ему внушило подозрение то, что я в эту адову жарынь торможу
потоотделение и, стало быть, обладаю иным, нежели он, инфракрасным фоном.
И пришлось экспериментально доказывать, что у всех "галахадов" означенный
фон одинаков. Сегодня он придрался к цвету. Мамочка родная!.. Сказал бы уж
честно: мол, так и так, ума не приложу, что еще удумать".
- Наши пчелы давно бы уже знали, как с нами обойтись, - проворчал
Костя. - Попробуйте суньтесь к ним в улей - они вам такой ксенологический
тест пропишут!
- И меду дадут, - прибавил Фрост. - И воску. И ведро прополиса
надоят. А что с этих взять - ума не приложу. А ты как полагаешь, Сергей?
- Никак я не полагаю, - сказал тот недовольно.
"Ого! - подумал Костя. - А вот такого я вообще не слышал ни разу:
чтобы их светлейшество ксенолог не имели определенного суждения".
- Я не знаю, какое заключение мне сделать, - продолжал Варданов. -
Что вы от меня хотите? Почему-то у всех сложилось мнение, будто ксенологи
все и всегда обязаны знать. Поскольку, мол, на них возлежит самая высокая
доля ответственности в исследовательских миссиях.
- Пардон! - возражающе воскликнул Фрост.
- Не надо спорить, так оно и есть. Именно заключение ксенолога служит
гарантией всеобщего благополучия. Поскольку лишь наличие разумного фактора
способно затруднить и даже сделать совершенно невозможным обитание
человека в чуждой среде. С прочими факторами он вполне способен совладать
или ужиться.
- Пардон, - снова запротестовал Фрост. - А Царица Савская?
- А что Царица Савская? - оживился Костя, переворачиваясь на живот. С
его "галахада" пластами отваливался песок.
- Это такая планета, - охотно пояснил экзобиолог. - Без малейшей
претензии на разумный фактор. По всем своим параметрам - чистейший
"голубой ряд". И положительно невозможная для обитания человека. Ее даже
закрыли специальным решением Большого Совета.
- В таком случае, позволено ли мне будет перечислить контрпримеры? -
осведомился Варданов и выставил перед собой заранее растопыренную для
загибания пальцев пятерню.
Фрост крякнул.
- Кажется, мы отвлеклись, - заметил он. - Но согласись, Сергей, это
странно, что мы принуждены сдерживать целую миссию из-за отсутствия
заключения по одному-единственному виду. На тебя это не похоже. В конце
концов, ты опытный ксенолог...
- Это всего лишь профессия, - промолвил Варданов. - За которой стоит
живой человек. В равной со всеми остальными представителями своей расы
мере склонный ошибаться. Но в гораздо меньшей степени обладающий правом на
такую ошибку. Любому, даже самому квалифицированному ксенологу не чужды
простые человеческие качества. Или вы думаете, что, по роду своей
деятельности ежечасно общаясь с существами нечеловеческой природы,
ксенологи тоже обращаются в нелюдей? - Он внезапно повернулся к Косте. -
Вот вы, драйвер?
- Я так не думаю, - проворчал Кратов, как можно более естественным
жестом набрасывая на лицо светофильтр, чтобы не замечена была ненароком
краска стыда.
- Именно так вы и думаете, драйвер, - укоризненно покачал головой
Варданов. - Должно быть, вам будет неприятно услышать это, но опять-таки
по роду своей деятельности я хорошо разбираюсь в людях. И мне отчетливо
видны самые тонкие оттенки ваших эмоций. Хочешь понять чужого - разберись
в себе. Оттого настоящими ксенологами становятся лишь после тридцати лет.
Вы еще крайне юны, драйвер, вы в себе блуждаете, как в потемках. Посмотрю
я, что за путь вы изберете, когда вам исполнятся мои годы.
"Что он ко мне пристал? - растерянно подумал Костя. - Я в его
проблемы, кажется, не лезу. Мое дело - водить все, что движется..."
Над их головами, ровно и мощно гудя, в очередной раз пронеслась
пчела. Варданов присел.
- Кыш! - отмахнулся от пчелы Фрост и засмеялся.
- Итак, - сказал Варданов как ни в чем не бывало, обычным менторским
тоном. - Что мы имеем? С одной стороны, пчелы явно не годятся на роль
астрархов. Но, с другой стороны, орбита Псаммы имеет неестественное
происхождение. Это неоспоримо доказано последними исследованиями на
галактической базе. Коллега Гвидо оказался прав, что, впрочем, вряд ли
добавляет ему энтузиазма. Вопрос вопросов: кто и когда это сделал? Группа
Геснера убедительно доказала, что это были не равноноги. Рейхани поставил
крест на шипоносах и стрелохвостах. И мне понятно всеобщее недовольство
нашей задержкой с пчелами. Тем не менее, я вынужден настаивать на
дополнительном цикле исследований лабораторного характера...
- Отнюдь не повредит, - поспешно согласился Фрост. - Пара сеансов
ментоскопии - и все стало бы ясно, как самый ясный день.
"И мы убрались бы с этой паршивой планетки, - подумал Костя,
поднимаясь и отряхиваясь. - И тогда провалиться мне, если я хоть раз еще
наймусь на Псамму..."
- Я в свою очередь также проведу некоторые тесты, - монотонно вещал
Варданов. - После чего, мне думается, заключение о неразумности данного
вида будет веско аргументировано и найдет понимание среди экспертов. Но
если вас интересует мое мнение...
- Безусловно! - с энтузиазмом воскликнул Фрост.
"А мне так наплевать", - устало подумал Костя.
- ...я склоняюсь к гипотезе Гвидо о том, что здесь действительно
похозяйничали Археоны. Факт сам по себе примечательный, хотя к задачам
нашей миссии никакого касательства не имеет.
- Археоны, - бормотал Кратов, бредя к стоявшей неподалеку "гоанне". -
Ну-ну... Все равно сюда больше не завербуюсь. Не старайтесь - не заманите.
Ни Археонами вашими, ни медовым пряником, ни даже миллионом энектов.
Костя прошел на центральный пост, тщательно заперев за собой дверь.
Сел в драйверское кресло. Повозился, умащиваясь поудобнее. Возложил руки
на пульт, прикрыл глаза. В сотый, наверное, раз представил, как несильным,
но в то же время уверенным нажатием пальцев он повелевает кораблю
оторваться от серых песков, всплыть над ними в загроможденные багровой
полусферой Старшего Солнца небеса...
Тяжко вздохнув, убрал руки с пульта.
"Скука, - подумал он. - Невыносимо. Читать нечего. Музыки на борту
нет. Хоть сам начинай песни петь... Зрелищ - ноль. Сплошная работа. Разве
это нормально, когда самая скучная работа воспринимается как
развлечение?!"
Костя подумал, с кем из тех, кто еще оставался на Псамме, ему
хотелось бы перекинуться словом. Поиграв пальцами над пультом, вызвал
корабль Геснера.
На его везенье тамошний драйвер, белобрысый и густо изукрашенный
веснушками Крис Шульц откликнулся сразу.
- Мы сегодня улетаем, - похвалился он. - Вот шеф вернется и отчалим.
Видишь ли, шеф не утерпел и отправился полюбоваться напоследок на наше
озеро.
- Какое озеро? - спросил Костя завистливо.
- Разве ты не знаешь? Сначала мы нашли здесь плывуны. Потом
обнаружилось, что их подпитывает скрытый на глубине в пятьдесят метров
водный резервуар. Мы пробили шахту и докопались до целого озера соленой
воды. Жаль, что оно совершенно мертво... Что ты вздыхаешь?
- Похоже, я-то застрял в песках надолго.
- Не забывай, что за каждый день задержки сверх срока по контракту
тебе причитается сто энектов.
- Разве в этом счастье? - горестно промолвил Кратов.
- Я тебя понимаю, - покивал Крис. - Тебе и вправду тоскливо. Вот мы,
к примеру, нашли плывуны и озеро. Рейхани пробился к нефти, Бете - к
трансуранам. А у вас, я слышал, ничего интересного.
- Абсолютно!
- Почему же вы не улетаете?
- Из-за пчел. Наш ксенолог никак не отважится объявить их
неразумными.
Шульц сочувственно поцокал языком.
- Но ведь ксенолог обязательно должен высказать свое суждение? -
спросил он.
- Если он этого не сделает, планету закроют.
- Будет чрезвычайно обидно, - промолвил Крис. - Здесь можно жить. И
есть что добывать. Самое главное - воздух. И вода. Ничего, что она
соленая. А к песку можно привыкнуть. Вот ты, например, согласился бы здесь
жить? Ведь ты пустынник.
- Никогда! - энергично произнес Кратов.
Шульц глядел на него с большим сожалением.
- Может быть, все еще образуется, - сказал он наконец. - А теперь
извини: кажется, шеф вернулся. Встретимся на базе, хорошо?
- Хотелось бы надеяться, - сказал Костя без должной уверенности.
Простившись с Крисом, он попытался вызвать корабль Бете. Безуспешно:
те намеревались улететь еще вчера. И наверняка осуществили свое намерение
в срок.
Костя сидел молча, изредка нарушая тишину вздохами. Глядел на
большой, слегка вогнутый экран главного видеала, демонстрировавший ему
бесконечную, вылизанную временем и ветрами серость.
Внезапная мысль остро и неприятно поразила его: скоро на этой планете
они останутся СОВСЕМ ОДНИ. Гигантский, засыпанный песками, оплетенный
синей колючкой, худо ли бедно населенный живыми тварями мир - и они,
четверо на утлом суденышке. И больше никого.
А он так не привык.
Он привык, чтобы рядом непременно были люди. И чем больше людей, тем
лучше. То есть, конечно, вовсе не обязательно, чтобы стоял шум и гам до
небес, чтобы все наперебой горланили песни, ржали в голос над не такими уж
изысканными и утонченными шутками, на повышенных тонах и с размашистой
жестикуляцией обсуждали некую эпохальную тему, а тут же рядом громыхала
музыка и плясали... Такого, в общем, тоже не хотелось бы, и он обязательно
поискал бы среди этого содома местечко поукромнее. Но пусть бы все это
было в пределах досягаемости, чтобы знать: в любой момент, если только
захочешь, можно встать и влиться в людской океан.
Костя вдруг почувствовал, что ему просто необходимо с кем-то
поговорить. Все равно о чем, лишь бы перекинуться словом, даже о самом
незначительном пустяке. Сейчас, наверное, он был бы рад и Варданову.
Продолжая вздыхать, Костя встал из кресла.
На выходе с центрального поста он столкнулся нос к носу с Фростом.
- Ты-то мне и нужен! - провозгласил экзобиолог, извлекая изо рта
пустую трубку.
- А ты - мне, - сказал Кратов с облегчением.
- Гм... - Фрост поглядел на него изучающе. - А не желаешь ли немного
поохотиться?
- На стрелохвостов? - осведомился Костя, подбираясь.
- Нет, дружок. На пчел.
В первый момент Кратову показалось, что он ослышался. Он даже не
нашелся что сказать и только часто моргал и шевелил губами. Экзобиолог с
интересом наблюдал за его реакцией.
- А Варданов меня не набьет? - наконец обрел Костя дар речи.
- Так это по его распоряжению! И охотиться - не значит убивать. Нам
настоятельно нужна одна живая, но полусонная пчела на борту. Я бы сам все
проделал наилучшим образом, - пояснил Фрост, словно оправдываясь. Лицо
Кратова жалобно сморщилось. - Но времени в обрез, материалов прорва...
- Курт, миленький, я прекрасно справлюсь! Ты не представляешь, как я
метко стреляю!
- Пчелу необходимо будет со всей деликатностью обездвижить и в
целости доставить на корабль. Для подобных целей существуют специальные
виды снаряжения, несколько отличные от любезных твоему сердцу
фограторов...
- Я знаю: арбалеты-инъекторы.
- Тогда собирайся, - сказал Фрост. Воровато оглядевшись, он спросил
шепотом: - А можно мне здесь немного покурить?
- Можно! - вскричал Костя. - Запрись и дыми хоть весь день. Будут
скандалить - Варданов или, там, когитр, - скажешь: я разрешил!
Кратов расчехлил арбалет, вставил обойму анестезирующих стрел и
по-пластунски всполз на гребень сеифа. Его взгляду открылся улей во всем
его великолепии. Или же, что вернее, безобразии. Бугорчатая, как спина
трехсотлетней черепахи, плоскость, испещренная дырами всех форм и
размеров. Редкие пчелы сновали наружу и внутрь, по своему обычаю безо
всякого намека на смысл и порядок.
"Великий Вождь Шаровая Молния лег брюхом на тропу войны, - с
восторгом подумал Костя. - Его кремневый нож затосковал по скальпам
Бледнолицых. Точнее, Серопузых. А в вигваме Большого Совета его дожидался
старый колдун... или шаман?.. Унылый Зануда, которому для призывания духов
предков понадобился хотя бы один живой Серопузый..."
Неосторожный Серопузый, обуреваемый любознательностью, уже
приближался, мелко трепеща просторными крыльями, а по песку за ним
собачкой бежала плотная тень.
"Вождь Шаровая Молния вскинул свой верный лук по имени
Обездвиживающий Деликатно. Его пальцы плавно оттянули тугую тетиву и столь
же плавно выпустили стрелу прямо в ненавистное серое пузо ненавистного
Серопузого..."
Арбалет едва слышно тренькнул, и металлическая, чуть толще волоса,
стрелка впилась жертве точно в вентральный ганглий - точку, указанную
Фростом на схематическом изображении пчелы как наиболее предпочтительную
для гарантированного поражения. Пчела клюнула, свалилась в крутое пике и
пробороздила песок условной головой в нескольких шагах от Кратова. Лапы ее
судорожно дернулись и сложились.
"Великий Вождь исторг боевой клич, - резвился Костя, бережно, чтобы
не помять хрупкие, витражные крылья, укладывая пчелу в прозрачную капсулу.
- Ну и орали же мы в своих игрищах полтора десятка лет тому назад!.. А
затем вождь исполнил виляющий танец Удачной Охоты над телом поверженного
Серопузого. Господи, неужели Варданов прав, и мне действительно больше
нравится стрелять, чем думать?!"
Он бросил прощальный взгляд на улей. В душе надеясь впредь сюда не
возвращаться.
Пчел стало уже не в пример больше. И они были в панике.
Вряд ли пчелы могли видеть охоту на Серопузого в подробностях. Все
состоялось быстро, бесшумно и на достаточном удалении от улья. Тем не
менее мирная, еще недавно полупустая ложбина между смыкающимися подножиями
сеифов в считанные мгновения наполнилась грозно гудящими тварями,
рыскающими в поисках обидчика. В его, Кратова, поисках.
Оставалось предположить, что каким-то неведомым способом
подстреленная пчела успела-таки сообщить о своей беде. Либо же
бессмысленные на вид "виляющие" танцы все же обладали свойством передавать
информацию.
Картинка была зловещей.
- Да ну вас к дьяволу, - пробормотал Костя, поспешно отступая к
"гоанне".
Он умостил капсулу в багажном отделении, неловко - мешал "галахад" -
вспрыгнул в кресло. Платформа качнулась, черпнула бортом песок.
- Как ваши дела, Кратов? - зародился под шлемом негромкий голос
Варданова, дежурившего нынче по связи.
Костя вздрогнул. Нервы были напряжены до последних пределов. Гудение,
исходившее со стороны улья, давило на него облаком угольно-черной ауры.
- Нормально, - выдавил Кратов, борясь с лязганьем зубов. - Тут такая
буча поднялась...
- Требуется помощь? - деловито осведомился Варданов.
"Только не от вас, почтеннейший!.."
- Благодарю, в этом нет необходимости. Я уже возвращаюсь.
Варданов помолчал. Потом бесцветным голосом произнес:
- Ну, что же, помогай Бог, - и отключился.
Костя поплотнее вжался в кресло, готовясь к крутому развороту.
Устроил руки на пульте.
Серая ревущая туча перевалила через гребень сеифа. Тесно сбитые
пчелиные тела, вдобавок сцементированные взбаламученным песком. Бешеный
рой, растревоженный неумелым пасечником.
Опрокинутый набок хобот смерча, черным своим жерлом нацелившийся
втянуть случайную добычу.
Костя зажмурился и бросил "гоанну" вперед.
Тяжкий удар потряс платформу. Она едва не исполнила "поворот
оверкиль", но каким-то чудом устояла, трудно выровнялась. Вокруг завывало.
Костя открыл глаза. Ему показалось, что он лишился зрения: сплошная
серая пелена. Будто он прямо отсюда, не покидая "гоанны", как есть, вдруг
во второй раз в жизни вляпался в экзометрию.
И только вверху, над головой, проступали еще мутно-багровый глаз
Старшего Солнца да ослепительный зрачок Младшего.
Костя вынужденно отпустился от пульта и обмахнул ладонью забрало
"галахада". Но песок, будто наэлектризованный, вновь и вновь настырно лип
к шлему.
Платформа двигалась, но как-то странно, неуверенно, загребая правым
бортом. Ткнулась носом в почти неразличимый среди этого ада сеиф,
взбрыкнула - Кратов окончательно бросил к чертям управление, инстинктивно
вцепился в подлокотники, и вовремя: только поэтому он и не вылетел головой
вперед... Гнусно вихляясь, предоставленная самой себе "гоанна" переползла
через вершину сеифа и ухнула книзу. С омерзительным скрежетом заскребла
днищем по неровной тверди. "Ккуда ты, гадина!.." - мысленно завопил Костя,
одной рукой удерживая себя в кресле, а другой шаря по пульту, стараясь
перехватить управление, врубить "кошачью память" и уйти наконец отсюда.
Кажется, ему это удалось, потому что "гоанна" вдруг стала производить
диковатые на первое ощущение эволюции, рыская и творя реверансы кормой и
таким образом в деталях повторяя тот путь, что она неконтролируемо
проделывала секунды назад...
В этот миг их настиг очередной удар серого тарана.
Прямо перед собой Костя с леденящей отчетливостью увидел круглую, с
футбольный мяч, пчелиную башку, самоцветную мозаику вращающихся глаз и
отчаянное, слитое в сплошной сверкающий веер трепыхание тугих крыльев.
Затем тяжелое, сильное тело пушечным снарядом влепилось ему под дых. Костя
охнул и, как смог, сложился вдвое. Но "галахад" принял основную энергию
атаки на себя и выдержал. Благословенны будьте, сочинители Кодексов и
инструкций... Нагрудная броня, руки, колени - все залилось вязкой
полупрозрачной дрянью. Пальцы скользили по ослизлому пульту, срываясь.
Платформа клюнула носом и неожиданно легко продавила ребристую твердь
под собой. Та изошла трещинами, крошась и проваливаясь сама в себя,
обнажая какие-то запутанные, переплетенные, темные ходы с идеально ровными
стенками, круто загибавшиеся книзу и Бог весть на какой глубине
оканчивавшиеся. А оттуда, с этой неведомой глубины перла с гудом и гнусным
шорохом сплошная серая масса...
"УЛЕЙ!!!"
Внезапно с любострастным чмоканьем самопроизвольно сработали забытые
в сумятице страховочные лапы, неловко прихватив огромный "галахад" за
бока. Хоть какая-то, да помощь... Костя немедля взялся за пульт обеими
руками. Подавил нелепые потуги "кошачьей памяти" справиться с внешними
помехами, на которые она ну никак не была рассчитана. Швырнул платформу
кормой вперед и вверх - прочь от развороченных внутренностей улья, прочь
из этого страшного месива, наполовину живого, наполовину уже мертвого.
Ничего не видя перед собой, наобум и напролом повел ее туда, где, по его
расчетам, оканчивалась пчелиная ложбина и начиналась пустыня. Лихо
перепрыгнул через подвернувшийся сеиф - по ту сторону его взмученный песок
уже оседал, и можно было пусть как-нибудь да сориентироваться.
Рой не преследовал его. Не то потерял нарушителя покоя из виду. Не то
рассеялся, в тяжком потрясении от учиненного погрома.
Кратова колотила дрожь. Голова трещала и разламывалась от черной
ауры. Скорее, скорее бежать из-под ее удушливого крыла...
Он наконец-то вывел "гоанну" на знакомую дорогу к кораблю. Откинулся
в кресле, распустил оцепенелые мышцы. Тело упрямилось, никак не отходя от
схватки. Сердце прыгало.
"Капсула! Это из-за нее... Неужели я потерял капсулу?"
Стиснув зубы, Костя принудил себя оглянуться.
Капсула, надежно укрепленная в багажном отделении "гоанны", никуда не
делась. Она тоже была уляпана слизью, налипшими обломками крыльев и
какими-то радужными пленками.
Над невидимым за сеифами ульем курилось размытое серое облако. Словно
там оживал долго спавший вулкан.
В небесах, на обыденном фоне Старшего Солнца происходило что-то
странное. Непривычное, из ряда вон выходящее, режущее глаз.
Костя прищурился, напрягая зрение. Поднес козырьком ладонь к шлему.
Высоко, в самом зените, поперек небосвода бесшумно и грозно плыла
вереница красных пчел. Отсвечивающих кованой медью, огромных даже с такого
расстояния. И более всего сходных с эскадрой дирижаблей.
- Ты что, Костя? - спросил Фрост благодушно. - На тебе лица нет!
Он сидел в кресле драйвера, удобно развалясь, закинув ногу на ногу.
Откупоренная коробка с табаком соседствовала на пульте с чашкой кофе,
трубка была зажата в зубах и чадила. На центральном посту витали смешанные
экзотические ароматы. Возле ног Фроста застыл настороже крохотный, похожий
на шуструю белую черепашку с квадратным панцирем, робот-уборщик, в любой
момент готовый заглотать опадавшие на пол хлопья пепла.
- Я разрушил улей, - сказал Кратов сдавленным голосом.
Он затравленно порыскал глазами, ища, где бы сесть. Помедлив, добрел
до пульта, спихнул с одного из кресел наваленные Фростом бумаги и тяжко
плюхнулся. Экзобиолог наблюдал за ним с нескрываемым любопытством.
- Они напали на меня, - проговорил Костя. - Всем кагалом. Я потерял
ориентировку и... въехал в улей.
- И что дальше? - выжидательно спросил Фрост.
- Он обрушился. Потом я выцарапался наружу... Они не гнались.
- Они напали на тебя до того, как ты вломился в улей, или после?
- До того.
- Занятно. Как ты полагаешь, почему они напали?
- Не знаю. Может быть, хотели отнять ту пчелу, что я подстрелил. Они
были как бешеные...
- Занятно, - повторил Фрост. - Мы недооценили их. Знаешь что? - Он
помолчал, пыхтя трубкой. - Наверное, пока не следует говорить об этом
Сергею. К чему тебе лишние неприятности? Если обнаружится, что пчелы не
претендуют на почетный титул Чужого Разума, то можно расценивать
случившееся как забавный эпизод. Взбесившиеся насекомые едва не заели
вусмерть звездохода в скафандре высшей защиты!..
- А если обнаружится другое?! - плачуще спросил Костя.
- Гм... Тогда у нас будет еще время оценить ситуацию, - уклончиво
промолвил Фрост.
- Курт, - сказал Костя, глядя в стену. - Там были и красные пчелы.
- Красные? Те, что примерещились Гвидо? - Фрост усмехнулся. - А
зеленых ты не встретил?
- Красные пчелы, - повторил Кратов. - Это они... астрархи.
- Здорово придумал. Воображение у тебя, что твой фонтан. Впечатлили,
видать, наши байки про атипичную орбиту и застенчивых астрархов. Вот что,
Костя: не нужно упрощать и не нужно усложнять. А нужно приводить
доказательства. Если даже ты и впрямь повстречал красных пчел, была это,
скорее всего, редкая мутация, эндемик. Другие-то миссии ничего похожего не
находили, а ведь облазили всю Псамму, не в пример нам! - Он пристально
всмотрелся в лицо Кратова. - Да что это с тобой? Звездоход, ты же напуган
как бурундук!
- Конечно, напуган! И ты бы напугался... Мы наткнулись на Чужой
Разум, ты понимаешь?!
- Пока не очень. Что это на тебя нашло? Неужели красные пчелы
начертили перед тобой "пифагоровы штаны" или продиктовали формулу полной
энергии тела?
- Ничего они не чертили. Они совсем другие! Их мало, и они не
роятся...
- И только-то? Иногда случается, конечно, что устами младенца
глаголет истина. Но ведь ты далеко не младенец, Костя, не так ли? Прекрати
панику. Ты утомлен и взмылен, как рысак после забега. Прими холодный душ,
отдохни, выпей кофе. А пока ты все это делаешь, я надеюсь кое-что
прояснить. Тут как раз Гвидо вернется к ужину, посидим, потолкуем...
- Вернется?.. - Костя похолодел. - Где он?!
- Гвидо оседлал вторую "гоанну" и, как мог, направил ее в пустыню. У
него такая работа - ездить в пустыню во главе каравана из зондов. Между
прочим, вовсе в противоположную от улья сторону, если это тебя волнует...
Да не дергайся ты, ради Бога! С ним все в порядке. Сергей регулярно
донимает его своей опекой.
- Хорошо, - сказал Костя хмуро. - Я подожду. Но ты, пожалуйста,
поспеши со своими исследованиями. У меня нет сил ждать чересчур долго. Так
можно и с ума сойти.
Фрост неопределенно хмыкнул. Негромко насвистывая, собрал в охапку
свои бумаги, прижал подбородком коробку с табаком и ушел.
Костя включил главный видеал.
"Ничего вы не понимаете, - подумал он тоскливо. - Совсем ничего. А я
не могу объяснить. Нет у меня таких слов, чтобы до вас дошло, как же я
напуган".
Он привстал в своем кресле, подался вперед, налегая грудью на пульт.
Вершины удаленных сеифов дымились. Словно за ними скрывался
надвигающийся самум. Но вокруг корабля царили полная тишина и безветрие.
"Ничего вы не поняли..." - мысленно повторял Кратов, будто
заведенный. А сам точными, отработанными движениями увеличивал масштаб
изображения, приближал к себе эти зловещие дымные вершины.
Над сеифами восходил Рой.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Пустыня залилась красным.
Ковер багряного лишайника, распространяющийся вдаль и вширь прямо на
глазах. Шевелящееся карминное месиво. Языки раскаленной лавы, извергнутой
адским вулканом.
Кратов смотрел и не мог оторваться, как привороженный.
Тысячи, десятки и сотни тысяч стрелохвостов, равноногов, шипоносов и
прочей песчаной дряни и нечисти. Несметное сатанинское воинство. Мощные
тела, закованные в непробиваемый хитин всех оттенков красного. Выпученные
тупые глаза на стебельках, угрожающе распяленные жвалы... Перли вперед,
меся песок и себе подобных, пихаясь и лягаясь, наползая друг на дружку и
ни на градус не отклоняясь от цели.
Целью был корабль.
Кратов врубил панорамный обзор.
Они очутились внутри живого кольца. Точнее, живого купола, потому что
воздух был полон пчел, вращавших бесконечный хоровод над кораблем. Под
куполом господствовали ненависть и страх. Черная аура.
Дверь центрального поста распахнулась. На пороге стоял Варданов.
- Что происходит? - спросил он неприятным голосом.
- Вы... тоже почувствовали? - пробормотал Костя.
- Мертвый бы почувствовал.
Ксенолог прошел к пульту, оперся о него ладонями. Он был бледен, на
лбу проступала мелкая испарина.
- Невозможно, - сказал он хрипло. - Такое психодинамическое давление!
Как? Почему?!
- Это из-за меня, - прошептал Костя.
- Вы слишком себя цените, драйвер. Я все знаю. - Варданов жестом
остановил его, уже изготовившегося было сознаться во всем. - И про улей, и
про красных пчел. Такое чувство, будто нас намеренно подвергают
искушениям. Как святого Антония... Вот вам пчелы. Мало? Вот вам КРАСНЫЕ
пчелы, которые не строят ульев и не роятся. Еще не верите?! Тогда получите
скоординированные действия всего биоценоза... Знать бы, кто за всем этим
прячется, что за падший ангел!
- Почему вы ищете падшего ангела, когда и так ясно, что вот он, Чужой
Разум, прямо перед нами?! - горестно воскликнул Кратов.
- Где? - громко вопросил Варданов. - Покажите мне его? Не вижу. Вы
полагаете, все это - Чужой Разум? - Он ткнул пальцем в серо-красное
мельтешение на экране видеала. - Чушь! Обычная реакция симбиотических
сообществ на грубое вмешательство извне... Курт только что провел
ментографирование вашей пчелы. ОНА НЕРАЗУМНА!
- Этого не может быть, - сказал Костя.
- Алармист вы, а никакой не звездоход, - лязгнул Варданов. - Выдумали
себе крылатых жукоглазых астрархов, ввергли себя в истерическое состояние
и ждете, что мы его с вами разделим. Напрасно! На этой планете нет разума.
А есть только флора и фауна. Вы неосмотрительно нарушили благополучие
одного из наиболее высокоорганизованных биоценозов. Теперь мы имеем
неудовольствие наблюдать его реакцию на вашу ошибку...
- Этого не может быть, - повторил Кратов.
- Прекратите ныть, - поморщился ксенолог. - Если вы немедленно не
возьмете себя в руки, по прибытии на базу я просто вынужден буду заявить о
вашей профессиональной непригодности. Драйверов, наделенных
впечатлительностью кисейных барышень, нам только не хватало!
- Хорошо, - сказал Костя. - Пусть. Алармист, кисейная барышня... Но
что прикажете делать с этим? - Он кивнул на экран.
- Ничего не делать! Что за неконтролируемые позывы к немедленному, а
главное, ничем не мотивированному действию?! Их гонит инстинкт. Пусть
лезут напролом. Пусть попробуют корабельную броню на зубок. Я думаю, она
очень скоро придется им не по вкусу.
- А как же быть с Маони?..
- С ним быть следующим образом, - жестко сказал Варданов. - Если к
моменту его возвращения этот бестиарий еще не рассеется естественным
образом, вам придется позаботиться о расчистке местности. Надеюсь, вы еще
не утратили вкуса к стрельбе из фогратора?
- По пчелам я стрелять не стану, - сказал Кратов упрямо.
- Отчего же вы не станете?! - язвительно полюбопытствовал Варданов. -
Кажется, вы порядком запамятовали условия вашего контракта. Вынужден
напомнить: "...обеспечивать безопасность корабля и экипажа". Вот и будьте
любезны... Впрочем, если в вашем распоряжении имеются иные средства
массового устрашения, окажусь только рад.
Пренебрежительно выпятив нижнюю губу, он потыкал в сенсоры дальней
связи.
- Гвидо, как ваши дела? - осведомился он нарочито беззаботным
голосом.
- Мои-то дела хороши, - отозвался Маони. - А вот что там творится у
вас? Я вижу облако взбаламученного песка...
- Ничего серьезного. Местные обитатели решили нанести нам визит
вежливости. Работайте спокойно, к вашему возвращению это бесчинство будет
пресечено.
Варданов прервал связь и холодно посмотрел на Кратова, напряженно
застывшего в своем кресле.
- Вам что-то неясно, драйвер? - спросил он.
- Да, - сказал Костя. - Мне неясно, куда пропала ваша прежняя
осмотрительность.
- Она никуда не пропала. Но в данный момент нет ни малейших оснований
для тревоги. Серые пчелы неразумны. Посему эта проблема для меня более не
существует.
- Но есть еще красные пчелы.
- Допустим, они есть. И что же? Род пчел может подразделяться на два
вида. Вполне обычная картина. Один вид мы в какой-то мере изучили.
Завтрашний и несколько последующих дней посвятим поискам биотопа второго
вида. А отыскав улей красных пчел, буде таковой имеет место, повторим
процедуру исследований. И, по всей вероятности, закроем и эту проблему.
Это скучная работа на скучной планете, драйвер. Но мы должны спокойно и
хладнокровно довести ее до конца.
- Как угодно, - сказал Кратов потухшим голосом. - Но добывать вам
красную пчелу я не поеду.
- Что вы никуда не поедете, я вам обещаю, - усмехнулся Варданов.
- И еще... Я хотел бы поговорить с Куртом.
- Не смею препятствовать. Он у себя в каюте. Идите и выслушайте все
из первых уст. Может быть, это принесет вам успокоение.
Костя мысленно сосчитал до пятидесяти. "Это мой старший товарищ, -
повторял он про себя. - Он умнее. Он кругом прав. Всегда и во всем. А я -
своенравный и глупый наглец. И я буду делать то, что мне предпишут
старейшие и умнейшие. И буду занимать то место, какое мне укажут. И не
высовываться со своим никому не интересным щенячьим мнением". Раздражение
не проходило. Оно лишь интерферировало с черной аурой пустыни. Ничего
доброго такая подпитка извне не сулила.
Он вдруг ударил кулаком по подлокотнику кресла - Варданов, с
застывшей улыбкой приникший к экрану, вздрогнул и, негодующе нахмурясь,
обернулся... Костя встал и быстро вышел, не произнося ни слова.
Уже за дверью, в недосягаемости для посторонних глаз, он остановился
и обхватил голову руками.
"Что нужно, чтобы они поняли? Что еще должно произойти?!"
- Курт! - позвал Костя и коснулся сигнального сенсора на двери.
Из каюты не доносилось ни звука.
- Ку-урт! - повторил Костя и побухал кулаком.
Молчание.
- Тогда не говори, что я вломился без спросу, - громко объявил Кратов
и решительно открыл дверь.
После коридорного полумрака по глазам резануло ослепительно-ярким
светом. Сощурившись, Костя перешагнул через порог. Под ногой что-то
противно кракнуло.
Коробка из-под табака. Она валялась на полу, кратовский ботинок
обратил ее в лепешку. За ней тянулась дорожка золотистой трухи.
- Курт, - еще раз окликнул Костя, уже совсем тихо.
Он непроизвольно потянул носом. К табачному дыму, рассеянному в
воздухе, примешивался совершенно посторонний, незнакомый, сырой запах.
Фрост сидел в кресле спиной ко входу. Его рука свисала через
подлокотник, выпустив из разжатых пальцев едва дымящуюся трубку, голова
завалилась на плечо. Казалось, экзобиолога прямо посреди работы сморил
внезапный приступ сна.
Костя деликатно кашлянул и встряхнул Фроста за плечо.
Пальцы погрузились в горячее и липкое.
Странный звук привлек внимание Кратова, пока он в оцепенении
разглядывал испачканные пальцы. Словно редкие капли дождя мерно
постукивали по полу.
Костя резко крутанул кресло к себе.
Отшатнулся, не сдержав крика.
Со всхлипом набрал полную грудь воздуха - воздух сопротивлялся, никак
не желал проходить сквозь передавленное спазмами горло.
Чтобы не упасть, оперся рукой о заваленный бумагами стол. Ноги
подсекались, как если бы в них разом лопнули все сухожилия. От пальцев на
белой бумаге пролег жирный красный след.
То, что находилось в кресле, Фростом уже не было. Бесформенный
обломок черепа, без лица, в лохмотьях кожи и тканей, каким-то чудом
державшийся на шее. Вмятая, расплющенная грудная клетка с вывернутыми
наружу кусками ребер, словно она взорвалась изнутри, и левое плечо с
совершенно уцелевшей рукой... Все остальное обратилось в комья
окровавленного мяса.
И повсюду, даже на потолке - брызги крови.
В дальнем углу снова послышалось негромкое постукивание.
Заледенев от ужаса, Костя буквально отодрал взгляд от кресла и
медленно переместил его на источник звука.
Серая пчела возилась в герметическом керамитовом боксе. Ей было
тесно. Она негромко шуршала крыльями, нервно перебирала передними лапами,
стучала коготками по прозрачной, в кровавых потеках, стенке.
Костя попятился к выходу, лихорадочно отирая пальцы о свитер, не имея
сил повернуться спиной ко всему этому кошмару.
Кто-то разглядывал его. Пристально, тяжело, примериваясь к нему как к
очередной жертве.
Но в каюте никого не было. Лишь останки Фроста, пчела, да еще
неподалеку от бокса громоздилось знакомое чучело стрелохвоста с угрожающе
воздетыми клешнями. Клешни были сомкнуты, с них свисали какие-то спутанные
лохмы.
Костя захлопнул дверь. Прислушался - тишина. Он привалился к двери, с
несообразной силой сжимая пальцами ее рукоятку.
- Нет. Нет...
Смертельный холод сменился выжигающим все на пути жаром, который
толчками поднимался из самых недр души и никак не мог вырваться на
свободу. Какая-то невидимая преграда, перепонка мешала ему. Костя стоял, с
овечьим смирением прислушиваясь к этому клокотанию внутри себя. Сознавал,
что нельзя теперь вот так просто стоять и ждать, что произойдет с ним,
вокруг него или на значительном от него удалении. Что не осталось ни крохи
времени на переживания, и нужно действовать, действовать, действовать...
Он вдруг обнаружил, что в такт этим внутренним толчкам давно уже
бьется затылком о стену и не имеет воли прекратить эту бессмыслицу.
- Не-е-ет!..
Вот и случилось то, чего он ждал.
Ничего уже не изменить, не исправить, не переиграть. Ничего уже не
будет по-прежнему. Через неразрывность времен пролегла трещина. Между
прошлым и будущим, через настоящее. И каждое новое мгновение вонзается в
нее очередным клином. Взломанный улей... пчела в прозрачном узилище...
уничтоженный Фрост... Это необратимо, это навсегда.
Но что следом?..
- Сергей Эдуардович, - позвал Кратов.
Он не узнал своего голоса.
Варданов выглянул из центрального поста.
- Что еще? - спросил он недовольно. - Надеюсь, Курт нашел доводы,
доступные вашему восприятию?
- Он мертв, - сказал Кратов. - Убит.
- Как убит? - Варданов нахмурился. - Что вы несете? Я десять минут
назад... - Он помолчал. - Как это могло случиться?.. - И снова осекся.
- Курт убит, - повторил Костя. - Это страшно. Там все в крови.
Варданов наконец отклеился от двери центрального поста и подошел,
отчего-то на цыпочках.
- Убит, - сказал он ровным голосом. - Убит. Я должен это видеть.
Он потянулся к дверной рукоятке и наткнулся на костины пальцы, все
еще сомкнутые на ней вмертвую.
- Нельзя входить, - без выражения промолвил Кратов. - Убийца еще там.
- Убит, - сказал Варданов. - Курт убит. - Его лицо вдруг сделалось
похоже на гипсовую маску. - Кто же?.. Пчела? Вырвалась из бокса?
- Может быть, - пробормотал Кратов. Он чувствовал, что от него
ускользает какая-то важная деталь. И никак не мог сосредоточиться: перед
глазами все плыло. - Да нет, что я говорю... Пчела на месте. Убивала не
пчела, Сергей Эдуардович.
- Тогда кто?
- Стрелохвост.
- Откуда он там взялся?!
- Чучело. Курт вчера добыл стрелохвоста и сделал из него чучело. И
напугал меня в коридоре... Я вспомнил: тогда клешни у стрелохвоста были
разжаты. Сегодня они сомкнуты.
- Это ничего не значит. Велика важность - клешни сомкнуты!.. Курт мог
сам, по своей прихоти, изменить позу чучела.
- Конечно, мог. Но больше там некому на него напасть.
- Вы хотите сказать, что выпотрошенный стрелохвост внезапно ожил и
убил Фроста?!
- Да, так и было. Но стрелохвост был только орудием...
- ...которым управляла пчела? Этаким местным зомби?
Костя кивнул.
- Как это возможно?!
- Я не знаю.
- Серая пчела ДЕЙСТВИТЕЛЬНО неразумна.
- Не знаю...
Варданов задумчиво оборотил лицо к видневшемуся в дверном проеме
центрального поста краешку видеала, демонстрировавшего шабаш среди песков.
Волны красных тел, с тупым автоматизмом накатывавшие на корабль. И серые
гудящие тучи в небесах.
- Вы правы, - сказал он медленно.
- В чем? - горько спросил Костя.
- Во всем, драйвер, во всем.
- И что же нам теперь делать?
Ксенолог посмотрел на него долгим взглядом.
- Я предупрежу Маони. Он должен вернуться на корабль. Нам с вами,
драйвер, предстоит еще придумать, как помочь ему сделать это. А вы тем
временем наденьте "галахад". Не забудьте фогратор.
- Фогратором я спалю полкорабля, - поспешно сказал Костя.
- Это на крайний, безвыходный случай. Если вдруг обнаружится, что
"галахад" вам не помогает... Попробуйте уничтожить эту нечисть чем-нибудь
тяжелым. Или острым. Ее нельзя оставлять рядом с Фростом.
- А пчела? Как поступить с ней?
- Пчелу трогать не надо, - после паузы сказал Варданов. - Как
поступить с пчелой - это для нас троих будет следующей задачкой...
"Он ничего не может мне сделать. Будь он хоть кто, хоть сам дьявол.
Звездоходы рассказывали: случалось и такое. Но и дьявол пасовал перед
"галахадом". Если, конечно, освятить его перед использованием..."
Костя неуклюже протиснулся в каюту и тут же закрыл за собой дверь. На
всякий случай, с трудом орудуя пальцами в толстенных перчатках, закрыл ее
на замок.
"Если кто и выберется отсюда, так только я один. Зарубите себе это на
носу. Вернее, я вам зарублю. Вот этим самым мачете".
Снова тот же взгляд. То же спокойное, расчетливое внимание. Никаких
эмоций. Одна лишь оценка его как возможной мишени.
И страшное кресло прямо перед ним.
Кратов набросил на шлем светофильтр. Цвета исказились, стерлись,
красное стало серым...
- Вы ничего мне не сделаете, сволочи! - громко сказал Костя, выставив
перед собой бритвенно-острый мачете, позаимствованный из набора средств
специальной экипировки. Тех, что до сей поры ни разу не сгодились на этой
планете.
Но ничего и не происходило.
Пчела в боксе продолжала возиться и скрестись. Чучело стрелохвоста
торчало на прежнем месте, никак не проявляя заключенной в нем зловещей
силы. Да и взгляд этот неприятный, похоже, попросту мерещился.
Костя перевел дух. Расслабил напряженные плечи, переложил мачете в
левую руку. Поискал глазами что-нибудь подходящее - простыню либо
скатерть, чтобы укрыть Фроста...
Стрелохвост бесшумно возник рядом. Словно красная молния чиркнула в
неподвижном воздухе.
Очевидцы так и описывают: вот он за десятки метров, а вот он уже
здесь. И готов убивать, полосовать своими стальными клешнями, сечь
ядовитой стрелой... Неудивительно, что Фрост был застигнут врасплох. Любой
на его месте был бы обречен.
Растопыренные клешни скребнули по нагрудной броне "галахада".
Костя вскрикнул, покачнулся, но устоял. А затем обрушил на голову
твари свой мачете. Лезвие прошло насквозь, почти не встретив
сопротивления: хитиновые пластины легко расступились, под ними обнажилась
пустота.
"Зомби, самый настоящий зомби!.."
Обезглавленное тулово, такое же пустое, уже вслепую размахивало
клешнями, по-скорпионьи выгибало хвост, чтобы зацепить противника
иззубренной стрелой. Кратов с размаху рубил по нему, содрогаясь от
омерзения, смешанного с жутковатой оторопью. Потом догнал корчащийся
хвост, который еще жил и пытался уползти под кресло, и растоптал его.
Пчела прекратила возню, подобрала лапы и застыла.
Кратов шагнул к ней, поигрывая мачете.
- Как бы я хотел... - сказал он непослушными губами. - Если бы можно
было...
Он остановился на полдороге.
"Нельзя, - подумал он. - Ничего тебе нельзя. После того, что ты
натворил. А ей можно все. Справедливость на ее стороне. И это не ты будешь
мстить ей за Фроста, а она тебе. И за улей, и за себя. Да и за Фроста,
кстати, тоже. Господи, смилуйся над нами".
Варданов, по-прежнему на цыпочках, появился за его спиной.
- Ну как, успешно? - спросил он негромко.
Костя кивнул. В огромном "галахаде", едва вписывавшемся в тесный
коридор, с мачете наперевес он ощущал себя чрезвычайно нелепо.
- Теперь я могу туда зайти?
- Да... если хотите.
Варданов отстранил его и, потоптавшись на пороге, вошел в каюту
Фроста. Кратов молча наблюдал за ним - отчужденно, будто из зрительного
зала. Светофильтр, все еще надвинутый на шлем, лишь усугублял его
отстраненность от происходящего. Ксенолог потерянно бродил между
разбросанными вещами, с опаской поглядывая под ноги. Возле пчелы он
ненадолго задержался.
- Идиотское положение, - сказал Варданов, выходя наконец.
Он был бледен. Когда его рука дернулась, чтобы машинально
помассировать виски, видно было, как мелко дрожат пальцы.
- Нужно что-то предпринять, - продолжал он. - Нельзя оставлять все
как есть. - Варданов криво усмехнулся. - Помните, у Шекспира: "Средь поля
битвы мыслимы они, а здесь не к месту, как следы резни..." А я даже не
знаю, что нужно делать.
- Я тоже, - признался Костя. - Может быть, поместить ЭТО в
холодильную камеру?
- Да, конечно, - кивнул Варданов. - Но прежде следует освободить
камеру от всевозможных экспонатов. Курт использовал ее для своих целей. И,
очевидно, не совсем по назначению. Займитесь этим, а я здесь... приберусь.
Камера и в самом деле была загромождена прозрачными капсулами, общим
числом десятка полтора, в которых Фрост хранил добытых им ранее местных
тварей. Тут были и небольшой красный равноног, и парочка красных
шипоносов, и диковинный красный же рогатый щитоголов, и еще какие-то
красные инсектоиды, названий которых Костя не знал... Избавившись от
скафандра, он сгружал покрытые изморозью капсулы на тележку и переправлял
их в жерло утилизатора, где они пропадали без следа. И уже ни при каком
стечении обстоятельств уже не могли вдруг обратиться в убийц-зомби.
На некоторое время Кратов сумел раствориться в этой работе. Ему было
зябко, руки горели от прикосновения к холодному, но груз болезненных
воспоминаний отошел куда-то на второй план.
Однако камера быстро пустела, и все неминуемо возвращалось на круги
своя...
Он вышел к Варданову, который дожидался в коридоре. У ног его стоял
прикрытый белой материей керамитовый бокс, вроде того, в котором маялась
серая пчела. В каюте все было расставлено по местам, свет притушен, по
полу хлопотливо шныряли черепашки-уборщики.
- Вот и все, - сказал Варданов, дергаными движениями сдирая с рук
перчатки и швыряя их на съедение уборщикам.
Вдвоем они занесли бокс в холодильную камеру и наглухо закрыли за ним
стылую дверь. Несколько минут постояли молча.
- Тяжело, - наконец промолвил ксенолог. - Но придется оставить
переживания до прибытия на базу.
- А получится?
- Надо постараться... Вам ничего не почудилось, когда вы были в каюте
Курта?
- Взгляд, - сказал Костя.
- Что-то вроде того. Неприятное ощущение. Корабль, кажется, прекрасно
защищен. Внутри него мы в полной безопасности. Если пренебречь нелепыми
случайностями, вроде злополучного стрелохвоста... Однако же, создается
полная иллюзия его прозрачности. Мы ходим по корабельным помещениям,
разговариваем, размышляем, а в это время за нами внимательно наблюдают
чужие глаза. И делают это, заметьте, без особой доброжелательности.
- С чего бы им питать к нам добрые чувства? - пожал плечами Кратов.
- Справедливое замечание... Теперь наша задача - вернуть Маони.
Они прошли на центральный пост. Варданов пробежался пальцами по
сенсорам внешней связи.
- Гвидо, - позвал он.
Из динамиков доносился один лишь слабый, будто удаленный на громадное
расстояние, гул, который перемежался треском помех.
- Варданов вызывает Маони, - повторил ксенолог. - Гвидо, отвечайте!
Гул понемногу затухал, и на его место заступала полная, ничем не
нарушаемая тишина.
- Гвидо! - крикнул Варданов. - Бесполезно, - вдруг сказал он
абсолютно спокойно и сел. - Я боюсь об этом думать, но, по всей
вероятности, они его нашли.
- Он в "галахаде", - сказал Кратов, кусая губы. - И у него фогратор.
- Возможно, у пчел есть средства, чтобы совладать со скафандром
высшей защиты. Мы же, как выяснилось, ничего не знаем... И вряд ли Гвидо
сумеет воспользоваться оружием. Он не любит стрелять так, как вы. Когда
иного выхода не останется, он может опоздать пустить фогратор в дело.
- А если вызвать базу?
- Пожалуй, - после непродолжительного раздумья согласился Варданов. -
Тем более, что сейчас это просто непременно нужно сделать... - Он снова
поколдовал над сенсорами. Затем звучно произнес: - Пустота. Вакуум! О чем
это свидетельствует?
- Только о том, что отказала аппаратура связи, - предположил Костя.
- Нет, драйвер! Аппаратура в полном порядке, спросите у когитра.
- И спрошу, - сказал Костя. - Когитр, сообщите состояние бортовых
систем связи.
- Состояние активное, - скучным голосом ответил когитр.
- Почему же она не работает?
- Ответить не могу. Предположение: внешняя непроницаемость для
ЭМ-связи. Возможно присутствие над кораблем изолирующих полей
специфической природы...
- Вот видите, - сказал Варданов. - Нас просто лишили связи. Это
замечательно! Вообразите, каким мощным технологическим потенциалом должна
располагать эта цивилизация, чтобы подавить нашу ЭМ-связь!
Костя в недоумением вытаращился на ксенолога. Тот выглядел
чрезвычайно удовлетворенным.
- Вот что, драйвер, - произнес Варданов. - Я хотел бы, чтобы вы с
предельным вниманием выслушали то, что я сейчас скажу. Это важно, и это
надлежит запомнить.
- Ну, пожалуйста... - сказал Кратов неуверенно.
- Теперь многое становится понятным, - продолжал Варданов. -
Например, очевидно, что никуда эти таинственные астрархи не исчезали. Они
здесь, рядом. Просто мы оказались не в состоянии точно их
идентифицировать. Мы избрали неверную тактику - и потерпели сокрушительное
фиаско. И вынуждены расплачиваться за ошибку дорогой ценой.
- А чему вы так радуетесь?! - поразился Костя.
- Повода для оптимизма у меня и вправду недостаточно, но я доволен
хотя бы обретенной ясностью. Все гораздо проще, чем мы тут фантазировали,
драйвер. И простота эта - в сложности! Не нужно было охотиться за всеми
этими красными ползучими формами. То есть, конечно, определенный
познавательный интерес они, вне всякого сомнения, представляют. Более
того, в ксенологической модели разумной цивилизации Псаммы им отведена
вполне определенная роль. - Варданов уже не говорил, а по своему
обыкновению вещал. Поучал и вразумлял, и наставлял на путь истинный. И
Костя понемногу уступал, против воли втягиваясь в столь же ненавистную,
сколь и привычную роль вынужденного неофита... - Это всего лишь роботы!
Впрочем, "роботы" сказано чересчур сильно. Это орудия, эффекторы.
Разумеется, они наделены некоторым количеством степеней свободы, как
всякое живое существо. И с наших человеческих позиций они являются
нормальными представителями традиционной фауны. До определенного момента
это красное воинство вполне независимо в своих поступках. Стрелохвост
нападает на все, что движется. Равноног питается синей колючкой и обладает
не только конечностями равной длины, но и философским равнодушием к
большинству внешних раздражителей, отчего всецело заслуживает названия
"равнодух". Шипонос роет в песке нору, укрепляет ее стены клейкими
выделениями и откладывает там яйца. Все происходит естественным порядком,
покуда никто из этих тварей НЕ ВОСТРЕБОВАН.
Костя, которому происходящее сильно напоминало пир во время чумы, все
же не удержался:
- Это пчелы их востребуют?
- Вы угадали, драйвер. Серые пчелы. А если быть предельно точным,
Рой. Пару часов назад мы совершенно однозначно установили: изолированная
пчела неразумна. Ею, как отдельно взятой особью, руководят простые
инстинкты. Ее проявления высшей нервной деятельности мало чем отличаются
от тех, что уже известны применительно к стрелохвостам и прочей нечисти...
Но любая изолированная клетка человеческого мозга также неразумна! И даже
более неразумна, чем серая пчела. Хотя бы это был гениальнейший мозг. А мы
добросовестно пытались составить заключение о разумности
одной-единственной клетки гигантского супермозга, каким является Рой серых
пчел.
- То, что летает - мозг, а то, что ползает - руки?..
- Все же термин "эффекторы" мне нравится больше. Так или иначе, Рой
вертит ползучими пустынниками как ему заблагорассудится. И, как мы
убедились, наши представления о способах связи между Роем и его
эффекторами весьма неполны. Видимо, контроль над эффектором настолько
полон и глубок, что мы даже не в состоянии это себе вообразить. Где-то на
мышечном, клеточном уровне! Стрелохвост был лишен всех внутренних органов,
ткани его мышц были обработаны напрочь тормозящими всякие реакции
консервантами, но еще не закончились слабые биологические процессы. И
этого оказалось достаточно, чтобы Рой превратил его в зомби.
- Причем здесь Рой? Там же была только одна пчела.
- Одна клетка мозга, драйвер. Тупая, как амеба-переросток, которую
снабдили конечностями и крыльями. На что она годится?.. Разве что на роль
ретранслятора и усилителя! И она прекрасно выполнила свою задачу, доведя
злую волю Роя до орудия, способного ее воплотить. Этот взгляд, который
преследует нас повсюду...
- Черная аура, - пробормотал Костя.
- И последнее. Не принимайте меня за полоумного фанатика, которому
вместо того, чтобы искать пути избавления, вдруг приспичило
поразглагольствовать на ксенологические темы. - Кратов покраснел. - Этот
Рой... мы пока еще не до конца представляем границы его могущества. Он уже
лишил нас связи. Никто не знает, что ждет каждого из нас в следующий
момент. Может быть, Рой придумает, как раздавить корабль, словно гнилой
орех... Поэтому я счел необходимым разделить мое знание на двоих. И
повысить тем самым вероятность того, что оно сохранится и дойдет по
назначению, если со мной что-нибудь случится. Разумеется, я не
преувеличиваю его ценности, ведь это всего лишь гипотеза...
- А если что-нибудь случится с нами обоими?
- Нас слышал когитр. Он - третий. Я не думаю все же, что Рой решит
уничтожить корабль. У него сейчас иная цель.
- Да, - сказал Кратов. - Он явился сюда за собственной клеточкой.
Может быть, вернуть ее, и он уйдет?
Варданов помолчал, глядя на экран.
- Вам покажется, что я все усложняю, - промолвил он наконец. - Но у
меня ощущение, что он не уйдет. И мы живы, пока пчела на корабле.
- Заложник? - хмыкнул Костя.
- Да, заложник. И мы, безусловно, вернем ее Рою. Но за мгновение до
того, как стартовать. Коли выяснилось, что попросту нарушена связь, то
Маони вполне еще может быть невредим. Поэтому мы стартуем, когда он будет
на борту. Или когда убедимся, что он не вернется. Но тут возникает целый
спектр вариантов. Например, через трое суток, если мы не выйдем на связь,
нас начнут искать...
- Еще один вопрос, - сказал Костя. - Так, из праздного любопытства...
А какое место в вашей гипотезе отведено красным пчелам? Которых мало и
которые не роятся?
Ксенолог бледно улыбнулся:
- Честное слово, не знаю, как их туда вогнать.
Корабль надсадно выл. Этот доисторический вой, то стихавший, то снова
набиравший мощь, мог быть услышан за десятки километров. В пустыне, где
самым громким звуком до сей поры был шорох песка, он разносился, должно
быть, до границ материка.
- Что сказано в отчетах Фроста? - спросил Кратов. - Может быть, пчелы
не только слепые в наших границах спектра, но еще и глухие?
- Со слухом у них нормально, - досадливо поморщился Варданов. - Но вы
правы, это безнадежно. Скорее мы сами сойдем с ума от этих иерихонских
труб, чем они испугаются...
Корабль стонал, будто раненый великан. Осаждавшие его полчища,
поначалу словно бы в изумлении отпрянувшие, - что дало повод к взрыву
ликования на центральном посту, - быстро опомнились и впредь на
акустические удары никак не реагировали. По-прежнему сплошной красный
лишайник наползал на корабельную броню и, не умея там закрепиться,
откатывал назад. И по-прежнему надо всем творящимся водил нескончаемую
круговерть злокозненный серый Рой.
- Во всяком случае, Маони нас услышит, - заметил Костя.
- Если он жив... Вопрос еще, как он наши вопли воспримет. Как сигнал
о том, что мы тоже покуда живы, или как призыв немедленно вернуться?
- Боюсь, что я на его месте думал бы только о втором.
- Тогда нас ожидают новые испытания, драйвер. Мы вынуждены будем
прибегнуть к оружию, чтобы расчистить проход для Гвидо. Или отключить все
внешние раздражители, с головами залезть под подушки и трусливо выждать,
когда снаружи все закончится естественным образом.
- А если попробовать развернуть над кораблем купол изолирующего поля?
Во-первых, мы оттесним Рой, а во-вторых, можем попытаться сформировать
туннель...
- Неплохая мысль, - безразлично сказал Варданов. - Попробуйте.
- Когитр! - позвал Костя.
- Бортовой когитр слушает.
- Полную защиту на корабль!
- Понятно. Активизирую генераторы защитного поля.
- Ну?!
- Не выполнено, - сказал когитр смущенно. - Генераторы работают. Но
купол не формируется. Что-то мешает.
- Что, что тебе мешает?!
- Не могу определить. Помехи неустановленной природы. Поле
разрушается прямо над кораблем.
- Как я и ждал, - промолвил Варданов. - Такой силище ничего не стоит
целую планету передвинуть с орбиты на орбиту. Черта ли ей в нашем
изолирующем поле?.. Мне страшно думать о том, что происходит сейчас. Но
еще страшнее вообразить, что МОГЛО БЫ произойти. Ведь не разори вы тот
злополучный улей, на галактической базе уже лежали бы наши отчеты вкупе с
общим заключением о пригодности планеты к колонизации. И на Псамму
обрушились бы колонисты. Затеяли бы строить города, насаждать оазисы среди
песков, грести из недр минералы и воду. И по необходимости без оглядки
уничтожать всяких там равноногов да шипоносов. В конце концов очередь
неизбежно дошла бы и до пчелиных ульев. И тогда здесь развернулся бы
Армагеддон.
- Планета схватила нас за шиворот в последнюю минуту, - уныло покачал
головой Кратов. - Да еще как схватила... И мы сидим теперь сирые и голые.
И ждем хоть какого-то конца.
- Маони должен быть уже близко, - сказал Варданов.
Костя с усилием провел ладонями по лицу.
- Что, что мы еще можем сделать? - спросил он. - Думайте, прошу вас.
Вы же старше и умнее!
- Вы станете стрелять в Рой из фогратора? - усмехнулся Варданов.
- Нет, нет, я же говорил... Вы плохо придумали. Думайте еще!
- У нас больше нет вариантов. - Ксенолог встал. - Вы - драйвер. Это
ваш корабль. Он снабжен бортовыми фограторами. Решайте сами. А я вам
больше не советчик и не помощник. Я ухожу. - Он усмехнулся. - Прятать
голову под подушку.
- Почему я должен решать? - зло спросил Кратов. - Это ВАША ошибка.
Это вы не узнали Чужой Разум. Вы и отвечайте!
- Разумеется, - сказал Варданов. - Вне всяких сомнений. Отвечать за
все буду именно я, исключительно я и единственно я... Когда пойдете к
себе, не сочтите за труд навестить и меня. Я должен вам кое-что показать.
Он ушел.
Костя сидел скорчившись в кресле, зажмурившись и сцепив зубы. Он
медленно стиснул кулаки и прижал их к ушам. Больше всего он боялся сейчас
увидеть на экране далекие очертания "гоанны" или услышать в динамиках
тревожный голос Маони.
Лишь бы ничего не происходило. Ничего - и чем дольше, тем лучше...
"Он оставил меня одного. Но он совершенно уверен, что спустя какое-то
время я тоже смалодушничаю, сдамся и последую за ним. А в награду он
продемонстрирует мне нечто по его мнению важное. Поделится еще
каким-нибудь бесценным на его взгляд знанием. А потом мы заточим себя в
собственных кельях, отныне не имея сил видеть друг друга... Между тем, как
Рой будет травить Маони сворой клешнястых краснопанцирных псов... Но
малодушие ли это? И что важнее - одна-единственная человеческая жизнь или
репутация всего человечества в глазах этого самого Роя? В мириадах
самоцветных фасеточных глаз?.. Варданов сделал свой выбор. А я?! Что
важнее лично для меня, простого драйвера, не обремененного жизненным
опытом, не укрепившегося по молодости ни в убеждениях, ни в заблуждениях?
И даже не связанного никакими инструкциями и Кодексами? Может быть,
истинное мужество именно в том и состоит, чтобы подняться и уйти подальше
от соблазнов разрубить все наличные гордиевы узлы мечом... или, что, в
общем, то же самое, фогратором. А поддаться соблазну, ухватиться за
фогратор и пустить его в ход - как раз самое постыдное малодушие... Так,
что ли, диктуют нам человеческие зрелость и мудрость? А если мне одинаково
отвратительны оба выхода из этого тупика, как тогда быть?!"
"Костя, - сказал Фрост. - Хорошо, что я тебя застал. А не пора ли вам
улетать?" "Улетать? Ни в коем случае! Мы будем сидеть и ждать возвращения
Гвидо". "Не надо ждать. Забудьте о нем. Улетайте. Что вам здесь делать?
Скука: песок да колючка. Возьмем, к примеру, меня. Я на следующей декаде
хотел отправиться в систему Черный Парус. Ну да теперь уж, видно, не
получится..." "Курт, это ты?! Откуда ты взялся? Почему ты здесь? Ведь тебя
же..." "Ты знаешь, зачем я пришел? Забрать твой фогратор. Он тебе ни к
чему, звездоход". "Думаешь, ни к чему?" "И ты тоже так думаешь. Ты же
научился думать". "Курт, постой, не уходи! Сейчас ты знаешь больше, чем мы
с Вардановым. Открой мне, чем все это кончится?" "Ни черта я не знаю,
Костя. Как я могу открыть то, чего еще нет? Там, где я, вообще ничего нет.
Такая же пустыня... и огни. Много огней... и никто ничего не знает. И,
самое подлое, знать не желает. Одиночество и скука". "Что это за туман, в
котором ты стоишь? Выйди из него, ну пожалуйста..." "Туман, потому что
сон. Ты спишь, Костя". - "Я сплю?! Мне нельзя спать. Как я мог заснуть,
когда такое творится?" "Улетайте, братцы. Еще есть шанс. Потом это будет
непросто - улететь отсюда. Бросить Гвидо в песках одного... Ты спишь, и
поэтому я еще застал тебя, чтобы проститься. А сейчас я уйду. Меня
зовут... Больше мы не увидимся, Костя, но ты не забудешь меня. Ты тогда
опоздал меня спасти". "Но разве я мог?.." "Тебе бы на полчаса раньше войти
в мою каюту - и возникли бы варианты. Но я был один - и пчела. И этот
паршивый зомби... Никогда не опаздывай спасать, звездоход... Я ушел...
Меня нет... Дальше ты один..."
...Костя вздрогнул, оторвал голову от пульта, заозирался. Перед
глазами танцевали бесформенные цветные тени.
Он поглядел на часы: прошло не более двадцати минут с того момента,
как они расстались с Вардановым.
"Чертовщина... Как я мог заснуть?! Да и сон ли то был?.. Все равно
нелепо. И стыдно. Дерьмо я, а не звездоход, правильно говорил Варданов.
Гнать такого из Корпуса Астронавтов поганой шваброй... Но, может быть, это
просто такая защитная реакция моего издерганного, затурканного мозга на
сплошной многочасовой стресс? Уж очень все выглядело реальным. Голос -
тембр, интонации. Выражение лица, извечная слегка растерянная полуулыбка.
Я еще не успел ничего этого забыть, еще полсуток не минуло, как я с ним
разговаривал. А он уже замурован в холодильной камере, но душа его, как
говорят священники и некоторые медики, еще бродит в окрестностях тела и
бьется о разделившую нас стену между Бытием и Небытием, взывая о
понимании... Неужели ему удалось на короткий миг проломить эту стену? И
зачем он явился ОТТУДА, что хотел сказать мне? Ведь это были не его слова.
Чужие. Курт никогда бы не убеждал нас бросить Маони одного в пустыне и
дать деру... Почему? И разве не к тому толкает меня Варданов? Наверное, я
сам в этом приступе бреда вложил слова Варданова в уста Фроста. Или все же
был в моем сне кто-то третий, совершенно посторонний?!"
Костя увеличил изображение на экране, произвольно выхватывая из
серого смерча одну пчелу, другую, третью... Ничем не различимые между
собой, частички единого целого.
И неотступно следящий за ним безглазый взгляд.
- Вы хотите диктовать мне, как поступить? - спросил Кратов жестко. -
Вы все, снаружи и внутри... умники-разумники, ксенологи, астрархи и прочая
и прочая? Будто я чучело какое и мной можно крутить-вертеть как вам
заблагорассудится. Мечтаете и из меня вылепить ручного зомби? Вот вам! Мне
вверено благополучие экипажа, и я его обеспечу. Нравится вам это или нет!
Он поднялся, запер оставленную Вардановым дверь и снова вернулся в
кресло. Но уже другим. Не расслабленным, потерявшимся юнцом, а
звездоходом, драйвером, хозяином корабля.
- Хватит выть, - сказал он резким голосом.
- Выполнено, - помедлив, откликнулся когитр.
На пустыню рухнула тишина. Кратов посидел с полминуты, привыкая к
ней, испытывая подлинное блаженство и успокоение.
- Хорошо, - наконец промолвил он. - Теперь так. Бортовой фогратор к
бою.
- Запрещено Кодексом исследовательских миссий...
- Заткнись!
- Цель?
- Все, что движется. - Он поразмыслил и поспешно поправился: - Кроме
объектов земного происхождения. Людей и машин.
- Не выполнено, - сказал когитр. Кратов яростно зашипел, и когитр
добавил: - Непосредственной угрозы кораблю не существует. Поэтому вам
следует принять на себя ответственность за нарушение Кодекса и сделать об
этом устное заявление.
- Я, Константин Кратов, драйвер исследовательской миссии на планету
Псамма, отменяю действие всех без исключения Кодексов и инструкций, за что
готов отвечать своей честью и имуществом... Достаточно? Выполняй!
- Не выполнено.
- Опять что-то мешает?!
- Да, - сконфуженно подтвердил когитр.
- Ну и катись!..
"Ничего уже не будет по-прежнему".
Он вспоминал об этом, покидая центральный пост и идя по коридору в
направлении шлюзов. У дверей каюты Варданова он задержался и даже поднял
руку, чтобы постучаться. Но опустил ее и даже выругал себя за колебания.
Ему нельзя было медлить. Потому что там, за бортом, оставался Маони. А он
сам подспудно искал хоть какой-то поддержки своему решению. И, не найдя
ее, вполне мог повернуть назад.
"Ничего не изменить".
Он неторопливо, без излишней суеты, влез в "галахад" - никогда,
кажется, не проделывал это с такой частотой, как в этот день. Опустил
забрало, набросил светофильтр, полностью отгораживая себя от внешнего
мира. Включил кондиционирование внутри и полную защиту снаружи.
"И не будет обратной дороги".
Он сдвинул шторку, за которой в стенной нише хранилось оружие. На
мгновение испытал неуверенность: а вдруг Фрост и вправду забрал то, за чем
приходил?..
Но фогратор был на месте.
Едва только диафрагма люка раскрылась настолько, чтобы можно было
видеть происходящее снаружи, как он с ужасной остротой осознал, что творит
нечто невозможное, в иных, нормальных условиях положительно недопустимое.
Ему даже захотелось зажмуриться - в последнее время он особенно часто
испытывал такое постыдное желание, и это отчасти объясняло поступок
Варданова, когда тот ни с того ни с сего отправился к себе в каюту,
подальше от событий, "прятать голову под подушку". Но тут ему в голову
втерлась мало уместная в данной ситуации пословица: назвался-де груздем,
так и полезай куда следует... "Ничего не изменить", - снова подумал он и,
по-прежнему испытывая сильнейшее душевное рассогласование между тем, чего
ему хотелось, и проистекавшими из этого - а правильнее, вопреки этому,
действиями, начал стрелять.
Первый залп пришелся в клокотавшую подле самого люка красно-бурую
массу, многолапую, многоголовую и предельно омерзительную, при виде
человека мгновенно распавшуюся на отдельные составляющие, которые с хищным
интересом прянули ему навстречу. Но через весь этот содом уже пролегла
широкая черная проплешина, и от нее вслепую расползались обожженные и
изувеченные тела.
Ужаснувшись содеянному, он тем не менее не остановился, а не медля ни
секунды направил изрыгающий смертоносное свечение раструб фогратора в
зенит, в самую сердцевину буйствовавшего Роя. И серое, звонко гудящее
облако расселось безобразной прорехой, куда с величественным равнодушием
заглянуло Старшее Солнце.
Лишь тогда он опустил оружие, пригнул голову и, будто нашкодивший
мальчишка, замер, ожидая наказания.
Если предать забвению их в общем-то либеральное с ним обхождение
после того, как он врюхался в улей, а судить по тому, что они учинили с
кораблем, то наказание должно было последовать скорое и суровое.
Но вот уж минула вечность, а Рой все бездействовал.
Кратов неловко отпихнул ногой изувеченного шипоноса, пытавшегося
ухватить его оплавленными культяпками. Превозмогая громадную усталость,
повел вокруг себя взглядом в поисках причины нечаянной отсрочки приговора.
В самом деле, что-то изменилось.
Ему потребовалось немалое физическое усилие, чтобы понять, что же
именно.
Красные пчелы.
Как и в прошлый раз, они плыли вереницей, пристроившись друг дружке в
хвост через равные промежутки, совсем низко над песком, густо усеянным
бронированными телами "эффекторов". Их было не более десятка. Огромные,
спокойные, отстраненные. Словно происходящее не имело к ним никакого
касательства.
Рой предупредительно расступался перед ними. И бронированная нечисть
по мере их приближения замирала и даже как-то оседала разом на все лапы.
"Вот они - астрархи. Хозяева хозяев. Явились полюбопытствовать, как
идут дела. Сейчас убедятся, что без них Рой потерялся, и в два счета
покончат с этой нелепо затянувшейся разборкой. А заодно и с кораблем. И со
мной - тоже. Но, честное слово, это будет нелегко".
Костя поднял оружие, выцеливая головную пчелу.
До нее было метров пятьдесят. Но в глаза лупило весьма некстати
взошедшее Младшее Солнце. Кратов опустил фогратор и зажмурился, чтобы
привести зрение в норму. Под сомкнутыми веками плясали зеленые пятна на
оранжевом фоне, понемногу расплываясь в сплошную бурую пелену.
"Теперь можно", - подумал Костя.
Руки его задвигались, зажили сами по себе. Плавно вскинули фогратор
на уровень плеча, утвердили его там и застыли мертвой, непоколебимой
опорой. Включились, отработали свое глаза, быстро и точно оценив
расстояние до мишени. Указательный палец правой руки улегся на спуск и
несильно, почти ласково прижал его.
"Кажется, я снова не то делаю", - вдруг подумал Кратов.
Но все, что должно было свершиться, свершилось.
Когда он набрался достаточно храбрости, чтобы открыть глаза, то
понял, что Рой уходит.
Маони неуклюже перевалился через бортик "гоанны" и тяжело спрыгнул,
сразу же увязнув в песке по колено. Его взгляд ошалело блуждал, натыкаясь
на головешки сожженных тел, которыми были густо усеяны склоны сеифов.
- Вам тут досталось, - пробормотал он.
Кратов кивнул, не имея сил отвечать. Он стоял, привалившись к
корабельной опоре возле разверстого люка, безвольно свесив руку с
фогратором, похожий на большую куклу, в которой поломались все пружины и
зубчатые колеса.
- Я умираю с голоду, - сказал Маони. - Надеюсь, вы не садились за
стол без меня? И почему ты один?
- А я и есть один, - пробормотал Костя.
Маони заглянул ему в лицо.
- Да что тут у вас происходит?! - удивился он.
- Уже ничего.
Картограф недовольно крякнул и пропал в тамбуре. Но не прошло и пяти
минут, как он снова появился.
- Там пусто! - воскликнул он.
Костя поднял голову.
- Варданов должен быть у себя, - сказал он.
- Его нет. Только это... - Маони разжал пальцы.
Квадратик "вечной" пластиковой бумаги. Несколько строчек, нанесенных
по-старинному аккуратным, ровным почерком. Костя поднес его к самому лицу,
вгляделся. "...Моя ошибка... всю ответственность беру на себя... члены
миссии действовали по моим распоряжениям, но вопреки своей воле..."
- Что это значит? - спросил Маони.
- Он вздумал снять с меня вину, - сказал Кратов. - То, что написано -
ложь. Никто не действовал вопреки своей воле.
Он тщательно скомкал записку - бумага сопротивлялась, снова и снова
разглаживаясь. Уронил ее себе под ноги и усердно втоптал в песок.
- Ты ответишь мне, наконец?.. - закричал Маони.
- Конечно, - сказал Костя ровным голосом. - Курт погиб. Его убило
чучело стрелохвоста, которым управлял пчелиный Рой.
- Курт - погиб?!
- ...Когда нам стало ясно, что мы действительно столкнулись с Чужим
Разумом, мы попытались рассеять Рой акустическим ударом. Мы не хотели
доводить дело до крайностей и применяли самые щадящие методы, что у нас
имелись, понимаешь?
- Я слышал этот рев, - потерянно сказал Маони. - И подумал, что вы
зовете меня.
- Мы поняли, что ты вернешься. У нас было два выхода: бросить тебя на
произвол судьбы или же атаковать Рой в слабой надежде, что он оставит
корабль в покое. Варданов, как мне показалось, выбрал первое. Я - второе.
И вот ты здесь. Больше я ничего не знаю.
- Подожди, - сказал Маони. - Дай сосредоточиться. Все так сразу... Я
вот-вот сойду с ума. - Он снова было сунулся в тамбур и тотчас же
отпрянул. - Курт погиб. Варданов исчез. Его "галахад" отсутствует.
- А фогратор?
- Не знаю. Зачем ему мог понадобиться фогратор?..
Кратов покачал головой.
- Он обманул меня. Он думал, что я не отважусь стрелять в Рой. И
разыграл свою роль так, чтобы я укрепился в своем малодушии. Наверное,
хотел уберечь меня... А потом решил сделать это сам.
- Зачем? - хрипло спросил Маони.
- Что - зачем?
- Зачем вообще нужно было стрелять, если уже было ясно, что это Чужой
Разум? Это же... Я не знаю, каким словом это назвать. Брать такой грех на
душу!
- Не знаю, что там себе думал Варданов. А я и так по самые уши в
грехах. Одним больше, одним меньше... Но ты-то почему должен был за нас
расплачиваться? Ты не крушил их ульи, не убивал. Если уж и уготовано было
возмездие, то в первую очередь оно причиталось мне.
- И ты, стало быть, решил меня оградить? - Маони зло сощурился. - Но
ведь я никогда не позволил бы тебе делать это ТАКОЙ ЦЕНОЙ!
- У меня не было другой монеты.
- Теперь ты преступник.
- Да, преступник.
- Ты еще не понял, что натворил, - сказал Маони с тоской. - Что же
тут поделать... Отложим этот разговор. До поры. Пока не найдем Сергея.
...Они разыскали вардановский "галахад" по пеленгу встроенного маяка
спустя полчаса. Ксенолог лежал в полусотне метров от корабельного люка,
погребенный под толстым слоем тысячами лап утрамбованного песка пополам с
оплавленными обломками хитиновой скорлупы.
Восстановить полную картину событий было невозможно. Разумеется,
"эффекторы" не могли причинить существенного вреда скафандру высшей
защиты. Должно быть, какое-то время Варданов безнаказанно палил по
наседавшим инсектоидам, пока не иссякла энергия одной из двух батарей
фогратора. А затем... Не то какой-нибудь особенно ловкий равноног выбил
оружие из его рук, не то он сам, ослабнув волей, распорядился им не по
назначению. Против залпа фогратора, пусть даже тот и сошелся вскользь,
"галахад" не устоял.
Маони, потрясенный, не стал возобновлять прерванный разговор.
Кратов сидел в драйверском кресле, опустив руки на клавиатуру
управления - десять чутких клавишей, по одной на каждый палец. Слева,
оперевшись колючим подбородком о кулаки, ссутулился Маони, и на его
осунувшееся лицо падал отблеск выпиравшего из-за горизонта Старшего
Солнца.
И два пустых кресла за спиной.
"Держись, драйвер, - думал Кратов. - Никаких эмоций. Только ты - и
корабль. А все остальное потом. Сейчас нужно забыть обо всем, что мы тут
наделали. Забыть Фроста и Варданова. Забыть всю эту безумную резню.
Загнать воспоминания в какой-нибудь отдаленный закоулок памяти хотя бы на
несколько часов. Иначе все пойдет прахом. А тебе еще нужно поднять корабль
и привести на галактическую базу. И рассказать о том, что случилось на
Псамме. Вот тогда можно дать волю воспоминаниям. Все до мелочей, в
подробностях и деталях... Хотел бы я знать, что ждет меня после этого. И
как там будут обстоять дела со стальным стержнем, что скрывается во мне -
надломится он или выдюжит? Но таким, как я был до Псаммы, мне снова уже не
быть".
- Они чужие здесь, - сказал Костя вслух. - Это не их планета.
- Им стало тесно в своем доме, - кивнул Маони. - Как и нам. Или они
загадили его пуще, чем мы Землю. И они пришли сюда. Раскрутили Псамму по
новой орбите и понемногу заселили ее.
- Но мы явились вторыми. Поэтому нам нечего делать на этой планете.
- Или все было вовсе не так. Мы строим гипотезы на основании
собственного опыта, и действительность при всяком удобном случае больно
бьет фактами по нашим глупым головам... Помнишь миф об Археонах?
- Они очень сильны. Рассеяли наше защитное поле и погасили бортовые
фограторы. Но на Археонов они не похожи.
- А что мы знаем об Археонах?.. Пчелы могли обитать на Псамме от
начала времен. И менять по своему усмотрению не только орбиту, но и
биосферу. Устранять лишние звенья. Отсюда и бедность местной флоры и
фауны.
- Мы, люди, тоже пытались менять биосферу. И в итоге тоже пообнищали.
Но никому не пришло в голову полагать это признаком большого ума.
- Ты прав: мы делали это из жадности и глупости. Они же могли
сознательно стремиться к упрощению видовой схемы. Люди как разумное
сообщество отказались от иерархических структур еще в двадцатом веке. А
пчелы развили внутривидовую специализацию до предела и сочли это за благо.
В самом низу - толпы глупых скотоподобных "эффекторов". Посередине - Рой,
исполнительная мозговая масса...
- Однако же, довольно недалекая. Только и годная, что инсектоидами
управлять. А в одиночку ей ни за что бы с нами не справиться. Поэтому мне
и повезло унести ноги от улья...
- ...И на самом верху - красные пчелы. Свободные, независимые,
всевластные индивидуумы. Именно они ослепили и обезоружили корабль, когда
Рой кликнул их на помощь.
- Но не уничтожили, заметь!
- Значит, они умнее нас.
- Мы только делаем вид, что отказались от иерархических структур. На
самом деле это заключено в нашей природе, от которой никуда не уйти. Как
любая сложная система, мы стремимся от хаоса к порядку. И невольно
выстраиваем новые и новые иерархии, хотя и наполняем их иным, нежели
раньше, смыслом. Псамма очень похожа на Галактическое Братство в
миниатюре. У нас тоже есть высшее звено - тектоны, и есть свой Рой. А мы,
люди, пока что не поднялись выше уровня "эффекторов". И нам доверяют
только самую скучную работу.
- Но мы честно стараемся ее выполнить. Не правда ли?
Их взгляды встретились. Губы Маони дрогнули в вымученной улыбке. "Он
старше меня лет на десять, - подумал Костя. - А посмотрел бы кто на нас со
стороны - решил бы, что братья-близнецы. И каждому по тысяче лет".
- Плохо, брат, - сказал он. - Мы дурно справились с этой работой...
Ну что, уходим?
- Уходим, Костя.
Левый мизинец Кратова утопил свою клавишу.
Когитр очнулся от дремоты. Запустил стартовые процедуры. Оживил
гравигенераторы, прощупал взлетный коридор над кораблем и сообщил гнусавым
синтетическим голосом:
- К взлету готов.
- Взлет разрешаю, - отозвался Кратов и продублировал команду нажатием
клавиши.
- Есть импульс отрыва, - сказал когитр.
Корабль мягко всплыл над песчаным ложем. По нему прокатывались волны
едва ощутимой вибрации, неприятно отдаваясь во всем теле. Тысячи мелких
иголочек впились в ладони. Под ногами завели извечную свою заунывную песнь
гравигенераторы.
"Сейчас экраны покроются рябью, - думал Костя. - Пустыня расползется
в серое пятно и пропадет. И больше я, на свое счастье, не увижу ее
никогда..."
- Импульс отрыва недостаточен, - пробубнил когитр. - Повышаю
напряженность поля.
- В чем дело?
- Отмечен вектор противодействия. Чрезвычайно мощный вектор.
Искажение гравитационных контуров.
Ландшафт на экране видеала заструился, поплыл. Острые вершины дальних
сеифов разгладились, как будто по ним прошлась невидимая ладонь.
Кувыркаясь, пронесся по воздуху вырванный с корнями куст синей колючки.
Гравигенераторы охнули и вдруг заорали дурными голосами.
- Что происходит, Костя?!
Кратов не ответил. Ясно было без слов. Корабль прихлопнули сверху, не
отпуская с планеты. Снаружи бушевал самум, швыряя тучами песка в
восходящее Младшее Солнце. И это были еще цветочки. "Если так дальше
пойдет, мы поднимем на Псамме гравитационный шторм и устроим первозданный
хаос. А то и взорвем все к дьяволу..."
- Искажение контуров, - бухтел когитр. - Повышаю напряженность.
Искажение контуров.
- Костя, почему ты молчишь?
"Если я нажму черную клавишу справа, когитр окончательно сорвется с
цепи и кинет генераторы в форсаж. Это самая тугая клавиша из всех - чтобы
никто, даже в умопомрачении, не мог активизировать ее случайно. Не было
случая, чтобы это средство не помогало. И тогда мы, наверное, уйдем от
планеты. Оставив за собой ее обломки..."
- Прошу команду на форсаж! - не запозднился когитр.
Кратов убрал правую руку с пульта и для верности зажал ее между
колен.
- Форсаж запрещаю, - сказал он сквозь зубы.
- Костя! - закричал Маони. - Да пропади все пропадом!
Он перегнулся через подлокотник кресла, его рука поползла к заветной
клавише.
- Назад! - рявкнул Кратов и отпихнул Маони плечом.
Тот невнятно выругался и снова полез к управлению.
- Или они нас отпустят... - шипел он. - Или все вдребезги...
Кратов высвободил правую ладонь и коротко рубанул сверху по его
распяленным пальцам. Маони взвыл от боли и отпрянул, мотая в воздухе
отбитой кистью. Стены центрального поста заколыхались, собираясь
гармошкой. Пульт управления пополз прочь, выгнулся, будто спина
рассерженного кота. Экран перед лицом Кратова растянулся в уродливой
ухмылке.
- СТОП!!!
Генераторы осеклись и от истошных воплей перешли на фистулу.
Тошнотные видения пропали. Взбаламученный песок понемногу оседал, в нем
блуждала грязная, неопрятная радуга.
- Все, - сказал Кратов. - Прилетели.
- Твари, - пробормотал Маони, укачивая поврежденную руку.
- Больно?
Маони злобно оскалился, но не ответил.
- Прости, - сказал Костя виновато. - Но я не могу позволить тебе
вляпаться в эту грязь. После всего, что было. Должен же среди нас остаться
хоть один нормальный человек.
- Зачем это мне? - угрюмо спросил Маони. - Мы обречены.
- Подожди, Гвидо. Дай подумать. Еще не все кончено. Мы что-то
упускаем...
- А уж они-то ничего не упустят, - пробормотал картограф.
"Чем вы всегда умиляли меня, драйвер, - сказал Варданов, входя на
центральный пост и по-хозяйски усаживаясь в свободное кресло, - так полной
своей непоследовательностью. Совсем недавно вы с угрозой в голосе
божились, что ни при каких обстоятельствах не станете стрелять в Рой. И
что мы имеем в итоге?" "Ни черта мы не имеем, - сказал Костя упрямо. - Во
всяком случае, свою задачу я выполнил. Рой рассеялся, и Маони
беспрепятственно вернулся на борт". "Самомнения в вас хоть отбавляй! -
проворчал Варданов. - Ничего сколько-нибудь значимого вы не рассеяли.
Просто красные пчелы в течение некоторого времени потакали мелким капризам
Роя, как-то: накрыть корабль непроницаемым для ЭМ-связи колпаком, заткнуть
ему фограторы, то-се... А когда дела стали принимать серьезный оборот,
скомандовали ему: "К ноге! Не трогать этих бешеных дураков!" И Рой, пусть
неохотно, но подчинился. Тем более, что перед этим он уже вволю отыгрался
на мне. Так что неизвестно, кто выполнил вашу задачу - вы, я или красные
пчелы..." "Вы постоянно требуете от меня невозможного. Чтобы я предвидел
будущее, просчитывал свои ходы наперед. А я так не умею. Я не Нострадамус,
и во мне нет дара проскопии. Мне только двадцать три года, я ничего еще
толком не знаю!" "Вы полагаете, это серьезное оправдание? То есть,
разумеется, во всех последующих комиссиях - а в том, что они непременно
последуют, я нисколько не сомневаюсь! - вашу молодость, безусловно, примут
во внимание. Но неужели вам самому от этого легче? Неужели вы убеждены,
будто затеяли все с нуля, и за вами не стоит тысячелетняя культура, на
огромную мудрость которой надлежит постоянно опираться? Неужели вам
спокойнее сознавать себя вечной личинкой, которая единственно способна на
то, чтобы жрать и расти?" "Нет, мне так не спокойнее. Но пока я ничего не
могу поделать с этим прискорбным обстоятельством - своей молодостью". -
"Хорошо, драйвер, не сердитесь на меня. В конце концов, я очень виноват
перед вами. И мое запоздалое брюзжание - всего лишь попытка оправдаться
перед собственной совестью. И перед Высшим Судом..." "Что касается вашей
записки, то я ее уничтожил". "И напрасно. Вообще напрасно вы схватились за
фогратор и полезли наружу. Этот ваш бенефис не снискал аплодисментов
зрителей. И красную пчелу вы убили зря. Ведь они и так уже все поняли и
хотели уходить". "Ничего они не поняли! Потому что я до сих пор не могу
поднять корабль". "Мало того, что вы в своих поступках шарахаетесь из
стороны в сторону! - вдруг рассердился Варданов. - Так вы еще и на ровном
месте ухитряетесь найти ухабы. Да есть ли у вас хотя бы кроха ума, и не
ума даже, а элементарной памяти?! Вы разочаровали меня, драйвер. Я ухожу
от вас, и больше не просите меня о помощи..."
...Все это время Кратов клонился вперед, пока вдруг не уткнулся лбом
в холодную поверхность пульта. И только тогда очнулся.
Маони в полной растерянности наблюдал за ним.
- Что это было? - спросил Костя севшим голосом.
- Откуда мне знать? Ты закрыл глаза и мгновенно отключился. Сначала я
подумал, что это ты так думаешь. А потом решил, что ты потерял сознание, и
уж совсем было собрался приводить тебя в чувство.
- Это со мной здесь не впервые. Они приходят и что-то пытаются мне
втолковать, а я никак их не понимаю...
- Кто - они?
Кратов не ответил.
"Я должен что-то вспомнить. Связанное именно с Вардановым. В том, что
на сей раз пришел именно он, есть какой-то смысл. Если в этих визитах с
той стороны вообще присутствует смысл, а не только моя слабость и
взбудораженная фантазия. Но вот чего я не стану, так это удивляться. Мы,
как сом в вершу, ввалились в самый центр ТАКИХ событий, что ничему уже не
следует удивляться".
- Идиот, - сказал он громко. - Вот же круглый идиот!
- Отчего же круглый, - возразил Маони. - Уже квадратный... Но не
пояснишь ли ты, что с тобой творится?
- Потом, Гвидо, - сказал Кратов, торопливо покидая кресло.
- Куда же, позволь спросить, ты собрался?
- Мне нужно срочно выйти наружу.
- Никуда ты не пойдешь! - рявкнул Маони.
- Непременно пойду. Кто-то должен распутывать все узлы. Не разрубать,
а именно распутывать.
Уже на пороге он обернулся:
- Если у меня не получится - придется тебе подождать помощи с базы.
Если, конечно, ее допустят на планету. Признаться, я и сам бы желал, чтобы
мы оказались последними визитерами с Земли...
- Я не выпущу тебя, - упрямо сказал Маони.
- Пожалуйста, не мешай мне, Гвидо, - попросил Кратов. - Я хочу
исправить последнюю нашу ошибку.
Кратов прошел через пустой корабль, волоча за собой белый керамитовый
бокс и ни о чем особенно не думая. В тамбуре он поразмыслил, надо ли
упаковываться в "галахад", и решил, что сейчас это уже ни к чему. Заранее
стягивая ворот свитера на шее, чтобы не набился песок, приказал люку
открыться. "А вдруг Маони и взаправду заартачится?.." Но люк открылся, и
горячий ветер швырнул ему в лицо пригоршню серого праха, словно перчатку.
"Дудки, не принимаю я вашего вызова, - подумал Костя, отплевываясь. -
Надоела мне военная терминология, с души воротит. Отныне и навсегда на
этой планете будет мир".
Он спрыгнул на песок. Кряхтя от натуги, бережно опустил рядом с собой
бокс и попробовал открыть прозрачную крышку. Та не поддалась: наверняка в
ней во избежание эксцессов был предусмотрен некий секретный замок, либо
отзывающийся на кодовое слово, либо, что еще хуже, настроенный
исключительно на папиллярные узоры Фроста...
"Но я не могу ждать!"
Стиснув зубы, он попытался подсунуть пальцы под крышку, найти хоть
малейшую зацепку, чтобы сорвать ее. Пчела внутри беспокойно завозилась,
зашерудила крыльями.
"Я действительно со стороны выгляжу идиотом. Парламентарий, который
на полдороге обнаружил, что позабыл дома белый флаг. И галстук-бабочку. А
заодно и штаны... Неужели придется возвращаться на корабль за
инструментом?!"
Лихорадочно ощупывая бокс, он внезапно наткнулся на скрытый от
постороннего глаза сенсорный блок и с громадным облегчением пустился
давить сразу на все сенсоры.
Крышка с легким щелчком отошла.
- Ты свободна, - сказал Костя, отходя подальше. - Лети домой, в свой
улей. Не надо нам никаких заложников.
Серая пчела грузно вывалилась на песок и замерла, крутя головой и
оглаживая задними лапами помятые крылья. Проползла несколько метров, будто
разминаясь.
Упруго взмахнула крыльями - те распустились радужным веером - и
зависла в воздухе.
Костя присел на корточки, провожая ее взглядом.
"Мы не поняли друг друга, - думал он. - Так не бывает, чтобы все
сразу. Мы ужасно, бесконечно разные. Мы просто уяснили, как нельзя
поступать друг с другом. Конечно, этого мало. И теперь... после всего, что
мы здесь натворили... вы можете с нами поквитаться - если мы СОВСЕМ НЕ
ПОХОЖИ. Мы в полной вашей власти. Или простите нас - если все же, несмотря
ни на что, между нами есть хоть какое-то сходство. Разум умеет прощать
ошибки... Но простить или наказать - отныне это ваша забота. Иное дело,
прощу ли я себя".
Над дальними сеифами кружили пчелы. Несколько огромных красных пчел,
отливающих на солнце кованой медью. Кружили, словно не решались
приблизиться.
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
Раамм - так звали это существо, химерический гибрид человека и
богомола. Произносить имя надлежало особым образом, растягивая каждый звук
и начиная согласные на вдохе, а заканчивая на выдохе, не упустив
обязательную паузу посередине: Р'р-а-а-м'м...
Существо по имени Раамм преследовало Кратова по всей Галактике.
Однажды ему почти удалось настичь корабль-биотехн в южном рукаве Млечного
Пути. Но темпоральные вихри, ураганы межзвездных морей, разметали их в
стороны. Раамм не отчаивался. Он был настойчив и спокоен. Было бы нелепо
искать наклонность к спешке и суете у расы, представители которой живут
столько, сколько пожелают. К тому же, прозвище его было Везунчик.
Раамм долгие дни провел на орбите Сфазиса, сканируя информационные
потоки цитадели Галактического Братства в поисках того, кто был ему нужен.
Десятки раз ему казалось, что он у цели. И десятки раз он обнаруживал свою
ошибку.
Было бы совсем просто обратиться за помощью к справочным службам. Но
Раамм не делал этого. Едва только рука его тянулась набрать запрос и
решить все проблемы естественным способом, как он в ужасе отдергивал ее,
словно ненароком прикасался к сосуду с кипящим металлом. Он и сам уже не
понимал, отчего это происходило.
Судьба вознаградила Раамма за упорство. Сначала он вторично засек
корабль Кратова. А затем нашел и его планету. Это тоже было во второй раз,
потому что в первый раз он заставил себя забыть ее координаты.
Ему стоило огромных трудов принудить себя следовать за Кратовым до
самой планеты. Раамм Везунчик почти потерял рассудок от волнения, когда
шел на посадку на один из космодромов Земли. И долго не мог прийти в себя,
когда все свершилось.
Поэтому он снова потерял Кратова. Тот растворился среди миллиардов
таких же, как он, людей. Это был тяжкий удар, но Раамм пережил и его. А
потом пустился на поиски Кратова в чужом, совершенно изменившемся с
момента его первого визита мире.
Это было невыносимо тяжело. Потому что Раамм Везунчик не желал
прибегать к помощи людей и избегал попадаться им на глаза. У него были на
то основания. Но все трудности лишь помогали ему бороться с самим собой, с
обуревавшим его стремлением бросить все и бежать сломя голову...
Сначала он изучил глобальную информационную сеть Земли. Потом сумел
извлечь из нее сведения о всех, кто носил ту же фамилию. И вот наконец
отсеялись посторонние сотни Кратовых, в большинстве своем не имевших
никакого отношения к Галактике, и остался только один. Константин Кратов,
ксенолог по прозвищу Галактический Консул.
Несколько раз Раамм тайно вызывал Кратова по видеобраслету, вновь и
вновь убеждаясь в своей удаче. И лишь убедившись окончательно, решился
назначить ему встречу.
- Кто ты? - спросил Кратов, неспешно приближаясь к гравитру, в
котором сидел Раамм.
- Я - Раамм по прозвищу Везунчик, - ответил тот, и Кратов узнал, как
следует произносить его имя. - А ты - Кратов по прозвищу Галактический
Консул.
- Откуда ты прибыл, гость?
- Я не гость, - сказал Раамм. - Я преступник. И хочу, чтобы ты судил
меня.
Кратов изучающе всматривался в его неподвижное, лишенное всяких
намеков на выразительность лицо - плоскую хитиновую маску, уродливое
подобие рыцарского забрала, с шаровидными лиловыми глазами.
- Я не судья чужим поступкам, - сказал он наконец.
- Но я выбрал тебя судьей. И ты вынесешь мне приговор.
- Ты возлагаешь на меня ношу не по моим силам. У людей нет обычая
вершить чужие судьбы. Да, так было до недавнего времени. Но с тех пор мы
повзрослели. И теперь, если человек совершил проступок, ему лишь сообщают
об этом. Если он не согласен, ему приводят доказательства. Этим все
ограничивается. И дело совести человека, как ему жить дальше... Наверное,
ты обратился ко мне из-за моего прошлого?
- Я не знаю твоего прошлого. Мне достаточно своего... И я выбрал тебя
судьей по иным причинам, которые покажутся тебе малозначительными.
- Что же это за причины?
- Ты был первым из людей Земли, которого я увидел в Галактике.
"Вы слишком много носитесь по Галактике, вот и нашалили где-нибудь.
Зацепили какие-то струны..." - сразу вспомнил Кратов слова Григория
Матвеевича Энграфа, произнесенные в последнюю их беседу на берегу
рукотворного сфазианского пруда.
- Но и это не дает мне морального права быть судьей...
- И я совершил преступление перед твоим народом, - прервал его Раамм.
- Вторая причина заключается в том, что ты говоришь от имени этой планеты
в Галактическом Братстве.
- Это не так, - запротестовал Кратов, уже понимая, что спорить
бесполезно: Раамм от своего не отступит. - Хорошо, - сказал он,
смирившись. - В конце концов, я не обязан быть твоим судьей. Среди нас,
людей, существуют исповедники - те, кто готов выслушать любое обращенное к
нему слово и откликнуться душевным участием. Если хочешь, я буду твоим
исповедником.
Он знаком пригласил Раамма следовать за собой и направился на зеленую
лужайку, что окружала стоянку. На миг оглянувшись, он встретился взглядом
с Марси, которая неотрывно следила за ним из кабины гравитра. Казалось,
девушка была почти без сознания от страха, и Кратов чувствовал это. Может
быть, она думала, что чудовищный, зловещий пришелец вознамерился сожрать
его заживо. "Не хватало только, чтобы она стала звать на помощь", -
подумал Кратов и тут же забыл об этом. Ему следовало собраться с мыслями
перед тем, как услышать чужую исповедь. Потому что, пожалуй, впервые в
жизни он выступал в такой ипостаси.
Он сел прямо на траву в тени старой, наполовину высохшей березы.
Раамм, неловко подогнув конечности, опустился напротив.
- Говори, - кивнул Кратов.
- Я звездный разведчик, - сказал Раамм. - Мое дело - искать и
открывать новые миры. И нет мне заботы, что происходит с ними после того,
как мое знание ляжет в хранилище всех знаний моей расы. Всю жизнь я был
занят лишь этим. Тут нет необычного: я был рожден с генетической
программой звездного разведчика. Насколько мне известно, у твоего народа
генетическое программирование не принято.
- Это так, - подтвердил Кратов.
- Однажды я открыл очередной мир. Я был горд своей удачей. Недаром
меня называли Везунчиком! Это случилось двадцать пять кругов тому назад.
Надо тебе знать, что один круг соответствует девяти оборотам Земли вокруг
светила... Я был молод и нерасчетлив. Мне казалось, что нет силы среди
вечных звезд, которая могла бы омрачить мою радость. Поэтому я стал
допускать ошибку за ошибкой. А долгая цепь ошибок неминуемо ведет к
преступлению. Я направил свой корабль к планете...
- Это была Земля? - спросил Кратов.
- Да, двадцать пять кругов тому назад я открыл для своей расы Землю.
Прекрасный, чарующий мир! Но он был прекрасен только издали, когда видишь
его на экране локатора и можешь прикрыть туманно-голубой диск ладонью...
Он был населен разумными существами, которые воевали между собой. Много
позднее я узнал термин "война" и понял его смысл. А тогда я думал, что это
психоз... Наша раса никогда не воевала. Мы не ведали причин, по которым
дозволено лишать себе подобных права на вечную жизнь. Виновен ли я в том,
что не знал этого?
- Нет, - сказал Кратов.
- Но первая вина моя в том, что я увидел признаки бедствия и не
повернул вспять. Как мог я надеяться понять суть происходящего, если я
всего лишь разведчик? Разве достало бы мне сил помочь хотя бы малому числу
бедствующих?
- Это не вина твоя, - возразил Кратов. - Это удел всякого разумного
существа, глазам которого открывается чужая беда. Кто способен остаться
равнодушным, даже сознавая свое бессилие?
- Я надеялся помочь. И не ведал, что бывают моменты, когда сочувствие
преступно.
Мой корабль снижался в тучах черного дыма. Подо мной тлели руины. Их
сменяли пламенеющие поля. Я не мог даже выбрать посадочную площадку.
- Ты знаешь место, где это случилось?
- Нет, все стерлось... В конце концов, я увидел площадку, пригодную
для моего корабля. Она скрывалась в чистой зеленой поросли, и я решил, что
сюда не докатился еще страшный, необъяснимый психоз самоистребления. Там
стояли жилища, сложенные из обработанных кусков дерева. Возле них
передвигались живые существа, которых я идентифицировал как разумных по
признаку ношения одежды. Я обрадовался. Я подумал, что смогу каким-то
образом выведать у них, что происходит с этим миром и что нужно сделать,
чтобы остановить бедствие.
Зависнув на небольшой высоте, я занялся наблюдениями. И мне сразу
стало ясно, что и тут творится неладное. Одни существа сгоняли других в
плотные группы, теснили к жилищам, даже избивали. И никто не спешил на
помощь к упавшим!..
А потом начался ужас.
- Остановись, - сказал Кратов. - Ты слишком взволнован.
- А ведь прошло двадцать пять кругов! Но слушай: те, которых было
меньше, принялись убивать остальных. У них имелось оружие, а их жертвы не
могли защититься. Воздух наполнился грохотом и криками умирающих. Я все
это видел. Но я был скован ужасом и не мог пошевелить и пальцем.
И вот, когда все кончилось и упала последняя жертва, убийцы подожгли
пустые жилища.
Тогда я очнулся. Но если вначале я был в здравом уме, то теперь
обратился в безумца. Психоз этого мира поразил и меня. Ничем иным не
объяснить моего поступка.
Потому что я уничтожил убийц.
Раамм надолго замолчал.
- Я не должен был делать этого, - сказал он наконец. - Я не имел на
это права. И не оттого, что не понимал скрытых пружин событий.
- Но и этого достаточно, - пробормотал Кратов.
- Этого более чем достаточно! Но суть в ином.
Никто не смеет лишать жизни разумное существо. Нет оправданий этому
преступлению. Никаких оправданий во веки веков.
Те, кто погиб от оружия убийц, могли бы еще жить. Каждый из них нес в
себе особый, неповторимый мир чувств, который был грубо разрушен.
Но и те, кого уничтожил я, были столь же неповторимы.
Это вторая моя вина.
Готов ли ты теперь вынести мне приговор?
- Нет, - сказал Кратов. - Говори еще.
- Я ушел от этой планеты, которая заразила меня своим безумием и
сделала преступником. За какие-то мгновения я постарел и больше никогда не
сознавал себя молодым. И хотя впоследствии меня продолжали называть
Везунчиком, я больше не знал удачи. Мое знание не легло в хранилища. Я
вытравил его из памяти корабля и желал бы так же поступить и со своей. Но
оно было погребено во мне, и все это время я носил его с собой по
Галактике. И я внушал себе, что это сон, кошмар, бред. И когда-нибудь
наступит час, и я не вспомню об этом.
Но однажды на галактической базе я увидел существо из того мира. Оно
было облачено в скафандр и разговаривало на астролинге. Это означало, что
их народ вступил в Галактическое Братство. А также и то, что пришел час
искупления.
Это был ты.
Я бежал от встречи и долго размышлял в одиночестве. И наконец проклял
себя за малодушие и решил найти тебя, чтобы рассказать о своем
преступлении. Чтобы ты осудил меня. В моем мире никто мне не судья. Но
твой приговор я приму как высшую справедливость, потому что вынесен он
будет по законам жертв. И вот я пришел.
Раамм снова умолк. Он сидел на траве, замысловато переплетя
суставчатые конечности, глядел на Кратова выпуклыми глазами и ждал.
"Да, я человек, - думал Кратов. - Я не судья чужим поступкам, и все
такое. Что мне сказать ему? Что я и сам побывал на его месте, но давно уже
полагаю свою вину искупленной? По законам собственной совести... Видно,
моя совесть оказалась чересчур сговорчивым судьей, если не прошло и одного
круга, а я живу спокойно, в ладу с самим собой... Сказать ему, что за
спиной моего народа тысячелетия беспрерывных убийств? Что лишь недавно мы
уговорились не воевать и до сих пор не можем залечить раны? Что нет на
Земле человека, рода которого не коснулась бы война? Особенно та, которую
называют Мировой... О чем он мне рассказал? Что это было? Большая война
или одна из бесчисленных малых, которые и войнами-то однажды перестали
называть, а так - конфликтами? Или какая-нибудь резня своих своими же, под
революционными лозунгами шкурной справедливости? В архивах моей семьи есть
фотографии людей, родных мне по крови, но не оставивших потомства. Это
срубленные ветви моего родового дерева. Они погибли в войнах и социальных
катаклизмах. И так недавно все это было, что я помню еще их имена. Слишком
мало времени прошло, чтобы я мог судить беспристрастно".
- Я не могу судить тебя, - сказал Кратов в унисон своим мыслям.
- Что же мне делать, человек? - спросил Раамм.
- Жить. Как все живут на Земле. Потомки жертв и палачей давно уже
рождают детей в любви и согласии. Вот я, например, живу...
- Ты не дал мне облегчения.
- А что способно принести облегчение? Время? Но ты ничего не забыл.
Наказание? Но оно ничего не меняет. Может быть, смерть? Но это всего лишь
разновидность наказания... - Кратов поднялся. - Взгляни туда, Раамм. За
этими деревьями находится музей оружия. Иди туда и посмотри, что в нем
хранится. Поговори с его смотрителем. Ты кое-что поймешь в нас, людях. И
он, кстати, тоже кое-что поймет. Может быть, тебе даже станет легче...
Прощай, Раамм.
Не оборачиваясь, он сошел с лужайки, пересек стоянку и плюхнулся на
сиденье рядом с потрясенной Марси.
- Кто это? - одними губами спросила она.
- Мой брат, - ответил Кратов рассеянно. - По несчастью. Он пришел
исповедаться.
- По... какому несчастью?
Кратов сидел прямо, положив ладони на пульт и глядел перед собой.
- Я был в плоддерах, - сказал он неохотно. - Ты знаешь, кто это
такие?
Марси встрепенулась. В ее глазенках засветился живой огонек
любопытства.
- Знаю, - сказала она горделиво. - Добровольные изгнанники. Те, кто
совершил тяжкий проступок перед человечеством или просто с ним не поладил.
Ты кого-нибудь убил?!
Кратов кивнул.
- Но это были не люди, - поспешно сказал он, почувствовав, как
напряглось теплое, податливое до этой минуты тело девушки. - Тебе от этого
легче? Мне - нет. Ему, - он указал глазами на неподвижную фигуру Раамма
Везунчика, - тоже... Есть в Галактике такая планета Псамма.
- Расскажи, Кратов... - заканючила Марси.
- Читай мои мемуары, - печально улыбнулся он.
- Я ненавижу читать!
- А я ненавижу рассказывать.
- Но как все это происходило? - Марси уже не могла усидеть смирно. -
Какой-то обряд? Посвящение в рыцари монашеского ордена?
- Обыкновенно все происходило, - сказал Кратов. - Я пришел в
плоддер-пост на Земле. Сообщил свое желание. Передал Плоддерскому Кругу
всю наличность - несколько тысяч энектов. Дал обет исполнять Кодекс
плоддерской чести. И на шесть лет исчез для Земли.
- Шесть лет! - воскликнула Марси. - А что это за Кодекс?
- Нечто вроде заповедей иночества: целомудрие, нестяжание и
послушание. Работали мы везде, куда пошлют. Я, например, стал блюстителем
Галактических маяков. Стяжать там особенно и нечего было. Что же до
целомудрия...
- Неужели ты целых шесть лет не знал женщины?!
- Шесть лет - короткий срок, - уклончиво сказал Кратов. - Слишком
короткий для успокоения совести... как выяснилось.
Он снова покосился на лужайку.
Там никого не было.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ОТРЯД АМАЗОНОК
- Пантавры, - сообщил Грант. Губы его затряслись, и потребовалось
некоторое время, чтобы он смог продолжить. - Два потока. Один будет здесь
через полчаса, а другой накатит к обеду. Если только не прибавит прыти.
Потом они столкнутся лоб в лоб, и получится танковое сражение под
Прохоровкой.
Кратов молча потянул к себе фогратор и вставил в него новую батарею
взамен наполовину истраченной.
- Ох, и надоел же ты мне, - сказал он в пространство.
- Кто - я? - опешил Грант.
- Да нет, фогратор.
- "Вот теперь-то тебе хана", сказал ему внутренний голос, -
растерянно бормотал Грант. - Думаешь, мне это не надоело? Ну что они к нам
привязались?! То всякая ползучая дрянь, то тараканопауки ублюдочные... И
вот теперь эти красавцы!
- Надо вызывать Патруль, - откликнулся Кратов. - Времени у нас с
тобой осталось ровно до второго потока. Патруль в нашей глухомани,
конечно, великая роскошь. Но мало ли что - вдруг да кто-нибудь и подхватит
нас на автоаларм. А первый поток я, хоть как, но должен отвалить.
- На плоддер-посте нас за Патруль не пожалуют. Сам знаешь - Кодекс
чести...
- Можешь выйти на стену, - ядовито посоветовал Кратов, - и
продекламировать его пантаврам. Постатейно. Авось проникнутся. Или, что
еще лучше, напугаются. Твоя дикция деморализует кого угодно. Маяк должен
работать - вот в чем на данный момент состоит наша честь.
- Это так, - помедлив, согласился Грант. - Тогда я пошел к
передатчику. А ты действуй. Я тебе потом помогу. Ничего, брат-плоддер,
как-нибудь отстреляемся!
- Ну еще бы, - поддакнул Кратов. - Ты у нас стрелок знатный... - Он
постоял, задумчиво покачивая фогратором. - Если только не будет третьего
потока.
- Не дай Господь, - быстро проговорил Грант и плюнул через левое
плечо.
Кратов вышел на воздух и замер, прислушиваясь к мерному тысячелапому
топоту. Раструб фогратора лежал у него на локтевом сгибе. Стена пока еще
скрывала пантавров от его глаз, и Кратов очень надеялся, что она сдержит
хотя бы первую атаку. Стена вокруг маяка была сложена из гранитных
валунов, намертво сплавленных и для верности прошитых металлической
арматурой. От времени камень кое-где подернулся рыжеватым мхом, на
подножие стены взбегали нанесенные ветрами и уже слежавшиеся земляные
буруны. Защитный вал строился на совесть, на века, и трудно было даже
вообразить, что найдется сила, способная хотя бы слегка ущербить его.
Однако головной пантавр, пантавр-вожак, вошел в стену, как нож в
масло, как океанский лайнер во встречную волну. И, не задерживаясь в
облаке гранитных брызг ни на миг, продолжал свое страшное всесокрушающее,
всевытаптывающее, всесминающее движение.
...Если бы пантавры умели проделывать свои миграции шеренгой, если бы
в их крошечных мозгах шевельнулась хотя бы слабая тень мысли изменить
вековечному инстинкту, этой планете пришел бы конец. Они выдолбили бы ее
своими корявыми когтистыми лапами со шпорами, искрошили бы в труху все
деревья, срыли бы тяжелыми башками в костяных жабо все горы и холмы под
основание, обратили бы этот мир в идеально круглый и предельно мертвый
шар. Но природа благоразумно наложила вето: запретила пантаврам
выстраиваться на бегу даже по двое, и планета убереглась. Лишь пролегли
там и тут, вдоль магнитных линий ровные, утоптанные, почти накатанные -
что, должно быть, доставило много неприятных минут ксенологам из первых
миссий - дороги шириной как раз в одного взрослого пантавра...
Но теперь инстинкт отказал, и пантавры неслись на Галактический маяк.
Живой айсберг из узловатых мышц, закованных в чешуйчатую броню, навис
над Кратовым, и тот впервые увидел кошмарную морду пантавра так близко - в
нескольких метрах от себя: храпящее бородавчатое рыло в бурой пыльной
пене, налитые дурной кровью глаза и чертову уйму стертых и недавно
отросших, переплетенных в бурелом клыков, рогов и хрящей.
И это было страшно.
Кратов даже выругаться не успел. Он только ахнул и попятился. Но за
его спиной оставалась лишь металлическая скорлупка маяка, последний клочок
Земли в этом спятившем мире, а внутри маяка сидел Грант и звал на помощь
на всех волнах, какие доступны были передатчику. Поэтому, покуда ошалевшее
от ужаса тело Кратова продолжало пятиться, его руки вскинули фогратор,
уперли приклад в плечо, а палец деловито нажал на спуск.
Все растворилось в фиолетовом сиянии, но глаза были предусмотрительно
прикрыты - они вообще мечтали бы плотно закрыться еще в тот момент, как
пантавр-вожак прошел сквозь стену, чтобы не видеть этого кошмара. И Кратов
уберег их, а когда зрение восстановилось окончательно, он пожалел о том,
что не ослеп, потому что прямо перед собой увидел оплавленный обрубок
звериной туши, на котором уцелела лишь пара задних ног, и эти ноги все еще
скребли по гранитному крошеву, толкая отсутствующее тело вперед, вперед,
вперед...
Кратова замутило, закружило, продрало холодом под теплым
комбинезоном, но времени на мелкие человеческие слабости не хватало, так
как пантавр, шедший следом, вскинулся на дыбы, чтобы перескочить через
агонизирующие останки вожака. Залп пришелся в тошнотворно сизое брюхо и
вышиб его начисто - так, что сохранились лишь оскаленная в адовой ярости
морда и опять-таки беспомощные задние лапы.
"Мамочка моя, - бормотал Кратов, - они же все тут передавят, и нас
раздавят и не заметят..." Но все эти причитания происходили как бы между
прочим, вне его сознания, которое было занято одним: как отразить атаку и
уберечь маяк.
Это было уж никак не вообразимо - чтобы вдруг ни с того ни с сего
хотя бы на минуту перестал работать Галактический маяк.
Третий пантавр уже перебирался через обугленные ошметки, мотая
корявой башкой и неуклюже оскальзываясь. Кратов поймал его в прицел,
судорожно сглотнул, прижмурился, и палец его почти утопил спусковую
клавишу. Но в этот момент чуть левее стена взорвалась и разлетелась веером
осколков, а в проломе возникла еще одна бешеная харя. Сразу два пантавра
шли на Кратова, и это было невозможно с учетом всего, что было известно о
пантаврах с их инстинктами. Так или иначе, инстинкты отказали напрочь,
потому что гранит внезапно задышал, зашевелился, как живой, еще в одном
месте.
- Да вы что, в самом деле?.. - прошептал Кратов. - Наза-ад!
Но пантавры не слышали. Утробно взревывая, они рысью двинулись на
беззащитный купол маяка. Видя перед собой только его, как незначительную
помеху на пути, а Кратова даже не замечая, не принимая в расчет. И в холки
им било жаркое дыхание всего стада.
- Гадюки!!! - захрипел Кратов.
И снова вскинул опустившийся было фогратор. Обреченный, дошедший до
последней точки, когда отступать можно только вперед, когда можно
броситься на амбразуру и под танк. Сам злой и страшный, как самый злой и
страшный пантавр.
В этот завершающий миг и поспела помощь.
Кратову показалось, будто натянулась до отказа и лопнула невидимая
басовая струна. Где-то в небесах слегка притушили осатаневшее солнце.
И на мир упала вязкая, липкая пелена черного ужаса.
Фогратор выпал из рук Кратова, а сам он опустился на четвереньки,
обхватил голову руками и ткнулся лицом в серую грязь, ощущая себя той же
распоследней грязью. Ему хотелось взвыть волчьим воем - быть может, он и
взвыл, сам того не слыша. В нескольких шагах от него посреди руин
защитного вала гарцевали перепуганные пантавры, натыкались на незримый
барьер безраздельно царившего над низиной страха и в панике уносились
прочь, вскидывая бронированные задницы - подальше отсюда, на простор, в
степь.
Не дотянув до маяка, отвернул и ударился в постыдное бегство второй
поток, а за ним и третий, о котором никто еще не знал, потому что его
прятал отдаленный лесок, обреченный было на потоптание, но уцелевший тем
же чудом, что и маяк.
А невысоко в зените отрешенно, неподвижно висел небольшой кораблик
патрульной службы Галактического Братства.
Когда все закончилось естественным порядком, он мягко спланировал на
посадочную площадку, загаженную прокатившимся набегом, и с хрустом
утвердился посреди нее на выдвинутых телескопических опорах.
Кратов оторвал лицо от земли. Медленно провел рукавом по лбу, стирая
вместе с грязью остатки бесследно испарившегося страха. "Чего я разлегся",
- брезгливо подумал он и поспешно поднялся, отряхиваясь.
Дверь купола, чмокнув, выпустила Гранта, перепуганного до смерти, на
подсекающихся ногах, с вибрирующими поджилками, но - с фогратором в одной
руке и с маленькой мезонной гранатой в другой.
- Спасение пришло вовремя, - объявил Грант и непринужденным жестом
препроводил гранату в просторный карман своей куртки. - Распахнулась
дверь, грянули выстрелы, и Детоубийца Кид рухнул замертво.
Из раскрывшегося люка корабля на землю спрыгнули двое, судя по
нашивкам - командор и субнавигатор. Лица их были скрыты защитными масками.
- Вы так спешили, что едва не опоздали на поминки, - не унимался
Грант. - Между прочим, маски можно снять, на кой хрен они тут...
- Могу я просить вас последить за своим лексиконом? - холодно
осведомился командор. - Ваша брань была слышна еще за парсек отсюда.
Грант замер с разинутым ртом.
Отповедь была дана высоким, дрожащим от негодования женским голосом,
райскими колокольцами прозвеневшим среди крови и разрухи, в этом
несостоявшемся пекле... Затем командор с раздражением сдернул маску, и
взорам явилось женское же загорелое лицо. Голубые глаза, черные брови,
светлая прядка волос, тонкий прямой носик и трогательно пухлые
перламутровые губы.
- Мама моя, - выдавил наконец Грант.
- Вы позволите пройти в помещение? - спросила женщина ядовитым тоном.
- Ну разумеется, - промямлил Грант. И тут его взгляд упал на еще
сучившие лапами обрубки пантавров. - Океан извинений, - сказал он и
метнулся было за купол, мимо остолбеневшего Кратова, но не успел. Его
вывернуло наизнанку в нескольких шагах от тамбура.
Командор брезгливо поморщилась.
- Авгиевы конюшни, - произнесла она пренебрежительно. - Субнавигатор,
наведите порядок. Мясо сжечь, камни убрать, посадочную площадку
расчистить.
- Ясно, командор, - чирикнула субнавигатор, с плохо скрываемым
любопытством стреляя по сторонам быстрыми, чуть раскосыми глазенками.
- А, вот еще один герой-космопроходец, - сказала командор, завидя
Кратова. - Надеюсь, ваш пищеварительный тракт в порядке. Не откажитесь
проводить.
Кратов с трудом стряхнул оцепенение, чувствуя себя так, словно по
нему пробежалось-таки стадо пантавров.
- Я понимаю... - разлепил он серые губы. - У меня вся рожа в грязи,
трудно узнать.
Командор застыла на полшаге, на полувздохе, как и была - вполоборота
к нему. Невыразимо медленно маска гадливого отчуждения сползла с ее лица,
чуть приоткрыв постороннему глазу изумление и растерянность.
- Шаровая Молния, - осевшим голосом промолвила женщина. - Котька
Кратов... Боже, кем ты стал!
- А ты-то, - пробормотал Кратов.
- Ох, и когда же я сдохну... - в перерывах между спазмами сипел
Грант, уперевшись для верности в покатую стену маяка руками и головой.
Пряча раздражение, Кратов быстро поднялся на верхний ярус, где
размещалось сердце маяка - гравитационный сигнал-пульсатор. Там он
рассчитывал уединиться. Но подле контрольного пульта он застал гостью,
рослую курносую девушку с двумя черными косицами. Заслышав шаги, она
шустро обернулась и напустила на свою веснушчатую рожицу совершенно
несовместимое с ней выражение солидности.
- Инженер-навигатор Летавина, - представилась она. - Провожу
технический осмотр сигнального комплекса. Какие будут распоряжения?
Кратов мысленно взвыл.
- Что его осматривать, - буркнул он недружелюбно. - На то мы к нему
приставлены.
- Следовательно, распоряжения отсутствуют, - констатировала соплячка
и отвернулась.
- Следовательно... - проворчал Кратов, со злостью захлопывая дверь.
Он испытывал дурацкое ощущение, будто его вытряхнули из собственных
штанов.
Годы, проведенные в плоддерах, отучили его делить с кем-нибудь
ответственность за свое дело. А теперь, сунувшись в кают-компанию, он
нашел там еще трех девиц, оживленно щебетавших на заковыристом "экспо" -
галактическом жаргоне технарей, доступном только для посвященных. Завидя
его, троица повскакивала с мест, отрапортовала должности и фамилии, а
затем, согласно уставу Звездного Патруля, затребовала распоряжений.
У Кратова язык чесался скомандовать им выметаться из помещения маяка
и вообще с этой шальной планеты куда подальше. Предпочтительно - домой, к
мамочке, в куклы играть. Привести этот замысел в исполнение мешало
болезненное воспоминание о том, как эти девочки недавно спасли ему жизнь.
Не обронив ни слова, он убрел в сторону бытовых отсеков.
Ему было просто необходимо чем-то занять себя, успокоить нервы.
Продержаться хотя бы до возвращения Гранта, который вместе с командором и
субнавигатором улетел на гравитре обозревать окрестности маяка. Можно
было, разумеется, заточить себя в каюте, но там, в четырех голых стенах,
Кратов гарантированно дозрел бы до такого градуса злости, что сорвался бы,
потерял лицо, что непозволительно звездоходу, пусть даже и бывшему...
Тут ему припомнились слова Ленки Климовой - командора Климовой,
насчет героев-космопроходцев, прозвучавшие в первые мгновения их встречи.
Кратову сделалось невыносимо гадко, и он, тихонько постанывая от омерзения
к самому себе, к чертову маяку, да и ко всему миру, поплелся в душ.
Толкнув маленькую сдвижную шторку, он успел расслышать легкий шелест
водяных струй и разглядеть нечто белое и округлое. В следующий момент его
с истинно мужской силой сграбастали за плечо, развернули и вышвырнули в
коридор, будто котенка. Шторка расправилась, за ней сухо выстрелил замок и
донеслось чуть слышное хихиканье. Напрочь сконфуженный, Кратов немного
пробежал по инерции, пока не уткнулся в стену.
Тут его разобрало, и он расхохотался. "Звездоход называется, -
подумал он. - Брат-плоддер! Недоставало еще, чтобы рожу расцарапали". Ему
сразу полегчало, удушливая пелена отвращения ко всему на свете растаяла, и
он сразу вспомнил о массе дел, которые можно было переделать никому не
попадаясь на глаза.
Вернувшийся к обеду Грант застал его в каюте, где он, во вполне
добром расположении духа, листал затрепанный до немыслимости сборник
старояпонских хокку и танка, с которым не расставался ни на одной из
планет. Грант был взмылен, взвинчен и красен от веселого бешенства.
- Да, да! - провозгласил он с порога. - Я знал, что в Звездном
Патруле работают люди с тяжелым характером. Но чтобы до таких пределов, да
еще женщины!.. По-моему, брат-плоддер, Внешний Мир в наше с тобой
отсутствие допустил существенные пробелы в воспитании молодежи, и нам пора
возвращаться, чтобы восстановить статус-кво. Лично я вырос в атмосфере
всеобщего уважения к моей личности и, знаешь ли, не привык, чтобы меня,
как нашкодившего щенка, ежеминутно погружали носом в лужицу.
- Заслужил, наверное, - спокойно отозвался Кратов. -
Стократ благородней тот,
Кто не скажет при блеске молнии:
"Вот она - наша жизнь!"
[Басе. Пер. с яп. В.Марковой]
Надеюсь, сегодня ты следил за своим языком? Употреблял эвфемизмы?
- Следил и употреблял. И, увы мне, часто. В гравитре было очень
душно, и я снова позавидовал твоему умению регулировать собственный
теплообмен. Ну, понятно, ты звездоход, а я всего-навсего синоптик...
Ведьма! - вдруг объявил Грант убежденно. - Как там у Чехова: "Извините
великодушно, но она ведьма". Однако в таком оформлении, надо признать!
- О ком ты? - спросил Кратов невинным голосом.
Его напускное безразличие Гранта никак не обмануло. Все же они
проработали вместе два года и до нюансов успели изучить друг у друга и
выражение лица, и оттенки голоса.
- А то ты не знаешь, - произнес Грант с ухмылкой. - Хорошо, опустим
это... на время. О чем я? Мы, безусловно, не самые крупные специалисты по
гравитехнике. И что можно ожидать от заурядных смотрителей маяков, да еще
плоддеров? Но ведь эти пташки вообще не имеют касательства к сепулькам!
Тем не менее девочка инженер-навигатор Летавина смыслит в
сигнал-пульсаторах не хуже моего. А шпарит на "экспо" так, что чертям
тошно, словно выросла в орбитальном доке!
- Смыслить в чем-то на твоем уровне вовсе нетрудно, - заметил Кратов.
- Особенно если учесть, что на каждом патрульном корабле стоят такие же
сепульки, как наша, только поменьше.
- Я этого не знал. Да и откуда мне почерпнуть эти сведения? Я же
синоптик. Послушай, брат-плоддер, ты часом не прихворнул? Что-то у тебя
глаза опалесцируют. Или, быть может, ты врезался в кого-то из наших
доблестных избавительниц?
- Ну что ты городишь, - вздохнул Кратов. - Как такое возможно?
- А вот теперь я в этом просто убежден. От моего орлиного взора не
ускользнула некоторая романтическая затуманенность твоих очей. Врезался, и
по самую макушку. Но только в кого? Имея некоторое представление о твоих
пристрастиях, а также обладая отменным слухом, не изменившим мне даже в
минуту телесной немощи, я делаю заключение, что это наш железный
командор...
Грант ловко увернулся от прицельно пущенной в него подушки, подобрал
ее и пристроил под локоть.
- Так вот, брат-плоддер, - сказал он. - Плохи твои дела. Лично я тебе
не завидую.
- Что так?
- Это амазонки.
- Кто-кто?!
- Амазонки. Ты знаешь, что такое амазонки?
- Конечно, знаю, - пожал плечами Кратов. - Это такая река.
- Девственный ты человек, - промолвил Грант с презрением. - Это такое
племя. Сплошь одни женщины.
- Что-то не встречал, - притворился Кратов.
- Они вымерли. Может быть, и к лучшему. Экстремистки, воительницы.
Представляешь, по некоторым историческим свидетельствам они варварски
выжигали себе правую грудь, чтобы удобнее было натягивать тетиву лука!
Правда, у наших амазонок ничего похожего не наблюдается...
- Уже проверил!
- ...ибо фогратором удобно пользоваться из любой позиции. А знаешь,
как они поступали с мужчинами?
- Съедали, - фыркнул Кратов.
- Почти угадал. Вот и эта тигрица тебя съест. Видел, какие у нее
зубки?
- А что, хорошие?
- Изумительные! Ну, сознайся, что я прав.
- Ты промахнулся, брат-плоддер, - усмехнулся Кратов. - Тебе
простительно: ты же синоптик, а не психолог. И даже не ксенолог. Ксенологи
тоже прекрасно разбираются в людях... Просто мы знакомы с командором
Климовой без малого одиннадцать лет.
- Сколько?! - вскричал Грант. - Вот скука-то! Друзья детства,
пробуждение чувств, первые прогулки под луной, платоническое дрожание
случайно встретившихся рук...
- Второй промах, - констатировал Кратов. - Ты сегодня не в форме,
брат. Когда я впервые увидел командора Звездного Патруля Елену Климову,
она была еще никаким не командором, а всего лишь тощим нескладным
подростком по прозвищу Ленка Драная Коленка, Лешка-Многоножка, а то и
запросто - Леший. Так вот, в ту золотую пору никаких достоинств в ее
фигуре, а тем паче в зубах, не усматривалось. Обладая гордым независимым
характером, она постоянно лезла в наши суровые мальчишечьи игрища. Пока не
наступила еще более золотая пора, когда внезапно раскрываются глаза на
мир, на окружающих людей...
- Господи, - промолвил Грант. - Как давно все это было! И совершенно
так же. В том, потустороннем мире.
- ...В общем, тогда мы просто вышвырнули ее из нашей мужской
компании. Мы напропалую влюблялись в сверстниц и с непривычки сатанели от
этих чувств, и творили безумства. И никому не было дела до того, что стало
с Лешкой-Многоножкой. Ведь она еще не созрела для нас. А когда мы покинули
родные пенаты, она все еще где-то там зрела, мы же все как один ринулись в
региональное Училище Звездной Навигации и Разведки. Но поступил один лишь
я.
- И стал героем-космопроходцем, - ввернул Грант.
- Не стал, к сожалению. Стал я, равно как и ты, плоддером. Сижу на
маленькой планетке с пышной биосферой смотрителем Галактического маяка.
Надзираю за сепульками, сиречь сигнал-пульсаторами. Постреливаю из
фогратора глупых и оттого беззащитных зверушек. А она, поди ж ты, командор
Звездного Патруля.
- Сегодня ты велеречив, как никогда, - заметил Грант. - В тебе чахнет
писатель. По меньшей мере, мемуарист. Должен ли я сделать из всего
услышанного вывод, что наш бронзовый командор тебе безразличен?
- Не надо мне от тебя никаких выводов, - сказал Кратов, протестующе
выставив ладонь.
- А вот я так намерен рискнуть и подставить грудь под стрелу из
колчана амазонки. По экспертным оценкам это примерно равноценно попытке
подраться на кулачках с пантавром.
- Лучше бы ты сцепился с настоящим пантавром, - покачал головой
Кратов. - По крайней мере, получилась бы коррида. А так тебя просто
съедят.
- Съедят, это точно, - охотно согласился Грант. - Предварительно
вымочив в винном соусе, обваляв в сухарях и поджарив на вертеле над
угольками. Но неужели ты не видишь, какие сокровища пропадают втуне? У
меня глаза разбегаются! Вспомни, когда мы с тобой в последний раз видели
живую женщину.
- Месяц назад. На плоддер-посте Альтаир. Доктор Славина из
Швейцеровской миссии.
- Как же, милая старушенция с богатейшим жизненным опытом. Но я-то
имею в виду молодую хорошенькую женщину, туго затянутую во что-нибудь
этакое... пусть даже в скафандр.
- Плоддер, плоддер, - укоризненно произнес Кратов. - Где твоя честь?
Мы добровольно ушли из Внешнего Мира за барьер отчуждения, оборвав узы
родства и дружбы, и нет для нас иного образа жизни, нежели труд...
- Все верно, - вздохнул Грант. - Добровольно ушли, то-се... А как
порой хочется назад!
- Никто тебя не задерживает. Ты волен выбирать свой путь, как тебе
велит твоя совесть.
- Еще рано, - сказал Грант. - Нет мне покуда возврата. Но все же
преступно допускать в Галактику женщин, особенно в Звездный Патруль. Это
провокация, дьявольский искус. Галактика - экологическая ниша мужчин. И
спасать здесь приходится опять-таки мужиков. Зачастую подернутых плесенью
в многодневном своем затворничестве на пустых и скучных планетах. Почему
этим должны заниматься красивые женщины?
- Это я как раз понимаю, - сказал Кратов. -
Пусть жалок раб в селении глухом,
Далеком от тебя, как своды неба эти!..
Но если женщина небес грустит о нем,
Я вижу в этом знак,
Что стоит жить на свете!
[Отомо Якамоти. Пер. с яп. А.Глускиной]
Нет лучшего лекарства для мужчины, чем красивая женщина. Только не
для плоддеров.
- На связи субнавигатор Ким, - хрустально прозвенел интерком. -
Обслуживающий персонал маяка приглашается на совещание в кают-компанию.
Конец связи.
- Субнавигатор Ким, - повторил Грант мечтательно. - Джемма Ким. Такая
вся... По-моему, нормальная девушка. Во всех смыслах. Не то что этот
айсберг самомнения, командор Климова. По прозвищу Лешка-Ложноножка. А я
привык ставить перед собой только реальные задачи. Ты меня понял,
брат-плоддер... по прозвищу Шаровая Молния?
- Я тебя не слышал, брат-плоддер, - буркнул тот, поднимаясь.
Кают-компания Галактического маяка никак не была рассчитана на такое
скопление народа. Иконописное лицо командора Климовой выразило сдержанное
недовольство, когда ее слегка потеснили и чье-то мощное и жесткое колено
уперлось ей в бедро под маленьким столиком. Круглая мордашка субнавигатора
Джеммы Ким, напротив, излучала всевозможное дружелюбие.
- Начнем, - сказал Кратов. - Галактический маяк М28365, модель "Огонь
Амирана", снабжен постоянно-группово-проблесковым сигнал-пульсатором
класса "девять-девять", обслуживает сектор пространства в двадцать пять
кубопарсеков. Учрежден на планете Арнеб-3 в 101 году, то есть тридцать
один год назад, обнесен защитным валом, каковой давеча был публично предан
разрухе и поруганию.
Командор слушала его доклад, прикрыв глаза и чуть заметно кивая.
- Маяк работает в автоматическом режиме, - продолжал Кратов скучным
голосом. - Раз в трехгодичный цикл он подвергается профилактическому
осмотру. Ответственность за его бесперебойное функционирование принял на
себя Плоддерский Круг. Мы прибыли сюда две недели назад, осмотр в целом
завершен, и если бы не капризы местной биосферы...
- Это не капризы, - вставила Джемма Ким.
Кратов умолк. Его хмурый взгляд упал за окно, мимо которого ползли
клубы жирного бурого дыма: кто-то из амазонок дожигал фограторами туши
пантавров.
- Вам из Галактики виднее, - произнес Кратов наконец.
- Вместе с коллегой Грантом мы обследовали состояние маяка, -
заговорила командор, - а также изучили окрестности. И нашли все это крайне
неудовлетворительным.
- Да неужто! - оживился Грант, моментально справившись с одолевавшей
его зевотой. - Но я этого не находил.
- Место для маяка избрано исключительно неудачно, - говорила Климова,
игнорируя его реплику. - В низине, между миграционными путями! Обитаемая
планета, нестабильное светило... Вы просто были обречены на погром.
- Упрек не по адресу, - возразил Кратов. - Маяк строили не мы, и
Плоддерский Круг не несет ответственности за его расположение и
архитектуру. Дело нашей чести - любой ценой обеспечить его
функционирование, как я это уже подчеркивал. Маяк простоял благополучно
более тридцати лет. Кто мог предположить, что у пантавров изменятся
привычки?
- В природе такое случается, - заметила Джемма Ким. - Все достаточно
тривиально. Вспомните события последних дней, и многое прояснится.
- Что-то не хочется, - признался Грант.
- Извольте, - сказал Кратов. - Сперва пришли змеи - хотя скорее они
походили на червей с глазами. Их было много.
- Бр-р-р! - Джемма передернула плечиками.
- Потом какие-то золотистые ящерки, довольно приятные на вид. И на
вкус... Потом местные насекомые, плод греха таракана и паука, средними
размерами с хорошую охотничью собаку. Все это с интервалами в несколько
часов, и каждый раз - тучами. Такого никогда не случалось.
- За тридцать лет, возможно, и не случалось, - промолвила Джемма. -
Но в истории планеты - наверняка, и не однажды. Обычная экологическая
катастрофа.
- Как, как вы сказали? - переспросил Грант. Он старательно рисовал
грифелем на листе белого пергамента субнавигатора Ким попеременно в анфас
и в профиль, и даже один раз с затылка.
- Здешнее ваше солнышко, белая звезда Арнеб, пошло пятнами.
Радиационный всплеск накрыл планету. И все инстинкты у животных дали сбой.
Бедное зверье косяками устремилось в вашу низину. Быть может, проснулись
какие-то защитные метаинстинкты.
- "Ваше солнышко, ваша низина", - проворчал Грант. - Сдались они
нам...
- И как надолго эти пятна? - осведомился Кратов.
- Трудно предугадать. На год, на два. А потом все сначала:
стабилизация - кризис. У нас на Земле от подобных эксцессов, между прочим,
вымирали динозавры.
- Предварительно истребив все случившиеся поблизости Галактические
маяки, - вставил Грант. - Что же теперь - сворачивать работы?
- Я всегда высказывалась против практики размещения Галактических
маяков на обитаемых планетах, - заявила Климова. - Конечно, процедуры
обслуживания значительно упрощаются, но это - мнимая выгода... И в данном
эпизоде мое мнение, к сожалению, решающим не окажется.
- Да уж, разумеется, - с легким раздражением сказал Кратов. - Когда
закладывался этот маяк, никого из здесь присутствующих еще на белом свете
не было.
- Есть предложение, - сказала Джемма Ким. - Если вы помните, нам
удалось рассеять пантавров инфразвуковой атакой, при помощи генератора
"шатагхни". - Грант мигом все припомнил и смущенно закашлял. - Поэтому
имеет смысл смонтировать на маяке импульсную инфразвуковую головку. Если
пантаврам или кому-либо еще из милых обитателей этих мест снова не
понравится внешний вид маяка и они захотят переделать его по своему вкусу,
головка отобьет им охоту к излишней инициативе. Со временем дискомфорт при
посещении этой низины осядет у них в инстинктах, и к маяку вообще утратят
интерес.
- Занятно, - усмехнулся Кратов. - Только где мы возьмем в нашем
скудном плоддерском арсенале детали для спешного сооружения какой-то
чертовой головки?
- Мы вам поможем, - сказала Джемма. - Завтра днем у вас будет готовая
инфразвуковая головка. И даже со следящей системой.
- А чтобы как-то стабилизировать экологию, - сказала Климова, - хотя
бы на время, пока будет решаться вопрос о целесообразности сохранения
здесь маяка, уместно будет распылить в верхних слоях атмосферы отражающие
облака. Например, из бария. Они смягчат поток жесткого излучения, и он
перестанет досаждать местной фауне.
- Разумеется, - покачал головой Грант. - Вы же у нас на все руки
мастера.
- Мастерицы, - невозмутимо поправила его Климова. - Приступайте,
субнавигатор.
Грант конфузливо крякнул и тоже полез из своего угла.
- Неловко как-то, - пробормотал он, предупредительно уступая дорогу
девушке. - Мы же вроде тут хозяева. Пойду помогу.
- Странно, - вдруг сказала командор Климова, глядя им вслед.
- Что странно? - спросил Кратов.
- Нелепая традиция - пропускать женщину вперед. Откуда она взялась?
Это же противоестественно, противоречит биологической концепции полов.
Первобытный охотник не мог позволить хранительнице очага и
продолжательнице рода выйти из пещеры прежде себя. Там ее мог подстеречь
хищник. И в дальнем космосе это правило должно бы возродиться. Но нет...
- Не нужно требовать чересчур многого от Гранта, от меня и от любого
другого мужчины. Мы привыкли к иному правилу: место женщины, хранительницы
очага и матери - у очага, на Земле, а не в дальнем космосе.
- Ересь, - сказала Климова недовольно. - Впрочем, извините. У нас не
так много времени, чтобы расточать его на лирику. Пора заняться делом.
- Ленка, - позвал Кратов. Неожиданно даже для самого себя.
И снова, как тогда, увидел, как внезапно замерла командор - на
полшаге, на полувздохе.
- Слушаю вас, - произнесла она казенным голосом.
- Откуда ты здесь? Ты - и в Звездном Патруле?
Она улыбнулась краешком рта - или ему просто показалось. Или очень
захотелось увидеть на ее лице улыбку. Пусть даже слабый намек на улыбку.
- А вы... - она тряхнула головой, делая над собой усилие. - А ты не
понимаешь?
- Ни черта, - сознался Кратов.
Он не ошибся: улыбка наконец-то проступила на губах командора.
Насмешливая, недобрая. Не та, какую он желал бы видеть.
- Еще бы, - сказала Климова. - Это нелегко понять. Особенно если
изобразить в лицах. Тощая голенастая девчонка с соломенными косичками.
Вечно ободранные коленки, облупленный нос. - Кратов вспомнил давешний
разговор с Грантом и конфузливо крякнул. - А рядом? Ну конечно же он!
Косая сажень в плечах, литые мышцы под атласной кожей, умный
саркастический взгляд, полная уверенность в себе и собственном будущем. Ну
как тут не влюбиться?!
- Что, что? - переспросил Кратов.
- ...И вот он с блеском поступает в Училище Звездной Навигации и
Разведки. А как же иначе? Отныне ему всегда быть на переднем крае, ибо где
же еще ему быть? А вот девчонку, очертя голову кинувшуюся следом, туда не
взяли. Не берут в Галактику таких глупеньких и слабеньких! Еще и
посмеялись над ее нелепой фантазией. "Ах, та-а-ак?! - подумала она. - Ну,
я тебе докажу..."
- Мне доказать? Что?..
- Пока еще ничего особенного. Так, вообще - доказать. Но девчонку
ждал поворот от ворот - много раз, пока ей, бедной дурочке-дурнушке, не
захотелось доказать уже всему белому свету, что косая сажень в
определенных местах и всякие там литые мышцы - еще не главное... Лирика
все это, коллега. Или как тебя теперь называть - брат-плоддер? Никчемная
слюнявая лирика.
- Ленка, - пробормотал Кратов. - Я же ничего не знал.
- Воображаю, как бы ты покатывался, рискни я хотя бы намекнуть на мое
небезразличие к тебе? Ты же в ту пору млел подле своей рыжекудрой Юлии...
Но дело прошлое. Давно уж нет никакой Ленки. Ничего нет. А есть командор
Звездного Патруля Климова и брат-плоддер Кратов. Да еще, пожалуй, почти
угасшее эхо воспоминаний, долетающее к нам из детства.
- Полузабытые маяки, - со злостью проговорил Кратов. - Никому, кроме
историков, не известные планеты. Месяцы и годы полного отчуждения. Вот он,
мой передний край! Вот на что сгодились мои мышцы!
- Плохо они сгодились, - заметила Климова. - Даже против пантавров.
- Ленка, - сказал Кратов. - Конечно, ты права, ничего уже нет. И быть
не могло... Но кто же ты теперь? Амазонка? Знак беды или надежды?
- Эхо, - снова улыбнулась Климова. - Только эхо.
Низину частоколом обступал лес, кое-где побитый недавним набегом
пантавров. Сквозь прорехи до самого горизонта видна была голая степь. И
это был почти земной лес, в котором росли деревья как деревья, чьи
замшелые от времени и сырости стволы на громадной высоте пушились
голубыми, а иной раз - и привычно зелеными кронами. А между стволов уже
взламывала наслоения палой хвои молодая, мягкая еще, но настырная поросль.
Вот только птицы не пели. По какому-то странному капризу эволюции они
здесь не возникли.
- Какой запах! - сказала Джемма. - Почти земной. Правда?
- Неправда, - сказал Грант.
- Да ты просто не помнишь.
- А ты?
Девушка не нашлась что ответить.
По представлениям Гранта, изрядно размытым годами отчуждения,
неоткуда было взяться такому запаху - дикому, горячему, разнузданному, -
на старушке Земле. На планете, умудренной опытом тысяч и тысяч лет
цивилизации. Все же здесь был первобытный лес, поднявшийся и окрепший в
юном, ничего толком не изведавшем, не пережившем мире.
Просто девушка по имени Джемма Ким залеталась, замоталась по
Галактике. Да и сам-то Грант уже почти растерял из памяти за бесконечными
инозвездными калейдоскопами и свой домик в мандариновой роще, и ледяную
речку, берущую начало от высокогорных ледников. И частенько по ночам клял
черными словами все эти чужие расчудесные пейзажи, горели бы они синим
пламенем.
Грант склонился и поцеловал Джемму, очень удачно угадав ей в
абрикосовую теплую щеку. Голова у него шла кругом.
- Так редко удается попасть на какую-нибудь зеленую планетку, -
пожаловалась Джемма. - Чтобы тишина, чтобы елочками пахло, чтобы ветерок
погонял облачко по синему небу.
- Нубилус вентус, - прокомментировал Грант. - Ветер, несущий облака.
Елочками, допустим, здесь тоже не пахнет. Все эти деревья на самом деле
какие-нибудь ненормальные по нашим понятиям хвощи.
- А почему бы тебе не рассказать, как ты очутился в плоддерах? -
вдруг спросила Джемма.
- Настоящие плоддеры никому об этом не рассказывают. Если я здесь -
значит, нет мне другого места. Разве что в могиле. Но туда я не хочу. Я
синоптик, Джем. Как ты полагаешь, может синоптик учудить такое, после чего
ему тошно будет жить среди людей?
- Не знаю, - пожала плечами девушка. - Наверное, ты ошибся в
прогнозе?
- Я совершил преступление. Ты сейчас гуляешь с убийцей. Тебе не
страшно?
- Ну какой из тебя убийца? Тоже придумал... Настоящий убийца - это
выродок, нравственный мутант. Разве ты таков?
- Нет, - Грант усмехнулся. - Но кому от этого легче? Мне? Тем, кто
погиб? Их детям и женщинам? Или возьмем, к примеру, Кратова...
- Вот он бы мог, наверное, - неожиданно сказала Джемма.
- Почему? - опешил Грант.
- Вспомни, какие у него глаза. Жесткие, ледяные. Как прицел у
фогратора!
- Видела бы ты, как он с этим фогратором управляется, - пробормотал
Грант. - Был у нас инцидент... Это звездоход, Джем. Не в пример твоему
блестящему командору, что бы она себе ни воображала. У него есть одно
качество. Не пойму только, прекрасное или пагубное. Он ненавидит
отступать. И когда его загоняют в тупик, он переходит в контратаку, причем
такую отчаянную и яростную, что одерживает победу. Любой ценой. И я не
думаю, что он отдал бы маяк пантаврам, даже если бы вы опоздали. Хотя мне
в голову не идет, как бы он этого добился... Но ты не права: он такой же
человек, как и я. И ему тоже трудно в изгнании.
- Может быть. Но кому могло понадобиться загнать его в тот тупик,
из-за которого он здесь, а не в Галактике?
- Давай лучше о тебе, - славировал Грант. - Разве тебе легко в твоем
Патруле? Здоровенные мужики сбегают оттуда в Звездную Разведку! А вы со
своим девичником как-то держитесь.
- Нелегко, - согласилась Джемма. - Но зато ощущаешь себя сильной,
умелой, независимой...
- Шустрой на всякие придумки, - поддакнул Грант. - Вроде
инфразвуковой защиты. А вот классики утверждают, что-де сила женщины - в
ее слабости.
Джемма остановилась, держась за его руку. Ее гладко причесанная
головка едва доставала Гранту до плеча.
- Надо подумать, - сказала девушка. - Как-нибудь на досуге. Наверное,
классики выступали опять-таки с позиций мужчин. Они же все как на подбор
мужчины.
- Особенно Сафо, - промолвил Грант. - Нет, лучше Ахматова:
Из ребра твоего сотворенная,
Как могу я тебя не любить?
- У Ахматовой есть и совсем другое, - лукаво улыбнулась Джемма. -
Тебе покорной? Ты сошел с ума!
Покорна я одной господней воле.
Я не хочу ни трепета, ни боли,
Мне муж - палач, а дом его - тюрьма.
Вообще-то иногда хочется чего-нибудь такого... как сейчас. Только не
вздумай цитировать своих классиков при нашем командоре!
- Очень нужно, - фыркнул Грант. - Не стану я с вами, амазонками,
дискутировать. Еще съедите! Мне достаточно сознания того, что за моими
плечами многовековой опыт предков. Гены еще скажут свое веское слово. И
всем вам, во главе с вашим великолепным командором, предстоит тетешкаться
с розовыми ляльками. И умильно сюсюкать, слушая их агуканье.
- Исключено. Тетешкайтесь сами!
- Ты не амазонка, - сказал Грант, обнимая ее за круглые плечи и
привлекая к себе. - Ты болтушка.
Его пальцы вдруг сами собой наткнулись на застежку комбинезона и
довольно легко с ней совладали. Под жесткой снаружи, но согревающе-мягкой
внутри тканью, к его удовольствию, была сразу девичья кожа, смуглая и
тугая, и больше ничего существенного. Пока он, обмирая от нетерпения,
совлекал комбинезон и все несущественное и касался раскаленными ладонями
этой кожи, Джемма стояла неподвижно и спокойно, не помогая ему, но и не
препятствуя, впрочем. Лишь на лице ее застыло выражение терпеливого
любопытства.
- Это я, - сказала командор Климова, стоя в дверях. - Не ожидал?
В простом белом платье на манер сарафана, со свободно распущенными по
плечам светлыми волосами, она выглядела здесь пришелицей из иного мира. Из
Внешнего Мира...
Кратов рывком поднялся и потянулся за брошенным в угол свитером.
- Не беспокойся, - произнесла Климова. - Своими бицепсами ты меня не
шокируешь. Хотя кожа у тебя далеко уже не атласная... Корабль сейчас на
орбите. Наш инженер, Зоя Летавина, обрабатывает термосферу. Я там не
нужна. Где можно присесть?
- Я потеснюсь, - пробормотал Кратов и неловко умостился на углу
койки. - Зажечь свет?
- Не надо. Я хорошо вижу в темноте, а ты... Зачем тебе разглядывать
меня?
- Я тоже хорошо вижу в темноте, - сказал Кратов.
Она села, подперев кулаками подбородок. Ее пронзительно-синие глаза
светились - так почудилось Кратову, прежде чем он догадался, что в них
отражается лучик света из коридора.
- Термический ожог? - спросила Климова, проведя пальцами по его
груди.
Кратов кивнул. Во время пожара на Галактическом маяке в системе
Магма-10 он обгорел, как головешка, от волос остались редкие кустики, а
его напарник Фриц Радау погиб. Но честь Плоддерского Круга была соблюдена:
маяк продолжал указывать путь кораблям, потерявшим ориентировку в
экзометрии. А у Кратова отросли волосы, затянулись ожоги, возникла тяжелая
пирофобия и появился новый напарник.
- А этот шрам откуда? - Ее пальцы нежно коснулись его плеча. - Похоже
на скользящий след фогратора.
Это и был фогратор. На планете с романтическим именем Снежная
Королева обитали мелкие и чрезвычайно сообразительные твари, похожие на
земных белок, но с дурными наклонностями к самозабвенному обезьянничанью.
Должно быть, они попортили немало крови ксенологам, прежде чем те дали
аргументированное заключение об их неразумности... Однажды ночью Грант
поленился задраить тамбур, и они вскрыли "незаговоренный" люк и заполонили
собой маяк. Но настоящий ад начался, когда одной из них удалось утянуть у
Кратова оружие.
"Что она делает? Думает ли она, что делает? Еще одно такое
прикосновение - и я наброшусь на нее..."
Кратов стиснул зубы и отодвинулся к самой стенке.
- Это случай, - промолвила Климова, опуская руку. - Не судьба, а
случай, что я встретила тебя здесь. Погналась за тобой много лет назад и
настигла только сейчас... когда ты мне уже не нужен. Завтра я продолжу
свой путь, а ты останешься тут. Вероятно, мы никогда больше не встретимся.
Разве что случай снова сведет нас - чтобы я спасла тебя. Теперь ты понял,
почему я пришла к тебе?
- Нет, - сказал Кратов.
- Я тоже, - Климова вздохнула. - Вот сижу и хочу понять. Кстати,
отчего ты до сих пор один?
- Я плоддер. А плоддер всегда один.
- Ты и прежде был один. С тех пор, как Юлия бросила тебя... Как
видишь, я все о тебе знаю. Хотя, казалось бы, зачем это мне?
- Я смогу объяснить тебе, зачем. Чтобы сравнивать мой путь и твой. И
видеть, где ты меня обошла и насколько. Ведь ты же начала с того, что
захотела мне что-то доказать!
- Это было давно. Сейчас я ничего не хочу доказывать. Прошло время,
когда я доказывала - тебе, всему миру. Себе, наконец. Теперь все доказано,
и я просто живу. И мне безразлично, что вокруг ничего не изменилось. Что
по-прежнему в почете стальные мускулы, тяжелые челюсти, холодный взор и
низкий лоб. Равно как и хрупкие плечи да бабья слезливость. То, что я живу
своим делом - самое лучшее всему доказательство.
- Послушай, но я же не знал, что ты меня любила!
- Любила. И это была настоящая любовь, а не детская игра в чувства.
Никого я не любила так сильно, как тебя, хотя мы и расстались целую эпоху
тому назад. Я со страшной болью, с кровью отвыкала от тебя. Но сейчас это
неважно. Это прошло. Когда меня вышвырнули из Училища Звездной Навигации и
Разведки во второй раз, я поняла, что третьего раза не будет.
Доказательство должно быть убедительным и неоспоримым. Я пришла в Училище
Звездного Патруля, и шеф-пилот так изумился, что за руку повел меня на
приемные испытания. И я была не просто хорошим курсантом. Я была среди
лучших! И те девочки, что пришли следом, тоже были одними из лучших.
- Но зачем?..
- Пойми: на свете не оказалось ничего такого, что было бы нам не по
плечу, не по женскому хрупкому плечу. Да, случается трудно, невыносимо
трудно и страшно. От многого пришлось отказаться. Но зато это настоящая
жизнь, и это - моя жизнь!
- А отказываться приходится от любви, от дома, от детей...
Климова снова коснулась его плеча.
- Не пытайся спорить со мной. Я неизбежно выиграю. Мои аргументы
проверены и отточены в сотнях споров. Ты хочешь возразить, будто у мужчин
в крови страсть к приключениям, опасностям и риску, и при всем этом у них
достает времени на подлинную любовь? Еще бы! Они твердо уверены, что на
одной из планет их ждет чистенький домик, преданная подруга, которая
никогда не забросит этот дом, не унесется к черту на рога в другую
Галактику.
- И тебе никогда не хотелось прервать эту глупость? - спросил Кратов
вполголоса.
Грант лежал щекой на шелковом бедре Джеммы Ким и прислушивался к
толчкам собственного сердца. Ему казалось, что они передаются всему этому
миру, что упругий травяной ковер содрогается в унисон со всем его телом.
Впервые за долгие годы он вдруг вспомнил, что у него есть сердце. "Не могу
больше, - подумал он. - Вот сейчас встану, вернусь на маяк и скажу
Кратову: все, брат-плоддер, я больше не могу, надо мне возвращаться домой.
Нельзя мне больше без дома и без женщины, паршивый из меня отшельник..." И
тут же с тоской осознал, что ничего этого не будет, что вернутся они с
Кратовым домой только вместе, в один день и час. Наугад он пошарил рукой и
нащупал узкую ладошку Джеммы, сжал ее в своих пальцах и ощутил ответное
пожатие.
- Это было хорошо, - сказала Джемма. - Я не знала.
- Спасибо, - улыбнулся Грант.
- Нет, тебе спасибо. Все это необычно. Мы любим друг дружку не так.
- Да уж надо думать... И кто же мой предшественник? Я хотел сказать -
предшественница?
- Ты ревнуешь?!
- Нисколько, - сказал Грант с деланным возмущением. - Кто я такой,
чтобы ревновать тебя? Разве я, паршивый плоддер, имею на это право?
- Мы все - как семья. Как сестры. Но только чуточку больше, чем
сестры. Я люблю их всех. А они любят меня. Мы даже никогда не ссоримся. То
есть, бывают минуты охлаждения. Но всегда найдется кто-то, кто утешит.
- Не очень-то мне по нраву ваша семейка...
- А разве у вас иначе?
Грант хихикнул.
- Мы - не семья, - сказал он назидательно. - Мы совершенно разные.
Трудовое сообщество двух сильных мужчин, где каждый со своим собственным
грузом прошлого. И с собственным будущим. Потому что лишь настоящее
ненадолго соединило нас. Его будущее - Галактика, мое - Земля. Дом,
женщина, дети... Мы даже друзьями в подлинном смысле пока не стали.
- Как же вы обходитесь?
- Что касается Кратова, то у него просто железная воля.
- Я не так много знаю о мужчинах, но мне кажется, что для этого
железным должно быть другое.
Джемма показала, что именно.
- Как видишь, у меня - не из железа, - смиренно заметил Грант. - Во
всяком случае, сейчас, в антракте. И воля у меня поплоше. Я ищу успокоения
в холодном душе и фармакопее.
- Тебе проще, чем мне.
- Почему?
- После того, что произошло между мной и тобой, я уже не смогу любить
своих подруг, как раньше. У меня такое ощущение, что я им изменила. И мне
стыдно перед ними. Но - с тобой хорошо.
- Значит, не все еще потеряно, - улыбнулся Грант. - Но как же так?
Скоро ты улетишь, и мы улетим, и долго не встретимся.
- Ну что ты, - возразила Джемма. - Скажешь тоже - долго! Мы вообще
никогда больше не встретимся.
- Почему?! Я так не хочу.
- Ну, я ведь ни за какие коврижки не разменяю Звездный Патруль на
розовых лялек, пока смогу летать. А ты ведь не станешь меня дожидаться сто
лет.
Грант подумал.
- Верно, - сказал он. - Не стану. Вот только вернусь во Внешний мир и
сразу перестану. А что бывает с теми из вас, кто нежданно-негаданно
влюбится, я имею в виду - в мужчину, и захочет завести семью, детей?
- Не знаю. Я таких еще не встречала.
- Амазонки, - промолвил Грант с досадой. - Целый выводок реликтовых
амазонок.
- Или первый зародыш грядущего. Разве плохо? Да ты и сам скоро меня
забудешь. Нет, не скоро! - Джемма вдруг по-змеиному извернулась, крепко
обхватив его за шею и приблизив свое лицо с расширившимися черными
глазами. Ее упругая маленькая грудь ткнулась темно-коричневым соском ему в
губы. Грант блаженно зажмурился и разомкнул уста. - Ты долго будешь
вспоминать меня, будешь видеть меня во сне, будешь искать такую же, как
я... До тех пор, пока не найдешь лучше меня. И однажды мы встретимся. Ты,
седой патриарх в окружении десятков сопливых правнучат. И я, одинокая
амазонка.
- Ты еще и колдунья, - поразился Грант.
И он снова принялся целовать ее.
"Уахх!" - тяжко вздохнула земля и расступилась перед ними.
Из темноты смрадной берлоги, скрытой под гниющим валежником, на них
поперла мохнатая, черная в проплешинах туша. Затрещала нежная поросль,
зашаталось вековое дерево, а туша все лезла и лезла, пока не вылезла
совсем. И тогда распахнулась жуткая слюнявая пещера-пасть, обнажая
сабельные лезвия клыков, из глубины ее недр вырвался низкий сдавленный
хрип, переходя в надсадный рев. На поляне стало нечем дышать, завоняло
падалью, смертью, потому что черная туша вознеслась на дыбы, закрывая
небосвод растопыренными когтистыми лапами.
Грендель-пилигрим, местное страшилище, которое ни Грант, ни Кратов не
сподобились увидеть даже издали и никогда о том не жалели, потому что
встреча с ним никогда не заканчивалась добром. Хищник, и не просто хищник,
а хищник из хищников, ударом лапы способный поломать хребет молодому
пантавру или оглушить старого, чтобы затем утянуть его в подземные ходы и
там сожрать вместе с копытами, рогами и хрящами. В периоды миграций за
пантаврами следом идут грендели. Идут поодиночке, выбирая себе добычу,
скрадывая ее, дожидаясь своего часа, таясь от палящего солнца в норах,
размерами не уступающих земным транспортным артериям. Последняя несуразная
миграция привела гренделя к маяку. Но пантавры ушли, а хищник остался, как
и все, потеряв ориентировку в перепутанном мире под изошедшим пятнами
светилом. И теперь ему надо было кого-то сожрать, чтобы не умереть.
Грант, в мгновение ока очутившийся на ногах, тоже не хотел умирать,
но ему не оставалось ничего иного, как поддаться древнему инстинкту и
заслонить собой девушку. Хотя бы на миг задержать атаку гренделя, покуда
Джемма добежит до опушки, где стоял пустой гравитр. Потому что люди тоже
происходили от хищников, до последнего вздоха готовых защищать
продолжательниц своего рода.
Но прежде чем инстинкт у Гранта отработал до конца, а грендель
накачал в себе достаточно злобы, чтобы обрушиться на добычу, всех
опередила Джемма Ким. Точным движением она вскинула перед собой фогратор,
который всегда был при ней и валялся неподалеку, до этого момента
ненужный, вместе с комбинезоном. Потому что в Звездном Патруле редко
удается улучить минутку отдыха на какой-нибудь зеленой планетке, гораздо
чаще бывает попросту страшно, так страшно, что здоровенные мужики, не
стыдясь своего выбора, уходят из Патруля в Звездную Разведку, где тоже не
мед и не сахар...
Залп высверлил в мохнатом зверином брюхе просторную круглую дыру. А
пока изумленный грендель умирал и умирая оседал на задние лапы, и с ревом
из него уходила вся его долгая неправедная жизнь, девушка успела
оттолкнуть оцепеневшего Гранта на безопасное расстояние.
- Это кто? - спросила она, показывая раструбом фогратора на
агонизирующую черную гору мяса и паленой шерсти.
В ее глазах горело любопытство. Нагая, со спутанными вороными
волосами, в воинственной напряженной позе, с оружием в руках - она
действительно выглядела самой настоящей амазонкой.
Грант поднес к лицу трясущиеся пальцы и посмотрел на них с
омерзением. Видеть умирающего гренделя ему хотелось и того меньше. Он
отвернулся, сражаясь с тошнотой.
- Это... Старина Сократ, местный философ и лирический поэт, - сказал
он. - А заодно грендель-пилигрим, пантаврий пастырь и духовник. Что за
мода у вас, амазонок: сперва стрелять, а потом здороваться?..
Он бросил взгляд на девушку и с неудовольствием отметил, что даже
грудь ее вздымается ничуть не чаще обычного.
- Джемка, - промолвил Грант с обидой. - Ну, ты хотя бы испугалась?
Ну, немножечко?
- Конечно, нет! - удивилась та. - Он же не страшный. И очень
неповоротливый. Как медведь. А что?
- Так, ничего, - сказал Грант.
Он взял одежду в охапку и на неповинующихся ногах побрел к
видневшемуся в просвете между стволов гравитру.
- Грант! - Джемма догнала его и повисла на плече. - Я тебя чем-то
обидела?
- Обидела? - Он скривил жалкую гримасу. - Ну что ты, разве можно...
Ты меня просто уничтожила. Как беднягу гренделя.
- Глупость? - переспросила Климова. - Что ты называешь глупостью?
- Дело даже не в том, что ты растратила лучшие годы на поиск того,
что тебе не нужно. Ведь ты не любишь приключения, и тяга к опасностям не в
твоей крови.
- Это неправда, - возразила она. - Я смертельно обожаю приключения!
- Просто ты хотела ДОКАЗАТЬ. Что-то доказать кому-то. Как доказывала
в детстве, когда лезла в нашу компанию сорвиголов. И доказала, наверное.
Но какой ценой!
- Ты станешь отрицать, что мне это удалось?
- Да нет же, не стану. Но я пошел в Галактику, потому что мне это
необходимо. Потому что я не мыслю себя иначе. И дьявольски жаль, что не
удалось достичь большего, чем должность смотрителя Галактических маяков.
Ничего, жизнь еще не кончена... А ты бросилась к звездам не оттого, что
звезды есть на свете, а оттого, что хотела между этих звезд настичь меня!
Настичь, обойти и увидеть меня позади. И так наказать за неразделенную
детскую любовь.
- Что же, - усмехнулась Климова. - Все сбылось. И увидела тебя
позади. И наказываю.
- Но ты упускаешь из виду, что для меня это - не наказание. То есть,
конечно, наказание, но не в том, что ты меня обошла... Я знаю: есть тысячи
людей более талантливых, умелых, сильных, чем я. Есть Звездная Разведка,
куда я не попал. Есть Звездный Патруль, куда я уже не попаду. Есть
ксенологи, куда я не хочу. И страйдеры, куда меня не возьмут... А я
ремонтирую Галактические маяки. Я добровольный изгнанник, плоддер. Ты
обошла меня. И что же? Гонка с преследованием для тебя не окончилась,
потому что постоянно кто-то будет впереди. Уже не я - ведь я остался за
флагом, я стал тебе неинтересен. Но ты не сможешь остановиться.
- Однако же, спасли вас именно мы.
- Помню, как ты гордилась этим! Если бы пантавров разогнал не ваш
пансион отличниц, а обычные парни из Патруля, им и в головы не пришло бы
делать из этого событие. Сейчас мы сидели бы у них на корабле, дули
крепкий чай или джулеп с ромом, травили анекдоты и межзвездные байки, и
нам было бы тепло и покойно. Но прилетели вы, и каждый ваш шаг, каждый
поступок, каждая фраза - это доказательство вашего превосходства. Да шут с
ним, - вдруг успокоился Кратов. - Ты тратишь на это свою жизнь, видимо -
не можешь иначе. Но зачем ты всем этим девочкам затуманила головы, они-то
в чем виноваты, почему ты их лишила дома и покоя из-за меня?!
- Замолчи! - не выдержала Климова.
Кратов отпрянул: ему показалось, что она ударит его. Вместо этого
Климова порывисто поднялась и метнулась к выходу. Но внезапно передумала.
Вернулась и встала напротив, прислонившись к стене.
- Может быть, - сказала Климова. - Только нет у меня обратной дороги.
Ты, я вижу, угомонился, затих в плоддерах. А я еще не достигла своих
пределов и хочу их узнать. Пусть каждый пройдет свой путь до конца. Как
странно... Я любила тебя, по-настоящему любила. Но теперь жалею о том, что
мы встретились. Ненужная это была встреча.
- Странно, - согласился Кратов. - Ты искала меня, когда я даже не
помнил о тебе. И теперь уходишь, когда я ни о чем больше думать не могу,
кроме тебя.
- Это слабость, - сказала Климова сухо. - Ты говорил бы те же слова
любой другой женщине.
- Может быть. Но так или иначе, я говорю их тебе.
- И напрасно. Ты всю жизнь будешь сожалеть об этой минуте.
- Может быть, Ленка...
- У меня тоже так бывает, - призналась Климова. - И я внезапно
начинаю ощущать себя глупенькой пугливой девочкой. Сейчас ты сказал эти
напрасные слова, и наступила одна из таких минут. Мне не раз говорили
такие слова, но я всегда находила в себе силы пропустить их мимо ушей.
Слышишь, великий вождь Шаровая Молния? Мимо ушей и мимо сердца! Поэтому я
подойду и поцелую тебя. Было бы несправедливо, если бы я так ни разу в
этой жизни тебя не поцеловала. А затем я уйду, и мы не увидимся до самого
отлета. Потому что по-другому нельзя. Все равно планеты не сойдут со своих
орбит... А ты обещаешь мне сидеть и не сделаешь ни малейшего движения, не
проронишь ни единого слова, пока за мной не затворится дверь.
- Хорошо, - сказал Кратов.
Он закрыл глаза и почувствовал, как влажные горячие губы коснулись
его лба.
- Еще, - попросил он.
Хлопнула дверь.
"Терпи, брат-плоддер, - подумал Кратов, продолжая сидеть с закрытыми
глазами. - Твой путь еще не окончен. Планеты не сойдут со своих орбит...
пока не взорвется светило!"
Он пружинисто встал, встряхнул затекшими плечами, подобрал небрежно
брошенный свитер. Пора было возвращаться от нежданного тайм-аута к
повседневным заботам. Для начала следовало разыскать Гранта, надавать ему
по шее за пренебрежение своими обязанностями, а затем отправить гонять
сепульку в тестовом режиме. Да и самому простучать лишний разок схемы
контроля. Потому что Галактический маяк должен работать, и не просто
работать, а всегда и хорошо. Только таким способом и можно выбить всякую
блажь из головы... С этими мыслями Кратов натянул свитер и шагнул к двери.
"А ведь она хотела, чтобы я вернул ее, - внезапно подумалось ему. -
Словами ли, просто ли поймал бы за руку. В добрые старые времена великому
вождю Шаровой Молнии достаточно было крепкой затрещины, чтобы привести в
повиновение строптивую Ленку Драную Коленку. Как все усложнилось с тех
пор! И зачем?.. Она же не хотела уходить. Недаром она сменила комбинезон
на белое платье. - Он скривился, как от страшной боли. - О, идиот!.. Нет -
два идиота! Пробыли вместе битый час, говорили какие-то пустые слова, а
хотели совсем другого! Мне ничего не стоило удержать ее. Я и сейчас еще
могу... Где мне взять силы, чтобы не сделать этого?!"
Ему почудилось легкое движение по ту сторону незапертой двери.
Кратов перестал дышать и прислушался. Там кто-то стоял и так же, как
и он, сдерживал неровное дыхание.
Кратов прижался щекой к шершавому и теплому пластику двери и застыл.
"Это она, - подумал он обреченно. - Ждет, когда я открою. Только бы не
постучала. Меня здесь нет! Я ушел, слышишь? И ты уходи! Господи, сделай
так, чтобы она ушла!"
Он заскрежетал зубами и едва успел перехватить левой рукой правую,
которая сама собой тянулась к замку...
- Кратов, - позвал Грант несчастным голосом. - Ты не спишь?
Кратов обмяк и шумно вздохнул.
- Привет, - сказал он, отступая.
Грант пихнул дверь кулаком. На его лице, будто забытая, застряла
трагическая улыбка.
- Тебя съели? - спросил Кратов с жалкой иронией.
- А тебя - нет?
Грант попытался переступить порог и споткнулся.
- Кратов, - промолвил он. - Зачем только они спасли нас?
- "Я вижу в этом знак..." - сказал Кратов печально.
- Знак? Добрый или злой?
- Никакой. Просто знак. Предупреждение о повороте, который впереди.
- Кратов, - сказал Грант. - Давай напьемся вина. Только
по-настоящему, сильно, а?
Кратов и Грант стояли у полуразрушенной стены, опоясывавшей
Галактический маяк. Задрав головы, они глядели в небо. А в зените парил
небольшой спасательный корабль Звездного Патруля. И с каждой секундой он
становился все меньше и меньше, пока не растаял вовсе в липком розовом
мареве.
- Пойдем проверять головку, - наконец сказал Грант и со вкусом
добавил: - Импульсную, инфразвуковую, аж со следящей системой. Чур, ты
будешь пантавром!
Кратов не двигался.
- Пойдем, - повторил Грант. - В следующий раз нас будут вызволять
здоровенные грубые мужики. Мордастые, три дня не бритые, с медвежьими
лапами, пудовыми кулаками и плоскими шуточками.
- Да, - проговорил Кратов. - Пошли, пожалуй.
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
Дворец из белого мрамора громоздился на вершине холма, словно
айсберг, каким-то чудом угодивший в самое сердце вечнозеленой рощи.
Овальные окна в разноцветных стеклах были мертвы. Ступени широкой лестницы
начинались прямо у подножия холма и пропадали между витых колонн в темном
провале распахнутых дверей. Кратов, поколебавшись, шагнул на нижнюю
ступеньку. От его ног на белом камне оставались следы. Здесь очень давно
никто не ходил, все было припорошено слоем пыли.
- Зачем одному человеку столько пространства? - шепотом спросила
Марси.
Она была подавлена.
Кратов и сам чувствовал себя до чрезвычайности неуютно.
- Ученики подарил эти хоромы ее отцу, - сказал он так же тихо. - Он
не сумел отказаться. Отказ - обида. Но отец умер, а хоромы стоят.
Покинутый приют - весь в зарослях плюща.
Тоскливо здесь. Хозяин все забросил.
Нет никого...
И только каждый год
Печальная сюда приходит осень...
[Энкэй-хоси. Пер. с яп. А.Глускиной]
- Я бы сбежала, - промолвила Марси, не выпуская его ладони. - А вдруг
здесь никто не живет? Вон сколько пыли нанесло.
Кратов промолчал. Он тоже ни в чем не был уверен.
В роще вдруг истошно загалдели невидимые птицы. Этот единственный
живой звук в мертвом царстве из камня и стекла вернул ему ощущение
реальности происходящего. Кратов даже встряхнул головой, освобождаясь от
наваждения.
- У нас, русских, есть сказка про аленький цветочек, - сказал он
солидным голосом. - На зеленом острове во дворце жило да было чудовище и
стерегло этот цветок. Однажды туда угораздило заплыть купца...
- Я знаю, - улыбнулась Марси снисходительно. - У нас тоже есть такая
сказка. Про красотку и чудовище. Ее сочинила мадам Лепренс де Бомон. А ваш
писатель Аксаков... э-э... позаимствовал.
- Эта история стара, как мир, - возразил Кратов. - И вообще я
встречал ее даже в инопланетном фольклоре. Если уж разобраться по совести,
так эта ваша мадам...
Он оборвал фразу и прислушался. Лестница кончилась, они стояли в
дверях. Эхо последних слов разнеслось по пустому зданию, запрыгало где-то
под сводами и там разбилось в мелкие осколки. Марси тревожно прижалась к
плечу Кратова. У нее мигом улетучилась охота обсуждать литературные
приоритеты.
- Здесь никого нет, - снова сказала она.
Они вошли. Под ногами скрипела надутая сквозняками сухая земля. На
голых стенах лепились старинные светильники, закутанные в кисейные чехлы.
Возможно, это была паутина.
- Я боюсь, - шепнула девушка.
- Еще бы, - усмехнулся Кратов. - Сейчас из-за угла выползет мерзкое
чудовище и станет домогаться твой любви.
Он толкнул одну из бесчисленных дверей, та бесшумно отворилась. За
ней лежало залитое светом из пыльных окон просторное помещение с паркетным
полом. Марси шагнула вперед и тотчас же пулей вылетела обратно. Глаза ее
расширились на пол-лица.
- Там кто-то есть!
Кратов отстранил девушку и заглянул в помещение. В зеркальной стене
отразилась его напряженная физиономия. В углу валялся высохший, почти
истлевший букет цветов.
- Это балетный класс, - сказал Кратов. - Ее отец был великий
танцовщик.
- Мне здесь жутко, - призналась Марси. - Я бы с радостью ушла!
- Когда мне грянет сто лет, - сказал Кратов мечтательно, - я выстрою
себе такой же мавзолей. Только не будет никакой пыли. Все комнаты будут
завалены экспонатами. И я при них - смотрителем.
- Как профессор Бекетов?
- Отращу такую же бородищу, и все поневоле станут звать меня
профессором.
- А где ты станешь жить?
- В маленькой светлице под самой крышей. Диван, письменный стол и
пара кресел - на случай, если придут друзья.
- У тебя так мало друзей?
- Друзей и должно быть мало. Но чтобы без них не прожить. У меня пока
таких нет.
- А те, к кому мы вот уже неделю добираемся и все никак не можем
добраться?
- Это иное дело. Мы жили порознь долгие годы и не нуждались во
встречах...
- Где же в твоей светлице место для меня?
- А ты вот уже шестьдесят лет как удерешь от меня. Ведь за тобой не
только право выбора, но и право ухода.
- Кратов! Я сейчас тебя укушу!
- Нельзя. Я заору, и мы всех перепугаем.
- Летучим мышам и паукам это пойдет на пользу... Ну с чего ты взял,
что я удеру?!
- Надо мной довлеет страшное заклятие. Меня не может полюбить ни одна
женщина - если, конечно, она мечтает найти в этом счастье. И я умру в
одиночестве.
- Глупости! Я же смогла тебя любить, и мне это нравится.
- Ты все выдумала, - сказал Кратов и обнял ее за плечи. - Я для тебя
заморская диковина. Аленький цветочек. Экспонат галактического музея.
Инопланетянин. Когда ты убедишься, что я такой же человек, как все, тебе
станет скучно. Ты же ненавидишь скуку. И ты удерешь.
- Не обижай меня, Кратов, ну пожалуйста...
- Больше не буду, - сказал он и, опустившись на колени, ткнулся лицом
в ее теплый, упругий животик между пояском юбки и узлом платка.
Его обостренный слух уловил слабый, но отчетливый шорох. Кратов
обернулся. В конце коридора, царственно оперевшись на палку из темного
дерева, стоял высокий прямой старик в стеганом синем халате и смотрел на
них запавшими глазами. Его седые волосы, перехваченные белой лентой,
ниспадали на гордо развернутые плечи, делая его похожим на славянского
языческого бога. У ног старика лежала огромная кошка с подрубленным
хвостом, пышными бакенбардами и чутко вскинутыми ушами.
Кратов поспешно поднялся. Ему отчего-то почудилось, что сейчас этот
величественный старик укажет на них своей палкой, и кошка, обнажив
страшные когти, кинется рвать их в клочья.
- Идемте, - сказал старик тусклым голосом и, шаркая ступнями, убрел в
одну из боковых комнат.
Кошка медленно зевнула, растворив алую клыкастую пасть, а потом
неслышно скользнула следом за хозяином. У нее были тяжелые мягкие лапы -
мощные, как присоски гравитра.
- Кто это? - взволнованно зашептала Марси.
- Он... великий танцовщик.
- Но ведь он умер!..
Совершенно ничего не соображая, Кратов потянул слабо упирающуюся
девушку за собой.
Они вошли в комнату, которая в отличие от всего встреченного ими во
дворце имела обжитой вид. Половину ее пространства занимал старинный
механический рояль, покрытый белым бархатом. Повсюду висели картины и
портреты, не больше ладони каждый ("Бокард... Данутович... Сэйнт-Пол!.." -
приглядевшись, потрясенно выдохнула Марси). Круглый низкий столик на
гнутых ножках был придвинут к стене, на нем высился массивный золотой
канделябр с оплывшими свечами. По комнате были распиханы в беспорядке
мягкие кресла. Одно из них стояло спинкой к ветхому книжному шкафу, в
котором рядами теснились книги в толстых потемневших переплетах
("Киотансубеки... Гинсберг... Курт Алейников!.."). В этом кресле сидел
старик и молча взирал на нежданных гостей. Несмотря на жару, он успел
накинуть на плечи пестрый шерстяной плед. Чудовищная кошка умостилась у
него в ногах, будто живая грелка, и нервно зевала. Ее раздражало
присутствие посторонних.
Марси, растерявшись, сделала книксен и открыла рот, чтобы
поздороваться, но только жалко пискнула. Старик безразлично усмехнулся.
- Мне сто лет, - сказал он, словно продолжал прерванную беседу. - Я
здесь один. Наверное, мне следовало бы умереть молодым. Тогда я стал бы
легендой. А теперь я - анекдот. Архаизм, пережиток. Я никому не нужен. Вот
вам я нужен? - Девушка, часто мигая круглыми глазами, кивнула. - Не лгите,
дитя. Петипа мог позволить себе жить столько же, сколько и я. Его эпоха
была медленной. Дягилеву достало без малого шестидесяти. Баланчин
успокоился, не дотянув до восьмидесяти. В его годы я тоже достиг пределов
славы. Теперь мне сто лет, я жив и не знаю, когда умру. Свою славу я давно
пережил. Почему вы стоите? Я не король, чтобы в моем присутствии нельзя
было сидеть.
Кратов нашарил за собой кресло, придвинул его Марси и стал с ней
рядом.
- Меня зовут Константин Кратов, - сказал он.
- А меня - Милан Креатор, - заявил старик. - Милан Созидатель... Наши
имена созвучны. Хотя сейчас меня, наверное, никто так не называет. Я уже
давно не способен что-то созидать. Любопытно, упоминают ли энциклопедии
искусств мое имя? Двадцать лет назад упоминали, я проверял. А теперь даже
не знаю, как это делается. Впрочем, теперь не принято вычеркивать
информацию, даже если она стала бесполезна... Там, - он простер руку к
зашторенному окну, - все переменилось. Никто не танцует так, как я учил.
Никто не живет так, как я мечтал. Люди не научились говорить телом. Моя
"Лингва пластика" никому не пригодилась. Я сижу здесь, как фараон,
которого по недоразумению замуровали в пирамиде заживо. Даже эта
побрякушка, - Милан кивнул на видеобраслет, что небрежно валялся на
столике рядом с канделябром, - смеет не повиноваться мне. Я пытаюсь
призвать моих учеников, чтобы они добыли мне чашу с ядом. Никто не
отвечает... А может быть, я разучился с ним обращаться. Не сердитесь, что
я много болтаю. Мне не с кем говорить в своей пирамиде. С собой мне не о
чем говорить, все давно уже выяснено до мелочей. А эта дурочка Ламия, -
кошка прянула ухом, - меня не понимает. Или не хочет. У нее свои заботы.
- Разве Рашида не живет с вами? - осторожно спросил Кратов.
- Живет, - кивнул старик. - Но не со мной. Возле меня - так будет
правильно. Я здесь, а она где-то рядом. Я не вижу ее неделями, месяцами. Я
не знаю, что творится в ее жизни, и ровно столько же она знает обо мне.
Однажды я не видел ее целый год. А потом она зашла ко мне, словно исчезла
только вчера, бросила: "Привет!" - и снова сгинула. Когда я умру, она
узнает об этом от посторонних. Или не узнает, пока случайно не забредет в
мою комнату и не наткнется на мумию. Вы были с ней знакомы?
- Да. Правда, очень давно.
- Все так говорят. Иногда сюда приходят люди, чтобы повидать ее. И
натыкаются на меня. Она возникает в чьей-то жизни, как вспышка, как
аэролит, а затем пропадает из нее навсегда. Но люди не хотят верить тому,
что ее уже не вернуть, что аэролит не сгорает дважды, и приходят сюда. И
не застают ее. А я им не нужен. Верно, с вами приключилось то же?
- Мы не виделись с ней двадцать лет.
Милан Зоравица сдвинул седые брови, что-то прикидывая.
- Вы - из Галактики, - сказал он уверенно.
Кратов кивнул и покосился на Марси. Та сидела в своем кресле,
затиснув ладошки между колен, и напряженно впитывала каждое слово.
- Двадцать лет назад Рашида ушла в Галактику, - произнес Милан. -
Оттуда она вернулась израненной. Я так ничего и не выведал у нее. Знаю
только, что она пережила там великий ужас, великую любовь и великое
предательство. Одному человеку столько не по силам. Если бы она избежала
любого... Ей никто не помог тогда. Она и отвергала всякую помощь. Друзей у
нее никогда не было. Приятелей она прогнала. А тот, чью помощь она приняла
бы, отвернулся от нее. С тех пор моя дочь сжигает себя, сжигает свою душу.
Ей не нужен никто в этом мире. Она берет все для удовольствия, но не
испытывает его подолгу. Она уже не способна остановиться и летит по жизни
неведомо куда. В какую-то пропасть, ведомую лишь ей одной. Как будто
прошлое гонится за ней.
Милан вдруг улыбнулся.
- Когда-то здесь было шумно, - сказал он. - Днем и ночью сюда спешили
люди. Им не хватало места, и они выплескивались на окрестные холмы. Мы
творили наше будущее. Мы фантазировали и безумствовали! Аэробалет,
аквабалет, гравибалет, "Лингва пластика"... Это будущее оказалось не
нашим. Я и сам все забыл. И теперь здесь обитают двое. Милан Креатор,
который никому не нужен, и его дочь, которой не нужен никто. Почему вы все
время молчите?
- Я... я напрасно сюда пришел, - пробормотал Кратов.
- Это вы были с моей Рашидой, когда все испытания небес обрушилось на
нее.
- Да, я был с ней в том полете.
- И это вы бросили ее в одиночестве.
- Я не предполагал... Я был молод. Откуда мне было знать... - Кратов
вдруг осознал, что выглядит жалко, и с отвращением оборвал свой лепет.
- Убирайтесь.
Кошка приподняла массивную голову и свирепо наморщила нос. Обнажились
желтые клыки. Кратов отшатнулся. Лицо его горело. Он попытался
выпрямиться, но никак не мог этого сделать. Невидимая тяжесть ломала и
гнула его к земле.
- Вы убили ее, - сказал Милан ровным голосом.
Кратов пришел в себя на ступеньках лестницы, на полпути к основанию
холма. Мраморная гробница лежала за его спиной, и холод ее проникал
повсюду, глумясь над полуденным зноем. Марси, тихая, поникшая, спускалась
рядом.
- Ты мне расскажешь об этом? - спросила она.
- Не знаю.
Ему остро захотелось прижаться к ней, почувствовать ее тепло, запах
ее белой, не поддающейся никакому загару кожи, укрыться в ее тонких руках
от стыда. Не был он сейчас жестким, суровым, сильным звездоходом, каким
его привыкли видеть окружающие. Обыкновенное слабое существо. Подверженное
всем бедам, на каждом шагу творящее ошибки и нелепости. Побитая собака.
- Привет, - сказала поднимающаяся навстречу женщина и улыбнулась им.
- Я вас знаю?
Рашида.
Крыло черных с зелеными и желтыми прядями волос, легко взметнувшееся
над колдовскими синими очами. Прекрасное золотистое тело, почти не
таящееся под неким сложным сооружением из застывших лент пестрой материи.
Маняще приоткрытые алые губы.
За ней, весело переговариваясь, спешили ее новые знакомые, в таких же
маскарадных нарядах.
- Нет, - вымолвил наконец Кратов.
- Пойдемте с нами, - предложила Рашида. - Там и познакомимся. Вы
какие-то скучные. Будто у вас несчастье.
Кратов отрицательно покачал головой и двинулся мимо.
- Ну как знаете...
- Она глядит на тебя, - шепнула Марси. - Неужели ты так переменился?
- Не знаю, - буркнул Кратов.
- Почему ты не ответил ей? Ты же хотел ее видеть!
- Не знаю...
Они шли молча.
- Сто лет - не старость, - вдруг произнесла Марси задумчиво. - Он еще
полон сил.
- Полон сил! - усмехнулся Кратов. - Моему наставнику доктору Энграфу
тоже сто лет, а он еще заигрывает с женщинами и работает двадцать четыре
часа в сутки... Надо понимать простые вещи! Есть люди, а есть люди! Милан
не такой, как все мы. Он не умеет заботиться о себе даже в малом,
привычное нам проходит мимо его разума. Он способен лишь творить, только в
мире своих фантазий он живет полноценно. И вдруг его выключили из жизни.
Оставили ученики, забыла родная дочь. Столько лет потерять, столько лет!..
- Господи, какая же она красивая, - сказала Марси.
- Она тебе понравилась? - уже спокойнее спросил Кратов.
- Я ее ненавижу.
- А меня?
Марси не ответила. Только вздохнула украдкой.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ГНЕЗДО ФЕНИКСА (1)
Вышагивая рядом с командором миссии, Павел Аксютин старался угадывать
в ногу, но постоянно сбивался. Виной тому были тяжелые, с выпирающими в
стороны кромками подошв, космические ботинки. Кто знал, быть может, в
космосе они и впрямь были хороши, но в коридоре галактической базы никуда
не годились. Более всего Аксютин предпочел бы мягкие теннисные туфли. В
крайнем случае он согласился бы и на болотные сапоги. Но еще утром
командор обул всех ксенологов в эти жуткие, наполовину металлические лапти
и приказал: "Вживайтесь. Не научитесь ходить быстро и бесшумно - планеты
вам не видать, так и просидите всю миссию на корабле". Угроза
подействовала, и братья-ксенологи, теша друг друга сладостными
воспоминаниями о сидячей работе в окружении лингваров, когда под рукой и
стол, и пульт мемоселектора, и чашечка кофе, со стонами заковали свои
ступни по-походному.
"На свадьбу грузчики надели со страшным скрипом башмаки..." Эта
чудноватая строфа, Бог весть где подхваченная, настырно лезла в голову
Аксютину, пока он запинался о собственные ноги и завистливо косился на
командора.
Командор миссии Дин Дилайт, прямой и равнодушный, как статуя с
острова Пасхи, бронзоволикий, подбористый, на ксенолога и не походил
вовсе. Ему к лицу был бы огнедышащий ствол фогратора на согнутом локте,
руль какого ни то древнего планетохода в болотах самых инфернальнейших
планет, либо, что еще предпочтительнее, штурвал пиратского брига. И,
разумеется, серьга в ухе... На самом же деле Дилайт и Аксютин принадлежали
к разным подвидам одного и того же профессионального сообщества разумных
существ. Аксютин был кабинетный мыслитель, Дилайт - практик, разменявший
добрый десяток контактов, как удачных, так и не слишком. Вроде этого,
последнего, который стал для него настоящим делом чести. И поводом
вытащить Аксютина из его кабинета сюда, на галактическую базу у самого
черта на рогах.
- Хочешь поглядеть на живого плоддера? - спросил Дилайт, не
поворачивая головы.
- Хочу, - сказал Аксютин и в очередной раз споткнулся. - То есть, как
бы определеннее выразиться... Глядеть на живого плоддера всегда приятнее,
нежели на мертвого. Но, по слухам, плоддеры - существа малоприятные в
общении, не обремененные высокой культурой.
- Плоддеры такие же вертикальные гуманоиды, как и мы с тобой, -
произнес Дилайт невозмутимо. - Культура у нас с ними единая. И потом, тебе
с ним не общаться, а работать.
- Как можно работать не общаясь? - удивился Аксютин. Дилайт не
ответил. - Ну что же... Мы, ксенологи, специалисты по общению. Уж
как-нибудь сконструируем подходящую и для него и для нас сигнальную
систему, - закончил он без особого энтузиазма.
Ему и в самом деле становилось немного тоскливо и хотелось домой. К
бронированным котурнам и маячившим в недалекой перспективе бронированным
кюлотам добавлялся совсем уже непредвиденный плоддер. Миссия обещала быть
хлопотной. "Интересно, как к этой новости отнесутся Вилга и Биссонет?" -
подумал Аксютин с некоторым оживлением.
Дилайт придавил ладонью сенсоры одной из дверей, дождался, пока она
откроется, и вошел первым. Аксютин энергично шагнул следом и, понятно,
споткнулся.
В помещении, куда они попали, стоял полированный и практически пустой
стол подковой - для совещаний. Несколько кресел с бархатной обивкой были
распиханы по углам.
Во главе стола сидел шеф-пилот галактической базы Ханс-Ивар Дедекам,
темный лицом от специфического загара, светловолосый и светлоусый. При
виде ксенологов он изобразил короткую улыбку вежливости и жестом пригласил
садиться. А в углу, в заметно напряженной позе, на самом краешке сиденья
пребывал, по всей очевидности, обещанный плоддер.
Выглядел он примечательно. Дочерна загорелое и непроницаемое для
эмоций лицо, на котором контрастно выделялись серые, почти прозрачные
глаза. Короткая, без претензий на право именоваться прической, стрижка,
благодаря которой издали ее носитель казался бритоголовым. Куртка из
черной, грубой даже на взгляд материи, небрежно расстегнутая на мощной,
обтянутой тонким свитером груди. Сморщенные розовые пятна старых ожогов на
шее. Широченные плечи. Руки с почти непристойно выпирающими бицепсами,
настороженно умостившиеся на коленях. Черные брюки из еще более грубой
материи, под которой скрывались и вовсе несуразно мощные ноги. И до боли в
пятках знакомые космические ботинки, но не такие новенькие, как на
Аксютине, а битые-перебитые, в царапинах и наплывах, облупившиеся на
носках, будто плоддер только и знал, что пинать кого-то под весьма, должно
быть, тугой зад.
Аксютин поймал себя на том, что не следит за нитью уже завязавшегося
между Дилайтом и Дедекамом разговора, а с нескрываемым интересом пялится
на плоддера. Тому, очевидно, скоро наскучило быть объектом пристального
внимания, и он вдруг выпалил в Аксютина прямым залпом из обоих глаз, как
из двух стволов сразу, да так, что холодная волна прокатилась по ксенологу
от натруженных ступней до корней волос.
Аксютин аж слегка просел в своем кресле. "Такой и убить способен, -
подумал он с содроганием. - Может быть, он потому и плоддер, что способен
убить?" Это умозаключение энтузиазма ему не добавило.
- ...летом позапрошлого года, - говорил Дилайт обычным размеренным
голосом. - Впрочем, уместно ли назвать данное время года летом? Я
подразумеваю август 130 года по абсолютному земному календарю, чтобы вам
было яснее. Так вот, Финрволинауэркаф снова горел. Полпланеты покрылось
пеплом - имеется в виду половина доступной нам области планеты. Остальное
еще полыхало. Мы высадились там, где уже погасло, но ничего любопытного не
нашли и возвратились чрезвычайно неудовлетворенные.
- Понятно, - усмехнулся Дедекам. - Не до вас с вашими контактами им
было, вот в чем штука. Представьте, что дома у вас пожар, детей надо
спасать, вещи выносить. И вдруг вас хватает за рукав некий назойливый тип
странного вида, внушающий сомнения в его душевном здоровье, и предлагает
заняться совместным черчением пифагоровых штанов.
- Аналогия слабая, - сдержанно заметил Дилайт, сыграв бровями. - В
конце концов, мы готовы были прийти на помощь. В наших силах, и вы это
знаете, организовать любую помощь. В том числе и в планетарных масштабах.
Иными словами, упомянутый вами назойливый тип, хватая за рукав, имел в
виду прежде всего предложить свои весьма эффективные услуги в спасении
детей и домашнего скарба. Пифагоровы же штаны, как общеизвестно, отнюдь не
являются признанным эквивалентом в интеллектуальном обмене.
- Пожар, пепел, - поворчал Дедекам. - Пиротехническая терминология.
- С этим следует смириться, - сказал Дилайт. - Финрволинауэркаф
постоянно горит. У нас на Земле, например, бытуют такие милые понятия, как
бархатный сезон. На Финрволинауэркаф уместно было бы ввести в обиход
понятие сезона пожара.
- Ты прав, - немедленно вклинился в беседу Аксютин, сочтя, что настал
и его час. - Мы в нашем институте проанализировали ту информацию о Фин...
Фир... - он запнулся и в который уже раз позавидовал Дилайту, - какую вы
нам предоставили. Построили планетографическую модель. Возникновение
пожаров на Фин... на этой планете со значительной вероятностью подчинено
некой закономерности и тесно коррелирует с годовой цикличностью. Возьмем
статистику от 130 года...
- Я знаком с вашими выводами, - кивнул Дедекам.
- Это я озаботился, - промолвил Дилайт в ответ на изумленный взгляд
Аксютина.
"Ну, и чего я высунулся? - сконфуженно подумал тот. - Конечно, они
уже обо всем перетолковали, и не раз. Тогда что же они снова затеяли эти
пересуды?" Он покосился на плоддера, ожидая и там встретить насмешку.
Однако плоддер сидел все так же подчеркнуто прямо, с отсутствующим видом,
словно разговор его не касался. "И в самом деле, - мысленно рассердился
Аксютин. - На кой фиг нам сдался в миссии плоддер? Будто в Галактике не
сыскать уже нормального хорошего пилота! Ведь он же пилот? Наверняка
пилот, драйвер. Ну, не повар же, в самом деле..."
- Кажется, мы неверно строим беседу, - вдруг объявил Дилайт. - Говоря
фигурально, пускаем фаэтон впереди першерона. Должно быть, не всем
известна история вопроса.
Он строго обозрел аудиторию. Аксютин, который, по своему мнению, знал
все, пожал плечами. Дедекам неопределенно нахмурился: то ли он тоже
полагал, что сведущ в достаточной мере, то ли ему это было безынтересно. И
лишь плоддер вновь не обнаружил никаких эмоций. Хотя у Аксютина создалось
сильнейшее ощущение, что именно к нему и адресовался Дилайт.
- Итак, я позволю себе вкратце напомнить отдельные вехи. Планета
Финрволинауэркаф, как следует уже из ее непривычного нашему слуху имени,
была открыта исследовательской миссией из системы Эаириэавуунс, которая
расположена по ту сторону Ядра Галактики и в наших краях малоизвестна. Что
занесло сюда заядерных путешественников - лично для меня загадка, у них
там своих белых пятен вдосталь. Очевидно, удаленностью от освоенных
пространств и объясняется то обстоятельство, что первопроходцы отнеслись к
своему открытию с прохладцей. Сняли весьма поверхностную планетограмму,
зарегистрировали в каталогах Галактического Братства, после чего
делегировали все права на освоение и колонизацию Совету астрархов. Ну да
Бог им судья... В 112 году, то есть почти двести лет спустя, в этом
регионе пространства была заложена галактическая база, - Дилайт слегка
притопнул ногой, демонстрируя, о чем именно идет речь, - и мы приступили к
планомерному просеиванию окрестных звезд сквозь исследовательское сито. И
естественным путем добрались до Финрволинауэркаф.
Дилайт произносил многосложные инородные слова без запинки, даже
небрежно, как будто всю жизнь только и делал, что практиковался в
скороговорках и языколомках. Аксютин с уважительной завистью вслушивался в
звучание этих словесных монстров, что прежде существовали для него, да и
для большинства его коллег по кабинетным бдениям, как некие абстрактные
символические обозначения, своеобразные буквенные коды, лишенные
какого-либо иного смысла. Сам он едва ли был способен единым духом
выговорить чужеродное слово, содержащее более шести слогов. Ему вдруг
захотелось узнать, что же означает имя планеты, куда ему предстояло отбыть
в составе ксенологической миссии, а также в компании сумрачного плоддера.
Как перевести это имя с языка оригиналов, а может быть - просто
авантюристов, искателей приключений из невообразимо далекой системы с
чудовищным для человеческого уха названием Эаириэавуунс.
- Это как раз понятно, - прозвучал негромкий и какой-то выцветший
голос в тот момент, когда Дилайт переводил дух после особенно
продолжительного периода.
Аксютин, да и все остальные не сразу сообразили, что плоддер
наконец-то отверз уста.
- Что именно понятно? - вежливо переспросил Дилайт.
- Эти самые... Эа... ири... - Плоддер поморщился. Чужой язык тоже
оказался ему не по силам. - Я узнавал. Они ищут колонии для расселения.
Обычное дело, как и мы, как и все прочие. Им нужна планета, покрытая слоем
жидких углеводородов. Цикланы, алканы, арены. Нефтяной кисель. А это
редкость по обе стороны Ядра, еще реже, чем наш "голубой ряд".
- Ага, тогда и в самом деле кое-что проясняется! - обрадовался
Аксютин. - Мы этого не знали. Как же так, коллеги? Впрочем, в нашей модели
мотивы поведения первопроходцев значения не имели. На Финр... гм... на
Уэркаф полно нефти, но она традиционно укрыта в осадочных породах.
Он произнес это, оборотившись к плоддеру и ожидая, что тот поддержит
диалог. Но плоддер решил, по-видимому, что и без того сказал изрядно, и
снова погрузился в оцепенение.
- Да, Уэркаф, - промолвил Дилайт. - Так чаще мы называем этот мир из
соображений экономии времени и, если угодно, сил. Хотя в официальной
документации, разумеется, следует придерживаться канона. Возможно, урезая
столь варварским способом имя планеты, мы недопустимо искажаем заложенный
в нем смысл. Первопроходцы могут обидеться.
- Не могут, - буркнул плоддер.
Все снова поглядели на него, ожидая продолжения, однако же такового
не последовало.
- Первым на Уэркаф высадился в 125 году Мечислав Горяев с
планетографической миссией, - выждав паузу, продолжил Дилайт. - Ему там
резко не понравилось. Как раз занимался очередной пожар. Тем не менее
Горяев успел обнаружить следы разумной деятельности. Так называемый
"Горяевский могильник". Руины циклопического сооружения, некогда
сложенного из неплохо обработанных каменных глыб до двадцати тонн весом
каждая. И свежие массовые захоронения внутри. Иными словами, груды
обгорелых останков. Не будучи ксенологом, Горяев немедленно удалился,
прихватив несколько хорошо сохранившихся скелетов и так называемый
"Горяевский манускрипт" - почти уничтоженный огнем предмет материальной
культуры в виде раскладной книги из серебряной фольги с нанесенными на ней
письменами. Благодаря этому нам удалось реконструировать облик обитателей
Уэркаф и достоверно установить наличие там высокоразвитой культуры.
- По меньшей мере рабовладельческий строй, - прокомментировал
Аксютин. - Непременное социальное расслоение. Технологии обработки камня и
металла. Сложившаяся письменность. Обменные эквиваленты затраченного
труда. Не наши энекты, разумеется, а настоящие реликтовые деньги.
- Сразу после Горяева там побывал я, - сказал Дилайт. - Уэркаф уже
выгорел. Поля пепла, горы остывающей лавы. От могильника не осталось и
следа. Не было в помине и прочих сооружений, как циклопических, так и
соразмерных нам. Трудно было представить, что в этом планетарном пожарище
могла уцелеть хоть какая-то жизнь. Здесь нужно иметь представление о
некоторых особенностях орбитальной ориентации Уэркаф, чтобы понять наше
разочарование. - Дилайт помолчал, словно раздумывая, следует ли ему
изложить упомянутые особенности либо извинительно будет опустить.
- Я имею такое представление, - сказал плоддер.
Аксютин с удивлением покосился в его сторону. Откуда бы плоддеру
почерпнуть такие сведения?
...Особенности, о которых говорил Дилайт, заключались в том, что в
своем обращении вокруг светила, желтого гиганта с десятисложным именем,
каковое было наречено ему исследователями с Эаириэавуунс взамен прежнего
цифрового индекса, планета Уэркаф всегда была обращена к нему одной
стороной. Явление не столь уж и редкостное в астрономии. Вспомним хотя бы
Луну. Вспомним еще тысячи и тысячи более удаленных от Земли аналогий.
Поэтому солнечная сторона Уэркаф не могла быть обитаема: среднесуточная
температура достигала пятисот градусов по шкале Кельвина. Все, что могло
там сгореть, давно сгорело, а что могло расплавиться и испариться,
соответственно испарилось и расплавилось.
Зато темная сторона, отделенная от адской пустыни обильно
вулканирующим и сотрясаемым иными катаклизмами терминатором, вполне
годилась для жизни. Там даже имелись в наличии небольшие водные
пространства с ограниченным испарением и леса из кактусовидных растений,
приноровившихся к жаркому, сухому климату, тянувших влагу с огромных
глубин невероятно протяженными своими корнями. Фауна полного спектра, от
простейших до высших хордовых. Среди которых венцом творения можно было
считать таинственных зодчих так называемого "Горяевского могильника" и
слагателей так называемого "Горяевского манускрипта".
От щедрот местной космогонии Уэркаф был наделен крупной луной,
которая и дарила его укрытой от губительного жара половине день, отражая
свою долю солнечных лучей. Но этот "лунный день" был ясен, лишь когда
расступались тугие тучи пепла, выброшенные в атмосферу с терминатора и на
небольшой высоте блуждавшие над планетой.
По сути своей Уэркаф был химерой. Планетой-Янусом, гибридом из двух
слабо совместимых миров, ни один из которых не был достаточно хорош для
обитания. Первый уже обратился в пожарище. Второй постоянно горел и никак
не мог догореть окончательно...
- И прекрасно, - ответил Дилайт на реплику плоддера. - Моя первая
миссия завершилась относительной неудачей. Отчего относительной? Сгоряча
некоторые из нас порывались обвинить Горяева, который уж и сам не рад был
своему открытию, в фальсификации. Но экспертиза материалов убедила нас как
в его правдивости, так и в неизбежности провала нашего лихого ковбойского
наскока. Ведь мы высадились на терминаторе, где цивилизацией и не пахло.
Горяеву просто повезло, что он застал следы местной культуры, обреченные
на погребение под лавой и пеплом. Могильник был воздвигнут еще в Лунном
полушарии, где и заполнялся останками довольно продолжительное время. Пока
в силу исключительно медленного, но все же существующего рассогласования в
годовом и суточном вращении планеты не вполз на терминатор. Установлено,
что Солнечное и Лунное полушария Уэркаф непостоянны и полностью меняются
местами раз в несколько тысяч лет... Прояснив до конца планетографическую
ситуацию, в 128 году мы направились на Уэркаф вторично, высадившись на сей
раз в центре Лунного полушария. Материальных следов культуры там тоже
оказалось небогато, но не прошло и сорока часов, как мы вступили в контакт
с местными обитателями - "Аафемт", как они себя называют. В контакт
чрезвычайно плодотворный, в ходе которого удалось выстроить достаточно
полную социометрическую модель цивилизации, составить словарь...
- Очень хороший словарь, - не удержался Аксютин. - Был в нем ряд
неточностей, но мы в своем институте легко их устранили.
- Мы получили также ключ к расшифровке их письменности. Хотя в силу
местных обычаев он доступен лишь иерархам и служителям некоторых
религиозных культов... К сожалению, спустя полторы тысячи часов пребывания
на Уэркаф контакт был прерван. Инициаторами были Аафемт, хотя не
исключено, что поводом послужила какая-то наша оплошность. После детальной
экспертизы нашего поведения в контакте, впрочем, подтверждения этому не
нашлось... Мы покинули Уэркаф чрезвычайно раздосадованные, но до некоторой
степени и благодарные случаю за счастливую возможность передышки.
Накопленный материал следовало обработать и вернуться на контакт во
всеоружии. В течение двух лет мы систематизировали нашу добычу в тесном
содружестве с тверским Институтом общей ксенологии, - легкий кивок в
сторону Аксютина, излучавшего удовольствие, - а затем возвратились на
Уэркаф. Мы располагали ясными, по нашему мнению, представлениями о
цивилизации и обществе Аафемт, обширным словарем, богатым "фондом
общения", куда ксенологи относят всевозможные познания из области
неформальной культуры...
- Обычаи, фольклор, сленг, - пояснил Аксютин, уловив тень непонимания
на лице плоддера.
- Отягощенные нашими познаниями, мы проторчали в зоне контакта две
тысячи часов. После чего, отчаявшись, исчерпав резервы терпения, вернулись
на базу. Констатирован был полный провал. То есть несколько раз мы
регистрировали присутствие наблюдателей Аафемт. Но на контакт они не
пошли.
- Это было золотое время! - вдруг объявил Дедекам, мечтательно
возведя взгляд к потолку. - На базе царил образцовый порядок. Никаких
шумных сборищ, никаких авралов и ложных тревог. Никто не засыпал в
библиотеке. Никто не забывал обугленных костей и черепов в бассейне, куда,
между прочим, чаще всего наведываются хорошенькие девушки покрасоваться
телом. И я почти отвык от женских истерик и нелепых служебных
расследований о якобы имевших место зверских убийствах ксенологами
инакомыслящих из своей среды, с поголовной проверкой личного состава на
физическое наличие. - На бронзовые скулы командора пал бурый румянец. -
Красота! Ксенологи ходят тихие, пристыженные, благонамеренные. Либо
прячутся по своим каютам и занимаются самоуничижением. И персоналу базы
выпадает редкая возможность вздохнуть полной грудью.
- Да, нам потребовалось некоторое время на то, чтобы залечить раны,
нанесенные нашему профессиональному самолюбию, - признал Дилайт,
оправляясь от смущения. - После чего мы предъявили ультиматум руководству
ИОК об откомандировании в наше распоряжение экспертов, непосредственно
занимавшихся теоретической поддержкой нашей миссии.
- Ультиматум! - фыркнул Аксютин. - Пали в ноги директорату,
вымаливали нас, униженно суля фантастические дары и подношения. И то
ничего бы у вас не вышло, не страдай я любопытством, не захоти Вилга
сменить остановку, не впади Биссонет в творческий кризис. А вот
Азаровского вы так и не заполучили, как того хотели...
- Это несущественно, - сказал Дилайт, не моргнув глазом. Он-то знал,
что никто не поверит, будто человек его склада станет кого-то о чем-то
умолять. Да еще униженно. Аксютин тоже понял это и в огорчении умолк. -
Таким образом, мы усилили состав миссии. Если, разумеется, глагол
"усилить" вообще применим к людям, равно не владеющим ни фогратором, ни
походным лингвистическим анализатором "Портатиф маджестик" или хотя бы
"Линкос суперконтакт". - Эту колкость Аксютин принужден был заглотить с
надлежащим смирением. Ибо тут крыть ему было нечем: все сказанное являло
собой истинную правду. - И уже готовились вновь испытать терпение наших
драгоценных партнеров по общению. Как вдруг совершенно случайно, на уровне
слухов, до нас дошла весть, что в интервале между второй и третьей нашими
миссиями на Уэркаф высаживался некто Кратов. Непреднамеренно, на утлом
суденышке. И что-де упомянутый Кратов располагает некой любопытной
информацией, извлеченной им во время этой высадки.
- Мы по своим каналам обшарили пол-Галактики, - сказал Аксютин
сердито. - Никто не упрекнет нас в неинформированности. Только никаких
следов этого мифического Кратова мы не обнаружили. То есть наткнулись на
целую ораву всевозможных Кратовых, но ни один из них не имел никакого
касательства к Уэркаф.
- И понадобилось некоторое напряжение фантазии, - покивал Дилайт. - А
также познания в области общественных структур. Не инопланетных, заметьте,
а наших, человеческих.
- Так ты что же, - привстал со своего места Аксютин. - Разыскал этого
Летучего Голландца и скрыл от меня?!
- Разыскать несложно, - веско промолвил Дилайт. - А заполучить
труднее. Нужно было преодолеть некоторое сопротивление и самого Кратова, и
сообщества, к которому он принадлежит. И потом, я хотел преподнести тебе
сюрприз. Разве ты не любишь, когда тебе делают сюрпризы?
- Ничего не понимаю, - сказал Аксютин, хотя уже все понял.
- Кратов - это я, - сумрачно пояснил плоддер. - Срок моего
отчуждения, который я сам себе положил, еще не истек.
...Кратов летел на плоддер-пост Кохаб, где его дожидался Грант. Он
вез другу и напарнику великий подарок. Точнее, подарок вез его. Почти
новый корабль класса "корморан" - ибо совершенно новые в Плоддерский Круг
не попадали.
Судя по тому, что "корморан" в столь приличном состоянии был
презентован плоддерам, на трассах Внешнего Мира затевалось техническое
перевооружение. Это могло означать, в частности, что Кратов, попытавшись
вернуться в драйверы, обнаружил бы себя безнадежно отставшим от прогресса,
и ему светили бы повторный курс обучения навигации либо полная смена
профессии. С тем же успехом это могло ничего и не означать.
Сейчас, удобно устроившись в чистенькой, хорошо освещенной, не
знавшей еще пожаров, наводнений и лучевых атак кабинке "корморана", он
старался об этом не думать. Без работы он все равно не останется. Мир
велик, вселенная бесконечна...
Кратов мог бы идти на "корморане" все сорок положенных часов не
покидая экзометрии. Тогда обошлось бы без приключений. Но он имел при себе
сообщение для плоддер-поста Шератан, которое упросили его принять в доке,
откуда он летел. Связь между плоддер-постами осуществлялась по прямым
спецканалам низкой энергонасыщенности, и от дока на Шератан напрямую
сообщение не попадало. Та точка пространства, которой достиг "корморан" к
двенадцатому часу лета, была близка к оптимуму для разговора с Шератаном.
Поэтому Кратов выбросился в субсвет, чтобы выполнить просьбу.
Сообщение было кодированным - ультраплотная строка импульсов
различной интенсивности. При желании Кратов мог бы "разморозить" текст:
большинство кодов он знал, а если бы это оказался новый, ему неизвестный,
то подобная задачка лишь скрасила бы ему рейс. Но такого желания у него не
возникло.
"Корморан", и впрямь похожий на птицу, давшую ему имя, с острым
клювом сигнал-пульсатора и распростертыми крыльями гравигенераторов,
недвижно завис внутри вселенских сфер, присыпанных алмазной пудрой звезд.
Неспешно и чинно наплывало на него случившееся поблизости светило, имени
которого Кратов не ведал - огромное, изжелта-белое, лохматое. Кратов
трижды передал сообщение в спецканал ЭМ-связи и получил подтверждение от
Шератана вкупе с пожеланиями плоддерского счастья, что слагалось из
везения пополам с умением. Теперь он был свободен от обязательств и волен
беспрепятственно следовать на Кохаб.
Но прежде чем он вновь юркнул в экзометрию, на его детекторы пришел
слабый и в то же время вполне отчетливый сигнал в гравидиапазоне. Сигнал
был одиночный и являл собой голую полоску несущей частоты. Кратов
прослушал его несколько раз, повертел на декодере так и эдак и совсем уж
было собрался предать инцидент забвению, как сигнал повторился и теперь
уже не умолкал.
Кто-то неподалеку силился и никак не мог выйти на связь по
плоддерскому спецканалу. Такое возможно было лишь при глубоких и очень
сложных, сразу и не сообразить каких, повреждениях аппаратуры.
Совсем рядом терпел бедствие корабль плоддеров.
В надежде, что там уцелели хотя бы детекторы, Кратов жахнул в
пространство сигнал "Иду к тебе", после чего включил пеленгаторы и
двинулся навстречу зову о помощи, как Тесей в лабиринте по ариадниной
ниточке. Сигнал то затухал, то вспыхивал снова. "Корморан", распластав
крылья, падал в пустоту, словно атаковал добычу.
На экранах мерцающим багровым диском в серых спиралях облаков
возникла планета.
Корабль сбросил скорость, подобрал крылья и бережно раздвинул упругие
слои атмосферы. На экране засветилась таблица анализа состава газовой
оболочки. Азотно-кислородная смесь, пригодная для дыхания... Повышенная
концентрация углекислого газа... Твердые частицы, продукты горения...
Это он и сам видел безо всякого анализа. Планета была объята
пламенем. Кое-где бешено крутились огненные торнадо. На огромных выжженных
пространствах тускло тлели останки лесных массивов. И оттуда, из самого
пекла неслись невнятные призывы, почти выкрики о помощи.
Кратов сидел, вжавшись в кресло, впившись белыми от напряжения
пальцами в подлокотники, до хруста стиснув зубы. Все его существо
трепетало. На лбу проступала ледяная испарина. Он ничего не мог поделать с
собой, и все силы уходили на то, чтобы не отрывать взгляда от алого
полыхания на экранах. Управление было брошено на автопилот, который сам,
по своей воле вел корабль в эпицентр кромешного ада. Если бы Кратов не
выпустил бразды, возможно, он не совладал бы с собой и повернул прочь.
Он смертельно боялся открытого огня.
"...Ничего удивительного, - сказала ему замечательная, добрейшая
доктор Ида Израилевна Славина, "плоддерская бабушка" из Швейцеровской
миссии, к которой он явился после одного из самых жутких своих сновидений,
мокрый от пота, трясущийся как осиновый лист и пристыженный. - Ты здоров,
Костик. И ты по-прежнему ничего на свете не боишься. Но ты сильно горел на
Магме-10. И теперь ко всем твоим достоинствам и недостаткам добавилась
одна крохотная фобия. Пирофобия, боязнь открытого огня. На Земле я бы
мигом вышибла из тебя эту хворь, а здесь... Может быть, полетишь со мной
на Землю, домой?" "Нет, - сказал Кратов упрямо. - Рано еще". "Да не рано,
- возразила доктор Славина, укоризненно качая аккуратной седой головкой. -
Я же все о тебе знаю. Ты сам себя замкнул в Плоддерский Круг. Но шесть лет
- это очень долго". "Нет", - повторил Кратов. К нему возвращалось обычное
самообладание, пережитый кошмар понемногу отступал, размывался, таял среди
реальных ощущений. "Я сам отвечаю за свои ошибки... А можно как-нибудь
бороться с этой пирофобией?" "Подсознание - тонкая вещица, хрупкая, -
сказала "плоддерская бабушка". - Как ты собираешься чинить ее? Топором или
кувалдой?" "Клином", - ответил Кратов...
...В первый же вечер, когда он и его новый напарник Грант Сатунц
приступили к обслуживанию Галактического маяка на Снежной Королеве,
холодной, завьюженной планетке, Кратов предложил развести костерок.
"Блажь, дурнина", - ворчал Грант, бродя по колено в снегу и выдирая
примороженные ветки. Потом плеснул на кучу валежника немного пирогеля из
банки с нарисованным красным петушком и поднес зажигалку. Со вздохом
взметнулись, заплясали языки пламени, разгоняя серую мглу и отбрасывая
ломаные тени стоящих возле костра людей на борт корабля. С писком
шарахнулись любопытные твари, вроде крупных мохнатых белок, что весь день
безбоязненно шныряли за плоддерами след в след. "Баранинки бы сюда, на
шампурах, - сказал Грант. - Бочонок молодого вина. И компанию, чтобы песни
петь. Ты умеешь петь песни в компании, чтобы на голоса?" Кратов не
ответил. Он зажмурился и прикусил губы, чтобы не то что не запеть - не
завопить от первобытного, обезьяньего ужаса...
"Корморан" стоял посреди фантастического мертвого леса, глубоко
увязнув раскинутыми опорами в одеяле пепла. Впрочем, вряд ли то был
настоящий лес. Съеженные, оплывшие свечи густо торчали повсюду,
нацелившись в серое низкое небо, словно пальцы в лохмотьях отставшей
плоти, которые тянул к свету чудовищный мертвец из глубины своей могилы.
Здесь уже нечему было гореть. Лишь кое-где вскидывались случайные, будто
позабытые, клочья пламени, да светились красным остывающие верхушки
"пальцев". Зато на горизонте во всю его ширь и высь вставала сплошная, без
малейшего просвета, занавесь огня, увенчанная гребнем черного с сединой
дыма.
Кратов погасил экраны. Он сидел в кресле скорчившись, закованный в
путы спазматически сведенных мышц, и сражался с собственным перепуганным
до смерти телом. В таком состоянии ни черта он не способен был
предпринять, ни на что не годился. Вспоминая и тут же адресуя себе самые
черные ругательства, какие только довелось ему когда-либо слышать, он как
умел отвоевывал у страха его плацдармы.
Сигнал еще звучал, но паузы становились все продолжительнее,
безысходнее.
"Засранец", - пробормотал Кратов уже вслух и выполз из кресла. Весь в
испарине, слабый как ребенок. На подгибающихся ногах двинулся в тамбур. С
трудом облачился в скафандр, прихватил фогратор. Перед тем, как покинуть
спасительный, уютный борт "корморана", надвинул на прозрачное забрало
шлема самый плотный светофильтр, какой только был.
От каждого шага слой пепла взрывался и подолгу не оседал,
закручиваясь в тугие струи вокруг ног. Далекая огненная стена виделась
Кратову зеленоватым маревом, никак не способным пробудить в его
подсознании спящих чудовищ. И все кругом виделось ему неживым,
нарисованным одними лишь холодными красками. Сердце угомонилось, поверило
обману. Лишь эхо отступившего ужаса еще звучало в напряженных мышцах.
Высоченные "мертвые пальцы", прораставшие из горелого грунта, вблизи
оказались чем-то вроде ссохшихся от сатанинского жара кактусов. Трудно
было оценить по достоинству упорство этих растений - если только это и
вправду были растения, - которые не рассыпались в прах, даже не согнулись
после огненного шквала. Кто знал, может быть, они и не погибли вовсе, а
просто приходили в чувство, выжидали, копили силы, чтобы потом воспрянуть
и зажить обычной своей жизнью. Проходя мимо, Кратов бережно коснулся
ладонью в перчатке обугленного ствола одного из кактусов. Он явственно
ощутил упругий поток воздуха, исходивший от растения.
"Мы с тобой похожи, - подумал он. - Я тоже был головешкой в шелухе
черной омертвелой кожи, как и ты. Наверное, ты привык не бояться огня,
живя в огне. А то и не замечаешь его. Когда-нибудь и я смогу так".
Земля под ногами вздыхала. Где-то в самом сердце планеты клокотало
сдавленное каменными жерновами пламя, кипела и рвалась на волю лава, грозя
взорвать весь этот мир изнутри.
Он брел уже не меньше получаса, порядочно удалившись от "корморана".
Сигнал, что транслировался ему от бортового пеленгатора, звучал задушенно
и прерывисто. Казалось, еще поворот, еще шаг, еще обойти один-другой
кактус, и он увидит покореженный, запрокинутый корпус чужого корабля, весь
в копоти и пятнах перекала.
Вместо этого он увидел дольмен.
Это слово пришло ему в голову первым. Возможно, оно не было самым
удачным. Но никак иначе в тот момент Кратов назвать сооружение из
огромных, наваленных друг на дружку каменных глыб не сумел.
Одно ему было совершенно ясно: природа здесь ни при чем. Глыбы носили
отчетливые следы обработки. К тому же, когда-то они были плотно,
старательно сложены в аккуратную коробку с просторным зазором, позволяющим
проникнуть внутрь. Но после отбушевавшего огненного смерча грунт под
стенами просел, и часть колоссальных плит, употребленных на своды,
обрушилась. Камень, из какого был устроен дольмен, даже издали казался
ноздреватым, словно пемза, и жирно блестел.
- ...И в самом деле, не слишком точное обозначение, - не удержался
Аксютин. - Хотя нечто подобное просто вертится на языке. И Горяев, должно
быть, испытывал нечто похожее.
- Отнюдь нет, - сказал Дилайт. - Могильник есть могильник.
Концентрическая кладка, вроде колодца. Без крыши, разумеется. И груда
костей внутри.
- И веет мертвечиной от самого слова, - сказал Аксютин. - Нет,
дольмен мне нравится больше...
Сигнал шел из дольмена.
Что бы это ни было, но там, между каменных глыб, находился
сигнал-пульсатор, работавший на волне Плоддерского Круга.
И хотя интуиция, обострившаяся за годы отчуждения до предела,
подсказывала Кратову, что ни плоддерами, ни вообще людьми тут и не пахнет,
хотя его шестое чувство, всегда нацеленное на эмоциональный фон,
безмятежно дремало, умом он сознавал: здесь он не один. Есть еще кто-то
помимо него. И этот "кто-то" - не человек.
Кратов привел фогратор в боевое положение. Хотя и понимал, что
воспользуется им лишь в самой безвыходной крайности и что ему вообще
неведомы пока причины, способные побудить его пустить оружие в ход.
Поскольку он ничего, кроме огня, не боялся, а огня поблизости не
наблюдалось, да и светофильтр старательно навевал успокоительные иллюзии
его ущербному подсознанию, то мыслил и действовал Кратов собранно и
хладнокровно.
Не забывая проверяться, то есть периодически совершать внимательный
круговой осмотр, он приблизился в перекошенному входу в дольмен. Выждал,
пока выровняется дыхание. Включил нагрудный фонарь. Кинжальный световой
луч вонзился в смоляную темноту, в нем плясали невесомые хлопья пепла.
Тишина. Недвижность. Только редкие, ослабевшие вскрики в наушниках.
Кратов сделал первый шаг, второй...
Ничего не происходило.
Он уже достаточно углубился внутрь дольмена, когда жуткая
ирреальность обстановки понемногу начала пробирать его до печенок. Это
было изрядно подзабытое ощущение: давно уже он отвык холодеть перед
неизвестностью. Но чувства звездохода и плоддера, настроенные на волну
опасности, молчали. Значит, опасности не было. А все остальное - химеры,
порожденные разгулявшимся воображением.
Луч фонаря обшарил грубо отесанные стены, уперся в плиту свода, косо
вдавшуюся в грунт. С нее переполз на середину дольмена.
Круглое каменное блюдо. Или чаша с утонувшей в слое пепла ножкой. А
может быть, некое подобие стола в местном вкусе. Иными словами,
трехметровый гранитный диск с углублением в центре. И в этом углублении
находился источник сигнала.
- ...Прошу меня простить, - вмешался Дилайт. - Так это был
сигнал-пульсатор? Я имею в виду - из тех, что применяются в Галактическом
Братстве?
- Нет, - сказал Кратов. - Сепульку... сигнал-пульсатор я узнал бы
сразу. Нагляделся их досыта, всех типов и модификаций. И наших и чужих...
Конструктивные особенности никогда не скрывают общих принципов. Вы
понимаете, о чем я говорю: какого-то стандарта не существует, но прототип
сигнал-пульсатора для всего Галактического Братства был единым.
Сигнал-пульсаторы пришли к нам с Сигмы Октанта, и базовая компоновка
генераторов и эмиттера практически не меняется. А здесь все было не так,
как у нас. Иная схема...
Несмотря на то, что внутри дольмена пожар похозяйничал недолго,
обломав свой гнев о толстые стены и отыгравшись на потолке, прибор был
изувечен. Собранный из белого, а теперь почерневшего тугоплавкого металла
и жаропрочной керамики, местами он оплавился и покоробился. Возможно,
прежде он был заключен в корпус из пластика или дерева, потому что с него
свисали какие-то свернувшиеся ошметки, а сам прибор стоял в серебристой
луже расплава. При всем том он еще как-то продолжал действовать.
Больше в дольмене ничего не было.
Кратов опустил фогратор и шагнул к столу - забрать отсюда диковинный
артефакт, унести на "корморан", чтобы затем переправить ксенологам в виде
приятного сюрприза.
Ему померещилось движение в глубине дольмена, по ту сторону
обрушенного свода. И одновременно, пусть и с неприятным запозданием, ожили
все его дополнительные чувства: "Тревога! Опасность!"
Кратов отпрянул. Чиркнул лучом по сгустившимся лоскутьям тьмы.
Озираясь, попятился к выходу. Фогратор снова был в его руках, ствол
сторожко покачивался на локтевом сгибе.
Белые бесплотные фигуры. Плоские, будто клочки атласной бумаги на
черном бархате. На какое-то мгновение они возникли из мрака, выхваченные
светом, и тут же сгинули.
Стены каменного ящика медленно сложились, как страницы книги. И с
грохотом обвалились остатки свода. Прямо на стол с еще работавшим
прибором.
Сигнал умер.
Кратов прыжком одолел последние метры до выхода. Перекатился через
себя и на четвереньках, полубегом, полуползком, устремился подальше от
проваливавшегося внутрь себя дольмена.
Укрывшись за стволом обугленного кактуса, он дождался, когда это
странное саморазрушение окончилось и осел взбаламученный пепел. Он
надеялся, что белые призраки явятся снова, и тогда уж он разглядит их в
подробностях. И убедится, что они ему не померещились. Хотя особой нужды в
том и не было. Ни одно из чувств прежде не подводило его. Если, конечно,
пренебречь сегодняшним излишне долгим молчанием чувства опасности.
Но призраки есть призраки. Не то, как им и положено, остались
охранять руины, не то без следа рассеялись на свету.
Кратов вернулся на "корморан" и спустя какое-то время благополучно,
без происшествий, прибыл на плоддер-пост Кохаб, где Грант уже начинал
волноваться. Там, придя в себя и обсудив приключение с напарником, Кратов
через инфобанк выяснил, куда же занесла его нелегкая. Планета называлась
весьма причудливо - Финрволинауэркаф. На ней уже работали ксенологи. Но ни
о каких сигнал-пульсаторах местного производства и речи не шло.
После недолгих колебаний Кратов зарегистрировал отчет о высадке на
сгоревшую планету в информсистеме Плоддерского Круга, откуда тот
непременно, хотя не слишком скоро и с купюрами, должен был перекочевать в
общие фонды. Стимулировать этот процесс Кратов не стремился. Во-первых, у
него не было на руках никаких доказательств, кроме отметки в бортовом
журнале об изменении маршрута. А во-вторых, он был связан Кодексом
плоддерской чести, осуждавшим недостаточно мотивированные контакты с
Внешним Миром.
- Глупость этот ваш Кодекс! - произнес Аксютин с сердцем. - Никаких
оправданий не может быть сокрытию таких сведений!
- Тише, тише, - осадил его Дилайт. - Никогда не следует ломиться со
своим уставом в чужой монастырь. Да и не о том разговор. Информация есть,
и мы ее получили. Чуть раньше, чуть позже - особой роли не играет. Правда,
я рассчитывал, что загадка провала третьей миссии отчасти разъяснится. Но
этого не произошло, хотя факт, сообщенный коллегой Кратовым, сам по себе
любопытен.
- Как же не произошло? - вспыхнул Аксютин. - Посуди сам: вторая
миссия, если пренебречь финалом, была исключительно плодотворной. Но вот
близится сезон пожаров, нарастает вулканическая активность на терминаторе.
Как справедливо отметил командор Дедекам, аборигенам нужно экстренно
развернуть эвакуацию, отойти вглубь материка. В это время, в самый пик
полыхания, Кратов высаживается на Уэркаф и застает там некую "третью силу"
- хозяев таинственного сигнал-пульсатора новой модели...
- Я никого там не застал, - сказал Кратов. - И это была не новая
модель.
- Отчего вы так решили? - спросил Дедекам, оживляясь.
- Схема прибора довольно примитивная. Недоставало некоторых
обязательных в нашем понимании элементов: контура предварительного
усиления, бустер-генератора для лавинообразной накачки сигнала. Скорее,
это была ОЧЕНЬ СТАРАЯ модель.
- Тогда ясно, почему мы, болтаясь в непосредственном соседстве с
Уэркаф, никаких сигналов не слышали, - ублаготворенно сказал Дедекам.
- Действительно, я и не подумал об этом, - сказал Дилайт. - Что же,
одной нестыковкой в вашем рассказе стало меньше.
- Вы подозреваете, что я все выдумал? - осведомился Кратов, бледно
усмехаясь.
- Если быть откровенным...
- Зачем мне это? - плоддер пожал плечами. - И потом, разве я похож на
человека с фантазиями?
- А если уж быть предельно откровенным, - промолвил Дилайт, - к чему
бы мне прилагать столько усилий по извлечению вас из Плоддерского Круга,
если я вам не верю?
- Мне дадут сегодня высказаться? - взъерепенился Аксютин.
- Конечно, - успокоил его Дилайт. - Мы все буквально обратились в
слух.
- На чем бишь меня прервали... Да, "третья сила". Социометрическая
модель цивилизации Аафемт не дает нам оснований считать, будто они
способны конструировать ЭМ-технику. Позднее рабовладельчество, развитые
религиозные культы. Какая уж тут экзометральная связь, когда они
гравитацию полагают волей богов!.. Очевидно, эта "третья сила" чем-то
вызвала недовольство Аафемт. Что и вынудило их вернуться на пепелище, дабы
истребить всякие следы пребывания чужаков на планете. Хотя до них о том
уже позаботился огонь. Белые призрачные фигуры - это очень напоминает
жрецов культа Серебряного Змея.
- Религиозные боевики, - пояснил Дилайт. - Наказание отступников,
исполнение обрядовых приговоров, избиение бунтовщиков... Каратели.
- Странно, что они позволили вам уйти, - сказал Аксютин. - Обычно
Серебряные Змеи заботятся об отсутствии свидетелей. Впрочем, по скафандру
они могли распознать в вас человека. А поднять руку на выразителя высших
сил, какими они нас полагают, чревато последствиями. Откуда же им знать,
что мы не действуем их методами?
- Серебряные Змеи никогда не имели склонности обдумывать последствия,
- улыбнулся Дилайт. - Здесь нечто другое. Возможно, их законы, которые мы
знаем пока поверхностно, не интерпретируют инопланетян как свидетелей.
- Они не ведали, что я плоддер и меня никто не хватится, - сказал
Кратов.
- Не исключено, что именно ваше присутствие на их карательной акции
повлекло за собой срыв третьей миссии, - заметил Аксютин. - Например, они
понимают, что вы оказались в дольмене неспроста. Прибор был уничтожен на
ваших глазах. Как свидетеля они вас не тронули. Но не сработало ли затем
какое-нибудь табу?
- Человек видел Серебряных Змей за работой, - сказал Дилайт. - А это
недопустимо. Он уцелел, но оказался осквернен. Следовательно, скверна пала
и на всю человеческую расу.
- Вот именно! - воскликнул Аксютин.
- Выходит, я поломал вам всю работу? - мрачно спросил Кратов.
- Да Бог с вами, - сказал Дилайт. - Вы тут ни при чем. И не
придавайте большого значения нашим спекуляциям. Мы позволяем себе
конструировать некоторые гипотезы на ходу. И гипотезы, разумеется, весьма
удаленные от истины. Все должно быть либо проще, либо сложнее, либо не
так.
- Что значит - удаленные от истины?! - обиделся Аксютин.
- Успокойся, дружок, - сказал Дилайт миролюбиво. - Ты, верно, забыл,
что Аафемт ушли от контакта задолго до визита коллеги Кратова на Уэркаф.
- Ничего я не забыл, - заупрямился Аксютин. - Их отвлекла "третья
сила"!
- Хорошо, обсудим это на корабле, - остановил его Дилайт. - Не то
вскорости ты возложишь ответственность за наше фиаско на командора
Дедекама. - Тот встрепенулся, поспешно сгоняя дремотное блаженство с лица.
- Хотя последний не приближался к планете ближе чем на миллиард
километров.
Убедившись, что никто не намерен предъявлять к нему претензий,
Дедекам снова откинулся в кресле и смежил веки.
- Какие скафандры использовала ваша миссия? - вдруг спросил Кратов.
- "Конхобар", - ответил Дилайт. - Защита-минимум. Воздух на Уэркаф
вполне годится для нас. После инъекции эмфотазы и ступенчатой адаптации в
течение суток.
- На мне был "галахад", - сказал Кратов. - Я походил на вас не более,
чем слон на антилопу. С позиций таксономии класс один, все остальное -
разное.
- Я не понимаю, - произнес Аксютин с неудовольствием.
- Еще бы, - сказал Дилайт. - Коллега Кратов предполагает, что
Серебряные Змеи не могли идентифицировать в нем представителя той же расы,
что и мы.
- А-а, - сказал Аксютин. - Но это неважно. Кое-что разное, но
класс-то один. Они все равно должны были отнести вас к выразителям высших
сил.
- Если бы не одно неприятное обстоятельство, - добавил Дилайт. -
Серебряные Змеи никому и ничего не должны. Им наплевать на высшие силы.
Преклонение перед чем-либо не входит в их религиозные установки.
- Да, я помню, - промолвил Аксютин смущенно. - Ведь они и вас
поначалу хотели уничтожить.
Наступила продолжительная пауза.
- Вы успели обдумать мое предложение? - наконец нарушил тишину
Дилайт, обращаясь к плоддеру.
Тот кивнул.
- Каково же ваше решение?
- Вам нужно знать следующее, - помедлив, сказал Кратов. - Как драйвер
я мало вам подхожу. Ваших кораблей я не знаю. Хотя до конца навыки
вождения не утратил и, сколько возможно, поддерживал форму все эти годы...
Место моей высадки я вряд ли смогу разыскать. Точная информация в
бортжурнале давно стерта. Наверное, за это время ландшафт планеты
изменился. Но я бы постарался вам помочь. Остались два препятствия к моему
участию в миссии.
- Назовите их.
- Я боюсь открытого огня.
- Думаю, в ближайшие полгода по земному исчислению, если верить
прогнозам ИОК, глобальных пожаров на Уэркаф не предвидится, - сказал
Дилайт.
- ТАКОГО открытого огня я тоже боюсь, - вставил Аксютин.
- Тогда последнее. Я плоддер, добровольный изгнанник, и нахожусь по
ту сторону барьера отчуждения. Кодекс чести нарушить я не могу. Иначе мне
придется оставить Плоддерский Круг. А я не считаю свою вину искупленной. И
у меня нет морального права бросить своего напарника одного в Круге.
- Мы предвидели ваше последнее возражение, - проговорил Дилайт
задумчиво. - Я беседовал с Гроссмейстером Плоддерского Круга. Гроссмейстер
оценил подобное понимание плоддерской чести как неоправданно узкое. Дело
чести плоддера - выполнить свою работу любой ценой. Если для вас нет иных
препятствий, то приказом Гроссмейстера вы направлены в нашу миссию вторым
навигатором. Теперь это ваша работа.
- Приказ есть приказ, - безразлично сказал Кратов.
- Но разве вам по-человечески не интересно участвовать в таком деле?
- спросил Аксютин уязвленно. - В контакте с иным разумом?!
Кратов безмолвствовал не меньше минуты. На его коричневом лице ничего
не отражалось.
- Интересно, - наконец ответил он.
- Как, ты говоришь, его фамилия? - спросил Юрий Вилга. - Кратов,
Кратов... Смешно, но она мне знакома. Где-то мы пересекались. Или я ее
слышал. Еще смешнее, но именно в связи с ксенологией. Сами понимаете, в
связи с прочими сферами человеческой деятельности я фамилий не запоминаю.
- Фамилию своей женщины ты хотя бы помнишь? - полюбопытствовал
Бертран Биссонет. - Или только имя?
- Он не ксенолог, - сказал Аксютин. - Примечательный тип. На вид ему
лет тридцать. Весь бурый от космического загара.
- Это называется "загар тысячи звезд", - прокомментировал Вилга. - Я
наводил справки... Вы обратили внимание, что у Дилайта и его банды такие
же бронзовые рожи?
- Мускулы совершенно звериные, - продолжал Аксютин восторженно. - Я
думаю, он не может согнуть руку к плечу - бицепс помешает. Вот здесь, - он
показал на шею, - следы жутких ожогов. И, по его признанию, он страдает
пирофобией.
- Значит, горел, - кивнул Вилга. - Как же он отважился лететь с нами
в это пекло?
- Ну, пожары возобновятся не скоро, - небрежно сказал Аксютин. - Наша
модель предполагает...
- Ваша модель! - фыркнул Биссонет. - Потрите вашу модель о голову и
засуньте себе в задницу. Субъективный фактор вы учли в вашей модели?
- Не хочешь ли ты сказать, Берт, что Аафемт склонны к детскому
неосторожному баловству с огнем? - ощетинился Вилга. - Да они там все
поголовно должны изнывать от пирофобии. Почище этого плоддера!
- Узнаю схоласта-ксеносоциолога, - усмехнулся Биссонет. - Когда ты
видел, чтобы жители наших океанских островов, дважды в месяц заливаемых
всевозможными цунами, страдали гидрофобией?
- Гидрофобия не есть фобия в строгом смысле, - заявил Вилга. - Это
вирусное поражение центральной нервной системы, весьма редкое. Если, к
примеру, тебя покусает бешеное животное.
- Бешеный крокодил, - добавил Аксютин.
- Или бешеный ксеносоциолог, - сказал Биссонет.
- А ну как я обижусь? - осведомился Вилга.
- Значит, у тебя и впрямь неладно с центральной нервной системой, -
пожал плечами Биссонет. - Особенно с чувством юмора. Допускаю, что мои
шутки резковаты, но я острю как умею и жду того же от тебя. Ничего нет
хуже пресной остроты! И потом, если я захочу тебя обидеть, то специально
уведомлю заранее.
- Юмор здесь ни при чем, - сказал Вилга печально. - Вы, доктор
Биссонет, поносите мою науку, а это никому не позволено. Требую
сатисфакции.
- Извольте, доктор Вилга, - согласился Биссонет и протянул ему руку.
- На, укуси.
- Зачем? - опешил тот.
- Обычно так мы миримся с моей подругой, - пояснил Биссонет. - Когда
уже никаких аргументов не остается, перебита посуда, здравый смысл
поруган, человеческое достоинство попрано, моя кроткая Флосси говорит:
"Бертран, цыпленочек, дай я укушу тебя, и все забудем..."
- Кто твоя подруга по профессии? - спросил Вилга.
- Детский воспитатель.
- Мудрая женщина. Я уж сгоряча подумал, что ты сам изобрел столь
замечательный способ гашения конфликтов. Оказывается, никакой заслуги
ксеноэтологии здесь нет. А может быть, ты упускаешь из виду
гастрономический аспект? Что-то там прозвучало о курятине...
- А ты упускаешь редкостный шанс заразить меня гидрофобией.
- Конфликт! - вдруг воскликнул Аксютин, все это время напряженно
размышлявший.
- Что с тобой, Павел? - обратился к нему Биссонет. - Мы вовсе не
собирались переходить к вооруженным акциям внутри ИОК...
- Межрасовый конфликт, - сказал Аксютин с облегчением. - Псаммийский
инцидент.
- Точно! - Вилга ударил себя по лбу. - Ведь на языке вертелось!
- И я помню, - промолвил Биссонет сдержанно. - Болезненный щелчок
нашей практической ксенологии. Люди отстреливали разумных инсектоидов. А
те, соответственно, людей. И что же?
- Ксенологическую поддержку миссии осуществлял Сергей Варданов, -
сказал Вилга. - Я немного знал его. Редкий был зануда, земля ему пухом. А
вот драйвера, что рискнул ржавым тесаком интуиции разрубить гордиев узел
межрасового конфликта, звали Николай Кратов.
- Константин, - поправил Аксютин.
- Кажется, так, - согласился Вилга. - На имена у меня тоже неважная
память. Они все такие одинаковые.
- Я читал монографию Агбайаби "Блеск и нищета ксенологии", - сказал
Аксютин. - Там этому инциденту отведено изрядное пространство. Уважаемый
мэтр исследовал действие, а равно и бездействие Кратова с различных
позиций, подвел теоретическую базу и, к собственному изумлению, счел его
поведение верным. Разумеется, в цейтноте, при отсутствии ксенологической
поддержки - Варданов-то был уже мертв. И с небольшими оговорками калибром
поменьше.
- Я тоже читал, - сказал Биссонет. - В тексте фигурировал некий
"драйвер К.", а вовсе никакой не...
- Тебе попалось второе издание, исправленное, - объяснил Аксютин. -
Мне же повезло раздобыть первое, без купюр. А вскоре грянула комиссия по
Псаммийскому инциденту, разложившая все по полочкам. Между прочим, Кратов
был оправдан. Очевидно, выводы Комиссии его не убедили, и он, как мы
сейчас обнаружили, ушел в плоддеры. Поэтому в переизданиях Варданов
обратился в "ксенолога В.", а Кратов - в "драйвера К."... В отчуждении он
уже шесть лет и, как мне сказал Дилайт, это плоддер "на излете". То есть в
любой момент он может покинуть Плоддерский Круг и вернуться в общество, но
по каким-то субъективным причинам не делает этого.
- Например, не хватает решимости, - сказал Вилга. - Очень просто. Мир
сильно изменился за эти годы. Драйвером ему, по всей вероятности, уже не
быть. Мужику тридцать, как ты говоришь, лет. Отчуждение тоже налагает свой
отпечаток на личность. Ему придется заново искать свое место в жизни, а
даже с помощью всех ближних и дальних это ой как нелегко!
- Не похож он на человека, которому недостает решимости, - усомнился
Аксютин. - Чего ему действительно недостает - так это хорошего костюма и
нормальной прически. А всего прочего, мне кажется, у него вдоволь.
Кто-нибудь из нас может вот так запросто, скучным голосом, при
посторонних, назвать свои недостатки? Допустим, свои достоинства мы готовы
перечислять часами. А признаваться в одолевающих душу пороках?
- Может быть, пирофобия - предмет его скрытой гордости, - сказал
Биссонет. - Например, этот твой плоддер - психомазохист.
- Давайте попрактикуемся, - оживился Вилга. - У меня есть недостаток:
не терплю, когда надо мной чересчур долго потешаются. Зато не злопамятен.
- Вот ты и скатился на достоинства, - отметил Аксютин. - А онанизмом
когда прекратил заниматься? Если, конечно, прекратил?
- Ну, ты уж слишком, - опешил Вилга. - И вообще это никого не
касается...
- Отчего же? - изумился Аксютин. - Точно такое же психическое
отклонение, как и пирофобия. И я готов перечислить обстоятельства, в каких
твое злоупотребление онанизмом может иметь то же значение, что и пирофобия
Кратова в нашем случае.
- Да нет у меня никакого злоупотребления! - возопил Вилга, краснея.
- Ну, Бог с ним, с онанизмом, - сказал Аксютин великодушно. - Мы и в
глаза друг другу не всегда правду говорить отваживаемся. Щадим самолюбие
товарища. И тем самым внушаем ему ложную самооценку, а следовательно -
препятствуем его саморазвитию. Кратов же производит впечатление человека,
способного сказать что угодно кому угодно.
- Даже если это твое "что угодно" какая-нибудь гадость? - вскинул
брови Вилга. - Уж не бицепсы ли выступают гарантом подобного прямодушия?
- Я вовсе не то имел в виду, - смутился Аксютин.
- Так ты формулируй поточнее, - сказал Вилга. - Не ксеноэтолог все
же. А наоборот, ксеносоциолог, жрец точной науки. Обязан соответствовать.
- Как еще можно интерпретировать его признание, - промолвил Биссонет.
- Например, как неявную похвальбу. Ту же демонстрацию личных достоинств.
Я-де только огня боюсь, а более ничего на белом свете. Кстати, ты не
спрашивал его про онанизм? Как они там, в Плоддерском Кругу, для женщин
закрытом, разрешают сексуальные проблемы?
- Я полагаю, что получил бы откровенный и исчерпывающий ответ, -
заявил Аксютин.
- Или по морде, - сказал Вилга.
- Бицепсом, - прибавил Биссонет.
- Ну будет вам! - Аксютин рассердился нешуточно. - Человеку нужно
помочь, а вы потешаетесь. Вот вам и надежда на ближних и дальних, вот вам
и социальная адаптация!
- Что же ты предлагаешь? - терпеливо осведомился Вилга.
- Я со своей стороны намерен слабыми своими силами всемерно
содействовать его возвращению из плоддеров. Он ушел за барьер отчуждения
потому, что была ранена его совесть. Но такие раны никакой Плоддерский
Круг не излечит. Аскеза способна дать лишь некоторое успокоение душевной
боли через вытеснение, замену иными психофизическими состояниями. А
человек может быть полноценным лишь в человеческом окружении. И мы просто
обязаны такое окружение создать.
- Как ты это себе представляешь? - спросил Биссонет, прищурившись.
- Никакого отчуждения. Полная открытость в общении. Пусть ничто не
напоминает ему о том, что он плоддер.
- Но он же не перестанет быть плоддером, - сказал Вилга. - Как бы ты
ни демонстрировал ему свое расположение, этого факта он не забудет. И коль
скоро он наделен хотя бы зачатками проницательности - а если я что-то
смыслю в психодинамической подготовке астронавтов, так оно и есть! - то
моментально тебя раскусит. И поймет, что это наигрыш. Ложь во искупление.
Вот тогда он так тебя отстранит с твоим человеческим окружением, что ты
костей не соберешь!
- Значит, нужно, чтобы это был не наигрыш, - упрямо произнес Аксютин.
- Я поначалу колебался в своем к нему отношении. А теперь убежден, что мы
должны помочь ему вернуться. В конце концов, на Псамме он сделал нашу
работу. И в плоддерах он по нашей вине.
- Вторично настаиваю на точности в формулировках, - сказал Вилга. -
Во-первых, не нашу работу, а скорее Дилайта и его компании. Не забывай,
что мы теоретики, а не практики. Во-вторых, я не думаю, что даже Дилайт
примет на свои просторные плечи ответственность за промашку вполне
конкретного ксенолога по фамилии Варданов. Которого он, возможно, и в
глаза-то никогда не видел.
- И много ли будет от тебя толку? - насмешливо спросил Биссонет. - С
твоим кабинетным жизненным опытом, с твоим узконацеленным интеллектом?
Социальной адаптацией таких экземпляров, как твой плоддер, обязаны
заниматься эксперты по человеческим отношениям - психоаналитики, в крайнем
случае - исповедники. А уж никак не мы, ксенологи. И наверняка занимаются!
- Ничего, - уверенно сказал Аксютин. - За актуальный образчик "ХОМО
САПИЕНС" я вполне сойду. Если он адаптируется ко мне, то и ко всей расе
приноровится без проблем.
Биссонет захохотал, а Вилга проговорил примирительно:
- Все же не нужно декораций. По-моему, коль скоро среди нас появится
плоддер, то и нужно относиться к нему как к плоддеру, появившемуся среди
нас.
- Это как? - с интересом осведомился Аксютин.
- Я не знаю. Так и буду держать себя: как человек, который не знает.
- Вот достойная формулировка! - провозгласил Биссонет. - Се
ксеносоциолог! Впрочем, я тоже пока не решил, как себя поставить. Но уж во
всяком случае не намерен кидаться к нему на грудь, разбрызгивая вокруг
слезы умиления.
- Экие вы, - сказал Аксютин с досадой. - Оглядчивые.
Кратов остановился перед дверью кают-компании. Из-за нее слышались
голоса. Сейчас ему вовсе не хотелось с кем-то заговаривать. Признаться, он
отвык от непринужденного общения с незнакомыми людьми. Но Дилайт проводил
его лишь до шлюза и там бросил, сославшись на некие экстренно возникшие
дела, а что делать дальше и куда притулиться, Кратов не знал. Не хитрил ли
командор миссии?..
Поколебавшись, он коснулся сенсора - дверь с мягким шорохом утопилась
в стене. Кратов невольно проводил ее глазами. Потом его взгляд
переместился на людей, что расположились вокруг стола, заваленного
бумагами и цветными графиями.
Один из них, невысокий, бледный, тонкий, как подросток, и такой же
подвижный, был ему уже знаком. Его фамилия была Аксютин, а имя Кратов не
то пропустил, не то оно вообще не прозвучало в ходе беседы в кабинете
шеф-пилота. Остальных он видел впервые.
Крупный черноволосый красавец с ухоженной бородой, в ярко-синем
свитере и аккуратнейше отглаженных белых брюках, смотрел на Кратова с
любопытством и в то же время со скрытой брезгливостью. Как на редкий
экземпляр тропического паука-птицееда. От него исходила ощутимая волна
неприязни.
И еще один, коренастый, пышноволосый, при густых пшеничных усах,
выглядел совершенно растерянным, словно появление Кратова застигло его за
какими-то сомнительными делишками.
- Здравствуйте, - сказал Кратов, найдя, что пауза угрожала
затянуться. - Где я могу оставить свои вещи?
Аксютин поднялся из кресла, зачем-то одернул пеструю курточку и
набрал полную грудь воздуха. Возможно, он полагал, что это добавит ему
солидности.
- У меня, - произнес он. - Четвертая дверь по коридору. Видите ли,
тут отчего-то сплошь каюты на двоих, а я как раз непарный.
Кратов ждал, что он скажет еще, но Аксютин умолк, стравив весь воздух
и, очевидно, не имея сил на новый вдох. "А ведь он меня боится, - подумал
Кратов. - Но хорохорится как может. Почему? Неужели я стал способен
внушать страх? Или это потому, что я плоддер?"
Он молча кивнул и бережно притворил дверь.
- Ого, - послышалось ему вслед негромко, но отчетливо. Наверняка это
был красавчик. - Вот еще один натуральный Кинг-Конг. Что они там, в
звездоходах, глыбы ворочают?!
- Преклоняюсь перед тобой, Павел, - присовокупил усатый. - Я бы ни за
что не решился на такой подвиг самопожертвования.
Кратов почувствовал, что краснеет, и поспешил отойти. "Сейчас начнут
мыть мне косточки. Или уже домывают. А чего удивляться?
Туда, где стаей фениксы собрались,
И черная ворона прилетела.
Она - как одинокий черный камень,
Попавший в груду белого нефрита...
[Пак Инно. Пер. с кор. А.Жовтиса]
Один дьявол знает, как я тут выдержу".
В каюте за четвертой по счету дверью стоял неразобранный клетчатый
саквояж. Над одной из коек была прилажена цветная графия. Она изображала
хрупкого ксенолога Аксютина обнимающим за талию рослую, куда его крупнее,
женщину с толстой русой косой через плечо. Оба выглядели чрезвычайно
счастливыми. Кратов провел ладонью перед графией, и та ожила. Женщина
стыдливо прикрылась рукой и беззвучно засмеялась, Аксютин же надул щеки и
дурашливо выпучил глаза. Усмехнувшись, Кратов оставил парочку в покое.
Ногой запихнул свою сумку под койку, стянул куртку и повесил в изголовье,
оставшись в черных брюках на все случаи жизни, в которых и горел и тонул,
и падал с отвесных скал, и в тонком черном же свитере с наполовину
стершимися буквами "пл" в красном кругу. Непосвященный счел бы это за
астрономический знак планеты Плутон и связал бы биографию Кратова с некими
событиями на задворках Солнечной системы. На самом деле это была
идеограмма Плоддерского Круга.
Кратов вышел из каюты и, стараясь ступать бесшумно, направился на
центральный пост. Из-за двери кают-компании по-прежнему долетали голоса.
На повышенных тонах шел какой-то узкопрофессиональный спор, а о нем, по
всей видимости, уже забыли. Кратов был только рад этому: с первого шага на
борту корабля его не покидало ощущение скованности и, как ни странно,
никчемности. Он сознавал себя лишним здесь. Дело ли для плоддера служить
проводником? Даже не следопытом - всего лишь указкой на единственную точку
поверхности планеты, пусть эта точка и ведома только ему?..
Он надеялся, что центральный пост окажется пустым, и можно будет
спокойно, в одиночестве разобраться с управлением в тренинг-режиме. В
конце концов, он был зачислен в миссию вторым драйвером и намеревался
отнестись к своему назначению со всей ответственностью. И уж никак не
оставаться сторонним наблюдателем, пассажиром. Но за пультом уже сидел
мощного телосложения негр, бритоголовый и весьма свирепый на вид. Росту в
нем было никак не меньше, чем в самом Кратове, а весом же он наверняка
превосходил того раза в полтора. Кратову сразу стало понятно, что там имел
в виду красавчик, поминая старину Кинг-Конга.
Кратов предупредительно кашлянул. Негр мгновенно, по-звериному мягко
обернулся. Его карие, глубоко посаженные глазки внимательно исследовали
гостя с головы до пят, прощупали каждую складочку его неброского одеяния.
- Я Константин Кратов, - сказал тот и коротко поклонился.
- А я Джедидайя Рэкуанкези Торонуолу, - сипло проговорил негр. -
Повтори.
- Дже... кеде... - растерянно попытался Кратов. Он тут же взял себя в
руки и, прямо встретив насмешливый взгляд черного великана, заявил с
вызовом: - Я не запомнил.
- Еще бы, - хмыкнул негр. - Я и сам не мог выучить собственное
имечко, пока мне не стукнуло шесть годиков. Сразу видно, что ты не
ксенолог и никогда им не станешь. Дилайту, например, мое имя все равно что
кошкин чих. Он любое слово из пятидесяти слогов скажет и не поморщится. Мы
с ним держали пари, и я продул бутылку настоящего ямайского рома из
пиратских кладовых. Правда, когда мы ее кончали, мне досталось больше
половины... Так что можешь звать меня просто Джед. Я здесь первый
навигатор. А ты, я вижу, плоддер.
Кратов кивнул. Непонятно отчего, но грубоватое обращение Джеда
возвращало ему душевное успокоение.
- Пили сюда, - сказал Джед. - Садись в свое кресло. На чем летал?
- Шесть лет назад - даже на трампах. В последнее время большей частью
на старых моделях. "Кондоры", "рендзаны", "гиппогрифы". В лучшем случае -
"кормораны".
- Это все мини-трампы. Значит, от серьезных кораблей ты отвык.
- Получается, что так.
- Не унывай, Кратов, - сказал Джед. - До старта еще пятьдесят часов.
Миди-трамп класса "анзуд" к твоим услугам. Если ты и впрямь звездоход, как
я слыхал, за этот срок я наново слеплю из тебя вполне приличного драйвера
для больших новых посудин.
- Бывший звездоход, - поправил Кратов.
- Нет такого понятия "бывший звездоход". Я могу не спорить, когда
говорят: хороший звездоход, так себе звездоход... Все прочее - бред. В
этом рейсе лучше иметь побольше звездоходов на борту. Дилайт - хороший
звездоход, хотя и подался в ксенологи. Татор, наш инженер, тоже в
Галактике не проездом. Ну, я - само собой разумеется! А теперь еще и ты. С
таким экипажем можно прогуляться к сатане в хибарку.
- Похоже, вы ждете от миссии больших неприятностей.
- Еще раз обратишься ко мне на "вы" - получишь по загривку, -
пообещал Джед. - Тоже выдумал! Меня никто в Галактике на "вы" не называет.
И мне насрать на то, что ты напялил на себя этот траур. Сначала все мы
звездоходы, а уж потом кто-то из нас плоддер, ксенолог или черт с рогами.
А неприятности я тебе обещаю. Как же их не ждать, коли мы, горстка
взрослых, везем в самое пекло несмышленых детей?! Эти ксенологи - сущие
дети. Они же не знают, что это такое - Галактика и какое обхождение ей
подобает! Лезут очертя голову куда ни попадя. Будто нет у них ни матерей,
ни женщин... Как они тебя приняли?
- Я им не понравился, - признался Кратов.
- Будь ты аппетитная девчушка вот с такой попкой, - Джед проделал
широкими светлыми ладонями волнообразное движение, - я бы удивился твоим
словам. А так все понятно. Они думают: раз плоддер, значит непременно
убийца и ни секунды не медля примется щунять их по углам, хулить Господа,
а в итоге кого-нибудь пришибет насмерть. Есть на Земле говнюки, которые
только тем и заняты, что распускают всякие пули про Галактику. Очень уж им
охота вернуть нас всех по домам и запереть покрепче. Чтобы никто не смущал
их покоя байками о вольной воле между звезд, о чужих мирах, не каждый из
которых плоше нашего. И есть такие, что верят им развесив уши... Ну что,
приступим?
Один из тех, кого словообильный Джед Торонуолу причислил ко
"взрослым", инженер-навигатор Элмер Элкана Татор, оказался, в
противоположность ему, молчаливым молодцом, предпочитавшим не издавать ни
звука, если к нему не обращались. На все призывы Джеда подтвердить его
правоту: "Но я верно говорю, Эл?!" он отвечал мягкой полуулыбкой. Судя по
смуглой коже, ястребиному носу, резко очерченным скулам и жестким вороным
волосам до плеч, Татор был индеец, что многое объясняло в его характере.
- Теперь у нас два молчуна в экипаже, слышишь, Эл? - гаркнул Джед и
захохотал.
Татор улыбнулся и протянул Кратову ладонь с длинными, "музыкальными"
пальцами. Его пожатие, однако, было железным.
- Я буду обращаться к вам по первому имени, - сказал он тихим
застенчивым голосом. - А вы ко мне - по первому слогу любого из двух. Но
если вы услышите, что меня называют Эл-Квадрат, то знайте, что я не
обижаюсь.
- Бедняге Элу всюду мерещится, будто окружающие только и заняты, что
сдуванием с него пылинок, - пояснил Джед. - Дескать, если он настоящий
ирокез...
- Тускарора, - поправил Татор, печально улыбаясь.
- Будет тебе прибедняться! Ты гурон, доподлинный гурон-головорез, и
такие, как ты, истребили несчастных могикан. Я сам читал.
- Гуроны давно растворились среди белых канадцев, - вздохнул Татор. -
А могикане - среди краснокожих лени-ленапов. Только мы, тускарора...
- Так вот, этот ирокез думает, что все вокруг леденеют в предчувствии
его внезапного вымирания от ненароком нанесенной обиды. Индейское
самолюбие, племенная гордость, то-се... Их же около сотни уцелело,
чистопородных ирокезов, верно, Эл? Досадно будет, если он вдруг ни с того
ни с сего вымрет, не оставив наследников. Сам-то он об этом еще и не
думал. Если, конечно, я все о нем знаю... Да только какую же это обиду
надо нанести, чтобы его пронять, когда он медведя запросто с ног валит?!
- Неправда, - возразил Татор, потемнев лицом от смущения. - Разве
можно поднимать руку на медведя?
- Ну, бизона!
- И это нехорошо, Джед, не говори так при мне...
Джед был весел, неумерен на язык. Везде, где бы ни появлялся, он
занимал много места и производил много шума. Татор же держался скромно,
двигался беззвучно и старался не привлекать постороннего внимания, в
общении был сама деликатность. Но когда Кратов сел в свое кресло и
двинулся с ними в первый тренинг-рейс, - то есть полную, до мельчайших
деталей, имитацию реального полета, при какой все системы корабля работают
как им и полагается, либо же создают совершенную иллюзию своей работы, в
то время, как сам корабль не трогается с места и висит как висел
состыкованным с одним из шлюзов галактической базы, - когда это произошло,
он почувствовал себя так, будто угодил внутрь некоего механизма. В середку
прекрасно отлаженной, не ведающей сбоев машины для управления миди-трампом
класса "анзуд". Джед и Татор работали абсолютно синхронно, словно слышали
друг друга через укрытые в теле корабля аксоны, словно сами обратились в
оконечности его нервной системы. И едва только Джед начинал маневр, как
его немедля поддерживал Татор, и при этом не произносилось ни слова, ни
даже звука, не делалось ни единого движения, которое можно было бы
истолковать как стороннее, не относящееся к самому процессу управления.
И работа этой отличной машины обрывалась, провисала, глохла впустую
всякий раз, когда требовалось участие второго навигатора. Его, Кратова,
участие.
Он торчал в навигаторском кресле как инородное тело. Как ржавый
гвоздь, небрежно вколоченный в старинные часы из хрусталя и слоновой
кости. У него все шло через пень-колоду. Он никак не мог стать достойной
деталью этого выверенного годами совместных полетов механизма. То спешил,
то запаздывал...
Джед раздраженно рычал. Татор смущенно улыбался. Проходили мгновения,
пока напряжение спадало, после чего Кратов, серый от злости и стыда,
разжимал сведенные судорогой челюсти и произносил:
- Может быть, еще разок? Конечно, если у вас, Джед, и у вас, Эл, есть
еще какое-то терпение...
- Не смей называть меня на "вы"!.. - грохотал Торонуолу.
- Разумеется, Кон-стан-тин, - отвечал Татор. - Какие могут быть
сомнения.
И корабль трогался в очередной рейс, полный маневров и фантастических
перипетий.
Было очевидно, что Джед и Татор составляли давно слетавшийся,
накрепко сбитый экипаж. И в составе этого экипажа существовал второй
навигатор, достойный своего кресла, плоть от единой плоти, частица этого
целого, чье место сейчас занимал Кратов. Занимал не по праву - по
обстоятельствам. Незримое присутствие второго навигатора, ни имени, ни
облика которого Кратов не знал, ощущалось в сердитых репликах Джеда и
грустных улыбках Татора. Им не хватало своего Второго, и Кратов бессилен
был его заменить. Но он мог хотя бы постараться сделать это.
И он вступил в этот бой с тенью с отчаянием загнанного в тупик.
Иногда на центральный пост тихонько, едва ли не на цыпочках заходили
Дилайт и Хаим Элул, еще один ксенолог-практик, ветеран миссий на Уэркаф.
Тоже бронзовокожий от "загара тысячи звезд", с глубокими залысинами в
светлом ежике волос, с выражением вечного недовольства на лице. У него
была странноватая манера глубоко упихивать кулаки в карманы потертых брюк
и покачиваться с пятки на носок словно бы в такт одному ему слышимой
мелодии, мерно постукивая при этом ботинками.
Когда это случилось в первый раз, Кратов непроизвольно обернулся. На
плоддерских корабликах он сделался непривычен к тому, чтобы кто-то
возникал за его спиной...
Джед врезал кулаком по пульту и в сердцах крепко выругался.
- Ну, ну, - сказал Татор. - Сам ты траханый говновоз. Не пользуйся
тем, что Кон-стан-тин стесняется тебе ответить.
- Это я виноват, - вмешался Дилайт. - Не следовало нам с Хаимом
уступать своему любопытству.
Кратов стиснул подлокотники пальцами, весь напрягся, ожидая
продолжения. "Еще бы, плоддера они не видали..."
- Конечно, - сказал Элул обиженным голосом. - В полете нас сюда на
выстрел не подпускают. Так хотя бы на тренинг взглянуть одним глазком!
- Все равно, - пробурчал Джед. - Он не должен оборачиваться, даже
если за его спиной стадо слонов пройдет к водопою.
- Мы больше не будем, - торжественно сказал Дилайт.
- А шиш мы вам позволим, - заявил Джед. - Сейчас "заговорю" вход...
- Нет, - сказал Кратов. - Наоборот. Нужно, чтобы заходили. Иначе я не
отучусь оборачиваться. Хорошо, если бы при этом громко разговаривали и
смеялись. Чтобы играла музыка. И недурно было бы распорядиться насчет
стада слонов.
- Слоны - определенная проблема на галактической базе, - произнес
Дилайт серьезно. - А вот стадо ксенологов я могу вам обещать.
- Диких, - добавил Торонуолу и захохотал.
Кратов тоже вымученно улыбнулся и поглядел на свою потную физиономию
в крохотном контрольном зеркальце над видеалом.
К вечеру у него стало получаться.
Он осознал это в тот момент, когда Джед, потягиваясь в своем кресле,
будто горилла в гнезде, обронил:
- Славненько, Гай... то есть Кратов. Еще пару заездов на форсаже - и
баста. Что там у нас на ужин, Эл?
В местный ресторан "У Змееносца" со всеми Кратов, однако, не пошел.
Он уединился в бытовом отсеке миди-трампа, запустил пищеблок и там, в
привычной тишине, тесноте и полумраке, соорудил себе обыкновенную для них
с Грантом трапезу: зелень, мясо и сок молодого винограда.
Вернувшись, Аксютин застал Кратова за диковинным для постороннего
глаза времяпровождением. Тот сидел по-турецки на своей койке и то подносил
к самому лицу, то удалял зажатую в кулаке зажигалку с трепещущим желтым
огоньком. Лицо его было неподвижно, черты заострились, как у африканской
ритуальной маски, на лбу бисером проступила мелкая испарина.
Аксютин в замешательстве попятился, зацепился ботинками за комингс и
с трудом удержал равновесие, чтобы не вывалиться в коридор. Кратов
очнулся, вышел из транса.
- Вы курите? - осторожно спросил Аксютин.
- Нет, - сказал Кратов и погасил зажигалку. - И не страдаю никакими
плоддерскими извращениями. Как и вообще все плоддеры.
- У меня такое чувство, будто я забыл отрекомендоваться, - сказал
Аксютин, решительно закрывая за собой дверь. - Павел Аксютин,
ксеносоциолог.
- Константин Кратов. Плоддер.
- Я еще тогда хотел задать вам ряд вопросов. Но то, что вы
порассказали, было так неожиданно... Например, почему вы решили, будто
первопроходцы не обидятся на принятое в нашем кругу упрощенное название
планеты?
- Возможно, у них был бы повод для обиды, если бы при упрощении
искажался смысл, - сказал Кратов. - Но этого не случилось. На языке
Эаири... аэ... эа...
- Эаириэавуунс, - с довольным видом подсказал Аксютин.
- Да... планета называется "Двухглавый крылатый дракон с одной
головой в огне и другой во мраке". Вроде бы прямое указание на
планетографические особенности. Однако слово "мрак" может быть истолковано
двояко: как темнота и как безумие, сон разума. Да и слово "огонь" можно
трактовать по-разному. А "крылатый" перевести как "окрыленный"...
- Метаязык, - произнес Аксютин. - Предельное уплотнение образов и
понятий. Каждая лексическая единица может быть развернута в целую фразу
или законченный образ в сюжетном обрамлении.
- Так вот, называя планету кратким именем Уэркаф, вы сохранили в нем
упоминание и об огне и о мраке. Так что образ пострадал незначительно, без
особенных смысловых потерь.
- Но откуда вы это знаете? И почему этого не знаем мы?!
- Я любопытный, - сказал Кратов, и зажигалка в его руке снова
выбросила язычок пламени.
Аксютин подождал дальнейших разъяснений, но напрасно. Кратов и сам
вряд ли смог бы описать те чувства, какие он испытал, на короткий срок
присоединившись через плоддерский убогий инфобанк к необъятным фондам
знаний Внешнего Мира. Неожиданное ощущение тоски, оторванности,
замкнутости в тесном кругу, почти непреодолимое желание разорвать уговор
отчуждения и снова стать частицей целого. И здесь же - радость от того,
что даже он, забытый всеми плоддер, может сообщить миру нечто, никому
пока, кроме него, неведомое...
В те минуты Кратов не удержался и сделал несколько сбивчивых запросов
по совершенно между собой не связанным темам. И на все получил
моментальный исчерпывающий ответ в виде серии гипертекстов.
Так, он узнал, что на галактических верфях сворачивается производство
кораблей традиционных моделей на гравигенной тяге - их было построено
вполне достаточно, чтобы обеспечить потребности в транспорте на пятьдесят
лет вперед, а уже ожидалось начало массового выращивания
звездолетов-биотехнов, которые существовали и раньше, но в крайне
ограниченном числе экземпляров. Чем, собственно, и вызвана была
безвозмездная передача партии "корморанов" Плоддерскому Кругу.
Что жив и по-прежнему сражается с Канадским Институтом
экспериментальной антропологии супротив их концепции управляемого
антропогенеза старец Дитрих Гросс.
И что о системе Эаириэавуунс и населяющей ее пределы цивилизации
Иовуаарп известно немногое, то есть практически ничего помимо тех
сведений, что упомянутые Иовуаарп сочли для себя приемлемым сообщить
Галактическому Братству. Впрочем, ксеносоциологический очерк и словарные
материалы прилагались. И Кратов алчно ознакомился сперва с очерком, а
затем и с материалами. Последние сопровождены были обучающей системой, в
которой Кратов увяз надолго и, возможно, успел бы изучить метаязык
Иовуаарп в совершенстве. Кабы не Грант, обеспокоенный отсутствием
напарника и обнаруживший его сидящим в тесной кабине информационного
терминала с "шапкой Мономаха" на голове. Именно грантовские насмешки
вынудили Кратова прервать курс обучения где-то посередке и вернуться к
обычному плоддерскому бытию. Однообразному, серому и довольно-таки тупому.
Поэтому Кратов знал, что означает имя той планеты, куда ему
предстояло лететь. Вероятно, сейчас он единственный среди людей мог
произнести связную фразу на языке Иовуаарп. Другое дело, что никто не
оценил бы этого по достоинству.
- Гм, - Аксютин плюхнулся на койку и несколько раз подпрыгнул на
пружинящем матраце. Это занятие увлекло его, и на какое-то время он
отвлекся от темы. - Вы представляете, - сказал он вдруг. - Эти Аафемт -
гуманоиды! Кто бы мог подумать?
Против его ожиданий, Кратов не удивился. Тогда Аксютин счел
необходимым добавить:
- Гуманоиды - это существа, морфологически подобные людям. Это
обусловлено...
- Я знаю, - сказал Кратов.
- Но гуманоидный тип крайне редок в Галактике! Нам известно не более
десятка разумных рас, какие можно к нему причислить, не погрешив против
истины. Может быть, поэтому доктор Дилайт с таким бульдожьим упорством
вцепился в этот контакт. Обычно в подобных ситуациях принято отступать.
Выжидать, пока там, где тебя не выслушали с подобающим вниманием, не
сменится одно-два поколения. И я могу пояснить, в чем причина такого
упорства. Дилайт ищет доказательств своей теории галактического изогенеза!
Кратов недоуменно шевельнул бровью, и Аксютин радостно уловил это
проявление хотя бы какого-то интереса к его словам. Он немедля ударился
развивать успех.
- Изогенез предполагает синхронное развитие в Галактике нескольких
магистральных морфологических линий. По мнению доктора Дилайта, линий этих
должно быть немного. Две-три, от силы пять. И такое положение дел
неизбежно приводит к тому, что на этапе возникновения разума носителями
его окажутся одни и те же, либо чрезвычайно близкие биологические виды.
Наверняка одна из таких линий - рептилоиды. Можно было бы отнести к
магистралям инсектоидов, кабы не фантастическое разнообразие их форм... -
По лицу Кратова пробежала легкая судорога, но Аксютин не обратил внимания.
- Понятное дело, Дилайту из вполне эгоцентрических соображений хочется
доказать магистральный характер теплокровных монохордовых вообще и
гуманоидов в частности. Тогда концепция изогенеза получит серьезную
поддержку, отношение к ней как к любопытному ксенологическому курьезу
резко изменится.
- Отчего же?
- От изогенеза легко и естественно совершается переход к Археонам.
Археоны - это... Или вы и это знаете? - Кратов кивнул. - Гм... Так вот:
если выяснится, что существуют магистральные линии, а затем удастся
проследить их распределение в историческом аспекте, то вполне возможно,
что мы разыщем наконец колыбель пангалактической культуры. Начало всех
начал. И, чем черт не шутит, набредем на цитадель Археонов. Тогда многие
ксенологические догмы будут принуждены укрыться гробовой доской. Приятно
даже подумать, какой воцарится хаос! - Аксютин с наслаждением зажмурился,
потер ладони и пару раз подпрыгнул на койке.
- А вы сами в это верите? - выжидательно спросил Кратов. - В
Археонов?
- Смотря на какой козе подъехать. Понимаете, Костя, то, что могут
существовать цивилизации первого поколения и, возможно, пережившие Большой
Взрыв, я вполне готов допустить. Разумеется, это должны быть
сверхцивилизации, наделенные колоссальным могуществом и властью над силами
природы. Надо быть крайне ленивой и глуповатой расой, чтобы за ТАКОЙ срок
не обрести означенной власти! Но пока в нашей Галактике никаких проявлений
или хотя бы следов деятельности сверхцивилизаций, кроме Галактического
Братства, не отмечено. Что это может означать?
- Ровным счетом ничего, - сказал Кратов.
- Вы угадали. Археоны с их мощью свободно могли избрать для себя иную
обитель, нежели наша ничем не примечательная звездная россыпь. Они также
могли утратить интерес к шумным эффектам вроде астроинженерии либо вообще
никогда не питать его. Что для нас с вами покажется невероятным. Хотя
сплошь и рядом среди людей и соседствующих рас мы встречаем аналогичное
отсутствие такого интереса... И наконец, мы в действительности каждодневно
и ежеминутно такие проявления и следы наблюдаем, но не имеем воображения
интерпретировать их как результат разумной и целенаправленной
деятельности. Кто знает - быть может, Археоны посвятили свой досуг
конструированию газопылевых туманностей, с которыми мы так не ладим. Или
находят удовольствие в повсеместном насаждении черных дыр и раздувании
нуль-потоков.
- Кому могут понадобиться нуль-потоки! - пожал плечами Кратов.
- Разумеется, никому! Из нас двоих... Если не принимать во внимание
гипотезу о том, что нуль-потоки зарождаются в экзометрии, вливаясь в
субсветовое пространство в неких совершенно невообразимых областях
мироздания, где все не так, как у нас. Где субсвет и экзометрия мирно
соседствуют и взаимопроникают без глумления над законами физики, безо
всяких технических ухищрений наподобие экзометральных переходов...
- Никогда не слыхал ничего подобного.
- И не расстраивайтесь, - махнул рукой Аксютин. - Никто не слыхал. Но
даже эта дикая гипотеза вполне соотносится с мифом об Археонах. Впрочем,
здесь мы и в самом деле покидаем границы здравого смысла и погружаемся в
метафизику. Потому что на место сверхцивилизации Археонов, трудно
вообразимой при нашей терпимости к необычному, но все же вмещающейся в
наши представления о реальном мире, заступают Космиурги. Не к ночи будь
помянуты... А это уже подъем на новый уровень абстракций. И здесь-то ваш
вопрос о вере становится коренным. Потому что в Космиургов, как в Бога,
можно либо верить либо нет. Как выдвигать доказательства их бытия, так и
ниспровергать их, не имея на руках ничего, кроме голой веры да еще,
пожалуй, нынешних представлений о природе вселенной. Которые, заметим,
вовсе не обязаны быть до конца справедливыми!
- Что-то не улавливаю разницы.
- Сейчас уловите. Космиургами в нашем кругу принято именовать некую
силу, которая неведомо когда и зачем создала вселенную. Далеко не
обязательно разумную, хотя в этом случае она перестает быть предметом
нашего профессионального интереса. Итак, эта сила сгенерировала
пространство, погрузила его в экзометрию, проложила между ними прослойку в
виде светового барьера и установила законы и правила всех взаимодействий.
Или по меньшей мере отложила то первичное яйцо, из которого вылупились все
последующие курицы.
- И был вечер, и было утро, день первый, - хмыкнул Кратов.
- Вот-вот, - покивал Аксютин. - Именно так и считается хорошим тоном
встречать всякое упоминание имени Космиургова всуе. Евангелие от Большого
Взрыва, Ультраветхий завет ксенологов... Но если отринуть всякое
ерничанье, то вполне очевидно, что Космиурги и Бог - существенно разные
категории. Да, они творцы, созидатели нашего мира. Но Бог создал его,
чтобы повелевать им, он требует веры, поклонения и жертв. Вспомним
испытания, учиненные им Аврааму или тому же Иову. Космиурги же ничего
такого не требуют. Если они и есть, то, возможно, и не подозревают о нашем
существовании. И о наших дискуссиях вокруг них. Могут ли дискутировать о
человеке кишечные палочки? Впрочем, у палочек даже больше на то оснований,
чем у нас. И вообще, повторюсь, для нас наличие Космиургов принципиального
значения не имеет. Ни познать их, ни воздействовать на их намерения мы не
в состоянии. Для нас они - лишь некая абстракция, попытка объяснить то,
что пока объяснить невозможно: ЗАЧЕМ возникла вселенная? Я уж и не говорю
о более сакраментальных вопросах вроде: как она возникла и когда...
- Итак, зачем Космиургам понадобилось создавать вселенную?
- А не знаю! - радостно воскликнул Аксютин. - Космиургов спросите!
Суть гипотезы не в поисках ответа, а в поисках создателя. Если он это
проделал, то наверняка преследовал определенную цель. И, возможно, достиг
ее. Или, напротив, остался разочарован плодами дел своих. По крайней мере,
мы могли бы кому-то переадресовать наше мучительное, изнуряющее
неведение... И, кстати, то, что мы поминаем Космиургов чаще всего во
множественном числе, всего лишь дань нашему атеизму. Мы неуклюже пытаемся
отмежеваться от всяких аллюзий с Богом. В реальности вряд ли число
создателей нашей вселенной выйдет за пределы интервала от ноля до единицы.
- Ноль целых три десятых Космиурга, - усмехнулся Кратов.
- Говоря строго, либо один, либо ноль. К чему их больше?
- А гипотеза о параллельных вселенных?
- Она, конечно, позволила бы нам умножить число Космиургов. В их
неуникальности появляется некий смысл. Например, они могли бы форсить друг
перед другом своим вселенными...
- А почему Космиург непременно обязан быть разумным? - спросил
Кратов. - Чтобы мы могли относиться к нему как к грандиозному, запредельно
фантастическому, но все же не лишенному привычных нам качеств существу?
Дескать, сидел Космиург посреди хаоса, им же, кстати, и учиненного, и
скучал. И вдруг взбрело ему в голову... или, скажем, в желудок... отложить
первичное яйцо.
- Роденовский мыслитель! - веселился Аксютин. - В масштабе один к
гуголу!
- Вот именно. Но Космиург мог быть не существом, а, допустим,
процессом.
- Физики так и полагают. Конечно, те из них, кто с порога не отрицает
некоего организующего начала до установления законов космогенеза.
- Или все же существом, но не разумным. А самой настоящей
курочкой-рябой, интеллект которой никак не превосходит среднего куриного.
Стоптал ее петушок, пришла пора, и снесла курочка яичко.
- Да не простое, а мировое! - подхватил Аксютин. - Так могли бы
считать биологи, если бы захотели выдвинуть собственную теорию
происхождения вселенной. Но мы, ксенологи, по определению своему обязаны
исходить из постулата разумности Космиурга. Такая уж наша планида всюду
искать разумное начало. Понятно, что от разумного Космиурга до Бога рукой
подать. Но мы, материалисты, этого делать не станем. Нам достаточно
предположить, что возникновение вселенной кому-то было на руку. И пусть
этот первоинтеллект нам непонятен и с наших позиций может оказаться не
интеллектом вовсе. Главное - чтобы он был.
- Между прочим, почему - был? - возразил Кратов. - Куда он,
собственно, мог провалиться? Умер от перенатуги?
- Хорошо, давайте предположим, что Космиург, завершив работу,
продолжает пребывать в добром здравии, любуясь на свое произведение. Или
взирая на него с отвращением.
- Чтобы, поборов тошнотные спазмы, подфутболить его куда подальше с
глаз долой... А никто не додумался до того, что наша вселенная и есть
Космиург? То есть его организм или, еще бредовей, его внутренний духовный
мир?
- Что вы, что вы! - Аксютин замахал руками. - Додумались! До чего эти
чудаки только не додумались! И что Космиург есть вселенная, и что
Космиургам несть числа, а существуют они на фридмоновом уровне, и что
звезды суть атомы, а галактики - кристаллы, из которых слагается
колоссальная интеллектронная система, обслуживаемая неким вовсе уж
недоступным нашему восприятию программистом...
- Вы называете их чудаками, - отметил Кратов. - А сами?
- Ну нет, - сказал Аксютин протестующе. - Я в эти сказки не верю.
Если наличие Археонов после долгих уговоров я еще согласен допустить, то
Космиургов при всяком удобном случае стану отрицать. Мракобесие это,
коллега.
- А магистральные линии? - спросил Кратов растерянно.
- Да нет никаких линий! Доктору Дилайту они мерещатся, и пусть его.
Но я-то вижу, что все аргументы притягиваются им и его компанией за уши.
Вот за такие, - Аксютин широко развел руки, показывая.
- Вот тебе раз! - сказал Кратов.
- Да один лишь разброс очагов зарождения гуманоидных рас чего стоит.
Речь идет не о световых годах даже, а о килопарсеках! Нет, лично я твердо
стою на позициях плеогенеза. Никаких вам тенденций, никакой синхронности,
а единственно природные условия плюс естественный отбор. Сколько звезд -
столько и рас. И никаких феноменальных повторов! Согласитесь, Костя, нигде
не отмечено того факта, что в условиях, наиболее благоприятных для
опережающего вразумления рептилоидов, ни с того ни с сего вдруг да
воцарился человек! Ну что говорить: меня убедил бы в справедливости
изогенеза один только пример генетической совместимости двух гуманоидных
рас, достоверно зародившихся и достигших цивилизованного состояния далее
чем в пяти светогодах друг от дружки. На что уж, казалось бы, похожи на
нас виавы с Дельты Телескопа! Даже смешанные браки отмечались. У нас в
институте один виав руководит сектором, на доктора Биссонета сильно похож.
Но детей от таких союзов нет и быть не может. Вот вам изогенез!
- Природные условия? - переспросил Кратов. - Естественный отбор?
Занятно. Возьмем уже знакомую нам систему Эа... риву...
- Эаириэавуунс, - нетерпеливо сказал Аксютин.
- Угу. Нефтяной кисель. Площадь суши в сезон отливов не более
пятнадцати процентов всей поверхности планеты. Густой облачный покров,
практически непроницаемый для светила. Вроде нашей Венеры, только что не
гаже. Как по-вашему должны выглядеть эти странные Иовуаарп, которые
прекрасно себя чувствуют в столь мерзких условиях?
- Иовуаарп? - озадаченно переспросил Аксютин. - Они так себя
называют? Ах да, вы же любопытный... Ну что ж! Какие-нибудь червеобразные,
вероятно - гигантских размеров. Венчик щупальцев вокруг ротового
отверстия. Зрение в инфракрасном диапазоне спектра. Вторая сигнальная
система, соответственно, основана на инфразвуковых колебаниях. Что,
впрочем, не обязательно, с тем же успехом это может быть и ультразвук...
Он остановился, впервые за все это время увидев на обугленном лице
Кратова улыбку.
- Я не понял, - сказал Аксютин. - Так похоже получилось или нет? Я
угадал? И что это у вас - улыбка чистой радости при виде торжества теории
над хаосом? Или улыбка презрения к невежеству?
- Получилось очень похоже, - проговорил Кратов. - Один к одному,
венерианский туннельный ползарь. Который глуп как улитка и постоянно занят
тем, что жрет все, смахивающее на органику, выискивая ее при помощи
эхолокации. И не гнушается той самой нефтью, в которой обитает. Вы, должно
быть, видали его в зоосаде. А эти самые Иовуаарп - гуманоиды.
- О черт, - пробормотал Аксютин. - Как их угораздило?!
- Е_о_й_л_а_и_м_э_а_б_и_, - сказал Кратов.
- Что-что?
- Сила глумится над разумом, - пояснил Кратов. - Это на их метаязыке.
Перевод мой. И, кажется, неудачный. Точнее будет так: силы природы не
упустят случая поставить в тупик теорию кабинетного мыслителя. "Гораций, в
мире много кой-чего, что вашей философии не снилось..." [пер.
Б.Пастернака]
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
Грант любовно постучал ладонью по деревянным перилам крыльца.
- Это я тоже сделал сам, - сказал он значительным голосом.
- Что мне возразить? - смиренно сказал Кратов. - Здесь я полный
профан. Господь наградил меня руками не для того, чтобы я строил дома и
мастерил глиняную посуду.
- Для чего же тебе верхние конечности? - с живым интересом
осведомился Грант. - Уж не для того ли, чтобы ты тискал ими приклад
фогратора или бил своим чугунным кулачищем злокозненных нелюдей по
мордасам?
- Так оно по преимуществу и выходит, - признался Кратов. - За всю
жизнь я не сделал своими руками ничего годного к употреблению в быту.
- М-да, - сказал Грант сочувственно. - Лет двести назад тебя и за
мужика бы не посчитали. В те суровые времена выше прочего ценилось умение
всякую щепку приспособить к делу. А если откатить по оси времени еще пару
веков, ты вообще был бы обречен на вымирание. Или на горькую участь
городского юродивого, питающегося подаянием... Впрочем, что я вру? У тебя
был бы неплохой шанс завербоваться в наемники, где ты недурно бы преуспел.
Кабы не твоя плохо скрываемая нелюбовь к применению силы... А еще ты мог
бы заделаться странствующим рыцарем, на манер Дон Кихота. Все ветряки к
твоим услугам!
- Пой, пташечка, - сказал Кратов. - Я все снесу.
- Ты несчастный человек, брат-плоддер, - продолжал изгаляться Грант.
- Ты дитя - нет, жертва! - цивилизации. Лишь вторая природа, во глумление
над законами естественного отбора, дала шанс на выживание таким, как ты.
Некоторое время они молча, с нескрываемым любопытством разглядывали
друг друга. Грант изменился. Он до черноты загорел, оброс бородой - тугой,
иссиня-черной с едва различимыми седыми прядями. И приобрел спокойную
уверенность в движениях.
"Занятно, каким он находит меня", - невольно подумал Кратов.
Грант потопал босой ступней по дощатому полу веранды, куда они попали
с крыльца.
- Это я тоже сам делал. Топором и пилой. Надеюсь, ты знаешь, что
такое топор?
- Еще бы! - хохотнул Кратов. - Меня раз пять пытались им прикончить.
- Тоже, нашли дерево... Воображаю, как ты обошелся с теми, кому
взбрела в голову подобная фантазия!
- В трех случаях из пяти уже на следующий день мы были неразлейвода.
В одном - я принужден был ретироваться без сколько-нибудь основательных
результатов. Топорник оказался круглым идиотом, органически неспособным к
контакту. Кажется, у него была дурная наследственность, омраченная
хроническим алкоголизмом...
- Это что, намек? - грозно спросил Грант.
- В отличие от тебя, он употреблял адскую смесь спирта с красящими
эмульсиями. А последний казус, хотя хронологически он был как раз первым и
к прикладной ксенологии отношения не имел, ты должен помнить.
- А я и помню. "Дикие плоддеры" на Нимфодоре... Здорово мы им тогда
начесали, правда?
- Ты был великолепен, - серьезно сказал Кратов. - С кастрюлей в одной
руке и сборником апокрифических евангелий в другой. Неизвестно еще, чем ты
орудовал эффективнее.
- Я бы просил повторить эти слова при моей жене, - блаженно
промурлыкал Грант. - Будучи стихийной объективисткой, она верит лишь тому,
что видела собственными глазами. Когда я начинаю что-то рассказывать о
своем бурном плоддерском прошлом, она лишь смеется. Тень чертова гренделя
довлеет надо мной, как злой рок.
- А ты не пробовал ее поколотить?
- Пробовал. С тем же успехом можно поколотить воду. Или огонь. Или
собственную тень. Видел бы ты, как я за ней гонялся!.. Она лишь смеется, -
повторил Грант с притворным унынием.
Он взялся обеими руками за вделанное в пол бронзовое кольцо,
поднатужился и откинул тяжелую крышку. Под крышкой скрывалась лесенка,
ведущая в погреб. В сыром полумраке сам собой вспыхнул слабый фитилек.
Проворно перебирая руками, Грант спустился вниз.
- То, что здесь хранится, я тоже делал сам, - донесся из глубины его
гулкий голос.
Кратов поглядел в окно. Во дворе уже был устроен длинный стол, накрыт
белой скатертью и наполовину заставлен глиняными блюдами и кувшинами. Над
двором ползли легкие кисейные струи пахучего дыма. Сразу за хворостяной
изгородью во весь горизонт вставал тонкий, будто очерченный пером, силуэт
горного кряжа, белые вершины которого сливались с серыми облаками. А выше
начиналось пронзительно-чистое, холодное, синее небо.
Грант вылез из погреба, одной рукой смахивая паутину с волос, а
другой обнимая пыльный кувшин, запечатанный черной пробкой.
- Посмотри на дату, - сказал он гордо.
- 133-й год, - поразился Кратов. - Год нашего с тобой возвращения во
Внешний Мир!
- Это вино дожидалось тебя двенадцать лет. Никто в Галактике не имеет
на него права, только мы двое.
Грант сорвал пробку и разлил темно-красную, густую на вид жидкость в
глиняные стаканы.
- Будь счастлив, брат-плоддер, - сказал он, высоко поднимая свой
стакан.
Они выпили. Несмотря на долгое пребывание в холодном погребе, вино
казалось теплым. Вкус его трудно было с чем-то сравнивать. Во всяком
случае, не с виноградом. Вязковатая горечь с примесью душистых трав, едва
уловимый ореховый аромат.
Грант не глядя нашарил гирлянду зелени, тянувшуюся через веранду от
стены к стене, сорвал слегка увядший пучок и, разделив его пополам, вручил
половину Кратову.
- Почему ты ни разу не навестил меня раньше? - спросил он, жуя
стебелек с резными листочками.
- Я не знаю, - честно сказал Кратов.
- Бывали дни, когда мне тебя недоставало. Нет, в этих горах не
водятся пантавры, сабдаги или ракшасы. Правда, первое время по ночам во
двор наведывалась семейка снежных людей и мелочно пакостила. Но я сумел
приручить их вкусными подачками, и теперь мы живем в мире. Ураганы, ливни
- это все пустяки. Мне не хватало... - Грант поморщился и искательно
пошевелил пальцами. - Не умею объяснить. Во всяком случае, после первого
стакана. Жаль, что ты не почувствовал того же одиночества, что и я.
- Все эти двенадцать лет у меня не было паузы, - виновато промолвил
Кратов. - Я не оглядывался на прожитое, не подводил итоги. Мне постоянно
не хватало времени на рефлексии. Пауза возникла только сейчас. И вот я
здесь.
- Если бы мы встречались чаще, теперь нам было бы легче говорить. А
так - мы можем вспоминать годы в Плоддерском Круге, перебивая друг друга
подробностями. Когда же речь зайдет о годах во Внешнем Мире, диалога уже
не получится. Будут два монолога - твой и мой. Это не то, чего бы мне
хотелось.
- Тебе трудно со мной? - спросил Кратов.
- Нет. Дело не в этом. Просто наша дружба испещрена белыми пятнами.
Это чертов двенадцатилетний вакуум!
- Стыдно признаться, но я не ощущаю никакого вакуума.
- У тебя не было паузы. А у меня была. По сути, вся моя жизнь -
пауза. Нет, я не жалуюсь и ни о чем не жалею. В конце концов, я занимаюсь
любимым делом - предсказываю погоду при помощи собственной маленькой
метеостанции. А люди в долине решают, оставить ли мой прогноз как есть или
исправить его своими силами. Я первый узнаю о лавинах и селевых потоках. А
они делают так, чтобы об этом никто больше не узнал: останавливают лавины
и глушат сель в зародыше... Я построил дом и семью. Дьявол, у меня трое
детей! О какой паузе я говорю?! - с изумлением спросил себя Грант.
- Я знаю, о какой, - сказал Кратов. - Тебе не хватает именно
пантавров, ракшасов и этих... как их?.. сабдагов!
Грант печально покивал.
- Ты прав, брат-плоддер, - подтвердил он. - Снова ты прав. И тебя мне
тоже не хватало. Знаешь что? - оживился он. - Когда мы допьем наш с тобой
кувшин, то пойдем и зададим хорр-рошую трепку этим снежным засранцам.
Поверь, будет приключение не хуже Нимфодоры!
- Снежные люди под охраной человечества, - вздохнул Кратов.
- И здесь ты прав. Им можно гадить у меня во дворе, а мне в их пещере
- нет. И черт с ними. Одна надежда, что придет Магнус Мессершмидт, и вы с
ним подеретесь.
- Почему я должен подраться с каким-то Магнусом Мессершмидтом? -
удивился Кратов.
- Он фашист. Ему нравится так себя называть, хотя на самом деле он
метарасист анастасьевского толка. Полагаю, едва он обругает тектонов
чешуйчатыми ублюдками, как ты бухнешь ему... как ты обычно выражался... по
рогам.
- Кажется, я обману твои ожидания. Нужно быть очень большой сволочью,
чтобы всерьез надеяться вкусить от моего кулака.
- Жаль, - огорчился Грант. - Магнус, конечно, фашист, но сволочью его
назвать трудно.
- Но ты не отчаивайся, - сказал Кратов. - Когда мы допьем все вино и
окарачь выползем на крыльцо, нам зададут хор-р-рошую трепку наши женщины.
И "дикие плоддеры" Нимфодоры покажутся тебе невинным аттракционом из
Диснейленда.
Грант, усмехаясь, вторично наполнил стаканы.
- Всякий раз, опорожняя эту посуду, - сказал он, - я стану говорить
тебе о том, как мне тебя не хватало. Такой уж, видно, дух заключен в этом
вине. Я делал его с большой печалью в сердце. Наверное, в ту пору мне
просто необходима была твоя опека. Твое железное плечо. Будь счастлив!
- Будь счастлив... Ты преувеличиваешь, брат-плоддер. Я никогда не
опекал тебя. С какой стати мне опекать здорового, веселого и резкого на
язык мужика?!
- Это тебе только казалось. Таким я был от страха. Шесть плоддерских
лет я денно и нощно трясся за свою шкуру. И лишь твое присутствие
приносило мне успокоение и уверенность. Возвратившись на Землю, я всего
лишился. Ну, конечно, родные и друзья помогали чем могли. Но у них всегда
хватало забот и без меня. А ты ударился в ксенологию и совсем забыл о том,
что где-то мается слабый, маленький человечек по имени Грант. Я
подозреваю, ты всю жизнь питал иллюзию, будто вокруг тебя сплошь такие же
экземпляры, как и ты сам. Растиражированные природой с точностью до
нюансов. Способные из любой житейской передряги выйти своими ногами, в
одиночку. И потому ты так легко бросал своих прежних спутников на произвол
судьбы. Дескать, выплывайте как знаете. Делайте, как я... Ведь так?
- Так, - нахмурился Кратов. - И за какие-то несколько дней я слышу
это уже не раз. Но ты, как я погляжу, все-таки выплыл?
- Конечно, выплыл. Что мне оставалось? Но для этого мне пришлось
одолеть себя. Я был тихим, смирным синоптиком. А в один прекрасный момент
я решил, что будет лучше, если судьба покорится мне, а не я судьбе.
- Ты и вправду переменился, брат-плоддер, - уважительно сказал
Кратов.
- А ты, я вижу, как встарь, свято веришь в божий промысел?
- Никогда этого не было! Но в какой-то мере я, безусловно, фаталист.
И это помогает мне выцарапываться из упомянутых передряг. Кому сгореть,
тот не утонет... Ну, разумеется, я и сам никогда не сидел сложа руки,
смиренно дожидаясь избавления.
- Судьба по прозвищу "Удача", - сказал Грант. - Старая плоддерская
присказка... Я уяснил одну простую вещь: человек может поломать любое
горнее предопределение. Он может показать вот такой нос злому року! -
Грант широко развел руки в стороны. - Я убедился в этом, когда стал,
наконец, делать то, что хотел.
- И чего же ты захотел в первую очередь? - поинтересовался Кратов.
- Для начала - взять в жены субнавигатора Джемму Ким.
- О! - сказал Кратов и с готовностью подставил стакан под вязкую
гранатовую струю.
- И я взял ее. Почему я должен брать в жены не ту женщину, какую
хотел, а ту, какая ближе и согласна?! Будь счастлив!
- Будь счастлив... Я так не сумел бы, - признался Кратов. Голова у
него слегка плыла.
- Это был вестерн! - вскричал Грант. - Я умыкнул ее прямо с
галактической базы Звездного Патруля. Ты знаешь мою нелюбовь к дальним
перелетам. Но я поборол все прежние предубеждения, проник на базу и уволок
Джемму. Как она и была - в скафандре, чуть ли не с фогратором наперевес.
Мне пришлось ее фактически изнасиловать, чтобы она поняла мои серьезные
намерения... Человек - сам хозяин своей судьбы. А ты все еще смотришь
наверх, прежде чем совершить поступок.
- Неправда! - запротестовал Кратов.
- Я все вижу, - сказал Грант и погрозил ему пальцем. - Зачем серому
волку большие глазки?.. Эта девочка, с которой ты заявился, должно быть,
кинулась тебе на шею раньше всех других. А ты, старый звездоход, крутой
плоддер, гроза пантавров, и размяк. Уговорил себя, будто это подарок
небес. Чушь!
Кратов снова покосился в окно. Вокруг стола носилась чумазая
полуголая ребятня - сыновья Гранта и Джеммы Ким, погодки. На мгновение
появилась Марси, в фермерском джинсовом комбинезоне, который был ей велик.
Она несла тремя пальчиками, далеко отставив руку, свежеощипанного
цыпленка. Увидев Кратова со стаканом, девушка притворно нахмурилась и
погрозила ему свободным кулачком.
- Ты ничего не понимаешь, - сказал Кратов.
- Я все понимаю. Зачем серому волку большая голова?.. Помяни мое
слово: она бросит тебя. Как подобрала, так и бросит. Так же внезапно. Она
НЕ РАВНА тебе. И ты ей скоро наскучишь. Не представляю, какие темы для
разговоров вы вообще можете находить.
- Марси тебе не нравится? - расслабленно спросил Кратов.
- Да нравится она мне! - сказал Грант страдальческим голосом. - И
мордашкой, и повадкой. Но эта птичка не для тебя. - Он обнял Кратова за
шею и притянул к себе. - Плоддер, плоддер, ты где-то проглядел свою
женщину...
По-над домом с клекотом пронесся многоместный гравитр и опустился на
заднем дворе, оборудованном под посадочную площадку.
- Вот и Мессершмидт прилетел со своей африканочкой, - объявил Грант с
удовлетворением. - Сейчас я вас познакомлю и запущу отсчет времени. На
какой минуте ты дашь ему по рогам.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ГНЕЗДО ФЕНИКСА (2)
"Туатара", открытая гравиплатформа на четырех пассажиров и восемь
тонн груза, бесшумно плыла над грунтом со скоростью задумчивого пешехода.
Ее тупой, круто скругленный кверху наподобие конька нос раздвигал жесткие
стебли высокой искрасна-бурой травы. Стебли, до последнего не желая
уступать, с душераздирающим скрежетом елозили по бортам и днищу.
- Нельзя ли приподняться? - спросил Биссонет, чье красивое лицо,
слегка искаженное гримасой неудовольствия, напоминало портрет молодого
дьявола.
- Нельзя, - сказал Дилайт равнодушно. - Нужды нет заявлять о своем
присутствии до времени.
- Зачем же мы летели? - с сарказмом полюбопытствовал Биссонет и, не
получив ответа, надулся.
Джед, правивший "туатарой", хмыкнул и со значением подмигнул Кратову,
что сидел рядом. "Я же говорил - сущие дети!" - читалось в его шкодливых
темных глазках. Кратов понимающе кивнул и снова уставился вперед, в частую
багровую гребенку без конца и без края.
Над головами разведчиков брели тугие низкие тучи, сквозь которые не
пробивался ни единый лучик света. Стоял "пепельный полдень", как называл
это время суток Дилайт. Ровная тоскливая серость неожиданно и резко на
горизонте сменялась на зловещее зарево. До беспрестанно вулканирующего,
изрыгающего пламя и лаву терминатора рукой было подать.
Планета Финрволинауэркаф. "Двухглавый дракон с одной головой в огне и
другой во мраке"...
- Совсем неподалеку отсюда высаживался Горяев, - заметил Дилайт.
- Занесло нас... - сказал Джед.
- Странная прихоть, - проворчал Биссонет. - Возводить циклопические
сооружения, заведомо обреченные на втягивание в полосу пожаров.
- Такие громадины, как "Горяевский могильник" или "Кратовский
дольмен", при здешнем уровне технологии могли возводиться веками, -
произнес Дилайт. - Чтобы высечь, а затем доставить на строительную
площадку стотонную плиту, нужны усилия тысяч людей. Предприятие вровень с
нашими пирамидами.
- Если только они не спекали эти плиты из мелких фрагментов, -
возразил Биссонет. - Что, по некоторым гипотезам, и осуществлялось
древними египтянами, вопреки устоявшемуся мнению о безудержной
эксплуатации зловредными фараонами несчастных рабов. Вы же не делали ни
единого анализа сколов. За неимением таковых...
- В последнем случае они успели бы не только воздвигнуть здание, но и
попользоваться им, - сказал Дилайт, привычно игнорируя пустяшный
булавочный укол. - Хотя время неумолимо прижимало бы их к терминатору.
- Отсюда и культ огня, - кивнул Биссонет. - Точнее, множественные
культы. Огонь как неизбежность, фатум...
Кратов прислушивался к рассуждениям ксенологов вполуха. Ему хватало
собственных проблем.
С того момента, как миди-трамп упокоился на иссохших персях этого
мира, Кратова не покидало ощущение допущенной ошибки. Нет, не нужно ему
было соглашаться на участие в миссии! В конце концов, он волен был
отказаться выполнить приказ Гроссмейстера и найти своему отказу весомые
оправдания. Тот же Кодекс плоддерской чести, не одобрявший контакты с
Внешним Миром. Та же экстренная необходимость очередного досмотра
вверенных его с Грантом попечению Галактических маяков. И, как последний
неубиенный козырь, его пирофобия...
Хотя здесь он вынужден был сознаться себе, что именно злосчастный
недуг стал последним побудительным мотивом к его согласию на предложение
Дилайта. Он никак не желал примириться с угнездившимся в самых недрах
подсознания темным необоримым страхом и мечтал о том лишь, как бы вышибить
его оттуда раз и навсегда. Клин клином... Оттого и путешествовала с ним
сейчас подаренная Грантом зажигалка, на слабый огонек которой он принуждал
себя смотреть неотрывно по нескольку раз в день. Обливаясь холодным потом
даже при виде этого жалкого отблеска давнего пожара, откуда он вышел - а
скорее, выполз - и с обугленной кожей, и с обожженной душой.
И вот он здесь, и он здесь не нужен.
Формально его роль в составе миссии сводилась к тому, чтобы указать
ксенологам руины материального объекта, фигурировавшего в его рассказе под
названием "дольмен". Навигатор из него оказался аховый: в район, где все
происходило, корабль привели Джед и Татор фактически вдвоем... Да,
разумеется, локация обнаружила наличие многочисленных скальных обнажений,
среди которых вполне мог затеряться не то что этот чертов дольмен, а и все
египетские пирамиды во главе со Сфинксом.
Но самое-то гнусное заключалось в том, что Кратов совершенно не
узнавал этих мест.
Все переменилось. Тогда, два года назад, он шел, увязая в мертвом
пепле, и ничего живого вокруг не было и в помине, кроме съежившихся от
жара чудовищных кактусов. Да еще, пожалуй, загадочных белых фантомов,
которых он так и не сподобился толком разглядеть и потому до сих пор не
ведал, живые они или нет. Дольмену негде было укрыться от его глаз...
Теперь долина жила. Буйно заросла ржавой травой, мерзко скрипевшей
под днищем "туатары". Громады кактусов налились соками и больше не торчали
раскоряченными скелетами, а высились гордо и прямо, расправив мохнатые
лапы и опушась венчиками иглистых соцветий. Вживе они оказались лиловыми в
алых пятнах неправильных очертаний, - чего в первый свой прилет Кратов
видеть не мог, - и являли собой дивное по красоте зрелище. Дилайту,
которому кактусы эти, должно быть, глаза намозолили, наплевать было на
прелести пейзажа. Биссонет, если и восторгался в душе, то ревностно таил
свои чувства за пренебрежительной маской. Джед Торонуолу при въезде в
долину изумленно прищелкнул языком и далее ничем своих эмоций не выдавал.
Кратов же глядел на это лилово-красное буйство с восхищением, к
которому примешивалось чувство горечи. От понимания того, что никакой не
проводник он здесь, что вовек не сыскать ему следов своей высадки в этом
Диснейленде...
- Скалы, - объявил Джед. - Подхожу вплотную.
Дилайт коснулся бронированной перчаткой кратовского плеча.
- Это? - спросил он.
Тот отрицательно помотал головой.
- Да, на дольмен слабо похоже, - сказал Джед, ведя "туатару" вдоль
черного каменного языка. - Хотя бы и тщательно порушенный. Отметим этот
печальный факт.
Он высветил на пульте карту местности и проставил на ней очередной
красный крестик. Десятый по счету.
- Много ли еще? - спросил Биссонет сердито.
- С полсотни, - ответил Джед. - За сутки не управимся, это уж точно.
- Долго, - произнес Биссонет с неодобрением.
- Вы куда-то спешите? - кротко осведомился Дилайт.
- Что мы прицепились к этому дольмену? - возвысил голос Биссонет. -
Даже если он и был в действительности, в чем я отнюдь не убежден...
Кратов молчал, пригнув голову.
- Какую пользу мы почерпнем из пребывания в сени его руин? -
продолжал Биссонет. - Распишемся на камне? Феномен наличия
сигнал-пульсатора мы все равно не удостоверим. Да и было ли это? Не
пригрезилось ли? Я склонен предложить план более плодотворного
времяпровождения. Первое: незамедлительно откочевать к центру материка,
где ранее отмечались поселения Аафемт...
- Мы обсудим ваш план, - сказал Дилайт спокойно. - На корабле, вместе
со всеми. Джед, что там у нас по маршруту?
- Полтора километра к югу, - с готовностью сообщил Торонуолу и пихнул
Кратова могучим плечом. - Не спи, плоддер, гляди в оба.
Кратов забился в угол своей каюты и, чтобы не мучиться стыдом, достал
зажигалку.
Он таращился на пляшущий огонек и не видел его - едва ли не впервые
за все время. Воспоминания о безрезультатной вылазке не отступали, грызмя
грызли его, вынуждая морщиться, жмуриться и трясти головой в тщетной
попытке отогнать их подальше. "Нельзя, нельзя было соглашаться! У них свой
путь, у меня свой. Ворона в стае фениксов... И тысячу раз прав этот
красавчик Биссонет: никому мой дольмен не нужен. А я здесь потому и только
потому, что мне поверили, что он существовал". Кратов тихонько застонал.
"Но ведь и вправду было, я все это видел!.. Или я сошел с ума, впал в
затмение, и мне прибредились и каменный ящик, и стол из полированного
гранита, а на нем зовущий на помощь прибор? Как доказать им, что я не
обманул, коли я этого даже себе доказать не умею?!"
Дверь бесшумно отползла, и так же бесшумно в каюту бочком просочился
Эл Татор. Длинные черные волосы его были сколоты на затылке в пучок.
Кратов торопливо согнал с лица гримасу отчаяния и попытался придать своей
нелепой, смятой позе хоть какую-то непринужденность.
- Можно мне сесть? - полушепотом спросил Татор.
Кратов подобрал ноги, и Эл осторожно примостился на краешке койки.
Его смуглое скуластое лицо было непроницаемо. Но ясно было, что явился он
с одной-единственной целью не дать Кратову окончательно скиснуть, что
подбил его на это не кто иной как Джед, и что сам Татор не знает, с чего
начать и уж тем более, чем продолжить.
После нескольких минут деликатного молчания он коротко вздохнул и
сказал:
- Я хотел было предложить вам потренироваться еще, Кон-стан-тин. Но
Джед сильно занят. Он готовит зонды-автоматы. Элул потребовал сразу много
зондов. Элул отлично справился бы и сам, но у ксенологов совет.
Кратов усмехнулся:
- Решают, как поступить со мной и моей байкой про дольмен?
- В том числе, - помолчав, подтвердил Татор. - Джед беседовал с
Элулом. Не все ксенологи удовлетворены результатами разведки. Некоторые
полагают, что вы, Кон-стан-тин, ввели их в заблуждение. Особенно им не
нравится, что вы плоддер. Наверное, не слишком хорошо, что я передаю вам
эти вести. Но это правда.
- Для меня это не секрет, - сказал Кратов. - А что вы сами думаете?
- Я думаю, что вам ни к чему сочинять то, чего нет, - ответил Татор
торжественно. - Вы звездоход, Кон-стан-тин. А уж потом плоддер. И Джед
думает так же.
- И это для меня не секрет... Я не выдумал ничего. Я действительно
все это пережил. Если бы предвидеть, чем обернется! По крайней мере, я бы
позаботился о доказательствах.
- Отдельные ксенологи могут не знать, что значит слово звездохода.
Сама суть нашей работы такова, что не всегда удается выйти из переделки с
доказательствами на руках. Не так ли? И если мы перестанем верить друг
другу на слово, повторения прежних ошибок не миновать.
- И все же я кляну себя за неосмотрительность.
- Может быть, вы клянете себя за то, что вообще ввязались в эту
историю? - испытующе спросил Татор.
Кратов, помедлив, пристыженно улыбнулся и кивнул.
- Мы все хотим вам помочь, Кон-стан-тин. Это задевает и нашу честь,
не единственно вашу. Зачем, например, Джед стал бы возиться с зондами?
- И в самом деле, зачем? - оживился Кратов.
- Джед нашел бы тысячу причин увильнуть, если бы в зондах нуждались
лишь ксенологи. Но он был кроток, как ягненок, если только встречаются
ягнята таких размеров, и сразу принялся делать то, о чем его попросили.
- Наверное, мне бы следовало помочь ему, - сказал Кратов без особой
уверенности.
Татор печально покачал головой.
- Зонды - очень умные и тонкие автоматы, Кон-стан-тин. Шесть лет
назад у вас таких еще не было. Пожалуй, это я мог бы заняться зондами. Но
Джед прогнал меня прочь. Джед не любит, когда кто-то суется в его дела. Он
хорошо чувствует технику. Лучше, чем я. Хотя он всего лишь навигатор, а я
инженер и мне полагалось бы чувствовать технику лучше всех на корабле и в
его окрестностях.
- Я убежден, что после Джеда вы, Эл, разбираетесь в этом лучше всех
на Уэркаф...
- А я не убежден, Кон-стан-тин, - серьезно сказал Татор.
Он встал и, обхватив себя руками за плечи, прошелся по каюте - три
шага туда, три шага обратно. Его взгляд задержался на графии, где Аксютин,
пыжась от счастья, обнимал русокосую женщину.
- Это его жена, - пояснил Татор. - Сейчас редкий мужчина называет
свою подругу женой. Это большая ответственность, чересчур большая для
мужчины. Но Павел ее не побоялся. У них трое детей... Так вот, я не
убежден в правоте ваших слов. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не
сумел бы построить сигнал-пульсатор. Починить - куда ни шло. Но не
построить. А на Уэркаф кто-то его построил.
- "Третья сила", - сказал Кратов. - Сепулька могла попасть сюда извне
и совершенно случайно. К примеру, авария на корабле. Опустились,
приступили к ремонту. А тут на них налетели эти... Серебряные Змеи.
- Слишком замысловато. Не забывайте, что рядом с Уэркаф дрейфует
галактическая база. Один ваш "корморан" они могли еще проглядеть. Но не
два же корабля кряду!
- Сепулька выглядела очень старой. Корабль "третьей силы" мог
грохнуться давно, задолго до появления здесь и базы и даже разведчиков с
Эаириэавуунс. - Кратов неожиданно произнес это слово без запинки и сам
себе мысленно поаплодировал. - Потом его обломки утянуло за терминатор, и
он сгинул навсегда. Сепулька же осталась в лапах Серебряных Змей.
- И спустя много лет они ухитрились привести ее в действие, - с
сомнением произнес Татор.
- Ничего странного. Есть древняя инженерная аксиома: любую вещь можно
починить, если достаточно долго вертеть ее в руках.
Глаза Татора засияли.
- Замечательно! - сказал он с удовольствием. - Теперь я знаю, как
обойтись с этими двумя маленькими паршивцами.
- Какими паршивцами?! - опешил Кратов.
- Два блока в филд-контроллере. Такие негодяи! Я поручу их
кому-нибудь из свободных ксенологов, пускай вертят до посинения.
Их веселье оборвал короткий, на одной ноте, сигнал вызова по
интеркому.
- Коллега Кратов, - зазвучал размеренный, но, как показалось,
неестественно напряженный голос Дилайта. - Я приглашаю вас в кают-компанию
на совет. Разумеется, если вы свободны.
- Ну вот, - вздохнул Кратов, поднимаясь и натягивая свитер с
плоддерской символикой. - Сейчас мне дадут по рогам. Выплеснут в рожу все,
что думают о плоддерах вообще и обо мне как о типичном представителе этого
племени убийц и лжецов.
- Нехорошо, - сказал Татор с осуждением. - И как вам такое в голову
пришло?
- Вы знаете, Эл, - мрачно сказал Кратов. - Я и сам так думал о
плоддерах, пока не угодил в Круг.
Как ни старайся избежать этого,
Но всякому приходится носить
Промокшие одежды,
Пока живешь
Под дождем...
[Ямато-моногатари. Пер. с яп. Л.Ермаковой]
- О! - произнес Татор.
Предчувствия не обманули Кратова.
Вероятно, до его появления пуще других перепало Дилайту. Командор
миссии, хотя внешне и сохранял самообладание, выглядел осунувшимся,
бронзовое лицо его выцвело и посерело. Однако же, ни на полтона не изменив
голоса, Дилайт предложил Кратову разместиться в свободном кресле возле
стола.
- Жаль, что здесь нет страховочных ремней, - прибавил он. - В
некоторые моменты наших дружеских дискуссий они оказались бы весьма
нелишни. Для всех дискутирующих сторон в равной мере.
Аксютин, бледный как полотно, хихикнул. Биссонет с негодованием
передернул плечами, а сидевший между ними насупленный Вилга даже не
моргнул и лишь сомнамбулическим движением плавно потянул себя за поникший
ус.
- Коль скоро обсуждение перешло на личности, - продолжал Дилайт, - я
счел невозможным его продолжение в ваше, коллега Кратов, отсутствие.
По-моему, куда приятнее встречать упреки в лицо, нежели ловить их
отголоски из-за угла. - Биссонет снова дернулся, но смолчал. - Поэтому
отрешитесь от всего суетного и с честью воспримите все, что вам
причитается. А затем найдите в себе силы ответить.
Кратов кивнул и поглядел на Биссонета. Он почему-то был уверен, что
первым заговорит именно красавчик.
- И не надо меня лорнировать! - немедленно взорвался тот. - Да, я не
понимаю! Как все мы, опытные и благоразумные люди, могли довериться
подобному источнику информации?! Все эти могильники, дольмены...
- Существование "Горяевского могильника" сейчас не принято
оспаривать, - пробурчал Элул. - И незачем валить все до кучи.
- Никто из ксенологов не видел никакого могильника воочию! - заорал
Биссонет. - Есть только графии, которые могут изображать все что угодно!
Поэтому никто не докажет мне, будто эти жалкие, примитивные Аафемт,
отягощенные нелепыми культами, имеют наклонности к монументализму...
- Есть еще и образцы, - скучным голосом возразил Элул. - Например,
"Горяевский манускрипт".
- Не сбивайте меня, Хаим! Кто-нибудь удосужился расшифровать этот
опус до конца?! Да, я отлично понимаю, как вам - и не только вам! -
хочется уверовать в могущественную культуру Аафемт, этих загадочных
строителей циклопических громад и конструкторов реликтовой ЭМ-техники. Я
великолепно понимаю, что вы тотчас же увенчали бы эту затурканную расу
доселе невостребованной короной Археонов. Я прекрасно понимаю...
- Во имя Господа, зачем мне это надо? - равнодушно хмыкнул Элул.
- ...Мы же как серьезные теоретики привыкли иметь дело с достоверной
информацией, иначе все наши модели давно обратились бы в фикцию и нонсенс!
Однако этого не происходит, и вы охотно прибегаете к нашей помощи. Вплоть
до того, что вовлекаете в свои несуразные миссии. Потому что вы получаете
от нас серьезную, фундаментальную поддержку, а не фантазии. Хороши мы были
бы, возьмись мы за моделирование на основании одних лишь неумело сделанных
графий да плоддерских побасенок!
- Послушайте, доктор Биссонет, - мягко сказал Дилайт. - Именно из
того мы и исходили, что собранные нами данные вас не удовлетворят. Потому
мы и обратились в ИОК с просьбой о вашем откомандировании на Уэркаф. Вам и
вашим коллегам предоставлена редкостная возможность лично извлечь всю
необходимую для полного и достоверного моделирования информацию прямо на
месте. Поверьте моему опыту, земная ксенология никогда прежде не выходила
на более интересный и обещающий контакт.
- Откуда вы это взяли?! - завопил Биссонет. - Мой опыт
свидетельствует, что здесь рутина и скука, я таких контактов пропускаю
через себя по два десятка в год!
- И в самом деле, - потупившись, сказал Вилга. - Я тоже не вижу здесь
ничего экстраординарного. Зачем преувеличивать?
- Ну конечно, гуманоиды, - проговорил Аксютин задумчиво. - Да еще в
нестандартных условиях. Здесь присутствует некоторая пища для размышлений.
Однако придавать этому контакту черты эпохальности... - Он с сомнением
покачал головой.
- Для того я и хочу разыскать "Кратовский дольмен", - сказал Дилайт.
- Я убежден, что самый поверхностный осмотр его поколебал бы вашу
предубежденность.
- Опять интуиция? - язвительно спросил Биссонет, намекая на какой-то
неведомый Кратову эпизод обсуждения.
- Конечно, был бы дольмен - многое разъяснилось бы, - согласился
Вилга.
- Но только без мистики! - воскликнул Биссонет. - Без "третьей силы",
без ЭМ-техники.
- Не знаю, как насчет "третьей силы", - ревниво сказал Аксютин. -
Однако умножать число сущностей сверх необходимого и впрямь ни к чему.
- Подите вы со своим Оккамом, - уныло сказал Элул. - Лично я
исповедую иной принцип.
- Какой же? - полюбопытствовал Биссонет.
- Если тебя поразило громом - значит, ты грешен.
- Непонятно, - пожал плечами красавчик.
- Отнюдь, - сказал Аксютин, оживляясь. - Коли случилось чудо -
докажи, что его сотворил не Бог. Правильно, Хаим?
- Тоже мне чудо, - фыркнул Вилга. - Обычная феноменологическая
статистика...
Накал в разговоре с какого-то момента резко пошел на убыль. Казалось,
о Кратове позабыли. Он сидел молча, отгороженный ото всех стеной
отчуждения. Словно его тут и не было... Грозовая туча, раздутая от скрытой
угрозы, покружила над его головой и, не разродясь ни единой каплей, канула
прочь. Хотя и во многом благодаря громоотводу, роль которого отчего-то
взял на себя пасмурный Элул. И Кратов не понимал, был ли он за то ему
признателен. Либо же, наоборот, предпочел бы принять грозу на себя.
Он чувствовал, что нельзя ему сидеть здесь вот так, в стороне, если
он хочет, чтобы когда-нибудь эти люди приняли его в свой круг как равного.
Чтобы перестали говорить о нем в третьем лице, а обращались напрямик - с
добрыми ли речами, с дурными ли. И не таили бы за стылыми масками
брезгливость и страх.
Кратов даже попытался сделать усилие, перебороть самого себя.
Проломить-таки эту проклятую стену, за которой сейчас малодушно
отсиживался. Он открыл рот, чтобы потребовать обещанного ему ответного
слова. Но не сумел извлечь ни звука из перехваченной глотки.
- ...А ложногриб ему отвечает: "Да нет, какой-то дурак научил!" -
заливаясь, рассказывал Аксютин.
По ту сторону стены отчуждения царило веселье.
- Зайдите ко мне, - сказал Хаим Элул, осторожно коснувшись коротким
сильным пальцем переплетенных буквиц на кратовском свитере.
Кратов, погруженный в свои мысли, послушно двинулся за ним. Невнятно
урча под нос игривый мотивчик, Элул проследовал в свою каюту, которую
делил с командором миссии. Здесь оказалось чуточку просторнее, и даже были
откидные диванчики для посетителей. Один из них был тут же предложен
Кратову.
- Благодарю, - сказал тот, оставаясь на ногах.
- Послушайте, Кратов, - сказал Элул, плюхаясь на койку и взирая на
него снизу вверх по-детски чистыми синими глазами. - Для чего вам эти
ожоги?
- Что? - не сразу понял Кратов. - Ожоги... какие?
- Эти отвратительные келоиды, отнюдь не украшающие вашу шею и, должно
быть, прочие члены. Будто из вас хотели сделать цыпленка-табака, но
вовремя усмотрели ошибку... Некоторым остро впечатлительным натурам это
действует на нервы.
Кратов вскинул подбородок:
- Кому же?
- Например, мне, - ухмыльнулся Элул. - Вы, наверное, подумали -
Биссонету? Его нервирует совсем другое... Я понимаю, рубцы дороги вам как
память, они у вас что знаки воинской доблести, и все прочее. Но поймите и
вы: тем самым вы невольно стараетесь выделиться среди нас. К чему носить
на себе отметины былых приключений, состоявшихся не всегда от великого
ума? Дин, между прочим, тоже как-то пылал ясным пламенем, хотя вот у него
как раз были на то уважительные причины. Он же из ваших, из звездоходов...
- Дин? - переспросил Кратов и едва удержался, чтобы не уточнить, о
ком идет речь. Ему и в голову не приходило, что существуют люди, способные
называть доблестного командора миссии как-то иначе, нежели по фамилии.
- Давайте сведем ваши келоиды, - предложил Хаим. - И забудем о них,
как о тяжелом сне после неумеренного ужина. Нет, я серьезно. Я же здесь не
только ксенолог, но и медик. Это моя вторая профессия, унаследованная от
предков. Все Элулы спокон веку целители и врачеватели. Один из нас взошел
на костер за чертознайство - имел глупость излечить царствующую особу от
дурной болезни. Другой тоже прослыл отравителем и снискал свою Голгофу в
сибирских лесах... У вас, как я слышал от доктора Нанука, пирофобия? Можно
попытаться потеснить и ее, у меня здесь неплохая ментоскопическая
аппаратура. Полного избавления не сулю, все в руце Божьей, да мы и не на
Земле. А вот хвост ей подрезать обещаю, чтобы не выставляла напоказ.
Кратов незаметно для себя примостился на диванчике - при каждом
движении тот жалобно постанывал под ним.
- Вообще-то Кодекс плоддерской чести не поощряет... - пробормотал он
в сильном смущении.
- Подите вы с вашими играми, - страдальчески поморщился Элул. -
Кодекс, честь, отчуждение... Взрослые люди, а помешались на средневековой
атрибутике! Чего вы хотите больше - чести вашей несуразной или душевного
здоровья? Будет здоровье, будет и честь.
- Но обстоятельства таковы...
- И давайте стараться, чтобы от обстоятельств ничего не зависело,
опять-таки ни честь, ни здоровье.
- Стараться! - усмехнулся Кратов. - Что мне остается, кроме моей
чести? Только что ксенологический совет консенсуально произвел меня в
трепачи. И я ничего не могу выставить в свое оправдание.
- Допустим, консенсуса не было и не будет. Навигаторы вам верят, хотя
главным образом из цеховой солидарности. Дилайт желает вам верить. Господь
ему судья - для него звездоходское прошлое тоже много значит.
- А что же вы?
- А я циник, верящий только своим глазам. Хотя при этом я не кричу о
своем цинизме на каждом углу, как некоторые. На Уэркаф я прибыл в третий
раз, и глаза говорят мне: Хаим, тут нечисто. Милый, честный парень Слава
Горяев сочиняет беллетристику о каких-то могильниках. Графии с образцами,
что он привез, можно трактовать и так и сяк, здесь Биссонет прав. Но из
тьмы отчуждения возникает демоническая фигура плоддера Кратова и вещает
одними с Горяевым словами... Не могут же все звездоходы страдать общими
галлюцинациями! И я желаю выяснить для себя окончательно, что отражает
этот феномен. Был ли мальчик, то бишь дольмен, или нет. Для этого я соберу
свору отличных охотничьих собак и дам им понюхать след. А потом спущу их с
поводков.
- Жаль, следы уже не свежие.
- Но и у меня непростые борзые... Чем кататься на "туатаре" от
камешка до камешка, скорчась в три погибели и не имея возможности даже
откашляться в полный голос, так лучше бросить на разведку сотню юрких и
умных зондов. Они сделают ту же работу за пару суток. А наше дело, дело
взрослых людей, затем в спокойной обстановке, без перебранок, изучить ту
информацию, что вызовет у машин обостренный интерес. Что вы ежитесь,
Кратов? У вас режутся крылья?
- Меня никак не оставляет ощущение, - признался тот, - что я здесь не
был.
- Забавное ощущение, - хохотнул ксенолог. - Может быть, мы по
оплошности прихватили вас не на ту планету? Вы же были на Уэркаф сразу
после пожара. А теперь пепелище заросло, вот вы и не узнаете местности.
- Ничего не могу с собой поделать, - Кратов виновато вздохнул.
- Бросьте! Я вам больше скажу. Если зонды вернутся ни с чем и
никакого дольмена в этих местах не сыщется, я подумаю лишь одно: Хаим, тут
и в самом деле нечисто... Сегодня на совете, когда Биссонет объявил вас
лжецом, вы промолчали. Мне это понравилось. Это по-мужски.
- Зато мне это не понравилось, - проворчал Кратов.
- И эта ваша самооценка мне тоже нравится. Вообще вы мне симпатичны,
Кратов. Будь вы еврей, я выдал бы за вас свою третью дочь, а нет лучше
жены, чем еврейская девушка. Хотите чаю? Вы, наверное, шесть лет не пили
приличного чая из розовых лепестков. Сейчас мы с вами опрокинем по паре
чашечек. А после я сведу вас в медицинский отсек и решу, как поступить с
вашими рубцами. На теле и на душе.
- Нет, - сказал Кратов.
Элул откинулся и скрестил руки на груди, лицо его жалобно скривилось,
что, вероятно, являлось у него выражением крайнего изумления.
- Нет, благодарю, - повторил Кратов. - От чая из розовых лепестков я,
к моему стыду, отказаться не в силах. Что же касается остального...
- Ах, этот несносный Кодекс чести, - с иронией заметил ксенолог.
- Не только.
- В старину имели обычай метить преступников особыми клеймами. И вы,
я вижу, со своим клеймом расстаться не торопитесь? Господь вам судья,
пусть все ограничится чайной церемонией. Одного только непременного
атрибута чаепития нам будет чрезвычайно недоставать. - Элул понизил голос.
- И я опасаюсь, это унизит весь ритуал. - Он поманил Кратова пальцем и
шепнул ему на ухо: - Красивой японской гейши в кимоно. Только, когда
будете у меня в гостях, в Хайфе, не проболтайтесь о моих сожалениях
госпоже Элул, все же у нас пятеро детей!
К вечеру, когда сошла за горизонт печальная луна странного мира, Джед
Торонуолу вырастил из эмбрионов сорок восемь зондов.
- Ты обещал мне сотню, - уныло напомнил ему Элул, на что Джед
взревел, будто раненый тигр.
Теперь каждая из полутораметровых металлокерамических блох, укутанных
в мимикрирующие шкуры, несла в своей крохотной головке единственную
программу: сыскать "Кратовский дольмен", "Горяевский могильник" и вообще
все, что не похоже на скальные обнажения естественной природы. Одетый в
легкий скафандр модели "конхобар", Джед ворочался в тесном для него
тамбуре: напоследок осматривал зонды и чуть ли не оглаживал их по бокам.
Зонды копошились вокруг, тычась ему в колени нервно шевелящимися усиками и
нетерпеливо перебирая суставчатыми лапами.
- Полифем, - хихикнул Аксютин и покосился на Кратова. - Ищет, не
прицепился ли к его овечкам какой-нибудь Улисс...
Они наблюдали за Джедом по видеалу, между тем как первый навигатор
где шлепком, где пинком выпроваживал зонды в кромешную тьму.
- Неосмотрительно, - проворчал Кратов.
- Что именно? - встрепенулся Аксютин.
- Такими делами нужно заниматься при полной освещенности. Да и
незачем вообще лезть в тамбур. Зонды и без присмотра прекрасно разойдутся
по своим секторам. А в темноте, возле распахнутого люка Джед только
подставляется. Здесь могут обитать какие-нибудь ночные хищники, не
страдающие предрассудками. Или недоброжелатели...
- Серебряные Змеи, - со вкусом произнес Аксютин. - Это правда, людей
они невзлюбили. И кабы не высочайшее покровительство Осязающих Мрак...
- Не нужно беспокоиться, Кон-стан-тин, - сказал Татор. - Я
внимательно наблюдаю за окрестностями. Ни один движущийся объект крупнее
мыши не находится вне контроля. Разумеется, и речи быть не может о
Серебряных Змеях.
- И что же вы контролируете? - полюбопытствовал Аксютин.
Татор постучал ногтем по экрану, указывая на сиреневую звездочку,
медленно ползущую по серебристому фону:
- Большой неторопливый зверь, похожий на комодосского варана, в
шестистах метрах от корабля. Идет по своим делам курсом на юго-восток.
- Между прочим, у него шесть лап, - со значением сказал Дилайт.
- Все это шестилапие местной фауны не дает мне покоя, - откликнулся
Вилга.
- Что, что тебе не нравится? - сварливо осведомился Биссонет, и они
вполголоса затеяли спор.
- Еще одна массивная тварь размытых очертаний неотступно крадется за
нашим вараном, - продолжал Татор. - Мне кажется, сейчас она станет его
есть. Тоже шестилапая.
- Вот дьявольщина, - сказал Аксютин.
- Зонды веером расходятся от люка. В общем, все спокойно.
- А нельзя ли, чтобы один из зондов смотался к зверушкам и передал
сюда их портреты? - с надеждой спросил Аксютин.
- В другой раз, - ответил Дилайт. - Тебя устроит, если мы сначала
решим принципиальный вопрос?
Аксютин недовольно фыркнул и замолчал, погрузившись в размышления.
Тем временем Джед отправил в странствие последний зонд.
- Теперь до утра, - сказал он. - И пусть всем снятся добрые сны.
Завтра мы откроем глаза и обнаружим, что в этом мире не осталось тайн.
- Размечтался! - усмехнулся Аксютин.
...Этой ночью Кратов не видел ни единого сна - ни доброго, ни злого.
Он вообще ни на минуту не сомкнул глаз. Лежал не раздеваясь при тусклом
свете ночника, прислушивался к безмятежно ровному дыханию Аксютина, и
таращился в низкий потолок. Пытался расслабиться, отключиться - он умел
это делать. Но сейчас никакое умение не помогало.
Раскрыл наугад неразлучный сборник старояпонской поэзии. Глаза
скользили по строчкам не разбирая букв.
Мысли блуждали кругами возле одного и того же.
Что там творится в ночи? Что видят глаза зондов,
бесшумно-стремительно прорезающих густой мрак? Встретится ли им хоть
что-то заслуживающее самой мимолетной задержки в их чутком пробеге? Или же
каждый обрыщет свой сектор, ни на миг не приостановившись, ни разу не
присев на толчковые задние лапы, не отозвавшись на сторожкий сигнал вдруг
сработавшей программы?..
"Ничего здесь нет, - думал Кратов. - Никаких тебе дольменов. Равно
как и могильников, кенотафов и курганов. Я уже убежден в этом... Но
почему? Откуда это? Ведь я же видел этот проклятый каменный ящик, был в
нем, едва не дотронулся до работающей на последнем издыхании сепульки. Вот
этой самой рукой! - Он поднес к лицу распяленные пальцы и пошевелил ими,
словно удостовериваясь, что хотя бы они существуют в реальности, а не
пригрезились ему. - Верно: видел, едва не дотронулся. Кабы знал, чем
обернется - дотронулся бы. За милую душу! Сграбастал бы не размышляя и
задал такого деру на "корморан", что Серебряные Змеи поразевали бы свои
пасти от изумления. Вывалив раздвоенные языки... И все же зонды вернутся
пустые. Тут ничего не исправить. Я вернулся пустой - и они тоже. Или это я
так успокаиваю себя, чтобы утаить надежду на счастливый исход? Скажем, на
добрых два часа... или хотя бы сорок минут... аудиовизуальной информации о
поросшем травой и кактусами, сильно обгорелом, хотя и не лишенном прежних
характерных очертаний так называемом "Кратовском дольмене". Стоит,
голубчик, где стоял, никуда не делся, по всем законам физики ни за какой
терминатор не укатил. Придите и осязайте... И все поочередно, пряча взоры,
посещают меня, чтобы пожать руку и молвить прочувствованное слово.
Биссонет со слезами раскаяния падает мне на грудь. Благо на ней вполне
достанет места всем кающимся".
Кратов хихикнул, вообразив картинку, и виновато покосился на спящего
Аксютина.
"Черта лысого... Нет во мне никакой надежды. Чудес не бывает.
О да, я знаю, это по мне
Колокол вечерний звонит,
Но в тишине прохладой дышу.
[Исса. Пер. с яп. В.Марковой]
И зонды не помогут, как бы того ни желали все, кто еще мне верит.
Сам-то я, во всяком случае, себе уже не верю ни на грош. - Он зажмурился
до боли в веках. - Но куда, куда он пропал, этот дерьмовый дольмен?! Ведь
он же был!"
Кратов сел. Обхватил голову руками. Он почувствовал, что если в самое
ближайшее время не поймет, куда и отчего сгинул дольмен, то никогда, ни за
что не уйдет из плоддеров.
В кают-компании, несмотря на ранний час, присутствовали почти все
члены миссии. Не было Аксютина: он спал как сурок и даже улыбался во сне.
Должно быть, ему виделась русокосая женщина.
На негнущихся ногах Кратов переступил порог.
- Что? - спросил он сипло.
Дилайт неохотно оторвался от рассыпанных по столу цветных графий.
- Вы неважно выглядите, коллега, - сказал он.
- Не в этом дело, - промолвил Кратов.
От его взгляда не ускользали ни довольная физиономия Джеда, ни
выражение тихого торжества на чеканном лике Татора, ни кислая мина
Биссонета...
- Взгляните, - пригласил его Дилайт. - Вам это должно показаться
любопытным.
- При том, что два зонда еще не вернулись, - как бы между прочим
ввернул Джед.
Кратов подошел к столу. Ему понадобилось собрать все силы, чтобы
проделать это без суеты. По правде говоря, его колотило... Окружающие
внимательно следили за его реакцией. Кратов взял за уголок одну графию,
поднес к самому лицу, словно его зрение вдруг притупилось.
Медленно, как в полусне, вернул графию на прежнее место. Отступил на
шаг.
- Тебе нравится? - осторожно спросил Торонуолу.
- Да, - сказал Кратов, с трудом разжимая сведенные губы. - Просто
замечательно. Спасибо, Джед. Но это не дольмен.
- О, мать твою! - рявкнул Джед. - Что же это?!
- Константин, - мягко произнес Дилайт. - Не торопитесь делать выводы.
Здесь целая серия снимков, в разных ракурсах и масштабах. Мы можем
просмотреть их на видеале...
- Это не дольмен, - повторил Кратов.
- Руины сооружения, - терпеливо сказал Элул. - Около десятка грубо
отесанных каменных плит, навалившихся друг на дружку, как костяшки домино.
Остатки колоннады у западного крыла.
- Не было там никакой колоннады, - сказал Кратов.
- Ты же не видел! - заорал Джед. - Ты с другого крыла подходил!
- Я шел с востока на запад, - упрямо сказал Кратов. - Никуда не
отклонялся. И набрел на дольмен. Точно на вход в него. Я понимаю, что
стороны света здесь условны. Но то, что двигалось по небу вместо светила,
склонялось к горизонту спереди от меня.
- Врешь! - взревел Джед. - Плоддер брехливый! Не мог ты видеть
никакой луны! После пожара все небо должно быть затянуто тучами пепла...
- Так оно и было. Луну видел бортовой когитр. Он давал мне
направление. Как это принято на неисследованных планетах в условиях
неопределенности: предполагаемый запад, предполагаемый восток... Это не
дольмен, - снова сказал Кратов с тихим отчаянием.
- Грандиозно! - вдруг расхохотался Биссонет. - Я в восторге:
утопающему суют в руки веревку, а он брезгливо отпихивает ее, требуя
белоснежную яхту!
- А почему вы решили, что я тону? - спросил Кратов и заглянул в глаза
Биссонету.
Смех оборвался. Веселье на лице Биссонета обернулось нелепой
замороженной гримасой. Остолбенев, ксенолог вдруг против воли перестал
видеть вокруг себя хоть что-нибудь. Только обращенную к нему жуткую,
неподвижную маску из обожженной глины с глазами-бойницами, откуда сквозил
пронизывающий до костей холод.
- Хорошо, - сказал Дилайт, разряжая обстановку. - Пусть не дольмен.
Тогда что же? И как мы это назовем? - Он сощурился и раздельно проговорил:
- "Некрополь имени Дж.Р.Торонуолу"?
- Я здесь лишний, - с досадой отмахнулся Джед. - Проблему ставил
Хаим, а чертовину эту разыскал зонд под номером 394. Им и вся заслуга.
- Ну, наведаться туда во всяком случае стоит, - промурлыкал себе под
нос Элул.
- Несомненно, - сказал Дилайт. - Вне зависимости от названия. Итак,
сразу после завтрака. Состав группы: я, Хаим, Аксютин. Павлу сегодня будет
интересно... Джед, как всегда, водителем. Эл, останетесь на корабле за
меня. - Он посмотрел на ссутулившегося Кратова и после небольшой паузы
добавил: - Коллега Кратов, вы тоже с нами. Только не сочтите за труд,
разбудите своего соседа.
Со стороны корабль, умиротворенно лежавший брюхом прямо на грунте,
напоминал огромную снулую рыбу в чешуе невиданного морозно-голубого цвета.
Среди напиравшего отовсюду агрессивного багрянца, что властвовал среди
красок растительности и ландшафта, он казался чем-то вызывающе инородным,
чуждым и, вполне вероятно, пугающим для всякой неразумной живности здешних
мест. Не заметить его было невозможно. Очевидно, это и входило в расчеты
многомудрого Дилайта. Разглядеть корабль можно было только сверху - но на
планете Уэркаф никто не летал, - или же подойдя вплотную, дабы не застили
взор кактусы, настырно карабкавшиеся из грунта навстречу тусклому глазу
луны. Но это означало бы прямой контакт. А уклоняться от контакта людям не
было резона.
Кратов с двумя фограторами, своим и Дилайта, стоял напротив
разверстой пасти бортового ангара и наблюдал, как Джед бережно, дабы не
оцарапать бока, выкатывает "туатару". Чуть поодаль Хаим с кислой, как
обычно, физиономией что-то монотонно втолковывал Биссонету и Вилге.
Биссонет, бледное лицо которого пестрело алыми пятнами, взирал в
пространство поверх головы Хаима, и понятно было, что он вне себя от
гнева. То ли потому, что в эту вылазку его не взяли, то ли по какой другой
причине. Вилга же, как всегда, отрешенно молчал и доил себя за поникшие
усы.
- "Ужасный демон приснился мне: весь черный, белоглазый..." -
продекламировал Аксютин, подходя. - Это я про Джеда с его повозкой.
Послушайте, Костя, вас не трясет? А я так просто изнурен совершенно
немотивированной нервической дрожью!
- Отчего бы? - участливо осведомился Кратов.
- Вот сейчас я сяду в эту калошу и поеду в самое сердце чужого мира.
Что меня там ждет? Или кто? Нужен ли я там? Вы не поверите, но за всю
прежнюю жизнь мне не доводилось бывать далее Луны. Теперь же я своими
ногами попираю густо сдобренную золой многовековых пожарищ землю Уэркаф, а
спустя какое-то время увижу собственными глазами творение рук
нечеловеческих... Сколько раз я строил модели этого мира, сколько
видеограмм просмотрел - уж казалось бы, пора привыкнуть. А меня колотит!
Взгляните на Хаима. Если за его спиной разверзнется пропасть и оттуда
всползет омерзительнейшая тварь, он только досадливо отмахнется и
продолжит свои рацеи. Господи, неужели ко всему можно так притерпеться?!
- Можно, - уверил его Кратов. - Все планеты шаровидны. Все в общем-то
похожи на Землю. Кроме тех, разумеется, что совершенно на нее не похожи.
Но таких чрезвычайно мало и не стоит даже принимать их в расчет...
- Шаровидны, - согласился Аксютин. - Но каждая из них шаровидна
по-своему. Даже Земля, и та не такой уж и правильный шар.
- Дела это, к сожалению, не меняет.
- Э-э, братец, - протянул Аксютин участливо. - Да вам, похоже,
обрыдло скитаться по Галактике. С шарика на шарик... По-моему, это как раз
то самое состояние, в каком звездоход подается в ксенологи. Между прочим,
Костя, отчего бы и вам не двинуться этой проторенной, например, стопами
доктора Дилайта дорожкой?
- НИ-КОГ-ДА, - раздельно произнес Кратов.
- Что, что вам не нравится в нашей работе?! - ревниво вскричал
Аксютин.
"Туатара" наконец выползла из ангара целиком и зависла над грунтом,
слегка подрагивая от учиненной Джедом возни - он обронил себе под ноги
какую-то деталь и никак не мог разыскать. Появился Дилайт, забрал у
Кратова свой фогратор, ловко вспрыгнул на платформу и обосновался рядом с
креслом водителя. Остальные последовали его примеру. Аксютин суетился
вокруг, горестно причитая: "Позвольте, а где же сяду я, ведь четыре всего
места!", пока Кратов и Элул не потеснились. Он мигом успокоился и бодро
спросил: "Отчего ж мы стоим?" Джед ухмыльнулся и рывком бросил "туатару"
вперед.
- Нет, в самом деле, - сказал Джед, будто продолжая прерванный
разговор. - Один зонд так и пропал.
- Что значит - пропал?! - с неудовольствием спросил Хаим. - Как это
зонд может пропасть? Или он песчинка в пустыне? Если я что-то понимаю в
этом деле...
- Ты все понимаешь правильно, - сказал Дилайт. - Но сеансы
диспетчерской связи с зондами периодичны. И вот в промежутке между
сеансами с зондом что-то стряслось. Камень ему на голову рухнул. Лавой из
разлома плюнуло. Да разве мало причин?
- В каком секторе он затерялся? - подал голос Кратов.
- Как раз там, куда мы направляемся, - сообщил Джед.
- Мне это совсем не нравится, - объявил Аксютин. - Зонд у них, видите
ли, пропал!
- А кому нравится? - удивился Джед.
Платформа неслась на двухметровой высоте, не задевая днищем верхушек
бурого разнотравья, ловко огибая пятнистые канделябры кактусов. Мелкие
пыльно-серые твари шарахались прочь и долго удирали зигзагами, запутывая
след. "Вот я вас!" - зашумел было Аксютин, но натолкнулся на обращенный к
нему печальный взгляд Элула и стыдливо умолк.
А затем они увидели потерявшийся зонд.
"Туатара" притормозила и зависла посреди затишья, нарушаемого лишь
сухим скрежетом трущихся друг о дружку травяных стеблей.
- Мать вашу... - еле выдавил Джед.
Зонд хромал им навстречу, при каждом шаге заваливаясь набок и снова
упорно выравниваясь. Слепо рыскал заостренным носом из стороны в сторону и
каким-то скрытым чутьем все же избирал точное направление на корабль. Джед
снова выругался, перемахнул через бортик и, путаясь в льнущей к
комбинезону траве, побежал к автомату. Его огромная фигура с поникшими
мощными плечами и потерянно раскинутыми ручищами выражала полное отчаяние.
- Кто это его?.. - прошептал Аксютин и, внезапно осознав всю
нелепость вопроса, прикусил язык.
Одна из толчковых лап зонда была целиком выломана и отсутствовала.
Маскировочное покрытие на боку прогорело до металла. Видеорецепторы
обуглились и сплавились. Ничего не замечая перед собой, словно смертельно
раненый боец, вышедший из боя умирать, зонд проковылял мимо и сгинул в
зарослях.
- Камень на голову, - пробормотал Кратов.
- Вернемся? - быстро спросил Элул.
- Зачем же, - спокойно сказал Дилайт. - Это машина. А мы люди.
Кратов, сопровождаемый уважительным взглядом Аксютина, ловко
перекинул фогратор из-за спины на грудь.
Помедлив, выдернул долой батареи и выбросил через борт.
Теперь Аксютин глядел на него как на сумасшедшего.
Они находились у некрополя, возле развалин колоннады, и это
действительно был некрополь и была колоннада. Но, пожалуй, только на
Аксютина это обстоятельство произвело должное впечатление. Потрясенный, он
хватал Кратова за рукав и пытался передать ему свои восторги горячечным
шепотом:
- Они строят!.. Понимаешь ты, по-настоящему строят, а не зарываются в
норы, не копошатся в пещерах, как втолковывали мне эти олухи из сектора
социометрии! А это значит, что все наши модели - дерьмо, они врут, как
сидоровы козы...
- Как сивый мерин, - рассеянно поправил его Кратов, стараясь
высвободить руку.
- При чем тут мерин?! Это Биссонет у нас мерин, если хочешь знать, он
в это не верил, и я, если на то пошло, тоже осел хороший, а Горяев был
прав. И ты прав, ты кругом оказался прав! И черт с ним, с твоим дольменом,
не нашли его - и ладно. Зато теперь я своими глазами вижу этот некрополь,
и мне этого хватит на всю жизнь, я теперь такую модель отгрохаю, все рты
разинут... Да пойми же ты, люмпен чертов, ведь все эти циклопические
сооружения означают принципиально иной уровень культуры, иной подход к
восприятию цивилизации Аафемт, а значит - иную стратегию контакта!
Аксютин порывался выскочить из "туатары", чтобы своими руками
пощупать чудовищные завитки ближайшей колонны, распавшейся при падении на
куски, и всякий раз тяжелая ладонь Кратова приковывала его к месту.
Они сидели и ждали, настороженно озираясь, и фограторы были наготове,
хотя эффект от этой готовности был скорее психологический. Потому что
никто и не помышлял о том, чтобы пустить это страшное оружие в ход, как бы
ни сложилась ситуация. Аксютин, поглощенный своими детскими восторгами, не
мог ничего слышать, а звездоходы слышали, и опытный ксенолог Элул тоже
слышал: Аафемт были рядом. Их нельзя было разглядеть - то ли они прекрасно
маскировались, то ли находились вне поля зрения землян, но все
пространство в окрестностях некрополя было пропитано инородным
эмоциональным фоном, чужими непонятными мыслями. И как ни вслушивался
Кратов, он все еще не мог понять, о чем эти мысли, таят ли они угрозу, то
ли, напротив, исполнены симпатии.
- Если это Змеи, они наверняка постараются нас захватить, - как бы в
ответ на его сомнения, негромко произнес Элул.
- Это Змеи, - уверенно сказал Дилайт, и в его голосе Кратову
почудилось волнение. Оказывается, железный Дилайт тоже был способен
волноваться.
- Изувечили зонд, ублюдки, - проворчал Джед. - Чем он им помешал?
- Видишь ли, - сказал Дилайт. - Серебряные Змеи нас не любят. Вообще
трудно понять, кого они любят. Но поскольку мы находимся под высочайшим
покровительством Осязающих Мрак, то повредить нам они не могут под страхом
казни. А вот сорвать злость на нашем зонде...
- Откуда они знают, что это НАШ зонд?
- Хороший вопрос, - на окаменевшем лице Дилайта промелькнула слабая
улыбка. - Я даже и не упомню, были ли у нас такие автоматы в прежних
экспедициях.
- Не взбрела бы им фантазия сорвать зло на нашем корабле, -
пробормотал Кратов.
- Ну, корабль-то им явно не по зубам, - пренебрежительно сказал
Аксютин.
- Надеюсь, ты читал отчет Брезе? - спросил Элул.
- Конечно, читал! И, разумеется, ни единому слову не поверил. Не
можем же мы, в самом деле, принимать в расчет всякую мистику...
- Бездельники у вас там в ИОК, - со внезапным ожесточением сказал
Элул. - Разогнать бы вас всех, погрузить на корабли да сослать в самые
отдаленные миссии, чтобы вы наконец научились разбираться, где имение, а
где наводнение, а то вы только о кресла задницы полировать горазды!
Дилайт повернул голову к Кратову, не переставая косить глазами в
сторону зарослей бурой травы между вдавленными в землю каменными плитами,
и сказал:
- Вы с Аксютиным остаетесь в "туатаре". Если нас будут задерживать,
ни в коем случае не вмешивайтесь. Вернетесь на корабль и...
- Что значит - будут задерживать? - прервал его Кратов. - И кто?
- Разве вы не видите? - удивился Дилайт. - Вот же они!
Он жестом показал куда-то перед собой, где, казалось бы, ничего не
было, кроме голых застарелых развалин в неровных пятнах пепельного света.
Кратов последовал взглядом за его рукой, изо всех сил напрягая зрение.
Поначалу он не уловил никаких новых подробностей. Потом ему
померещилось слабое струение воздуха в щелях между камней. Будто бы там, в
тени, расправлено тончайшее, почти паутинное полотно, по которому изредка
пробегают легкие волны. На миг отчетливо проступили очертания человеческой
фигуры - и снова растворились в этом неясном трепетании...
- Узнаете? - спросил Дилайт.
- Нет, - ответил Кратов.
- Тогда, в дольмене...
- Я понял ваш вопрос. Нет, в дольмене было нечто другое.
- Беда с этим парнем! - хихикнул Джед. - Все только и заняты тем, что
убеждают его в правоте его же слов.
- Если бы это был мой дольмен, и я бы узнал в том, что вижу сейчас,
давешних "призраков", то сей же час оповестил бы об этом всех
присутствующих. А в первую очередь вас, Джед.
- Еще раз обратишься ко мне на "вы"!.. - взревел Торонуолу.
- Ну, пошли, - сказал Дилайт, поднимаясь. - Они зовут. Не следует
испытывать хозяев ожиданием... Джед, возьми мой фогратор. Пускай знают,
что у нас серьезные намерения.
- А они когда-нибудь видели эту штуку в работе? - с сомнением спросил
Джед.
- Видели, я им показывал в прошлый раз. Константин, займите кресло
водителя.
- Это несправедливо! - вспылил Аксютин. - Стоило тащить меня сюда,
чтобы бросить в самый момент контакта!
- Прости, Павел, - сказал Дилайт. - Неудачно сложилось. Но я
надеялся, что мы встретим Видящих Внутрь. Или на худой конец Осязающих
Мрак. Мы же напоролись на Змей, а в таких играх ты неважный партнер...
Аксютин, побледнев от обиды, дернулся было следом, но Кратов,
обернувшись с водительского кресла, снова припечатал его к месту.
Дилайт неспешно шагал навстречу струящимся теням, скрестив руки над
головой. Чуть поотстав, шел Хаим, но его руки были слегка разведены в
стороны, и смысл этой мизансцены Кратову был положительно неясен.
- Объясните, - примирительно попросил он, трогая Аксютина за плечо.
Тот сердито дернулся и не ответил.
- Готовность к переговорам, - откликнулся Элул.
- А я что должен делать? - с любопытством осведомился Джед,
замыкавший шествие.
- Держи руки на фограторе, - сказал Дилайт. - Как будто ты у нас
военный атташе.
- Это еще что за хреновина? - спросил негр.
Перед проходом в завале Дилайт остановился и вдруг произнес длинную
фразу, почти сплошь состоящую из одних звонких согласных. Затем пригнулся
и скользнул в темноту...
Кратов вздрогнул. В происходящем ему почудилось что-то знакомое. Но
что именно, сообразить он не успел.
- Подло, - произнес Аксютин срывающимся голосом. - Подло и
несправедливо. Никто столько не работал над моделью этого мира, как я!
Никогда им этого не прощу.
- Ну, не сердитесь, - мягко сказал Кратов. - Мне тоже немного обидно.
Однако проку от меня в этом деле еще меньше, чем от вас.
- Выманили из дома, насулили золотые горы - и бросили на самом
пороге!..
Кратов пристально вглядывался в темный промежуток между глыбами.
Колеблющиеся полотна пропали. Стояла глухая тишина.
- Командор, - осторожно позвал Кратов - ему никто не ответил.
Аксютин перехитрил его.
Усыпил бдительность своими причитаниями и, улучив момент, сбросил его
руку со своего плеча, перепрыгнул через бортик. Спотыкаясь, почти побежал
к развалинам.
- Назад! - зарычал Кратов.
Он не сразу нашарил клавиатуру управления, ткнул невпопад трясущимися
пальцами, и "туатара" вместо того, чтобы одним прыжком настигнуть беглеца,
шарахнулась назад. Ругаясь черными плоддерскими словами, Кратов остановил
ее, вынудил помалу двинуться вперед...
Аксютин почти уже достиг прохода.
Из руин ему навстречу молниеносно вызмеилось тонкое сияющее жало,
ослепительное на фоне глубокой бархатной темноты. Ударило в грудь и
мгновенно втянулось обратно. Аксютин завертелся на месте, объятый
призрачно-белым ореолом, и упал.
Ореол погас.
- Павел, - окликнул Кратов.
Он перебросил ногу через бортик. Может быть, еще обошлось? Все же,
скафандр, пусть легкий, но вполне прочный, способный защитить от многих
неприятностей...
Жало снова выхлестнуло из-за камней. Не найдя новой жертвы,
бестолково поплясало в трепетавшем вокруг него раскаленном воздухе и
сгинуло. Теперь Кратов успел разглядеть, что же это такое. Узкий, как
клинок шпаги, язык серебристого огня.
ОГОНЬ!
Кратов отшатнулся, словно перед ним разверзлась адская бездна.
Зажмурился, вжался спиной в жалко заскрипевшее кресло. Пальцы сами
потянулись к пульту управления - дать задний ход, бежать, бежать...
"Только посмей! Подонок, слюнтяй, падаль! Никуда ты больше не
побежишь, понятно?!"
Кратов выдохнул из груди стылый, пропитанный страхом воздух. С трудом
разлепив мокрые от пота ресницы, открыл глаза. Приподнялся с кресла.
Сверкающее жало уже дергалось в нескольких метрах от его лица. То ли
не могло дотянуться, то ли просто припугивало. "Следите за мной? Дескать,
сиди и не высовывайся, иначе как с Аксютиным?.. Ну нет, о меня вы сами
обожжетесь".
Он поднял фогратор. Прицелился в проход между камней.
Жало нервно заметалось и уползло в темноту.
Кратов спрыгнул с платформы. Не опуская ствола, подошел к Аксютину.
Держа под прицелом зловещие руины, свободной рукой обхватил ксенолога за
пояс, поднял как набивную куклу.
Напади сейчас на него Серебряные Змеи - он стал бы легкой добычей,
практически безоружный со своим фогратором без батарей. Но те не знали,
что он целится в них из пугача.
Аксютин застонал.
- Сейчас, Павел, сейчас... - пробормотал Кратов, отступая к
"туатаре".
Под вечер с галактической базы прибыл посланный за Аксютиным
спасательный трамп.
Доктор Нанук, маленький, круглолицый, щелеглазый, при несолидно
редких усишках и бороденке, Бог весть каких лет, вошел в каюту, где лежал
пострадавший. Поднявшемуся при его виде Кратову он кивнул как старому
знакомому. Они встречались на базе. Нанук, по каким-то своим каналам -
вероятнее всего, от "плоддерской бабушки" Славиной, - проведавший о
кратовском недуге, предлагал тому краткий, но по его уверениям
исключительно эффективный курс психотерапии. Тогда Кратов ответил отказом,
потому что обещанная краткость так или иначе подразумевала задержку всей
миссии на неделю, что с позиций плоддерской чести было совершенно
недопустимым...
Аксютин то ускользал в беспамятство, то открывал распухшие черные
веки. Будто всплывал на поверхность из удушливой бездны. Губы его
беззвучно шевелились, словно пытались сказать нечто чрезвычайно важное.
- Ого, - пробормотал Нанук, склонившись над Аксютиным. - Что же вы,
нагишом по планете разгуливаете?
- Он был в скафандре, - мрачно проговорил Кратов. - Поэтому все
ограничилось распределенным термическим шоком. Иначе он бы попросту
спекся.
- А где же командор Дилайт? И ваш медик, Элул?
- На контакте, - кашлянув, ответил стоявший в дверях Вилга.
- На таком же? - с иронией осведомился Нанук. - Охо-хо... Лечить вас
не перелечить.
- Это я виноват, - сказал Кратов. - Нельзя было отпускать его от
себя.
- Конечно, конечно, - покивал Нанук. - Он же совсем несмышленыш, за
ним глаз да глаз, а ты у нас большой мальчик, за всеми должен
присматривать. - Доктор махнул рукой, подзывая двух здоровенных драйверов,
что смиренно торчали в коридоре. - Забирайте. Будем врачевать очередную
жертву ксенологии...
Кратов, как сомнамбула, двинулся следом. Кто-то сильно, почти грубо
сгреб его за плечо и встряхнул.
- Прекрати, - сказал Татор. - Доктор прав. Павел сам подставился. Ты
не ксенолог, ты можешь не знать. А он знать обязан.
- Я это уже слышал однажды, - ответил Кратов. - На комиссии по
Псаммийскому инциденту.
- И что же, ты всю жизнь намерен казнить себя за чужую глупость?
Кратов посмотрел на него бешеными глазами.
- От меня требовалось-то всего ничего, - сказал он. - Придержать его,
когда он начнет брыкаться. Я его понимаю, мне ведь тоже хотелось туда. Но
я бесполезен, а он так о себе не думал. Он вообще ни о чем в ту минуту не
думал, кроме того, что на контакт, который он готовил и о котором мечтал,
отправился Дилайт. А он остался в "туатаре" дурак дураком, потому что все
считают его нелепым, беспомощным, ни на что не пригодным обитателем
кабинетов и лабораторий... Нужно было удержать его, объяснить
по-человечески. У меня были для того и слова, и сила, и реакция, и все что
хочешь, но я упустил его.
- Прекрати, - повторил Татор в замешательстве.
- Это невозможно, Эл, - сказал Кратов, проводя ладонью по
осунувшемуся небритому лицу. - Что значит - прекрати? Умереть мне, что
ли?..
- Нехорошо, - произнес Татор осуждающе. - Мысли твои странные. И сам
ты непонятный. Наверное, в детстве ты слишком часто защищал слабых. А
потом быстро повзрослел и не успел осознать, что твои слабые давно стали
сильными.
Кратов потерянно блуждал по опустелому кораблю.
Забредая на центральный пост, он обменивался короткими малозначащими
фразами с Татором, что сидел в командирском кресле, как прикованный, и
вглядывался, редко мигая, в неизменный, застывший пейзаж на экранах
видеалов - переплетения кактусов на фоне курящегося мертвым дымом
терминатора.
Каждые пятнадцать минут бортовой когитр вызывал Дилайта. Ответа не
было. Человек с персональным браслетом, находясь в любой точке планеты,
мог бы без труда связаться с кораблем и сообщить о своем самочувствии, о
положении дел, или просто потрепаться о пустяках с теми, кто ждал его на
борту. Но Дилайт молчал. Вот уже вторую неделю.
"Дикость, язычество, - думал Кратов, слоняясь по коридору от одной
пустой каюты до другой. - Трое человек затерялись на небольшом в сущности
пространстве. Когда Ливингстон пропал в Африке, человечество имело
основания волноваться. И то Стэнли в два счета разыскал его... В наше
время так просто исчезнуть немыслимо. Ну разве что очень того захотеть.
Как это вообще возможно - исчезнуть?! Не растворились же они, в самом-то
деле. Если молчат - значит, что-то с ними стряслось. Может быть, и самое
дурное. Особенно если вспомнить, как братья наши по разуму обошлись с
Аксютиным. Только думать об этом не хочется. А наоборот, хочется думать о
том, что трое пропавших отнюдь не дети. О чем постоянно и не без детского,
впрочем, бахвальства твердил Джед... Что застать их врасплох, причинить им
вред - задача не из легких. И даже то обстоятельство, что коварные Аафемт
располагают неким таинственным энергоразрядным оружием, что тайком от
цивилизованной Галактики они строят сепульки, задачу им не упрощает. Но
правы древние: хуже нет ждать да догонять! И сколько еще нужно ждать?"
В своих скитаниях он постоянно старался уйти от неплотно прикрытой
двери кают-компании, где коротали время в вялых, с отсутствием Аксютина
утративших прежний накал препирательствах Вилга и Биссонет. Но со странной
предопределенностью все его маршруты замыкались именно там, будто ноги
сами вели его к этой двери. В такие моменты он ощущал себя букашкой, тупо
и упрямо ползущей по листу Мебиуса.
Мысленно чертыхаясь, он замыкался в каюте. Стоял подолгу перед
забытой Аксютиным графией, тихонько поднимал руку и тут же опускал, не
решаясь потревожить покой счастливой парочки. А потом бесшумно выходил в
коридор, стараясь даже не глядеть в сторону кают-компании. Снова выруливал
на центральный пост.
- Эл, можно я сменю тебя?
- Спасибо, Кон-стан-тин. Я не устал. Я только что вздремнул минут
десять.
- Ничего?
- Ничего.
- Почему мы не ищем их?
- Следует ждать. Дилайт рассердится, если мы ненароком помешаем ему в
его планах.
- Сгинуть бесследно тоже входило в его планы?
- Нет. Я совершенно точно помню, что не входило. Но что значит -
искать? Поднять на ноги базу, развернуть повсюду десанты?
- Что же, и развернуть.
- Нехорошо. Мы в чужом доме, Кон-стан-тин. Мы гости, хотя я не
убежден, что нас сюда приглашали. Нам надлежит вести себя скромно. А
десант - это всегда много шума. Но ты, я вижу, что-то задумал?
Кратов, неопределенно пожимая плечами, уходил. Ничего он не задумал.
Ничего...
"А почему? Пора бы уже. Нужно с кем-то поделиться теми мыслями, что
донимают меня по ночам. Например, с Татором. Но ему, при всех его
неоспоримых достоинствах, эти проблемы чужды. Странная планета Уэркаф,
всегда обращенная к светилу одной стороной. Странная цивилизация Аафемт,
то взывающая о контакте грубо слепленным сигнал-пульсатором, то
отвергающая его всеми наличными средствами. Вплоть до энергоразрядного
оружия... Поговорить с ксенологами? Биссонет, скорее всего, тоже
постарается уйти от контакта, хотя до стрельбы вряд ли дело дойдет. В
крайнем случае все ограничится хлопнувшей дверью. А вот Вилга может и
откликнуться на мои мысли вслух. Однако... Я плоддер. Мой удел -
отчуждение, тяжкий труд и раздумья о плоддерской чести. Которую я уже
преступил многократно, согласившись на участие в миссии. Сказано: никаких
контактов со Внешним Миром. Еще сказано: дело плоддерской чести выполнить
свою работу любой ценой. Моя работа здесь - найти дольмен. А я его не
нашел. И не найду. Потому что его здесь нет... И я буду бродить по
кораблю, думать о дольмене, о чести, об отчуждении... обо всякой чепухе. А
эти трое из Внешнего Мира исчезли. Как это соотносится с моей честью?"
Кратов поднял глаза. Он стоял перед входом в кают-компанию.
"Да будь же оно все проклято!"
- Долго ты будешь мельтешить у меня перед глазами? - недовольно
спросил Вилга. - Я с ума сойду. Сядь, успокойся.
Биссонет прервал свои метания и застыл посреди кают-компании,
обхватив себя руками за плечи.
- Вот и неделя прошла, - сказал он. - И что мы имеем в активе? Дилайт
сгинул, о нем ни слуху ни духу. Аксютин едва не погиб из-за этого
плоддера. А мы с тобой, два ксенолога высочайшего, галактического класса,
сидим взаперти и скуки ради грыземся по пустякам. Ты не находишь такое
времяпровождение непродуктивным?
- Нахожу, - согласился Вилга и потянул себя за ус. - Но ничего иного
тебе предложить не в состоянии.
- Да за эту неделю я бы дома горы свернул! - страдальчески вскричал
Биссонет, стремительно пересек помещение по диагонали и уперся лбом в
теплую, обшитую пластиком под дерево, стену. - Клетка! Понимаешь, Юрий,
нас с тобой по чьему-то злому умыслу заточили в клетку, как экзотических
зверей. Наверное, с какой-то целью. Сначала заманили на эту чертову
планету, а теперь...
- Не городи глупостей, - промолвил Вилга. - Ты себя только
накручиваешь попусту. Вот опять на Кратова понес, а ведь он оказался прав.
Хотя мы и не нашли дольмен, зато существует некрополь, а это уже стоит
того, чтобы мы здесь побывали.
- Не стоит! - воскликнул Биссонет. - Одна минута моего времени стоит
больше, чем все здешние некрополи, дольмены и могильники вместе взятые! За
неделю мы свободно могли бы слетать на Землю и, если это кому-то
действительно нужно, вернуться сюда снова. В конце концов, нас бы вызвали,
случись что любопытное, хотя ничего любопытного здесь нет и быть не
может...
- Как ты себе это представляешь? - поинтересовался Вилга. - Мы с
тобой спокойно размышляем о возвышенных материях в своих лабораториях,
разгуливаем по летнему саду под ручку с хорошенькими практиканточками,
болтаем о пустяках, вечером идем на теннисный корт или на речку, а в это
время Дилайт с Хаимом под конвоем Серебряных Змей... причем неизвестно,
живы ли они еще в ту минуту?
- Так ведь у каждого своя экологическая ниша. И не надо лезть в
чужую. Двенадцать лет назад я выбрал лабораторию, летний сад и... что там
еще?.. теннисный корт. Ты, между прочим, тоже! Ну, а Дилайт счел, что
будет лучше, если он станет как можно чаще подставлять свою голову под
камнепад. Я преклоняюсь перед его мужеством, но свободу выбора следует
уважать. В том числе и нашего с тобой выбора... И еще неизвестно, что в
конечном итоге окажется целесообразней - мой размеренный быт или его
ежеминутный героизм!..
Кто-то негромко кашлянул. Биссонет порывисто обернулся. На пороге
кают-компании стоял Кратов и с подчеркнутым безразличием рассматривал его
стеклянными своими глазами. Биссонет замер с приоткрытым на полуслове
ртом, лицо его, как всегда в минуты волнения, пошло красными пятнами. И
тут уж ничего не мог он с собой поделать. Ни подавить своего смятения, ни
хотя бы скрыть его. Будто выработался у него на присутствие плоддера некий
условный рефлекс.
- Я невольно подслушал ваш разговор, - сказал Кратов.
- И что? - с паническим вызовом спросил Биссонет.
- Ничего, - Кратов прошел к столу, придвинул кресло, сел. Ксенологи
следили за ним в некоторой растерянности. - Мне нужно как можно больше
узнать об этих... Аафемт. Павел кое-что рассказывал, но мы провели вместе
не так много времени, чтобы я сумел составить представление об их
цивилизации.
- Зачем... - Вилга опомнился первым. - То есть - что же вас
интересует?
- Кто такие Видящие Внутрь?
- Ученые. Хранители знаний. Дело в том, - Вилга понемногу увлекался,
- что здесь, как и в многих цивилизациях третьего класса, образ занятий
определяется не талантом и призванием, а кастовой принадлежностью.
Своеобразная социальная специализация... Знания, ремесла, общественный
статус передаются по наследству. Межкастовые переходы крайне затруднены,
вообще едва ли возможны. Рожденному ползать не позволят летать.
Применительно к Видящим Внутрь ситуация усугубляется тем, что их каста
занимает очень низкое положение в общественной иерархии. Чуть выше рабов и
уж гораздо ниже служителей культа. Тех же Серебряных Змей... Излишнее
знание у Аафемт не в чести. Может быть, поэтому Дилайту так хотелось выйти
на контакт именно с Видящими Внутрь: он рассчитывал получить хотя бы
немного достоверной информации об истории этой расы.
- Разве предыдущие миссии не общались с учеными?
- Нет. Ксенологов к ним просто не подпустили. Все наши теоретические
построения базируются на официальных версиях, что были преподнесены нам
главным образом Осязающими Мрак. Разумеется, кое-какими утверждениями мы
были вынуждены пренебречь.
- Например?
- Ссылками на божественное происхождение Аафемт. Всякая молодая раса
почитает за благо объявить о том, что ведет свой род от богов, что предки
ее сошли с небес, и тому подобное. Официальная история Аафемт в один голос
с религией доминирующего культа утверждает, что все они прибыли на планету
со звезд, а затем уйдут в ее недра. Что после смерти они лишаются
материальной, телесной оболочки, обретая бессмертие духа и в такой новой
ипостаси обитая в каменных чертогах рая. Который, что любопытно,
расположен не на небесах, а в самом чреве Уэркаф. Иными словами, тело
сковывает душу, и только лишившись его, Аафемт обретают свое имаго.
Поэтому у них нет страха смерти. Они живут как бы против своей воли,
сознавая всю вынужденность, эфемерность такого состояния. И с нетерпением
ждут каждого нового Очищения.
- Что такое Очищение?
- А это и есть опустошительные глобальные пожары, что с дивной
периодичностью прокатываются по Лунному полушарию, ввергая счастливых
Аафемт в райское лоно сотнями и тысячами.
- Если не миллионами... - пробормотал Биссонет.
- Я постоянно слышу о неких ксенологических моделях Уэркаф. Что они
из себя представляют?
Биссонет возмущенно фыркнул.
- Это сложно объяснить, - терпеливо сказал Вилга. - Модели - они
разные... Например, социометрические модели. На них очень удобно
исследовать закономерности развития какой-нибудь цивилизации. Все
общественные процессы как правило подчинены определенным законам, их можно
с достаточной долей приближения формализовать и смоделировать. Разумеется,
они связаны с уровнем, которого эта цивилизация достигла. Так, модель
рабовладельческого строя неприменима для исследования, скажем,
тоталитарного социализма... Построение адекватной социометрической модели
- задача чрезвычайно важная и трудоемкая. Цена ошибки бывает высока. Но
без такой модели плодотворный контакт почти невозможен.
- Как вы считаете, та модель, которой пользуется Дилайт, близка к
истине?
- Вполне. Мы учли в ней все известные научные данные, кроме, понятно,
самых сомнительных.
- Сигнал-пульсаторы, дольмены? - усмехнулся Кратов.
- Даже совместное упоминание этих двух фактов недопустимо, -
убежденно произнес Вилга. - Принципиально разные ступени цивилизации. К
тому же, в нашем распоряжении до настоящего момента не было достоверных
указаний на склонность Аафемт к возведению циклопических сооружений. Мы
вообще полагали их чуть ли не кочевниками. В самом деле, что за смысл
вести оседлую жизнь, когда все только что возведенное будет неминуемо
уничтожено огнем Очищения в любой непредсказуемый момент времени?
Правильнее предположить, что они постоянно сидят на тюках с барахлом,
чтобы при малейшей угрозе пожара сняться и откочевать в безопасные районы.
Тут уж не до гигантских могильников, не до ваших дольменов, наипаче с
сигнал-пульсаторами внутри... Конечно, Очищение для Аафемт - божественное
благо, но какие-то рудименты инстинкта самосохранения и продолжения рода в
них еще сохранились. Иначе мы просто не застали бы их. Они
самоуничтожились бы, едва только утвердилась доминирующая ныне версия
культа Очищения.
- Дольмен я вам не нашел. Но некрополь существует.
- Да, отныне это доказано. Аафемт умеют строить культовые сооружения.
И это ставит под сомнение многие параметры нашей модели.
- Есть и другие вещи, которые ваша модель не учла.
- Крайне любопытно! - неприятным голосом сказал Биссонет и встал по
ту сторону стола напротив Кратова, уперевшись ладонями в спинку кресла. -
Не сочтите за труд ознакомить. И не упустите при том указать точные
координаты очередного дольмена.
- Вот именно, - кивнул Кратов. - Координаты... То, что я нашел во
время своей высадки, должно находиться на расстоянии прямой видимости с
нашего корабля. Мы могли бы наблюдать мой дольмен каждое утро, выходя на
поверхность планеты. На фоне вулканической гряды.
- Но мы его не наблюдаем, - развел руками Вилга.
- Верно. И вулканическая гряда стала пореже. С просветами. Будто ее
взяли и пропололи. А ведь мы высадились точно там, где я указывал.
- Уж не хотите ли вы сказать, что Джед привел корабль не на ту
планету? - расхохотался Биссонет.
- Нет, планета та же самая. И координатная сетка по-прежнему
привязана к здешнему экватору. Только под нее подогнали другой ландшафт.
- Подогнали? - нахмурился Вилга. - Кто? И, главное, как?
- Не знаю. Но я привык верить своим глазам. А уж станете ли вы верить
мне - дело ваше. До сих пор вы не верили. Но вспомните и о "Горяевском
могильнике", который поспешно канул за терминатор. Чересчур поспешно... -
Кратов помолчал и вдруг произнес со злостью. - Это ненормальная планета.
Она вращается рывками. Что при этом творится на ней - не могу
вообразить... Впрочем, могу: ничего особенного. Просто прокатывается
очередная волна пламени, и снова все идет своим чередом. Очищение... Мне
кажется, что эти фантастические планетарные катаклизмы должны происходить
не без желания самих Аафемт. И во вполне предсказуемые моменты времени.
- Да вы сумасшедший! - закричал Биссонет. - Надо же такое придумать -
планета вращается рывками! Еще и по воле своих обитателей!.. Где вы
видели, чтобы такое было возможно?
- Ну, по меньшей мере одна такая планета известна, - сказал Кратов. -
Это Сфазис, метрополия Галактического Братства, резиденция тектонов,
астрархов, гилургов, средоточие представительств всех цивилизаций, занятых
строительством Единого Разума Галактики. Искусственная планета-гигант с
переменным гравитационным полем, не связанная никакими законами небесной
механики кроме тех, что она сама себе устанавливает.
- Какое отношение Сфазис имеет к Уэркаф? - удивился Вилга.
- Разумеется, никакого...
- У вас есть доказательства, или вы снова фантазируете, как это было
с сигнал-пульсатором? - мигом успокоившись, спросил Биссонет.
- Фантазирую. Какие могут быть доказательства?.. Но сигнал-пульсатор
тоже существовал. Потому что Аафемт отнюдь не молодая раса, как вы только
что утверждали, а очень старая. Может быть, даже вырождающаяся.
- Подите к дьяволу! - Вилга тоже начинал сердиться. - Час от часу не
легче.
- Более того, - продолжал Кратов. - Свидетельства в пользу этого
лезут на глаза из каждой дыры. Начать с их энергоразрядного оружия...
- Никакое это не оружие, - запротестовал Вилга. - Всего лишь
плазмокинез. Научных данных, интерпретирующих способность Серебряных Змей
генерировать плазменные разряды, у нас не было. Только гипотезы очевидцев.
- Отчет Брезе? - спросил Кратов.
- Он самый... - Вилга встрепенулся. - Вы и об этом знаете? Аксютин
говорил, что вы у нас любопытный.
- Значит, фограторов у них нет, - промолвил Кратов задумчиво. -
Обычные примитивные громовержцы.
- Между прочим, психические способности некоторых земных диких племен
так и остались неизученными, - сказал Вилга с раздражением. - Растворились
в лоне цивилизации без следа. Что же по-вашему, мы должны дикарей
возводить на вершину пьедестала?!
- И все же я слабо представляю себе, как можно сознательно управлять
тем, природу чего не понимаешь, - заметил Кратов.
- Да сплошь и рядом! - воскликнул Биссонет. - Вы, драйвер, вовсе не
обязаны знать экзометральную физику, что является основой движения ваших
кораблей. То есть, конечно, неплохо было бы, но, насколько мне известно,
она подвластна разумению единиц во всей Галактике. Кто-то построил корабль
по заранее заданной схеме, усадил вас в кресло и сказал: "Владей и води!"
- Тогда кто-то обязан был даровать власть над энергией плазмы и
Серебряным Змеям. Кто же?
- Действительно, кто? - буркнул Вилга, таская себя за ус.
- Так вот, Аафемт не только древняя раса, но и действительно в свое
время сошли со звезд, как утверждает их официальная религия. И прибыли они
сюда из системы Эаириэавуунс. Они прямые потомки этих странствующих
чудаков Иовуаарп, что якобы с неясными целями пересекли Галактику,
сунулись на этот участок пространства и как бы между делом открыли новую
планету.
- Факты! - возопил Биссонет.
- Павел не рассказывал вам, что его сосед-плоддер любопытства ради
прослушал вводный курс языка Иовуаарп? - осведомился Кратов.
- Ну, рассказывал, - нетерпеливо ответил Вилга.
Слегка усмехаясь, Кратов не спеша, раздельно произнес длинную фразу
на чужом языке. С обилием звонких согласных.
- Это аргумент, - после паузы проговорил Вилга. - И сильный.
- Я ни дьявола не понимаю, - с неудовольствием признался Биссонет.
- Константин только что воспроизвел ритуальное обращение на
сакральном языке Серебряных Змей, указывающее на добрые намерения и полную
покорность.
- Вообще-то на языке Иовуаарп это, как принято говорить у нас, всего
лишь крылатая фраза, афоризм, - сказал Кратов. - Что-то вроде: не
стреляйте в пианиста, он делает что может...
- Двуногие гуманоиды в окружении шестилапой фауны, - покачал головой
Вилга. - Это и вправду, как вы выразились, лезло в глаза...
- Выходит, Иовуаарп прилетали проведать родственников? - недоверчиво
усмехнулся Биссонет. - Возможно. Тогда почему же они отнеслись к ним столь
равнодушно, бросили в убожестве, на погибель от беспрестанных пожаров?
- Вполне объяснимое уважение к чужой религии, - сказал Вилга. - Ну,
нравится этим Аафемт гибнуть в огне - пусть гибнут. Кстати, я до сих пор
не понимаю, чего мы-то к ним привязались. Не так уж они нас и привечают. А
ксенологические нормы предполагают обоюдное стремление сторон ко
взаимопониманию.
- Я не думаю, что Иовуаарп их бросили, - произнес Кратов.
- А как прикажете это назвать? - спросил Биссонет. - Мы, земляне, с
носорожьим упорством лезем в этот нелепый контакт, а где же Иовуаарп?
Что-то я их не вижу. Покажите их мне! - он демонстративно заозирался
вокруг.
- Угадали, - кивнул Кратов. - По крайней мере один из членов миссии
действительно Иовуаарп. И в данный момент он действительно отсутствует на
корабле.
Биссонет застонал.
- Положительно чужое безумие заразительно, - объявил он. - Я многое
терпел, но всему есть границы. Не намерен далее принимать участие в этом
балагане! - Он повернулся и двинулся прочь, но у самых дверей плюхнулся в
кресло и замер, ожидая развития разговора.
- А складно получается, - сказал Вилга. - Сами они на чем-то
обожглись. Или причина, по какой предков Аафемт закинуло аж сюда, была
чересчур щекотливой... В общем, дорога на Уэркаф им заказана. Тогда они
науськали на этот контакт нас. Каким-то способом инспирировали наш интерес
к нему. Например, теорией изогенеза. Мы ведь такие же гуманоиды. Но
оставить наши действия без контроля они тоже не могут.
- И кто же этот соглядатай? - иронически спросил из своего угла
Биссонет.
- Угадайте с одного раза, - усмехнулся Кратов.
- Да нет никаких Иовуаарп! - вскричал Биссонет и ударил кулаком по
колену.
- Вот теперь не угадали, - сказал Кратов.
Эффект, произведенный кратовскими откровениями, оказался неожиданным
даже для него самого.
Его попросили удалиться из кают-компании. Уходя, Кратов лопатками
ощущал раздраженное нетерпение, буквально хлеставшее из обоих ксенологов.
Едва только за ним затворилась дверь, как они начали орать друг на друга в
полный голос.
Он и сам был взвинчен до крайности, хотя не подавал виду. Чтобы снять
напряжение, он отправился на центральный пост - поближе к охлаждающей
невозмутимости Татора.
- Ничего?
- Ничего, Кон-стан-тин.
- Ну дай же я сменю тебя, Эл!
- Поверь мне, я ни капли не утомлен...
В этот момент, помешав их однообразной беседе совершить очередной
цикл, на пост ворвались Вилга и Биссонет.
- Мне срочно нужно на Землю, - заявил Биссонет.
- Мне, а не тебе, - слегка запыхавшись, поправил его Вилга.
- Ты без меня не справишься! - рявкнул красавчик.
- Наоборот, ты будешь мне только мешать.
Татор медленно развернулся к ним лицом вместе с креслом и поглядел на
них кроткими глазами.
- Правда, нужно, Эл, - после продолжительной паузы сказал Вилга. -
Дилайт работает на ошибочной модели. А я мог бы построить верную за
какие-нибудь пять-шесть суток. Я работал бы ночами. Половину института
поднял бы. Потому что можно загубить весь контакт.
- Что же вы раньше думали? - грустно спросил Татор.
- Раньше мы искренне заблуждались, - с готовностью ответил Биссонет.
- Вызови корабль с базы, Эл, - умоляюще сказал Вилга.
- Это ничего не даст, - проговорил Биссонет сердито. - Мы потеряем
целую вечность. Надо сниматься и лететь.
- Я все понимаю, - вздохнул Татор. - И незачем меня упрашивать. В
конце концов, это корабль ксенологической миссии, и он должен находиться
там, где хотят ксенологи. Сниматься и лететь... Я прошу у вас, Юрий, и у
вас, Бертран, отсрочки хотя бы на двадцать минут, чтобы я мог связаться с
базой и разработать план доставки одного из вас на Землю. Это непростая
операция.
- Что же тут сложного? - удивился Вилга.
- Дело в том, что один я не смогу ввести этот корабль в экзометрию и
там эффективно им управлять. То есть, конечно, смогу, но боюсь, что
желаемого выигрыша во времени такая авантюра не даст. Чтобы сразу достичь
Земли, кораблю подобного класса нужен полный экипаж. Я в состоянии поднять
его с планеты, а дальше мне потребуется взаимодействие с базой.
- Но вас, драйверов, тут двое! - настаивал Вилга.
Кратов стыдливо отвернулся и вперил взгляд в обрыдлый пейзаж на
ближайшем экране.
- Корабль поведу я один, - твердо сказал Татор. - И не буду слишком
удаляться от планеты. Кон-стан-тин и один из вас останутся здесь. Потому
что Дилайт может вернуться в любую минуту. Или же ему внезапно потребуется
помощь. И тогда эта помощь будет ему оказана. По крайней мере до
возвращения корабля.
- Послушай, Эл, - вмешался Кратов. - Пусть улетают вдвоем. Я смогу
помочь Дилайту... без посторонних.
- Нет, Кон-стан-тин, - покачал головой Татор. - Дилайту может
понадобиться поддержка ксенолога. А ты всего лишь звездоход.
Вилга яростно потащил себя за оба уса одновременно.
- Вон как поворачивается, - пробормотал он. - Коли так - нам нужно
обсудить это дело еще раз.
- Да что тут!.. - взъерепенился было Биссонет, но Вилга мигом выволок
его в коридор.
Татор сочувственно поглядел на пасмурного Кратова.
- Я оставлю тебе станцию слежения и два фогратора, - сказал он. - И
вернусь не позднее чем через три часа. Вы будете сидеть в "иглу", пить
кофе и рассказывать анекдоты. Ну что может произойти за три часа?
- Верно, - сказал Кратов. - Ничего особенного. Или все сразу.
Он вспомнил, как четыре года назад он и его прежний напарник Фриц
Радау высадились на дремотно-тихой планете с экзотическим и совершенно ей
неподобающим именем Магма-10. "Управимся за три часа, - уверенно заявил
Радау. - И бегом на плоддер-пост. Что тут рассиживаться?" И они скоренько
проинспектировали здешний Галактический маяк, заменили пару
раскапризничавшихся модулей, прогнали все полагающиеся тесты. Они уже шли
к своему кораблю, когда начался пожар. Не то молния, случайно вывалившаяся
из облаков, ударила в сушняк, не то еще что... Самый жуткий пожар из
пожаров. Тот, что оставил до сих пор неизлеченный рубец на его психике. И
за три часа их корабль успел взорваться в огненном смерче, Радау,
замурованный в четырех стенах аккумуляторного отсека, сгорел заживо, а сам
Кратов обратился в живую мумию в коконе из собственной кожи, черной и
лопающейся от малейшего движения...
- Ты думаешь, я боюсь оставаться на этой планетке? - спросил Кратов.
- Нет, я так не думаю. Я думаю, ты боишься провести это время в
компании одного из ксенологов.
- Ты прозорлив, как никогда... Любопытно, кто из них останется?
- Разумеется, Биссонет, - сказал Татор убежденно. - Он же не
специалист по моделированию!
- Вот и смерть моя пришла, - усмехнулся Кратов.
Переговоры с базой, а точнее - с самим Дедекамом, заняли не более
десяти минут, из которых половина была потрачена шеф-пилотом на
сосредоточенное молчание и шевеление пальцами в воздухе. После чего
Дедекам предложил, а Татор одобрил следующий план: корабль миссии доставит
Вилгу по меньшей мере на орбиту естественного спутника Уэркаф, куда
одновременно устремится гигантскими экзометральными скачками резервный
мини-трамп с базы. Там они встретятся, Вилга перейдет на мини-трамп и уже
на нем отправится на матушку-Землю, а Татор сей же час вернется на Уэркаф.
"Не придать ли тебе еще одного драйвера? - с деликатной осторожностью
осведомился Дедекам. - И пару ксенологов в довесок? А то у меня здесь их
развелось как белых мышей". "Нет, благодарю, - ответил Татор. - У нас
хватает прекрасных драйверов. А по поводу ксенологов решать будет Дилайт,
когда вернется." "Вам виднее", - проворчал Дедекам, и план вступил в силу.
Тихонько напевая, Кратов выкатил из ангара чистенькую белую луковицу
эмбриона. Он содрал прозрачную упаковку и в нескольких местах уколол
активатором нежные лепестки. Эмбрион ожил, заиграл радугой, набух,
выбросил ростки и прямо на глазах обернулся в "иглу" - просторную, в меру
удобную и неплохо защищенную станцию слежения, с окошками, бытовыми
удобствами, небольшим тамбуром и ярко-красной эмблемой Корпуса Астронавтов
на крутом боку.
Надутый, пятнистый от злости Биссонет, даже не простившись с
коллегой, ушел в "иглу" и там затих. Татор же раздобыл где-то огромные
песочные часы, перевернул их и вручил Кратову.
- Когда упадет последняя песчинка, - торжественно произнес он, -
выгляни в окно и увидишь меня стоящим возле моего корабля.
- Вот уж не думал, что ты охотник до театральных эффектов! -
поразился Кратов, но часы принял.
Татор, в смущении потемнев смуглым ликом, крепко сжал его руку и
почти бегом скрылся в тамбуре. Перепонка люка схлопнулась, поверх нее
легла броневая плита... Кратов отошел к "иглу".
Земля дрогнула, словно освобождаясь от непосильного гнета, ландшафт
заструился, затрепетал. Корабль медленно всплывал над планетой. Теперь он
походил уже не на рыбу, а на кашалота, возвращающегося с удачной охоты из
океанских глубин.
Вместо того, чтобы залезть в "иглу", Кратов побрел на посадочную
площадку, где придушенная бурая трава еще хранила очертания корпуса
корабля. Ощутив на себе привычный тусклый свет "пепельного дня", она
понемногу - сначала неуверенно, а потом все скорее - распрямлялась, будто
спешила позабыть о так досаждавшей все это время темной громаде. Вокруг
разносился смутный шорох от трущихся друг о друга жестких стеблей и
листьев...
На душе у Кратова было тревожно. Не так часто в жизни он оставался на
планете без корабля. Его вдруг покинуло ощущение спасительного борта,
клочка родного, привычного мира, в котором можно укрыться от опасностей -
хотя на деле ох как не всегда такая защита по-настоящему защищала!
Звездоход без корабля все равно что голый среди льдов... "Тоже мне,
сравнил, - подумал Кратов. - Ну что сделается звездоходу на морозе, даже
если он нагишом? Напряг воображение, сочинил себе знойный южный берег, и
вот уже пар от тебя валит, и от босых пяток проталины. Здесь что-то иное.
Нагота души..."
Он на минуту отрешился от собственных переживаний и представил,
каково сейчас Биссонету. Это вынудило его повернуть с полпути и поспешить
в "иглу".
Ксенолог, нахохленный, как петух на насесте, сидел в углу и смотрел
застывшим взглядом на панель приемника. Казалось, он и не видел ничего,
погруженный в свои обиды. Впрочем, лицо его, слегка осунувшееся и
благодаря демонической бородке заострившееся, выглядело успокоенным. Он
покосился на вошедшего, но ничего не сказал. Кратов тоже проглотил
заготовленный было вопрос по поводу того, не было ли вестей от Дилайта, и
молча угнездился в противоположном углу.
- Нельзя ли сопеть потише? - нервно осведомился Биссонет.
Кратов стиснул зубы.
- Можно, - сказал он.
- И перестаньте шуршать. Совершенно нельзя сосредоточиться...
- Это не я, - проговорил Кратов.
Пошарив на груди, он извлек и поставил перед собой песочные часы.
Горка в нижнем полушарии почти не прибыла. Биссонет брезгливо следил за
его движениями.
- При чем здесь часы? - спросил он. - Их я не слышу. Это вы возитесь
и шуршите своим рубищем. Будто вас кусают... насекомые.
- Потерпите, - сказал Кратов. - Только три часа, даже меньше. Потом
будете похваляться перед знакомыми, что провели пол-суток в клетке с
ужасным, кровожадным убийцей-плоддером и вышли победителем. В
нравственном, разумеется, смысле.
- Ваш юмор оставьте при себе. Меня он не очаровывает.
- Ваше презрение меня тоже не обжигает...
- А как же пирофобия? - сощурился Биссонет. - Или это тоже одна из
ваших фантазий, вроде дольмена или сигнал-пульсатора?
Кратов прикрыл глаза. "Как же он боится меня! При этом он помнит, что
я звездоход, а значит - чувствую его страх, знаю об этой его слабине. И он
злостью изгоняет из себя этот страх. Аксютин тоже боялся, но воевал с
самим собой совсем иначе... Ну что я им всем сделал?"
- Что я вам сделал? - спросил он вслух.
Несколько мгновений Биссонет молча и с некоторым удивлением
разглядывал его.
- Выкиньте эту игрушку, - вдруг произнес он. - Для меня рядом с вами
все едино - что три часа, что три года.
Кратов пожал плечами, взял часы и вылез в тесный, едва вмещавший его
тамбур. Задернул перегородку за собой, раздернул перед собой... И замер.
"Слышу, - подумал он. - Совсем рядом. Рукой подать".
В горле пересохло. Забытые часы выскользнули из разжавшихся пальцев в
траву.
- Биссонет, - позвал он шепотом.
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
...И был пир, и стол ломился от яств, которые были приготовлены
руками хозяйки дома из всего, что еще утром росло в огороде, било крыльями
или блеяло во дворе. И подняты были из погреба кувшины с лучшим вином. И
безутешен был хозяин, требуя, чтобы все было съедено и выпито без остатка
еще до захода солнца.
Хозяин, ублаженный происходящим сверх всякой меры, сидел в позе Зевса
Олимпийского во главе стола. Хозяйка, субнавигатор Звездного Патруля в
отставке Джемма Ким, в длинном домотканом платье с причудливым узором,
пристроилась с краю, время от времени отлучаясь затем, чтобы обновить
стол. Она ничуть не изменилась за эти двенадцать лет, разве что стала
немногословной и приобрела едва заметную улыбку материнского снисхождения,
с которой глядела как на детей, так и на взрослых, отнюдь не исключая
мужа.
Кратов как почетный гость устроен был на дубовой скамье по правую
руку от хозяина, а на плече у него висла слегка захмелевшая Марси, которая
вполне освоилась с новым окружением. Магнус Мессершмидт, грузный и лысый,
похожий на известные портреты Черчилля, восседал напротив них в кресле,
каковое лично притащил для себя из дома. При знакомстве, осторожно пожав
руку Кратова, а затем приложившись губами к ладошке Марси, он деликатно
осведомился: "Ваша дочь? Изумительно прелестное дитя!" Марси хихикнула,
Грант захохотал. Кратов же совершенно потерялся, и пока он сконфуженно
искал слова, чтобы объяснить Мессершмидту всю степень его заблуждения, на
помощь поспешила Джемма. "Не следуйте традициям, Магнус, - сказала она,
мягко улыбаясь, - а судите-ка по себе..." Подруга толстяка, темнокожая
Авене, в изысканной прическе из миллиона тончайших косичек, с большими,
чуть звероватыми глазами и пухлыми лиловыми губами, туго затянутая в
тончайшую белую ткань, выглядела ненамного старше Марси. Не прошло и пяти
минут, как девицы сделались подругами на всю жизнь, в один голос хохотали,
синхронно налегали на чудесное грантовское вино и несколько раз срывались
из-за стола - обменяться нарядами.
Сорванцы-погодки Софокл, Спартак и Константин, пользуясь всеобщим
попустительством взрослых, присоединялись к трапезе набегами. Компанию им
составляли толстая белобрысая Кристина, дочь Магнуса от первой подруги и
кудлатый, похожий на обезьянку мулат Зигфрид, трех лет от роду, дитя
любовного союза с Авене.
В круговорот застольных бесед течением свободной мысли заносило самые
разнообразные темы.
Весьма поверхностно обсуждена была концепция пангалактической
культуры.
- Да, я фашист! - кричал Магнус, размахивая куриной ногой. - И я не
желаю, чтобы мои дети смешивали свою чистую алую кровь с той сомнительной
жидкостью, что циркулирует под хитином у всякой чешуйчатой мрази! Не
желаю, чтобы чьи-то поганые щупальца указывали Человеку прямоходящему
дорогу в будущее...
- Марси, держите Кратова за руки! - веселился Грант.
- Я держу, - ответила Марси. - И за ноги тоже. А зачем?
- И действительно, - сказал Кратов. - Только пировать мешаешь.
- Не надо говорить за моих детей, - вмешалась Авене. - Они сами
решат, с кем им мешать свою кровь, а с кем нет.
- Это и мои дети, - смутившись, возразил Магнус. - По меньшей мере
наполовину...
- Человечество давно уже нуждается в защите от космической экспансии,
- витийствовал он спустя мгновение. - И не столько от материальной,
сколько от культурологической. Эти искушающие бессмертную душу идеи
владычества над вселенной! Эти соблазны чужих звезд! Если так пойдет
дальше, всем нам уготован удел индейцев-майя. На протяжении веков те
строили великую цивилизацию. И потребовались недолгие годы, чтобы она
рухнула в прах под напором совершенно чуждой культуры конкистадоров, со
всеми европейскими прелестями, от гнусного алкоголя до не менее гнусных
болезней. И дело не в том, что оттуда, - Мессершмидт указал курицей в
хрустальные небеса, - на нас сыплются под видом даров и благодеяний чужие
разлагающие идеи. А в том дело, что мы не готовы к их восприятию, и
никогда не окажемся готовы, нам это все не нужно, и путь к совершенству у
нас свой. Мы можем воспринять идеи всех этих чешуйчатых монстров только
ценой отказа от своих идей! Ибо наша культура и то, что вы называете
культурой применительно к разнообразным насекомым и пресмыкающимся, а
также прочим тварям, о внешнем облике коих не будет извинительным и
упоминать в приличном обществе, а наипаче за столом, лежат в различных
плоскостях. И означенные плоскости не пересекаются! Господин Анастасьев
говорит...
- Не надо цитировать Анастасьева! - запротестовала Джемма. - Особенно
за столом.
- Что вы можете мне возразить, господин Кратов? - тоном ниже
осведомился Магнус, налегая брюхом на блюдо с шашлыком.
- Только одно, - спокойно ответил тот. - Всякие плоскости
пересекаются. Кроме параллельных, разумеется. Да и это лишь вопрос выбора
метрики и системы координат.
- Неубедительно! - фыркнул Мессершмидт.
- А вы и не хотите, чтобы я вас убедил...
Без какого-либо перехода разговор перешел на поэзию.
- Ненавижу современных поэтов! - шумел Магнус. - Всякий, кто овладел
грамотой и дорвался до паршивенького мемографа, уже мнит себя стихотворцем
и лезет самовыражаться...
- Да много ли вы читали современных поэтов? - ощетинилась Марси.
- Изрядно, дитя мое! Ну вот хотя бы это. - Мессершмидт завел очи и с
выражением продекламировал:
Лежу в луже.
Ложе - нет лучше...
- По-моему, прекрасно, - сказала Джемма. - Точно передано
мироощущение свиньи.
- Мне тоже приходилось отдыхать в грязевых ваннах, - сказал Кратов. -
И спал как убитый. Особенно после семидесяти часов непрерывного
бодрствования.
- Отнюдь не разделяю вашей снисходительности, - проговорил
Мессершмидт. - Зачем поэту исследовать мироощущение свиньи? Или он сам -
свинья, или все мы живем в хлеву!
- Ну, если рассматривать экологическое состояние Земли в целом, -
задумчиво произнес Грант, - то достаточно близко к этому...
- Вы даже не уловили ритмомелодики! - рассердилась Марси. - Это же
миниатюрный шедевр аллитерации! Прочтите дальше, и все станет понятно.
"Букет букв - буклет бука"...
- Бред брюха, - сказал Магнус. - Не желаю.
- Брат-плоддер, прикончи этот нескладный спор какой-нибудь цитатой, -
попросил Грант. - Если ты не изменил еще своим пристрастиям.
- Не пойму, чем это вызвано, - сказал Кратов. - Но из головы не идут
эти строки:
Стремнина
персиковых лепестков,
Летящих с обрыва
в ущелье теней.
Лишь здесь - небеса,
и земля - только здесь,
А не среди
людей...
[Ли Бо. Пер. с кит. Э.Балашова]
- Что тут непонятного, - проворчал Магнус. - Все так и есть,
поглядите по сторонам. У нас в долине разве жизнь?..
На небеса стремительно накатывало крыло ночной мглы. Зубцы горного
кряжа ясно выделялись на пронзительно-желтом фоне заката. Прохладными
волнами набегал ветерок. Грант послал старшего сына, кратовского тезку, за
гитарой. Прикрыв глаза, он просто перебирал струны - без связной мелодии,
без пения. На столе остались лишь вино и зелень. Мессершмидт перебрался
поближе к Кратову, прилег ему на плечо и тихонько жаловался:
- Вот и вы не принимаете меня всерьез, лишь обижаетесь... или
посмеиваетесь втихомолку. Дескать, чудак этот толстый Магнус, если не
сказать хуже! А я фашист, самый настоящий... одна фамилия чего стоит... и
мне страшно подумать, во что вы превратите этот мир после того, как я умру
и некому будет его защитить...
- Бросьте, Магнус, - утешил его Кратов. - Ну какой вы фашист? Разве
фашист мог бы любить такую женщину, как Авене?
- Мог бы, - убежденно заявил Мессершмидт. - Мою Авене всякий был бы
рад полюбить. А вы просто не знакомы с нашей философией, Анастасьева не
читали, он для вас все равно что смоляной факел в одно место. Побывали бы
вы хотя бы однажды на нашем слете. Это так красиво! Огни, черно-красные
повязки на рукавах, черные рубашки с белыми галстуками... И до слез жаль,
что вы не с нами, вы мне так нравитесь, слово чести!..
И Магнус растроганно прослезился у Кратова на плече.
Авене отняла у Гранта гитару и запела на своем странном языке такую
же странную песню, сверкая в сумерках выпуклыми белками глаз и крупными
ровными зубами, используя не столько струны старинного инструмента,
сколько его корпус вместо барабана. Магнус отнял мокрую щеку от
кратовского плеча, поглядел на подругу и прослезился вторично.
- Вы не поверите, Кратов, - сказал он. - Какая это женщина! Как я
счастлив, что она есть!..
Джемма загнала детей в дом и вышла оттуда переодетая в легкий
шелковый халат. Через плечо у нее было переброшено полотенце.
- Я иду на реку, - сказала она. - У нас тут своя горная река. Из
самых чистых снегов.
- И очень холодная! - прибавил Грант. - Подлинное испытание воли.
- Я желаю испытать волю, - объявил Мессершмидт. - Чтобы все поверили,
что я настоящий фашист!
- И я, - сказала Марси. - Никогда не купалась в настоящей горной
реке. Пойдем, Кратов!
- Идите, - сказал тот. - А я побуду один. Кто-то должен охранять дом.
Держась за руки, чтобы не оступиться в темноте, все двинулись по
узкой тропинке сквозь терновник. Голоса их становились приглушенными,
размытыми. Спустя какое-то время издали донесся чей-то восторженный визг.
Кратов подошел к изгороди, оперся о нее - хворост подозрительно
затрещал под ним. Над черными силуэтами гор, заливая их синим светом,
висела полная луна. Звезды казались близкими, колючими, как ледышки, и
такими же холодными. Все это небесное воинство глядело на одинокого
человека пристально и с укоризной. "Ну и на здоровье, - благодушно подумал
Кратов. Он испытывал необычайное, почти забытое чувство умиротворения. -
Не стану я нынче заниматься мемуарами. И вообще ни о чем не стану думать.
Я на своей планете и хочу заниматься тем, что мне больше нравится. А в
данный момент мне нравится стоять вот здесь, мерзнуть и ни о чем не
вспоминать".
До его слуха донеслось натужное сопение. Кратов рассеянно обернулся.
В десятке шагов от него некрупный снежный человек, бесформенной кучей
примостившись в закутке двора, справлял нужду. Красные глазки его
светились в ночи, будто два уголька.
- Ты, скотина, - сказал Кратов, брезгливо хмурясь.
Снежный человек глухо заворчал, но своего паскудного занятия не
прервал.
- Думаешь, коли человечество тебя опекает, так все позволено? -
зловеще спросил Кратов.
Решительной походкой - при этом его слегка покачивало, - он
направился к пакостнику. Тот вскинулся на дыбы и угрожающе взмахнул
могучей волосатой дланью. Кратов ловко увернулся, перехватил лапу и завел
ее за спину до самого затылка. Пыхтя и взревывая, снежный человек
попытался освободиться. От него разило прелым волосом и застарелым
звериным навозом. Под рыжей шкурой загуляли мышцы, лапа налилась железом.
Кратов тоже приналег. Свободной рукой перехватил ночного гостя за мясистый
загривок и, поднапрягшись, несколько раз ткнул его мордой в содеянное.
- Не ходи сюда, - приговаривал он. - Не гадь и впредь не греши.
Снежный человек покорно снес унижение и даже прекратил борьбу. Должно
быть, он давно был готов к расплате за свое вредительство. Либо же вообще
не считал происходящее чем-то оскорбительным... Кратов отпустил его и на
всякий случай изготовился отразить возможную контратаку. Но мохнатый
злыдень проворно метнулся прочь. Ловко, даже не опираясь лапами,
перескочил через плетень и сгинул во тьме. "Не напугал бы женщин", -
запоздало подумал Кратов, переводя дух.
Он прислушался. Горы степенно молчали. Со стороны невидимой реки
доносился плеск и голоса. Ощущая себя подлинным защитником очага, Кратов
выждал еще с минуту и повернулся к дому.
Среди плотной стены терновника ему померещилась белая призрачная
фигура. "Неужели опять этот придурок? - подумал Кратов. - Нет, он дождется
от меня дубины по хребтине..." Он порыскал взглядом в поисках чего-нибудь
увесистого.
Но белым привидением оказалась Марси, нагая, мокрая и жутко холодная.
Это обнаружилось сразу, едва только она завидела его и по своему
обыкновению полезла целоваться.
- Кратов, я так устала, так хочу в постель... - бормотала она,
повиснув у него на шее. - И вся исцарапалась о колючки. Вот здесь и
здесь... Возьми меня на руки и унеси куда-нибудь.
- Где твоя одежда? - спросил Кратов растерянно.
- Не помню. Оставила где-то... Все равно этот комбинезон был не мой,
а Джеммы... не моего размера и совершенно мне не к лицу...
Кратов послушно отнес ее, обмякшую и почти невесомую, в неосвещенный
дом, в одну из гостевых комнат. Среди ночной тишины было слышно, как в
мансарде шепчутся дети. Должно быть, рассказывали друг дружке страшные
истории. В очередной раз Кратову весьма пригодилось умение видеть в
темноте: огибая беспорядочно расставленные самодельные кресла и тумбочки,
он нашел плед из грубой шерсти и укрыл им свернувшуюся в комочек Марси, а
сам прикорнул, привалившись к стене, у нее в головах. Марси внезапно
проснулась и завозилась под пледом.
- Кратов, - промолвила она ясным голосом. - Ты меня не понял. Я
сказала "в постель" не в смысле "дрыхнуть", а в самом древнем из смыслов.
- "Дрыхнуть" и есть наидревнейший смысл этой идиомы, - хмыкнул тот.
- Перестань притворяться. Ты отлично знаешь, чего я от тебя хочу.
Какой идиот спит в такую ночь? Может быть, плоддер-синоптик со своей
звездоходицей? Или этот расист со своей негритянкой? Или те чудаки, что
живут в здешних пещерах?!
Плед был отброшен за ненадобностью. От мнимой усталости не
сохранилось и следа. Кратов безропотно подчинился всем прихотям и
фантазиям. Он чувствовал себя безвольной игрушкой, но игрушкой, которой
такое положение вещей доставляет удовольствие.
- А сейчас я покажу тебе, как кролик облизывает шерстку, - шептала
Марси, деловито и властно опрокидывая его на спину. - Этого ты еще не знал
в своей Галактике.
- Знал, - попытался возразить он.
- И пусть, все равно это было НЕ ТАК...
Он не спорил, да Марси уже и не слышала его. Огромная, круглая, как
лепешка домашнего хлеба, луна плясала за окном.
- У тебя еще есть силы? - хриплым, незнакомым голосом спросила Марси.
- Я бодр, как самый юный юнец! - солгал он, сдерживая дыхание.
- Тогда ты должен увидеть, как взлетает феникс. Мне никогда еще не
хотелось такого с тобой. Но это вино, эта ночь, эти горы... мы так близко
к богам... не к христианскому богу, а к древним богам этих гор, которые
знали толк в настоящей любви...
- Я сделаю все, что ты просишь. Но, ради всего святого, не кричи так,
разбудишь детей!
- Каких детей... какие могут быть дети?..
Когда все кончилось, они молча лежали, утомленно переплетясь руками,
и слушали, как скрипят ступеньки под грузной поступью Магнуса, как Грант
ходит по двору и уговаривает Авене спеть с ним на голоса, как дети в
мансарде с приглушенным повизгиваньем швыряются подушками.
- Хочу дом, - вдруг сказала Марси.
- Вот этого я определенно не знаю, - смутился он.
- Опять ты дурачишься! Когда я говорю "дом", я имею в виду именно
дом. Из дерева или на крайний случай из камня. Ты умеешь строить дом?
- Конечно, нет!
- Нашел чем гордиться! Болтать с нелюдями обо всякой ерунде любой
сумеет... Хочу, чтобы ты купил землю, выстроил дом. А я, так уж и быть,
стану рожать тебе детей. Но пусть это будут девочки, тогда я сама стану их
воспитывать.
- Дети - слишком серьезное дело, чтобы доверять его женщине, -
попробовал отшутиться он.
- Почему мы носимся по всей планете как угорелые? - капризно спросила
Марси. - Мечемся, рыщем... Как будто за нами гонятся.
- Но ведь ты любишь путешествовать! - удивился Кратов.
- Я БЕШЕНО люблю путешествовать. Но то, чем мы занимаемся с тобой уже
битый месяц, сильнее напоминает змеиный бег.
- Что, что?!
- Ты видел, как бегают змеи? Они не умеют двигаться по прямой. Только
рывками - вправо, влево. Куда угодно, лишь бы не вперед.
- А я и не хочу вперед. Это я там, - Кратов ткнул перстом в небеса, -
буду ломить по прямой. А здесь я намерен освоить возможно большее
пространство за отмеренный мне срок. Вот и кидаюсь - вправо, влево.
- Кто же, любопытно узнать, намерял тебе этот срок?
- Судьба, Марси, судьба...
Он вспомнил давешний разговор с Грантом и едва удержался, чтобы не
добавить невпопад: "По прозвищу "Удача".
Марси вдруг отстранилась и, прищурившись, оценивающе оглядела его с
ног до головы. Кратову сразу захотелось отыскать плед.
- Ты роковая личность! - сказала девушка. - Признайся: тебе назвали
точную дату твоей смерти, и ты спешишь исполнить свой долг.
- Фантазерка ты моя белобрысая, - умилился Кратов.
- Но вот загадка: в чем он, твой долг? Я бы еще поняла, попытайся ты
наставить на путь истинный эту заблудшую диву, как ее?.. Рашиду...
- А можно? И, кстати, почему - заблудшую?! Чем ее путь хуже нашего?
Она живет как считает нужным.
- Когда ты рассказывал мне о том, что произошло с вами, я ожидала
увидеть потерянного, согнутого прошлым человека. Но ведь она не такова!
Непохоже, что она согнулась.
- А кто говорил, что она непременно должна киснуть и хныкать?
Напротив: из слов Милана следует, что Рашида живет активно и насыщенно.
Буквально не дает себе ни минуты роздыху.
- По-моему, она изо всех сил старается разрушить свою личность, и как
можно скорее! Или делает вид, что старается. Тебе так не показалось?
- Показалось... Если мы не обманываемся в наших мимолетных
впечатлениях, то один Бог знает, какая встряска нужна, чтобы вывести
Рашиду из этого саморазрушительного пике. Катаклизм? Война?.. На старушке
Земле с ее размеренным, патриархальным укладом я не могу вообразить ничего
достойного. Иное дело Галактика. Но туда ее не заманить никакими
коврижками. Я проверял: за двадцать лет Рашида ни разу не покидала Землю.
И ничем всерьез и подолгу не занималась.
- Не понимаю, как можно отдыхать двадцать лет кряду. Это скучно. Это
даже неприлично. Это что-то болезненное. Окружающие кормят ее, одевают и
обихаживают, а она - развлекается!
- Можно подумать, она одна такая! - с легким оттенком ревности
заметил Кратов. - Я читал отчет Планетарной службы занятости, где сказано:
от двадцати до пятидесяти миллионов человек ведут праздный образ жизни. А
ты, милое дитя, рассуждаешь, как вульгарный утопист. Причем
марксистско-ленинского толка! Ну, это как раз возрастом и объясняется.
Только несмышленыш с его черно-белым радикализмом и может требовать, чтобы
всякому - по труду.
- Между прочим, это христианская норма! А марксисты, наоборот,
обещали каждому по потребностям.
- И христианство ты понимаешь поверхностно. "Если хочешь быть
совершенным, продай имение твое и раздай нищим, и будешь иметь сокровище
на небесах..." Или что-то в этом роде.
Марси помолчала. Потом сказала с иронией:
- Мы с тобой такие крупные специалисты. Что по марксизму, что по
христианской этике...
- Во всяком случае, меня не обременит прокормить своими трудами
сотню-другую нахлебников, - пробормотал Кратов.
- На какие же средства она так резвится, твоя Рашида? - строго
спросила Марси.
- Ну, ей причитается некоторая пенсия от Корпуса Астронавтов...
- Есть предельно простой способ вывести ее из пике и заманить куда
угодно, - покачала головой Марси. - Ты придешь и позовешь ее за собой.
- Не приду, - возразил Кратов. - Куда я от тебя... после этой ночи?
- Все туда же - в Галактику, милый. Ты же звездоход.
- Не желаю спорить. Но не хочу сейчас даже думать об этом дне, хотя
он и близок. Ты рядом, и мне хорошо. Ты - как заслуженная награда старому
космическому волку за все лишения. И будь что будет.
- Уж не умыкнешь ли ты меня на свой Сфазис? - засмеялась Марси. -
Кому я там нужна, нераспустившаяся почка... Ведь я ничего не умею, ничего
не знаю. Единственное, что я освоила в мои годы - искусство любить и быть
любимой.
- Да, но ты освоила его в совершенстве!
- ...Ты постоянно будешь уноситься в темноту и неизвестность,
встревать в переделки, а я обречена слоняться по вашим райским кущам, где
полно яблок и ни одного завалящего змея!
- Поступим так, - сказал Кратов уверенно. - Ты поступаешь в ближайший
институт ксенологии... например, в Сорбонну или Сан-Марино... через четыре
года покидаешь его стены сложившимся специалистом, и я забираю тебя на
Сфазис. Будем встревать в переделки вместе. Правда, существует нелепое
предубеждение против женщин-ксенологов, но стереотипы для того и
воздвигаются, чтобы их ломать.
- Фантазер ты мой темноликий, - промолвила девушка. - Живешь какой-то
потусторонней жизнью, придумываешь Бог весть что. Наверное, вы все чуточку
ненормальные... Пока мы только подбирались к горной речке, которая больше
похожа на ручей, Джемма уже искупалась. Вышла на берег, села на камень.
Думаешь, она глядела на нас? Нет, она тихо сидела и глядела на звезды. И
лицо у нее при этом было такое... такое...
В окно осторожно поскреблись.
- Кратов, - тихонько позвал Грант. - Как ты можешь спать, когда мы
двенадцать лет не виделись и не увидимся столько же?!
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. ГНЕЗДО ФЕНИКСА (3)
Их было десятка полтора, а вовсе не целая орда, как померещилось
Кратову поначалу. Довольно высокие - хотя это отчасти скрадывалось их
странными, раскоряченными, на полусогнутых ногах, позами. На вид очень
худые, даже изможденные. Обряженные в некое подобие глухих гимнастических
трико грязно-песочного цвета и в мешковатые грубые накидки с небрежно
отброшенными капюшонами.
Немыслимо, неправдоподобно, мистически похожие на людей.
Если бы не жесткие пепельные волосы, вздыбленные на манер петушиных
гребней - что, впрочем, могло оказаться попросту прической. Если бы не
многоцветные разводы на впалых щеках и залысых лбах - что даже издали
сильно смахивало на заурядный ритуальный грим.
Биссонет охнул.
- Миллион дьяволов! - запричитал он. - Да ведь это же Видящие Внутрь.
Все кастовые признаки налицо - и униформа, и раскраска... Вот это удача!
Дилайт, Дилайт, где же вы?!
- Что нужно сделать, чтобы вступить с ними в контакт? - шепотом
спросил Кратов.
- Для начала знать их язык! - раздраженно зашипел Биссонет - Я не
готовился к прямому общению специально, я теоретик... У меня, если угодно,
даже борода не сбрита!
- При чем тут борода?!
- Отклонение от стереотипа, вот при чем! Аафемт не имеют волосяного
покрова на лице, и никто не знает, как они отнесутся к нашему обычаю
отпускать усы и бороды. Быть может, это пробудит в них отвращение...
- А то, что Джед у нас чернее ночи, разве не отклонение от
стереотипа?
- Это пустяки, видели бы вы, как они расписывают себя на культовых
обрядах! Отчет Хоффмана-Элула, раздел шестой...
- Послушайте, ксенолог вы или нет? - разозлился Кратов. - Начинайте
как умеете, ведь такой шанс может больше не выпасть.
- Что, к черту, начинать?! Я никогда этим не занимался, откуда мне
знать, что делать в подобной ситуации...
Аафемт молча разглядывали людей, не сделав за все время ни единого
движения. Словно кому-то взбрела в голову фантазия окружить "иглу"
экстравагантными восковыми фигурами.
- Мощная от вас ксенологическая поддержка Дилайту, - язвительно
произнес Кратов. - Уж лучше бы мотали вы, в самом деле, на Землю!
- Так ведь я и хотел!.. Знаете что? - вдруг встрепенулся Биссонет. -
Попробуйте скрестить руки над головой... вот так...
- А, помню: готовность к переговорам. Только кто эти переговоры
поведет? Мы же оба, как выяснилось, такие крупные специалисты.
- Вы, вы поведете, - нетерпеливо сказал Биссонет. - А я буду научным
консультантом.
Кратов едва удержался, чтобы демонстративно не пожать плечами. Кто
мог ведать, как этот его естественный порыв будет воспринят Видящими
Внутрь... Он шагнул вперед, чувствуя себя как перед прыжком в черную и,
должно быть, пронзительно ледяную воду, и вскинул скрещенные руки.
Ближний к нему Аафемт, чей гребень был вымазан оранжевым, издал
хриплое карканье и развел в стороны свои костлявые конечности, обмотанные
серым тряпьем.
- Отлично! - шепотом воскликнул Биссонет. - Отлично, Кратов! Они идут
на контакт. Скажите им что-нибудь на языке Иовуаарп... афоризм
какой-нибудь... но непременно в контексте переговоров. - Кратов дернулся
было, чтобы спросить, как долго придется держать руки над головой, но
Биссонет опередил его: - Теперь жесты значения не имеют, можете хоть на
ушах стоять. Однако постарайтесь покуда не обращаться ко мне: языковой
мешаниной вы совершенно собьете их с толку.
Кратов кивнул. "Вот влип! - подумал он. - Что же изречь такого
нетленного?!"
- Долго думаете! - прошипел Биссонет.
"Как нарочно, из головы все вылетело... И поджилки трясутся. Это
тебе, брат-плоддер, не фогратором орудовать! Но как же они похожи на нас,
даже оторопь берет. Любого возьми, убери этот дурацкий гребень, умой как
следует... переодевать не обязательно, на Земле и не так еще
разгуливают... Ведь не распознаешь среди резвящейся публики вечерком
где-нибудь на бульваре Тысячи Звезд, глазу не за что зацепиться!"
Он набрал полную грудь воздуха и на едином дыхании, но раздельно, в
полном соответствии с орфоэпическими нормами доминирующего диалекта
Иовуаарп, тщательно выверив интонацию, произнес:
- Йюнаиуааворзмаднулгалмаабаймо!
Восковые фигуры отпрянули единым порывом, будто Кратов у них на
глазах вдруг обратился в трехглавого дракона и каждой пастью изрыгнул
клубы ядовитого дыма пополам с пламенем. Некоторые даже обхватили головы
руками.
- Что вы там ляпнули? - тихонько взвыл Биссонет. - Аафемт в панике,
сейчас в обморок попадают... Немедленно исправляйтесь, злосчастный!
Кратов молчал, лихорадочно соображая, что же приключилось. На его
взгляд, ничего предосудительного он не изрек, уж во всяком случае -
способного породить такой ужас. Всего лишь возгласил классическую формулу
приветствия, принятую между близкими, но давно не встречавшимися друзьями.
Кажется, это была пространная цитата из какого-то литературного
произведения. Отчего она произвела столь сильный и неожиданный эффект на
слушателей, можно было только гадать...
Но в эту минуту отверз уста все тот же передний Аафемт, между тем как
остальные, вновь обратившись в раскоряченных истуканов, почтительно
внимали ему. Что касалось Кратова, то он даже скривился от напряжения,
стараясь ничего не упустить из вложенного либо - что было, пожалуй, точнее
- упрятанного в не такую уж и длинную гиперфразу смысла.
- Чужегость знает древнесокровенное, - сказал Аафемт. - Видящие
Внутрь содрогнуты. Потрясены-удивлены-напуганы. Чужезвучное
древнесокровенное было погребено в забвении. Инослышащий-не-Видящий-Внутрь
был бы потрясен-озлоблен-возбужден. Угроза постыдной смерти, без будущего
имагопревращения, утрата личновечности. Но Видящие Внутрь также и
потрясены-удивлены-умилены: Истиносвет не угасает в
пространствевечновремени.
Аафемт говорил медленно, запинаясь и даже останавливаясь, с явным
трудом подбирая семантические кирпичики в наспех возводимое здание
гиперфразы. Видно было, что познания его в метаязыке Иовуаарп поверхностны
и бессистемны. Кратов этому был только рад. Примерно равное невежество
ставило его на одну доску с собеседником.
- Не Чужегость, но Дружегость, - произнес он. - Жаждапоиск
Истиносвета ведет-соединяет нас.
- Видящие внутрь потрясены-успокоены-обрадованы.
Дружегость-Первый-Знающий говорит-понимает древнесокровенное... Также и
Дружегость-Второй-Странный?
- Дружегость-Второй-Странный говорит-понимает иначе. Нужно разъяснять
древнесокровенное чужезвучным. Квант древнесокровенного - много квантов
чужезвучного. Это необходимо.
- Нет препятствий.
Облегченно вздохнув, Кратов обернулся к изнывавшему от нетерпения
Биссонету:
- Они не возражают, чтобы я переводил вам сказанное.
- Послушайте, Кратов, вы хотя бы отдаете себе отчет во всей
абсурдности происходящего? - возбужденно спросил ксенолог.
- Что еще вам неладно? - нахмурился Кратов.
- Нет, это поразительно! - воскликнул Биссонет. - Я, выдающийся
ксенолог-теоретик, присутствую при контакте в непристойной роли стороннего
наблюдателя. В то время как некий субъект, которому наши проблемы, мягко
говоря, чужды, комильфотно болтает с инопланетянином на его же языке. Да
еще делает вид, что это вполне в порядке вещей!
Кратов растерянно улыбнулся. Он и в самом деле совершенно упустил это
из виду.
Среди Аафемт, ожидавших продолжения переговоров, понемногу нарастал
легкий шум. Они уже не торчали подобно манекенам, а нетерпеливо
раскачивались из стороны в сторону. Некоторые придвигались поближе к
"иглу", перебрасываясь короткими фразами на своем языке. Похоже, что-то
сильно беспокоило их. Наконец кратовский собеседник всплеснул руками -
грубая накидка за его спиной вскинулась парусом.
- Всеопасность, - сказал он. - Серебряные Змеи. Дружегости
мнимобеззащитны-приступны. Есть желание обладать. Видящие Внутрь
законопреступны, многоблизки к запретному. Есть намерение уничтожить.
Всенеобходимость избежать-исчезнуть.
- Чего они засуетились? - насторожился Биссонет.
Кратов не ответил. Он перевел взгляд себе под ноги. На оставленные
Татором часы. Песочная горка в нижнем полушарии, казалось, и не думала
прибывать. Долго, ох как долго еще...
- Они почуяли Серебряных Змей, - сумрачно сказал Кратов. - И хотели
бы уйти.
- А мы как же?
- Нас тронуть Змеи не посмеют, - промолвил Кратов без особой
уверенности. - Хотя у них "есть желание обладать"... Нам ничто не грозит,
- добавил он поспешно. - Запремся в "иглу". Переждем. В конце концов,
отстреляемся.
- Переждем, отстреляемся! - с раздражением сказал Биссонет. -
Плоддерская терминология. Нельзя ксенологам отстреливаться, запомните раз
и навсегда. Иначе они из ученых превращаются в конкистадоров!
- Это я помню неплохо, - сказал Кратов сквозь зубы. - Насчет
"отстреляться" - это действительно плоддерский юмор.
- К тому же, вы все время забываете, что перед нами не какая-нибудь
вдоль и поперек изученная социальная группа партнеров по контакту, а
Видящие Внутрь! Гонимая элита, загадка, воплощенный миф. А вы -
переждать... Сами же говорили про шанс.
Кратов посмотрел на взволнованного Биссонета с недоумением. Таким он
его еще не знал: азартным, собранным, нацеленным на поступок... И, похоже,
напрочь позабывшим о собственной исключительности.
- Что вы задумали? - спросил он.
- Идти за ними, естественно. Не упускать, держаться за них, как черт
за грешную душу...
- А вам не страшно?
- При чем тут мой страх? - возмутился Биссонет. - Судьба контакта на
карте! Впрочем, - он скорчил сатанинскую ухмылку, - вы можете запереться в
"иглу" и переждать, как и собирались.
- Будь я один, - сказал Кратов, - так бы и поступил. Но поскольку
здесь еще и вы...
- ...то я погоню вас перед собой пинками! - взорвался ксенолог. -
Потому что я не владею языком, а вы по странному капризу обстоятельств
владеете!
Передний Аафемт, не оборачиваясь, каркнул что-то своим спутникам, и
те проворно попятились в травяные заросли, уродливыми тенями растворяясь
между кактусами.
- Уходят! - завопил Биссонет.
И вдруг, быстро оглядевшись по сторонам, упал перед Кратовым на
колени.
- Могу и так, - прошипел он с ненавистью. - Меня не убудет. Только
поскорее за ними. Пожалуйста... Я один и в самом деле ни на что не гожусь.
- Да вы с ума сошли! - воскликнул Кратов, шарахаясь.
- Мужчина вы или кто? - Биссонет немедленно поднялся, брезгливо
отряхивая брюки. - Тоже мне - плоддер! Сопляк, маменькин сынок... А-а! -
Он с досадой отмахнулся и бегом устремился вдогонку за таявшими в
пепельных сумерках силуэтами.
Кратов ошалело смотрел, как он удаляется, поминутно спотыкаясь на
всякой рытвине и неловко взмахивая руками, чтобы не упасть.
- Схлопотал? - спросил он себя.
Потом, словно очнувшись от гипноза, сорвался с места и бросился в
"иглу". Попробовал вызвать корабль - безуспешно. То ли атмосферные помехи
буйствовали, то ли как раз происходил очередной пространственный маневр...
Суетливо тыча пальцами в сенсоры мемографа, наговорил коротенькое, в две
фразы, послание Татору. Свалил в подвернувшийся пластиковый мешок наличный
трехчасовой запас продуктов. Схватил было фогратор. И тут же бросил. "Нет,
стрелять мы больше не станем..."
Выскочив наружу, тщательно "заговорил" вход. Чтобы никаким незваным
гостям - Серебряным ли Змеям, иным ли опасным пресмыкающимся - туда не
прорваться. По крайней мере, до возвращения корабля. Тяжко вздохнув, с
тоской поглядел в пыльное небо.
Нет, чуда не предвиделось. Где-то на высокой орбите Татор ожидал
рандеву с трампом, чтобы пересадить туда Вилгу. Слабого в коленях,
зеленого, впавшего в дурноту от сумасшедшей гонки. И, должно быть, упорно
твердящего самому себе, что его личные ощущения - пустяки, когда речь идет
о судьбе контакта.
Кратов нагнал Биссонета на старой, хорошо им обоим знакомой тропе
между кактусов. Тропой ее можно было назвать с известной натяжкой: ни
единая травинка здесь не была примята тяжелыми ботинками пришельцев с
Земли. Просто этим путем ежедневно, выходя на поиски, проплывала
"туатара".
Но сейчас Биссонет потерянно топтался на месте.
Тропы не было. Прямо среди поля багряной травы зияла сырая черная
пасть бездонного провала. Можно было только гадать, как он возник, что за
тайные силы выбили его в многострадальном теле планеты.
Зато теперь отчетливо проявлялся еще один смысл, вложенный в кастовое
имя здешних интеллектуалов.
Потому что Видящие Внутрь уходили в эту жуткую прорву спокойно, не
оглядываясь.
И они следовали в эту же прорву за Видящими Внутрь, но оглядывались
на каждом шагу.
Когда они углубились на добрый десяток витков колоссальной винтовой
лестницы, что-то страшно заскрежетало, сверху посыпались и застучали по
щербатым ступенькам комья сырой земли. Кратов присел, втянул голову голову
в плечи. Биссонет непроизвольно попятился к нему, хватая перекошенным ртом
насыщенный гнилыми испарениями воздух.
Тяжелая, неправильных очертаний крышка медленно, как во сне, наползла
на лоскут пепельного неба в вышине, замыкая всякую дорогу к отступлению. И
стало темно.
Биссонет слепо вытянул перед собой руки.
- Что же это, Господи?.. - спросил он рыдающе. - Кратов... где вы?
- Здесь, - отозвался тот. - В двух шагах. Не волнуйтесь, я вижу в
темноте. Врасплох нас никто не застанет.
- Что же мы теперь станем делать?
- Как что? Изучать интеллектуальную элиту, вы же к тому стремились.
Тем более, что обратной дороги у нас все равно нет. Дайте руку, я поведу
вас.
Биссонет, поколебавшись, протянул на голос дрожащую ладонь.
Шедший чуть впереди Аафемт аж с двумя гребнями на голове вдруг
вскинул тощие конечности и хрипло каркнул. И тотчас же огромное
пространство подземелья озарилось. В расселинах стен ожили и налились
неверной голубизной клубки призрачного света. Кратов инстинктивно
зажмурился, опасаясь увидеть факелы... Но это не было обычным огнем и не
тревожило в нем никаких тайных страхов.
- Прекрасно, - сказал Биссонет и тут же отнял руку.
Не прошло и минуты, как он уже обрел весь прежний апломб. И теперь
бодро, вприпрыжку одолевал ступени, даже не оглядываясь на поотставшего
Кратова.
Тот осторожно приблизился к самому краю ничем не огороженной
лестницы. Заглянул вниз.
Гигантский, метров пятьдесят в поперечнике, колодец. Глухая темнота,
напрочь застилающая дно, если оно вообще существовало. Насколько хватало
глаз - ступени, ступени, ступени. Словно внутренняя резьба в каменной
трубе. И беспорядочно разбросанные повсюду светящиеся клубки. Аафемт
растянулись в цепочку, передние из них шествовали уже добрым десятком
витков ниже.
Биссонет вдруг ойкнул и невнятно выругался. Скособочившись, сделал
еще пару неуклюжих шагов и привалился к стене.
- Ну, конечно же, - сказал он с досадой. - Эти ваши дерьмовые
ботинки... Я подвернул ногу.
- Ботинки ни при чем, - сказал Кратов, подходя. - Во всем виноваты
диваны.
- Какие, к черту, диваны?! - окрысился Биссонет.
- Мягкие, - пояснил Кратов. - Очень удобные. От которых так нелегко
каждым утром отдирать задницу и бежать километров пять туда и пять
обратно. По солнышку и свежему воздуху. Или по дождичку и опять-таки
свежему воздуху... Покажите мне свое увечье.
- Вы и врачевать в плоддерах научились?
- В меру необходимости...
Шепча проклятия, Биссонет стянул ботинок. Кратов присел на корточки,
помял его бледный голеностоп, несильно подергал за пятку. Ксенолог
тихонько взвыл.
- Пустое, - сказал Кратов. - Сейчас я отключу нервы, чтобы не мешали.
- Он коротко и сильно надавил на сокровенную точку над внутренней
лодыжкой. - Полчаса полной неподвижности - и потрюхаем дальше.
- Но все еще болит! - сказал Биссонет сварливо.
- У сороки болит, у вороны болит, - пробормотал Кратов. - А у вас
заживет.
- Что вы городите, какая, к черту, сорока?!
Негромко захрустел щебень под чьей-то поступью. Кратов обернулся. Это
был уже знакомый Аафемт с оранжевым гребнем. Он стоял молча, уперев
немигающие стеклянные глаза в моментально притихшего Биссонета.
- Странный повредил ногу, - быстро сказал Кратов. - Нужен отдых.
- Но Знающий может идти, - после небольшой паузы сказал Аафемт. -
Странный отдохнет и догонит.
- Странный не догонит, - возразил Кратов. И, усмехнувшись, добавил: -
Он Странный во всем. Может идти неверно и упасть. Его ум действует иначе,
и конечности не подчиняются уму. За ним нужен присмотр.
- Тогда он не Странный, - сказал Видящий Внутрь, и в его словах
Кратову почудилось скрытое благоговение. - Он Святой и мог бы обрести
имагопревращение до срока, если бы не был Чужим.
Тьморожденный-Тьморождающий Дракон останется подле него столько, сколько
потребуется.
- Тьморожденный-Тьморождающий Дракон - тот, кто говорит со мной? -
осторожно уточнил Кратов.
- Знающий знает, - ответил Аафемт и сел где стоял, подоткнув под себя
полы серой хламиды. И в его словах снова слышалось не менее двух смыслов.
Биссонет, загодя сморщившись, пошевелил больной ступней.
- Не болит, - сказал он удовлетворенно. - О чем вы толковали с этим
аборигеном?
- О вас. Тьморожденный-Тьморождающий Дракон... Тьфу, наградил же
местный бог имечком!
- Ну так окрестите его как-нибудь покороче, - предложил ксенолог. -
Все в вашей власти. Темнород, например...
- По сути верно, но смысл расплывается, - Кратов нетерпеливо пощелкал
пальцами. Аафемт не без любопытства покосился на него и, лениво выпростав
руку из своего тряпья, попытался воспроизвести этот жест. - Ладно, нарекаю
его просто Тьмеон.
- Фу, пошлость! - скривился Биссонет. - Бульварщина! И, разумеется,
вы просто не могли обойтись без нелепых аллюзий.
- Каких еще аллюзий?!
- Бросьте прикидываться поленом! Тьмеон, Археон...
- Мне и в голову ничего подобного не приходило! - попытался
оправдаться Кратов. - Ну, неважно... Так вот, этот Тьмеон пришел к выводу,
что вы святой.
- Вот как? - Биссонет расправил плечи, приосанился. - Что же, не он
первый...
- Впрочем, я мог ошибиться в переводе, - ядовито произнес Кратов. -
Кажется, он хотел назвать вас юродивым.
Время исчезло.
Возможно, его течение сохранялось еще по ту сторону тяжкой плиты, что
пролегла между дневным светом и подземной мглой. Сейчас в это верилось с
трудом. Здесь было только пространство. Его можно было преодолевать,
наматывая все новые и новые витки лестницы. Сколько их осталось позади?
Никто не считал, а Тьмеон, добровольный проводник, каждый раз давал
несоразмерные сведения... Пространство это можно было вдыхать, кривясь от
отвращения, но с неизбежностью привыкая к его сырости и склепной
затхлости. Или даже просто ощущать, сидя возле одной каменной стены и
посылая взгляды по-над пропастью в противоположную, точно такую же, возле
которой ты то ли пребывал полчаса назад, то ли спустя те же полчаса еще
пребудешь.
Никто больше не спрашивал: "Куда мы идем?" Хотя бы потому, что ответ
был заведомо не известен. Но иногда на лице Биссонета внезапно проступала
тень смущенной улыбки, и он гнал ее, тряся головой и хмурясь. "Идиот,
самонадеянный болван! - думал он. - На подвиги во имя науки потянуло. Твое
место - за рабочим столом. Да, да, в мягком, черт возьми, кресле! И твой
рабочий орган прежде всего голова, а не ноги..."
Кратов же в такие минуты тоскливо поднимал голову и бурчал себе под
нос: "Эл, должно быть, уже прилетел. Ищет нас, беспокоится". Поначалу он
пытался вызвать корабль по своему браслету - безуспешно. Экран браслета
молча таращился на него мертвенно-мутным бельмом. И Кратов оставил эти
попытки.
Только по лицу Тьмеона ничего нельзя было прочесть, а сам он не
произносил ни слова, если к нему не обращались.
Можно было спускаться еще ниже. А можно было сесть и сидеть вытянув
ноги. Этим ничего не менялось.
Они и сидели сейчас.
- Что это? - спросил Кратов притулившегося неподалеку Тьмеона, тыча
пальцем перед собой.
Тот приоткрыл веки, густо и неряшливо накрашенные синим.
- Палец, - ответил он.
- Перестаньте, Кратов, - сказал Биссонет раздраженно. - Как вам не
надоело?! У меня уже уши заложило от вашего гундежа.
Он устроился на камне, вытянув больную ногу. В данный момент нога,
впрочем, не болела, но и для продолжительной ходьбы не годилась. По лицу
ксенолога, оставляя грязные дорожки, стекали капли пота и пропадали в
бороде. Было жарко, хотя из колодца бил мощный воздушный поток, - этакая
естественная вентиляция, - и растекался где-то под темными сводами...
Кратов сердито отмахнулся. Хотя, следовало признать, у него самого голова
шла кругом.
- На что указывает палец? - уточнил он.
Тьмеон плавно перевел взгляд на призрачный светящийся клубок,
угнездившийся в трещине скалы.
- Вода, - сказал он.
- Вот-вот, - позлорадствовал Биссонет. - А полчаса назад это был
"ветер". А десять минут назад - "покрывало". А спустя пять минут это будет
нечто не произносимое вслух в приличном обществе. Что мешает вам обозвать
эти штуковины "светильниками" и никогда впредь к данной теме не
возвращаться?
- Это не вода, Тьмеон, - настаивал Кратов. - Вода течет. Вода
холодная. А это иное.
- Вы еще приведите ему химическую формулу, - съязвил Биссонет. - Если
вспомните...
- Это течет, - промолвил Тьмеон. - И оно холодное.
Кратов с кряхтением поднялся и подковылял к "светильнику". Приблизил
руку. Ладонь уловила ток прохладного воздуха.
"А если потрогать?" - подумал он бесшабашно.
- Не следует касаться, - сказал Аафемт. - Сначала будет гореть рука.
Потом все остальное. Потушить нельзя. А Знающему это не нужно. Ведь он
Чужой и не возродится после смерти.
Кратов пошарил в карманах брюк и к своему удивлению нашел непонятно
как очутившееся там металлическое стило. Осторожно погрузил его кончик в
трепетавшую субстанцию. Отнял стило - свет медовой струйкой потянулся за
ним.
- Не понимаю, - сказал Кратов. - Это не горение. Ясно хотя бы потому,
что у меня обостренная реакция на всякие экзотермические процессы. Но и не
люминесценция. Кончик стила уже разрушился. Что-то наподобие
ультрахолодной плазмы. Вялотекущая аннигиляция.
- Выбросьте, - сказал Биссонет равнодушно. - Вдруг ваш приятель прав
и эта дрянь хуже напалма?
- Это вода, - раскачиваясь из стороны в сторону, заговорил Тьмеон. -
Она течет, но вверх. Она холодна, но это холод смерти. И нет сосуда, чтобы
удержать ее. Наступит день, и вода просочится до самого верху. И затопит
собою весь мир и растворит его в себе. И рухнут строения, и растает слово,
и закружится водоворот. И не станет никого, но все возродятся.
- Ну, а дальше? - спросил Биссонет.
Кратов транслировал его вопрос Тьмеону.
- Это все, - гордо произнес Аафемт и умолк.
- Изустная мудрость, - прокомментировал ксенолог. - Речения, цитаты.
Местная Дхаммапада.
Кратов подобрал камешек и не глядя метнул его в темное жерло колодца.
Камешек сгинул без звука.
- Как долго нам идти?
- Чужие могут вернуться в любое время, - отозвался Тьмеон. - Видящие
Внутрь могут подниматься вечно.
- Дурацкая планета, - досадливо сказал Биссонет. - Дурацкий контакт.
Троглодиты на руинах Колизея. Вдобавок ко всему, чокнутые троглодиты. И
ненормальные ксенологи, жаждущие с ними общения... Мы можем ползти по этой
идиотской спирали километры и километры книзу и ничего не узнаем. Как
можно изучать их систему понятий, когда она меняется каждые четверть
часа?!
- Вы сами меня сюда затащили, - огрызнулся Кратов.
- Но я же не знал, что эти Видящие Внутрь никакие не мыслители, а
попросту местные сумасшедшие!
- Быстро же вы их развенчали... Здесь что-то не так. Скорее всего, мы
неверно их понимаем. И в этом бреду есть смысл, но от нас он постоянно
ускользает. Ведь понимают же они друг друга!
- Вы уверены? Впрочем, чтобы убедиться в этом, нужно хотя бы два
Видящих Внутрь. И диалог между ними. И чтобы мы понимали каждое слово, а
не через пень-колоду. Налицо же только один...
- ...и общаемся мы с ним на языке, который оба знаем примерно
одинаково. Одинаково паршиво. Он находит неверное слово, а я вдобавок
неверно перевожу.
Биссонет пожал плечами:
- Довольно банальная ксенологическая ситуация. Такое творится сплошь
и рядом... Впрочем, Кодекс о контактах до сей поры не предусматривал
ситуации, когда одна из сторон, участвующих в контакте, не в своем уме.
Возможно, Дилайт уцепился за этот клинический случай только затем, чтобы
пополнить Кодекс новым разделом и так увековечить свое имя.
- Чепуха, - сказал Кратов. - Его интерес в другом.
- Конечно, Дилайт был прав, - мрачно сказал Биссонет, шевеля носком
здоровой ноги. - Такого контакта у нас еще не было. И если когда-нибудь
удастся его раскрутить до конца - во что лично я не верю - мы неминуемо
набредем на какие-то феерические тайны. И все наши модели, в том числе и
ту, которую прямо сейчас в дикой спешке лепит Вилга, можно будет потереть
о голову и засунуть в задницу... В самом деле, этим ступеням не одна
тысяча лет. Кто и зачем их построил? Кто прорыл эту циклопову шахту? Кто
придумал эти механизмы, которые открывают и закрывают чудовищные люки в
земле так, что снаружи не остается никаких следов? Ясно, что не Аафемт.
Тогда кто, дьявол побери?!
- Мне кажется, вскоре обнаружатся еще более занятные механизмы, -
заметил Кратов.
- Ваш мифический протопульсатор?
- Да нет, здесь это сошло бы за игрушку...
- Планета-артефакт? - Биссонет возмущенно фыркнул. - Фантастика...
Впрочем, иногда меня тоже преследует чувство, что с каждым витком лестницы
мы приближаемся к первоистокам Галактического Братства. Но я с ним
героически сражаюсь... Жаль, Дилайту не пришло в голову прибегнуть к
интроскопии местности, это же так и напрашивалось. Одно я знаю точно:
никакие Видящие Внутрь не дадут нам ответа. Вы тоже были правы: они здесь
посторонние и пользуются чужим добром в своих целях. И наверняка не по
назначению. Спросите его об этом. Воображаю, что он вам наплетет.
Кратов покосился на своего собеседника. Тьмеон с отсутствующим
выражением размалеванного лица сидел на корточках, привалившись к стене.
Откуда-то сверху по камню сбегал тонкий ручеек и терялся у него между
лопаток. Тьмеона это не беспокоило. В такой раскраске и с таким петушиным
гребнем на голове он походил на дремлющего гурона из романов Фенимора
Купера. Во всяком случае, Эл Татор со своей косичкой ему в подметки не
годился.
- Кто вы? - спросил Кратов. - Откуда вы пришли? И зачем?
Тьмеон задумчиво скосил рот.
- Этого никто не знает, - сказал он.
Озадаченный Кратов хотел было уточнить свою мысль, но Аафемт вдруг
продолжил:
- Это знают все. И никто не задает вопроса, который не подразумевает
ответа. Есть знание и есть запретное знание.
- Табу! - провозгласил Биссонет и поднял палец.
- Чужие ищут ответов, - сказал Тьмеон. - Они домогаются запретного
знания. Какой в том прок? Разве от этого прояснится их ум? Нет, он будет
занят суетными мыслями, отравлен Ложнотьмой и в решающий момент не обретет
полной силы. Сила ума - в его свободе. А его свобода - в ясности. Таков
Истиносвет. Думай о том, что видишь, а не о том, что видел когда-то.
Скрытое от глаз не существует. Скрытое во временах не существует вдвойне.
Таков Истиносвет.
- Нет, это не табу, - сказал Биссонет. - Это философия. Примитивный
солипсизм.
- Почему же такое знание запретно? - спросил Кратов.
- Оно не запретно. Никто не может запретить другому знать. Но каждый
должен запретить самому себе путь мыслей, ведущий в тупик. То, что не
видно - тупик, Ложнотьма. То, что прошло - тупик вдвойне, Ложномрак.
- Значит ли это, что для Аафемт не существует прошлого?
- Это так.
- Но существует ли для вас будущее?
- Чем прошлое отличается от будущего? Посмотри на эту лестницу. Ее
спираль замкнута и бесконечна. Можно идти в любом направлении сколько
хватит дыхания. Но ты всегда придешь в то место, откуда начал свой путь.
Или же никогда и никуда не придешь. Чем дорога наверх отличается от дороги
вниз? Ничем, ибо ступени одинаковы.
- Идя наверх, я могу достичь дневного света.
- Это иллюзия. Быть может, ты достигнешь его опустившись до самого
низу.
Кратов помолчал. В этот момент ему показалось, что он и в самом деле
не помнит уже, откуда и куда они идут. И уж совершенно точно не знает, для
чего они это затеяли.
- И все же прошлое существует, - сказал он. - Тьмеону открыт
Истиносвет. Но кто-то однажды произнес перед ним первое слово истины.
Тьмеон знает древний язык, иначе мы не могли бы понимать друг друга. Но
кто-то научил его этому языку и всем прочим языкам этого мира! И тот, кто
сделал это, должен был знать эти языки, а путь его озарен был
Истиносветом. Так образуется цепь от прошлого к настоящему. И Тьмеон
способен продолжить ее в будущее, передав луч Истиносвета другому Видящему
Внутрь, который еще не рожден.
- Это не так, - сказал Аафемт. - Тьмеон узнал все языки, едва только
был рожден. Истиносвет пришел к нему еще в утробе. Поэтому он и зовется
Видящий Внутрь.
- Непонятно, - сказал Кратов.
- Мне тоже, - признался Биссонет. - Передача знаний в виде
наследуемых инстинктов или что-нибудь в этом роде. В прежних отчетах
миссии Дилайта такое не упоминалось. Впрочем, там многое не упоминалось. К
примеру, опущен полностью институт продолжения рода... Не обращайте
внимания.
- Постараюсь, - сказал Кратов без особой уверенности и снова
повернулся к Тьмеону. - Я хочу объяснить тебе. Ты отрицаешь память. Но это
не в твоих силах. Мир таков, что он непознаваем в беспамятстве. Всего лишь
однажды придя в одно и то же место, ты неизбежно унесешь с собой его
образ. И, удалившись от него на любое расстояние, сможешь воспроизвести
когда-то виденное перед своим мысленным взором. Вернувшись туда спустя
продолжительное время, ты найдешь его прежним...
- Что меня сильнее всего гнетет, - проворчал Биссонет, - так это
скудость вашего словарного запаса.
- Но так не бывает, - возразил Кратову Тьмеон. - Не существует
ничего, что бы не менялось. Какой же смысл в том, чтобы хранить
невозвратимое?
- Меняется человек, - сказал Кратов терпеливо. - Но не настолько
быстро, чтобы не сохранить его образ в памяти. Меняется растение, из
семени преображаясь в цветок. Меняется зверь с каждой линькой. Меняются
даже камни, даже горы, но человеку не под силу увидеть эти изменения, если
только не вмешаются высшие силы. Разве это не Истиносвет?
- Это Ложносумерки. Горы меняются тогда, когда захочет Видящий
Внутрь. Для того ему и дан разум. А не для того, чтобы наполнять его
сверкающие пространства ненужным хламом. Таков Истиносвет.
- Он рассуждает в точности как наши астрархи, - хихикнул Биссонет. -
Те тоже верят в свое высшее предназначение опрокидывать с ног на голову
все устоявшееся. Но не вздумайте приводить ему эту аналогию!
- Тьмеон говорит туманно, - сказал Кратов. - Видящий Внутрь не может
захотеть изменить гору. То есть, разумеется, захотеть он может, но гора
вряд ли подчинится его воле.
- Гора подчинится, - произнес Тьмеон высокомерно. - Я прикажу, и она
починится.
- Как, как ты ей прикажешь?!
- Это несложно. Нужно только, чтобы здесь собрались несколько Видящих
Внутрь и думали об одном. О том, чтобы сдвинуть гору. Или обрушить ее. Или
стереть ее в прах.
- И что дальше?
- А дальше будет то, о чем они думают. Может быть, это случится не
сразу. Если же поблизости окажется один из Мерцальников, это произойдет
немедленно...
- Внимание, - сказал Биссонет, подобравшись. - Внимание, Кратов.
ОЧЕНЬ ВАЖНО! Тяните из него все до конца.
- Кто такие Мерцальники? - напористо спросил Кратов.
Тьмеон прикрыл глаза.
- Это мы, - сказал он торжественно. - Какими мы становимся после
утраты телесной оболочки. Наше имаго.
- Отчет Хоффмана-Элула, - быстро сказал Биссонет. - Верования Аафемт
о посмертном воплощении. Продолжайте, Кратов!
- Ты покажешь нам Мерцальника? - спросил Кратов.
После продолжительной паузы Тьмеон сказал:
- Покажу. Но Мерцальники обитают очень высоко. Мы еще не вошли в
пределы их владений. Нужно подниматься.
- Куда еще подниматься? - заволновался Биссонет.
- Успокойтесь, - сказал Кратов. - Подниматься - в смысле опускаться.
- Ваш разум темен и дик, - продолжал Аафемт. - Он исполнен варварских
иллюзий. Вы не видите Истиносвета. Вы не рождены Видящими Внутрь. И
Знающий не знает, и Странный не свят. И вы умрете без надежды, и оболочка
ваша истлеет, и дух ваш не испытает имагопревращения...
- Но Видящие Внутрь пришли к Чужим и повели их за собой, - напомнил
Кратов. - Затем ли, чтобы уличить их в невежестве?
- Видящие Внутрь ожидали, что пришедшие сверху родственны пришедшим
снизу. Ожидания не оправдались. Но Чужие сами последовали за Видящими
Внутрь. Быть может, они сумеют приобщиться к Истиносвету?
- Пришедшие сверху, пришедшие снизу... - задумчиво проговорил
Биссонет. - Что вы об этом думаете, Кратов?
- Я думаю о другом, - сказал тот.
- Нет того, чего нет, - монотонно вещал Тьмеон, не заботясь о том,
слушают ли его. - Нет прошлого, ибо оно ушло. Нет будущего, ибо оно не
наступило. Нет постоянного, ибо все меняется. Вы ищете законов и правил.
Но правило заключается в том, что нет закона. А закон гласит, что нет
правил.
Биссонет оскалился и, припадая на поврежденную ногу, подковылял к
дышащему смрадом жерлу колодца. Шумно вздохнул, носком ботинка столкнул
туда ноздреватый осколок стены. Прислушался - колодец молчал.
- Я уже делал это, - сказал Кратов. - Может быть, Бог с ними, с
Мерцальниками?
Биссонет молчал.
- Я устал. Вам жутко интересно, что ждет нас дальше, и вы готовы
переть до конца, как носорог. Но подумайте и обо мне. Я рядовой плоддер. У
меня голова трещит от напряжения. Я пытаюсь понять этого чудака и ловлю
себя на том, что точно так же пытаюсь понять и вас. Два языка перепутались
в моих мозгах. Либо я заговорю на смешанном жаргоне, либо свихнусь. Я
никогда не был ксенологом и не хочу им быть. Прошу вас, вернемся!
- Вот уж теперь-то нет, - пробормотал ксенолог.
Кратов старался не глядеть вверх. Ему казалось: сделай он это, и вся
толща недр обрушится на его бедную голову. Он физически ощущал на себе
гнет чудовищной глубины. Под этим гнетом сбивалось дыхание, подкашивались
ноги, кровь под самой кожей вымерзала в колючие ледяные кристаллики.
С каждым витком лестницы воздух становился суше, но жар не спадал.
Неужели они пронизали всю толщу планеты и теперь приближались к огненной
пустыне Солнечного полушария? Кратов был готов поверить и в такое. С тех
пор, как остановилось время, он ни за что не мог поручиться. Возможно, они
распростились с Татором пару часов назад. Так же возможно, что минули
сутки. Или даже месяц. Кратов не был бы удивлен, если бы вдруг выяснилось,
что они бредут шаг за шагом, виток за витком, след в след не выказывающему
малейших признаков усталости Тьмеону вот уже несколько лет...
Иногда Биссонет, ни к кому конкретно не обращаясь, объявлял: "Я
голоден". Кратов молча извлекал из пластикового мешка то, что осталось от
запасов, прихваченных из "иглу": расписные коробки консервов и
полупрозрачные тубы с тоником. Тьмеон брезгливо поводя носом, отходил и
усаживался прямо на каменный пол десятком ступенек ниже.
"Когда доедим последнюю крошку и допьем последнюю каплю, - думал
Кратов, - я возьму красавчика за шиворот и поволоку наверх. Что бы он при
этом ни вопил о своем долге перед наукой. И знать бы, каким заветным
словом открывается люк..."
И снова продолжался бесконечный, безумный спуск в темноту и тишину.
Даже эхо не бежало впереди них, хруст щебенки под ногами увязал в горячем
воздухе, будто в душной перине.
- Посмотрите, Кратов. Это новое...
"Светильники" встречались теперь на каждом шагу. Сбивались в гнезда,
распространяя вокруг токи освежающей прохлады. Меняли цвет и яркость.
Дышали как живые, выбрасывая из себя языки протуберанцев. И даже неспешно
текли. Как и обещал Тьмеон - кверху.
Особенно много их копилось в пересечениях странных вздутий, похожих
не то на судорожно натянутые жилы, не то на вросшие в камень толстые
трубы.
- Вы слышите, Кратов?..
Он слышал.
Из темной бездны возносились далекие размеренные удары. Словно
невидимый кузнец с оттяжкой молотил по наковальне.
- Что это, Тьмеон?
- Мы в стране Мерцальников. Это и наша страна, хотя мы в ней гости.
Но мы требуем малого и нас не изгоняют. Страна Мерцальников чужая для
живых. Все, что в ней есть, создано не руками. Руки живых слишком слабы.
Здесь правит Разум, исполненный Истиносвета.
- Ты не ответил. Кто там стучит внизу?
- Я не знаю. Видящие Внутрь не поднимаются так высоко.
Ступени становились шире, обращаясь в прямоугольные площадки. И стены
колодца стремительно расступались. Кое-где в них видны были ярко
освещенные боковые ходы. Возле одного из них спокойно сидел полуголый
Аафемт и безучастно взирал на пришельцев. Поравнявшись с ним, Тьмеон
произнес длинную, певучую и совершенно непонятную фразу. Незнакомец молча
вскинул костлявые руки над головой, увенчанной зеленым гребнем, и так же
молча уронил на колени.
- Что ты сказал ему, Тьмеон?
- Мы идем во владения Мерцальников. Там все иначе. Я простился. Никто
не знает, будет ли обратная дорога. Никто не знает, будет ли желание
вернуться.
- Означает ли это угрозу мне и Странному?
- Мерцальники не угрожают живым. Если это живые Видящие Внутрь... Но
в их стране обитают не одни только Мерцальники и Видящие Внутрь.
- Интересно, кто же, - процедил Кратов сквозь зубы.
- Нет ли у вас при себе какого-нибудь завалящего оружия? -
забеспокоился Биссонет.
- Нет, - ответил Кратов. И остро пожалел о фограторе, который остался
в "иглу".
Ступени кончились. Они сменились довольно крутым пандусом, сложенным
из прекрасно сохранившихся плит, наползавших одна на другую подобно рыбьей
чешуе. Плиты были зеркально отполированы: ни случайного камушка, ни малой
песчинки. Словно по ним только что проехалась уборочная машина. Сквозь
подошвы ботинок Кратов ощутил явственное покалывание в ступнях. Шедший
чуть впереди Биссонет ойкнул и припал на больную ногу.
- Поле статического напряжения, - успокаивающе сказал Кратов. -
Например, если гости насорят, то всю дрянь по силовым линиям снесет
куда-нибудь в мусоросборник.
- У меня такое ощущение, что я кусочек сахара в стакане горячего чая,
- признался ксенолог. - Либо растаю без следа, либо сам по себе, безо
всяких силовых линий, сползу в мусоросборник. Очень неудобно спускаться! О
чем они думали, когда строили? Слава Богу, хоть не скользко... Что это за
материал?
- Похоже на металлокерамику. И вряд ли те, кто все это строил,
задумывались о наших с вами ногах. Они вообще могли не подозревать о самой
возможности наличия ног. Людей здесь никто не ждал.
- "Третья сила"? - Биссонет страшно сморщился, словно хотел
выругаться, но не подобрал достаточно крепких слов. - Ладно, оставим это.
Сейчас я не в состоянии генерировать гипотезы. Возможно, здесь о ногах и
не подозревали, но чуть выше все же озаботились соорудить вполне приличную
лестницу. Правда, очень уж длинную и скучную... Надо сначала увидеть все,
что можно увидеть. Обещано было показать Мерцальников - поглядим, что это
за диковина.
- Ну-ну, - усмехнулся Кратов. - Вы верите в астральные субстанции?
Стоило ли лететь через пол-Галактики, когда в старой доброй Англии нет
замка без фамильного привидения...
- Согласитесь, что даже призрак отца Гамлета, не говоря уже о всяких
покойных лордах и леди поплоше, не является объектом профессионального
интереса ксенологов!
- Допустим, вам продемонстрируют Мерцальника. Что вы с ним станете
делать?
- Обниму и расцелую! - воскликнул Биссонет негодующе. - Что вы
пристаете ко мне с глупостями?! Ксеноэтология оперирует фактами, а факты
прежде всего необходимо накопить.
- А вы не опасаетесь, что Мерцальниками дело не ограничится? Что за
ними не последуют, например, какие-нибудь там Мигальники, Скрипельники,
Хрипушники?
- Во-первых, мне претит ваше словотворчество. Я уже имел счастье
высказать свои претензии к имени "Тьмеон", а при слове "Мерцальник" у меня
непонятно отчего возникает ассоциация с общественным туалетом не лучшего
сорта. Стенки из белого кафеля, умывальники с нечистыми зеркалами...
- Но вы и не предлагаете ничего взамен!
- ...а во-вторых, я нисколько не боюсь любого умножения сущностей! И
буде таковое состоится, я непременно пожелаю увидеть оное собственными
глазами. И вы, Кратов, потащитесь за мной как миленький. Потому что вы
нужны мне. Не только и не столько как переводчик! Вы мне нужны как
очевидец, который подтвердит каждое мое слово. Мы же полезли в эту
пропасть с голыми руками, как дилетанты, паршивого графкодера не
прихватили! Чтобы никто и никогда не посмел обвинить меня во лжи...
- Как вы меня давеча?
- Подите к черту, Кратов! В конце концов, ни единый эпизод вашей
одиссеи пока не подтвердился. Дольмена мы не нашли. Протопульсатора тоже.
Чего вы хотите? Правда, есть этот... как его?.. - Биссонет очень похоже
воспроизвел дилайтовские интонации: - "Некрополь имени Дж.Р.Торонуолу". И
есть то, что мы сейчас видим. Но не надо делать конвульсивные выводы!
Соберем все, что нам поднесут. Посмотрим все, что покажут. Неужели вы
думаете, что мне не достанет мужества публично извиниться перед вами?!
- Я думаю лишь о том, что мы с вами - два глупых дурака. Как в
сказке: пошли туда, незнамо куда, за тем, незнамо чем. И, как водится, с
краюхой хлеба в торбе и дулей в кармане. Учтите, когда в торбе не окажется
краюхи хлеба, я поволоку вас обратно!
- Это мы посмотрим!
"Там все иначе..."
Они свернули в один из боковых ходов и неожиданно очутились посреди
анфилады высоких, абсолютно не тронутых разрушением арок. Воздух был
по-пустынному раскален. В просторных залах под цилиндрическими сводами
жило лишь звонкое эхо. Каждый шаг отзывался легкомысленными колокольцами
то сверху, то почему-то сбоку, а иной раз и сзади. На стенах из того же,
что и полы, чешуйчатого материала, матово-черных, словно закопченных
древними пожарами, через равные промежутки располагались чашеобразные
выступы со "светильниками". Цвет их менялся от зала к залу. Сейчас он был
мертвенно-голубым, а двести шагов назад - красноватым. Временами нужно
было огибать далеко вынесенные ребристые контрфорсы, от которых исходило
низкое приглушенное гудение. Кратов протянул было руку к одному из них -
Тьмеон, до той минуты погруженный в свои мысли, невнятно каркнул на своем
языке. Опомнился, повторил раздельно:
- Здесь можно только идти. Прикосновение убивает.
- Он прав, - нервно сказал Биссонет. - Взгляните на вашего
предшественника...
У дальней стены, из-за контрфорса торчали обугленные кости ног в
истлевших лохмотьях не то кожи, не то одежды. Кратов поспешно утолкал руки
от греха поглубже в карманы брюк.
- В ближайшие сутки вашей краюхе хлеба ничто не угрожает, - пробурчал
Биссонет, зябко поводя плечами.
"Там все иначе..."
Они все дальше углублялись в подземный храм. Пол под ногами то
делался выгнутым, будто спина рассерженной кошки, то обращался в крутой
желоб. Стены все чаще напоминали гигантские панели, собранные из
бесчисленных элементов вполне определенного, но совершенно непонятного
назначения. Никакие, должно быть, это были не стены, а колоссальные
приборные доски. В идеальной сохранности, готовые к немедленному
употреблению при первой же надобности. Предназначенные для управления
неким совсем уже невообразимым по масштабу своему механизмом. Например,
планетой Уэркаф. Казалось - тот, кто хозяйничал в этом планетарном
машинном зале, только отлучился на минутку по своим делам. Вот-вот
вернется и пометет незванных посетителей поганой метлой, дабы не путались
под ногами. Точнее, между пальцев ног. Или что там у него было для
передвижения.
Если он, конечно, вообще куда-то отлучался.
Кратов готов был поклясться, что впереди, в густом сумраке анфилады,
ему нет-нет да мерещилось неясное движение. Но его чутье на опасность
молчало. Да и Аафемт не проявлял ни малейшего беспокойства.
- Тьмеон, есть ли здесь кто-то помимо нас?
- Есть, и во множестве... Пусть Знающий запоминает дорогу, если хочет
вернуться к дневному свету.
- Разве Тьмеон оставит нас?
- Никто не знает своего удела.
- О чем вы там шепчетесь? - спросил Биссонет ревниво.
- Так, пустяки.
- Это для вас пустяки, а для ксеноэтологии - бесценные факты!
Тьмеон резко остановился и предупреждающе вскинул руку с распяленными
пальцами:
- Пусть Чужие окаменеют, пока я не позволю иного.
- Что случилось? - быстро спросил Кратов, придерживая Биссонета за
рукав.
- Пусть Чужие молчат, пока я не позволю иного.
- Я бы желал... - возмутился ксенолог, предпринимая отчаянные попытки
освободиться.
Не обращая внимания на сопротивление, Кратов подтянул его к себе
поближе и грубо встряхнул.
- Стоять и молчать, - приказал он. - И глядеть в оба. Вы мечтали о
фактах.
Тварь бесшумно возникла в просвете между часто и на посторонний
взгляд бессистемно натыканными колоннами дальнего зала. Впрочем, вполне
могло быть, что она торчала там незамеченной достаточно долго. Она стояла
на задних лапах, медленно и трудно вращая уродливой башкой на длинной
членистой шее. Странная, ни на что до конца не похожая. Разве что на
какую-нибудь вздыбленную трехметровую уродину из брейгелевского
паноптикума. Нелепая и совершенная одновременно. Отталкивающая и смешная.
В зловещей боевой стойке, которая придавала ей вид ярмарочного пугала.
- Мерцальник? - недоуменным шепотом спросил Кратов.
- Малый Страж, - ответно прошелестел Тьмеон.
Малый Страж... Значит, где-то рядом мог бродить и Большой Страж. В
компании Средних и Небольших. И не хотелось думать о самой возможности
существования какого-нибудь Огромного Стража...
Что и от кого они стерегли?
Тварь неуклюже, как показалось Кратову, переступила короткими
толстыми лапами. Развернулась в сторону пришельцев всем широким и плоским
своим телом, по краям которого трепетала кожистая пелерина. Видны стали
мощные хватательные конечности, прижатые к брюху, числом не менее десятка.
То, что Кратов поначалу принял за башку, лишено было всякого намека на
глаза и уши и сильнее всего походило на раковину со скругленными краями.
Или на параболическую антенну, которая чутко ловила их каждое движение,
каждое дыхание.
Раскачиваясь при движении, чмокая присосчатыми ступнями по
зеркальному полу, Малый Страж двинулся к ним сквозь анфиладу. За ним по
стенам волочилось донельзя искаженное и потому запредельно уродливое
отражение.
Кратов изо всех сил пытался уловить его намерения, чтобы затем
решить, как поступать дальше. Ничего не получалось. Вокруг Малого Стража
распространялся слабый, едва уловимый эмоциональный фон невыразительной,
нейтральной окраски. Из чего следовало, что в данный момент его обладатель
не питал к незваным гостям ни радушия, ни ненависти, ни даже любопытства.
Или же что Кратов ни дьявола не смыслил в оттенках эмоций Малых Стражей...
Биссонет, бледный как полотно, почти не дышал. И не мигал вылезшими
из орбит глазами.
Зато Тьмеон был совершенно спокоен. И это внушало некоторую
уверенность.
А где-то совсем рядом все садил и садил по наковальне невидимый
кузнец.
Малый Страж поравнялся с ними. На мгновение застыл, нервно суча
хваталищами: перламутровая ослизлая внутренность раковины пульсировала,
чешуйчатое брюхо было выпачкано в копоти.
Неспешно обошел превратившихся в статуи людей. Снова застыл, плавно
вращая антенной.
Биссонет, казалось, был близок к обмороку.
Малый Страж чмокнул ступнями и, равнодушно отвернувшись, побрел
куда-то вбок. Дойдя до глухой стены, выпростал хваталища, уперся ими в
камень. Перед ним вскрылась узкая и темная щель потайного хода. И Малый
Страж сгинул.
- Минуло, - бесцветным голосом сказал Тьмеон.
Биссонет несвязно выругался, часто задышал и сел прямо на пол.
- Что нам угрожало? - спросил Кратов, встряхивая затекшими руками.
- Ничего, - ответил Аафемт. - Малый Страж охотится на тех, кто
движется. В особенности на тех, кто убегает. Но вы вели себя разумно, и он
вас не увидел.
- А если бы мы повели себя неразумно? - вымученно усмехнулся
Биссонет.
- Таких Малый Страж наказывает. - Тьмеон небрежно кивнул головой
через плечо.
Биссонет последовал глазами за его кивком. Лицо его застыло.
На матовой глади стен то тут то там виднелись бесформенные кляксы
пушистой жирной сажи. Нужно было обладать изрядным воображением, чтобы
угадать в них контуры человеческих фигур. Но, судя по всему, у Биссонета с
воображением был полный порядок.
- Ничего, - сказал Кратов. - Для первого раза вы вели себя достойно.
- Можно подумать, вы не испугались!
- Я не испугался. - Спокойно встретив недоверчивый взгляд ксенолога,
Кратов пояснил: - Иное дело, что я не знал как себя вести.
- Так я вам и поверил, - кисло проговорил Биссонет. - Вы хорошо
разглядели его?
- В деталях и подробностях, - хмыкнул Кратов. - А вот вы упустили
шанс обнять его и расцеловать, как того хотели.
- С какой стати?! Это же типичный биотехн! А братание с биотехнами
выходит за рамки профессионального интереса ксеноэтологии.
Кратов поглядел на ровную поверхность стены, поглотившей Малого
Стража.
- Пожалуй, вы правы, - сказал он смущенно. - А я-то старался
понапрасну, читал его эмоциональный фон...
- Некоторые разумные расы имеют обыкновение творить биотехнов по
образу своему и подобию. Вспомним наших людей-два. Судя по Малому Стражу,
местные демиурги не блистали красотой. И ни капли не походили на Аафемт.
"Третья сила", чтоб ей пусто... - Биссонет закряхтел, помассировал ступню.
Страдальчески морщась, выпрямился. Его колени чуть заметно подгибались. -
Спросите нашего Вергилия, долго ли еще идти.
- Полагаю, не очень, - медленно промолвил Кратов, глядя вверх.
Биссонет тоже посмотрел. И снова выругался.
Над их головами, под самыми сводами зала, неслышно, словно сказочные
видения, проплывали просторные серые полотнища самых разнообразных
очертаний. Они в беспорядке выходили из одной непроницаемой стены, на лету
перестраивались в клин и пропадали в противоположной. Иногда в центре
какого-нибудь из полотнищ коротко и ясно вспыхивал причудливо закрученный
энергетический разряд, похожий на фрагмент арабской вязи.
- Мы почти у цели, - сказал Тьмеон.
Они стояли посреди громадного помещения, разинув рты и задрав головы.
И ощущали себя муравьями, угодившими в самую сердцевину сверхсложного
агрегата на полном ходу. Отовсюду - из пола, из стен, из потолка -
выходили трубчатые магистрали, размалеванные полосами и пятнами всех
мыслимых оттенков цветовой гаммы. Некоторые из них слабо светились,
некоторые пульсировали, некоторые не делали ни того ни другого, а просто
издавали звуки. Между ними и сквозь них, не делая попыток свернуть или
сманеврировать, носились знакомые серые полотна. Стены здесь вне всякого
сомнения являлись приборными панелями, и эти приборы охотно
демонстрировали свои показания, которые некому было прочесть. Что-то
мигало, полыхало и вращалось. Сухой жаркий воздух был насыщен
электричеством, волосы на головах потрескивали и топорщились. Зеленый
гребень Тьмеона выбрасывал искры. Под ногами звенело, пол содрогался от
размеренных тяжких ударов незримого молота по незримой наковальне.
Очистительное поле особенно назойливо кололо ступни, и Кратов с уважением
поглядывал на босого Видящего Внутрь.
Время от времени Аафемт всплескивал руками, все послушно замирали и
уже без особого волнения выжидали, пока их обнюхает какой-нибудь
приблудный Малый Страж.
- Должно быть, именно отсюда они управляют планетой, - почти
прокричал Биссонет на ухо Кратову. - Здесь один из контрольных постов, а
сам аппарат упрятан еще ниже.
- Похоже на наши гравигенераторы, - согласился Кратов. - Только
огромных размеров и топорно сделанные.
- Это на ваш вкус топорно! Привыкли к усредненному галактическому
дизайну... А им так больше нравится. И ваш протопульсатор для них был
хорош.
- Что это, Тьмеон? - спросил Кратов, обводя помещение рукой.
- Дом Мерцальников, - сказал тот. - Таких домов много, и это один из
них. Видящие Внутрь приходят в каждый из известных домов, когда Аафемт
нуждаются в Очищении. Видящие Внутрь усаживаются и начинают размышлять об
очистительном огне. И приходит огонь. Видящие Внутрь размышляют о
переменах. И все меняется. И будет подан Знак. Тогда Видящие Внутрь
покидают дома Мерцальников и опускаются по лестнице до самого низу. И они
видят, что Очищение завершилось, и ничто в этом мире не осталось
по-прежнему.
- Вы понимаете, Кратов? - возбужденно спросил Биссонет. - Все с ног
на голову! Мы, идиоты, почитали Видящих Внутрь за гонимую интеллектуальную
элиту. А в этой сумасшедшей культуре вообще нет места интеллекту! Есть
только жрецы, каратели и серая масса землепашцев. И эти... посредники
между волей Осязающих Мрак и Мерцальниками. Без памяти о прошлом, без
мыслей о будущем. Да и безо всякого представления о настоящем... С какой
стати им бояться смерти? За что цепляться в этой жизни? Они просто
пережидают срок земного бытия, отбывают его как наказание!
- Но для чего Осязающим Мрак может понадобиться это самое Очищение?
За каким чертом им учинять планетарный пожар?
- Да это же колоссальное жертвоприношение! Мы на Земле со всей нашей
разнообразной историей о таком и мечтать не могли. Старый, как вселенная,
спор между желаемым и возможным. Так ли редко к власти приходили маньяки?
Все равно какие: религиозные, политические... И в самые различные периоды
их царствования, по самым различным поводам они неизбежно учиняли
чудовищные гекатомбы! Многообразные фараоны, императоры, цари и князьки.
Инквизиция. Иван Грозный и Гитлер. Сталин и Пол Пот. Бешеные арабские
вожди двадцатого и двадцать первого веков...
- При чем здесь желаемое и возможное?!
- Что нужно, чтобы отвлечь собственный народ от внутренних невзгод?
Натравить его на соседей - пускай режут друг дружку... Как проще всего
добиться изобилия и сытости? Истребить лишние рты. Мотыгами или
непосильным трудом. Пусть они при этом еще пирамиды построят или выроют
канал!.. Одна сложность: для исполнения всех необходимых ритуалов
приходится содержать громадный штат жрецов. От которых того и гляди
дождешься ножа в спину. Вот если бы нашелся какой-нибудь простой в
обхождении механизм для массового убийства! Да еще, паче чаяния,
божественного происхождения... У нас на Земле с этим всегда было сложно, и
бедным маньякам вечно приходилось что-то выдумывать с риском для
собственной жизни. То "Молот ведьм", то "Коммунистический манифест", то
"Мою борьбу". А здесь - все готово, все под рукой! Планета-машина, которую
можно вертеть туда-сюда как глобус. Услужливые Мерцальники, готовые
исполнить любую прихоть этих гребнистых ублюдков... Серебряные Змеи гоняют
в хвост и в гриву Видящих Внутрь, не выпуская их на поверхность без нужды.
Зато Видящие Внутрь всегда отсидятся в своих подземельях, а Серебряные
Змеи еще неизвестно как переживут Очищение... А над всей этой каруселью -
Осязающие Мрак! Могущественные, справедливые, святые!
- Еще одна модель? - спросил Кратов с иронией. - Все улеглось по
своим полочкам?
- Разумеется, нет, - раздраженно сказал Биссонет. - Я все больше
прихожу к убеждению, что нам никогда не удастся выстроить для этой
цивилизации хоть какую-нибудь разумную модель. Если к Аафемт вообще
применимо понятие "разумного". Это раса сумасшедших. Им удалось то, чего
не добились мы за тысячелетия со всеми нашими религиями с их байками о
царстве небесном: избавиться от инстинкта самосохранения. И когда
нарождается чересчур много лишних ртов, или какая-нибудь болезнь, или
просто надоело изо дня в день видеть вокруг себя толпу народа - Осязающие
Мрак делают ручкой. Видящие Внутрь сползаются в дома Мерцальников. Те
разворачивают планету...
- ...хитроумно сглаживая гравитационные возмущения, - ввернул Кратов.
- Гравитация - воля богов!
- ...все могильники и дольмены уплывают за терминатор, где никому в
голову не придет их разыскивать - даже Дилайту! С терминатора катится
огненный вал. И толпы Аафемт со счастливыми улыбками на устах идут в
полымя Очищения. Черт возьми, я не удивлюсь, если у них атрофирована
болевая реакция!
- "Двухглавый крылатый дракон с одной головой в огне и другой во
мраке", - промолвил Кратов.
- Что это?
- Мой перевод названия планеты с языка Иовуаарп. Как я теперь
понимаю, перевод неточный. Я-то думал, речь идет о планете, которая
разделена на горячее и холодное полушария. Но Иовуаарп встроили в название
еще один смысловой слой, явно относящийся к обитателям этого мира.
"Дракон, сгорающий в огне своего безумия"...
- Можно еще проще, - сказал Биссонет. - Безумный феникс. А мы угодили
в его гнездо - накануне очередного самосожжения.
Он с неприязнью поглядел на Тьмеона, апатично вслушивавшегося в чужую
речь.
- Скажите ему, что мы хотим видеть Мерцальников, - потребовал он. -
Этих негодяев, которые готовы исполнить любое бредовое желание самого
отпетого параноика.
Кратов перевел, опуская сильные выражения.
- Мерцальник будет рожден, - сказал Тьмеон. - Пусть Чужие наберутся
терпения. Еще не все для этого совершено.
С этими словами он не спеша двинулся к ближайшей трубе толщиной в
человеческую руку, что выходила из пола и пропадала в переплетении
магистралей, пульсируя рубиновым светом.
- Будет рожден? - переспросил Биссонет. - Что он имеет в виду?
Кратов не ответил. Он неотрывно следил за Тьмеоном.
- Имагопревращение, - пробормотал ксенолог раздумчиво. - Мерцальники
- имаго... - И вдруг закричал: - Кратов, прикажите ему вернуться,
задержите его!
Они одновременно бросились вперед, чтобы успеть оттащить Видящего
Внутрь от сатанинского сияния.
Но тот уже погрузил в него руки по локоть.
Его одеяние и плоть вспыхнули, словно тончайший пергамент. Охваченный
облаком искр и пепла, скелет качнулся вперед и, переломившись в пояснице,
ударился об пол.
Биссонет с воплем отпрянул. Налетел на остолбеневшего Кратова,
шарахнулся в сторону - прямо в перекрестие труб. Тот едва сумел ухватить
его за рукав. Ксенолог вырывался, мотая головой, страшно оскалившись, кося
выпученными глазами на то, что осталось от Тьмеона... Кратов ударил его по
лицу. Сгреб за грудки, оторвал от пола, будто куклу, и с силой приземлил.
Биссонет взвыл, перекосившись на один бок.
- Еще? - спросил Кратов зловеще.
- Кретин! - заорал Биссонет. - Моя нога!..
Кратов выпустил его, виновато засопел. Биссонет, поскуливая, отхромал
от него подальше и сел спиной. Стащил ботинок, принялся растирать ступню.
- Дайте-ка я, - сказал Кратов.
- Идите в задницу! - огрызнулся Биссонет, но к ноге все же подпустил.
Щиколотка, несмотря на все ухищрения, распухла и налилась багровым.
Единственное, что мог сделать Кратов, так это наново отключить
акупрессурой болевые окончания.
- Вы ударили меня... - шипел Биссонет сквозь зубы. - Никогда вам не
прощу... никогда!..
- Поквитаетесь еще, - сказал Кратов, колдуя над ногой. - На корабле.
Специально спроворите ксенологический совет и воздадите мне сполна, за все
сразу.
- Зачем он так? - уже спокойнее спросил Биссонет.
- Вы же сами все прекрасно объяснили! Ему было безразлично, жить или
не жить. Мы просили показать нам Мерцальника. А как проще всего сделать
это, если не обратиться в него самому?
- Безумное поверие, - пробормотал Биссонет. - Достойное этих идиотов.
Неужели на всех их суицидальных обрядах не нашлось никого, кто бы воочию
убедился и донес до остальных, что нет и быть не может никакого имаго?
- Полагаете, Мерцальники - выдумка?
- А вы полагаете иначе?!
- Но ведь кто-то же должен управлять гравитационной машиной!
- Почему обязательно должен? Может быть, десятки тысяч лет никто ею
уже не управляет! Да, были у нее хозяева, но сгинули, вымерли. Остались
одни только биотехны-мутанты... разных размеров Стражи. Стерегут
заброшенное барахло невесть от кого.
- Опять вы за свое? Но дольмен-то пропал!
- Ну, и не было никакого дольмена! И гравитационной машины нет, вы
все придумали! А я, дурак, распустил нюни, поверил вашим басням о смене
полушарий, да еще горячечному бреду этого сумасшедшего о Мерцальниках.
- Флюгер вы, - сказал Кратов, распрямляясь. - Ничего своего за душой,
все надуто ветром. Лучше было бы вам улететь на Землю. Лепить свои
игрушечные модели, которые никому на хрен не нужны. Холить бороду и
нагуливать зад. Будь здесь настоящий ксенолог - Дилайт или хотя бы Павел
Аксютин...
- А я, по-вашему, фальшивый?! - взревел Биссонет. - Кто вы такой,
чтобы судить? Люмпен, отброс, плоддер! Мои модели во всем научном мире!..
- Подите вы, - отмахнулся Кратов. - В плоддерах я всякого
насмотрелся, но вящего засранца еще не встречал. И запомните одно: отсюда
я, так и быть, вас вытащу. Но упаси вас Бог попадаться мне на глаза на
корабле!
- Вот уж когда мы доберемся до корабля... - начал было Биссонет.
И осекся.
От лица его отхлынула кровь. Медленно отвисла челюсть. Медленно
поднялась рука и медленно же простерлась туда, где белели останки Тьмеона.
- МЕРЦАЛЬНИК, - выдохнул Биссонет.
Кратов обернулся.
Над распавшимся скелетом неподвижно парила ослепительно-белая
бесплотная фигура. Лоскут свежевытканного тончайшего шелка. Или же клочок
атласной бумаги на черном бархате. Потому что в сравнении с этой чистой
белизной любой сумрак до предела сгущался и виделся именно черным
бархатом... Слегка присобранные кисейные края фигуры волнообразно
колебались, словно от невидимого сквозняка, временами задевая нижней
кромкой осклабившийся череп...
- Биссонет, - прошептал Кратов. - Я его узнал. Тогда, в дольмене,
были Мерцальники.
- Типичный плазмоид, - бормотал ксенолог. - Кто бы мог поверить... Но
откуда он здесь... в поле естественного тяготения? Он же неминуемо должен
разрушиться!
- Мерцальники управляют целой планетой. Им ничего не стоит создать
любое поле тяготения для себя.
- Но эта гравитационная машина построена на иных принципах, вовсе не
для плазмоидов! Как они могут управлять ею, а самое главное - чем?! У них
же нет рук!
- Гравитационная машина одного возраста с планетой. Наверняка ей
несколько миллиардов лет. Мерцальники не всегда могли быть такими, как
сейчас - вспомните Малого Стража. У которого есть руки... Они обратили
себя в плазмоидов. Чтобы управлять машиной, им достаточно ориентированных
полей. Или даже телепатических приказов.
- Кто бы мог поверить... - повторил Биссонет.
Кратов, как завороженный, сделал шаг по направлению к
ослепительно-белой фигуре. Она и в самом деле околдовывала, манила к себе.
Хотелось приблизиться, протянуть руки, ощутить кожей эту прохладную
колеблющуюся поверхность.
- Назад, - сказал Биссонет. - Вы что?
- Не знаю, - ответил Кратов, сражаясь с собой. - Заговорить с ним.
Пусть прочтет мои мысли, как читает в головах у Видящих Внутрь. Может
быть, он поймет...
- Что, что поймет?! - прохрипел Биссонет. - Назад! Вы спятили! Это
чужой разум, абсолютно чужой, у нас с ним нет ничего общего, ни единой
точки соприкосновения! Если бы он был способен что-то понимать, то разве
допустил бы хоть одно Очищение?! Ему безразлично, живы мы или нет. Может
быть, он даже предпочитает, чтобы мы... как Тьмеон... Может быть, он
питается некротической энергией! И вместе с остальным гадюшником нарочно
превратил бедных Аафемт в стадо безумцев, одержимых жаждой смерти! Не
смейте даже приближаться к этой мрази со своими мыслями!..
- Да, верно, - упавшим голосом сказал Кратов. - Я снова не могу
читать его эмоциональный фон. У него иные эмоции.
- Уйдем, Кратов, - зашептал Биссонет и потянул его за рукав. - Пока
он занят не нами... Но, ради Бога, смотрите, смотрите во все глаза и
запоминайте, такая удача не выпадает дважды!
Они попятились к выходу из зала, неотрывно глядя на Мерцальника.
Тому, казалось, и в самом деле было не до них. Не сдвинувшись ни на
миллиметр, он продолжал висеть над костяком и облизывать его череп.
- Прочь отсюда, наверх, - торопил Биссонет. - Пока я не взорвался от
впечатлений. Сам дьявол не знает, какую модель строить для этого мира...
- Лучше бы вы придумали, как нам открыть люк, - буркнул Кратов.
Напоследок он обернулся, чтобы еще раз увидеть фантастическую
картину. Все эти самосветящиеся трубы и неведомо что демонстрирующие
приборы. Стаи серых полотнищ, что бесшумно резали накаленный воздух под
высокими сводами. И Мерцальника.
Он споткнулся на ровном месте.
...Это было мимолетное ощущение, неожиданно для него возникшее и
тотчас же прекратившееся. И не нашлось бы слов, чтобы описать его
человеческим языком.
Полная отчужденность. Странный, гнетущий мир враждебных видений,
которые хочется разрушить, смести одним усилием и впредь о них не
вспоминать. Но этого нельзя делать, ибо разорвется единое поле мысли и
нанесенная рана долго не зарастет. Брезгливая жалость к слабым, немощным,
разобщенным и потому неспособным на высокий полет мысли созданиям.
Неприятное осознание личной несвободы. Жгучее, неодолимое желание
исполнить все обязательства и поскорее уйти. Вернуться туда, где хорошо.
Где всегда легко, светло и радостно. Где нет нужды вспоминать о
неприятном, о том, что кануло в потоки вечности без возврата. Где все в
каждом и каждый во всех. И нет прошлого. И незачем заботиться о будущем.
Есть только спокойное море настоящего. В нем растаяла мутная река
прошлого, из него же истекает чистый ключ будущего...
...И было видение. Две нелепые, несуразные твари, каким-то чудом
очутившиеся там, где им быть не положено. Жалкие, отвратительные, ни на
что толком не годные. Движущаяся клоака, распространяющая вокруг себя одни
только ядовитые миазмы. Переполненная страхом и жаждой бегства в свой
убогий мир. И хотелось, чтобы так и было, чтобы твари поскорее сгинули,
вернулись туда, откуда явились...
- Кратов, назад!
Зеркальные стены ожили. Дрогнули, задышали, вскипели, будто лавовый
поток. Вспучился пол. На потолке набух и прорвался гигантский нарыв.
Вход на контрольный пост на глазах зарос камнем, сам собой
разгладился, и на его месте образовался глухой тупик.
- Да вы никак уснули! - возмущенно сказал Биссонет. - Вас едва
стенами не сжевало!
- Мерцальник... - промолвил Кратов, мотая головой.
- Что - Мерцальник?!
- Нет, ничего. - Ему потребовалось некоторое время, чтобы
окончательно стряхнуть наваждение. Но он никак не мог отделаться от
брезгливости к собеседнику. И к самому себе тоже. - Давайте уносить ноги.
Мне не нравится, когда меня жуют.
Отчетливо помнилось: все эти бесчисленные залы были выстроены в одну
прямую, как стрела, анфиладу. Чтобы вернуться, достаточно было идти себе и
идти никуда не сворачивая. Не задевать того, что светится, издает звуки
либо выглядит подозрительно. Держаться подальше от контрфорсов и боковых
ходов. Предупредительно замирать при малейшем проявлении любопытства со
стороны Малого Стража. Чего, казалось бы, проще?
И все же они ухитрились заблудиться.
Это представлялось невероятным, но когда прошло что-то около двух
часов, а они так и не вышли к колодцу, Биссонет начал проявлять
беспокойство.
- Вам не кажется, что мы курсируем по кругу? - спросил он отчаянным
голосом.
- Мне кажется другое, - помолчав, ответил Кратов. - Пока мы глазели
на Мерцальника, кто-то перетасовал все подземелье. Возможно, сам
Мерцальник и перетасовал. Мы ему... гм... не понравились.
- Почему вы так решили? - осведомился Биссонет испытующе. - По-моему,
наше присутствие могло сделать честь любой компании!
Кратов взвесил на руке содержимое мешка.
- Краюха еще цела, - сообщил он. - Но это ненадолго.
- Хочу заранее уведомить, - бледно улыбаясь, промолвил Биссонет. - Я
худ телом и малокалориен. И буду сопротивляться.
- Забыли упомянуть, что вы еще и ядовиты, - хмыкнул Кратов. - Поэтому
можете быть спокойны: на вас у меня иммунитет отсутствует. А трапеза вышла
бы прелюбопытная. Едок и блюдо находятся в равных условиях. Здоровая
состязательность за право не быть съеденным... А еще вы забыли, что я
обещал вас отсюда вытащить.
- Вы мне многое обещали... - сказал Биссонет. Он остановился и прямо
взглянул на Кратова снизу вверх. - Я не знаю, выберемся ли мы. После всего
увиденного трудно делать прогнозы. Поэтому я предлагаю вам мир. До сих пор
вы имели дело исключительно с моей ногой. Не откажетесь ли принять и мою
руку?
Кратов с некоторым изумлением пожал его удлиненную хрупкую ладонь.
- Что это на вас нашло? - спросил он на всякий случай.
- Я обещал извиниться, если получу доказательства вашей правоты.
Дольмена мы не нашли и протопульсатор не повидали. Но зато сейчас мне
стало ясно, что вам не было нужды лгать. Уэркаф буквально нафарширован
тайнами. Здесь может произойти любое чудо. И непринужденная смена
материков. И протопульсатор на неизвестных нам конструктивных принципах. И
черт с рогами - хотя туземцы предпочитают величать его Малым Стражем... А
коли так - значит, вы и впрямь видели дольмен, а в нем работающий прибор.
- И Мерцальников, - добавил Кратов.
- И Мерцальников. Хотя, казалось бы, с какой стати они так ополчились
на протопульсатор, что даже не поленились восстать из преисподней?
- По здешним меркам правильнее сказать: из рая, - внес поправку
Кратов. - Их гнев мне как раз понятен. Управление гравитацией является
одной из их жизненных функций. Может быть, Мерцальники даже имеют
специальные органы как генерации, так и восприятия волн гравидиапазона.
Работающая сепулька попросту неприятно воздействовала на их гравиуши или
гравиглаза.
- Или гравинос, - ввернул Биссонет.
- И они без особых церемоний, как это принято в их кругу, с ней
разделались. А потом ушли туда, откуда явились - под землю... Но мне все
еще непонятно, откуда взялась сама сепулька.
- Это вопрос! Как мы сейчас понимаем, Аафемт не в состоянии создать
такой прибор. Пределом их квалификации является строительство дольменов и
могильников. Мерцальникам сигнал-пульсатор вообще ни к чему - у них от
него изжога и несварение.
- Значит, нужно продолжать поиски нечистой "третьей силы" Аксютина, -
подытожил Кратов.
Биссонет привычно скорчил кислую гримасу, но сдержался.
- Мерцальники на эту роль, безусловно, не годятся, - сказал он. - А
вот за Археонов они вполне сойдут. И такую гипотезу следует обсудить.
Если, разумеется, уцелеет хоть один человек, который изложит ее в ИОК...
Негромко переговариваясь, они брели по бесконечной анфиладе.
Поравнявшись с очередным скоплением контрфорсов и не найдя там обугленных
костей неудачливого предшественника - одного из немногих запомнившихся
ориентиров, они даже не были удивлены или раздосадованы. Расположившись
прямо на полу, пренебрегая слабыми уколами в седалища, исходившими от
сиявших медицинской чистотой плит, прикончили последнюю "краюху": большой
брикет ноздреватого кукурузного хлеба с витаминными добавками и пол-тубы
выдохшегося теплого тоника. Биссонет стряхнул крошки с колен - те, не
коснувшись пола, закружились, поплыли - и с любопытством проводил их
глазами.
- Как вы думаете, - сказал он. - Если мы отыщем здешний
мусоросборник, это поможет нам выбраться?
- Не думаю, - ответил Кратов. - Вряд ли они поднимают мусор на
поверхность. Скорее всего, утилизуют прямо на месте.
- Теперь мы налегке. Признаться, я уже не верю, что, по-носорожьи
слепо ломясь вперед, мы достигнем цели. А вы?
- Я тоже.
- Предлагаю обследовать боковые ходы.
- И заплутать еще сильнее?
- Вряд ли такое возможно... Мне просто наскучили эти однообразные
интерьеры. И потом - я не прощу себе, если хотя бы краем глаза не увижу,
что таится по соседству! Вдобавок, у меня такое чувство, что в этот раз мы
не погибнем.
Спорить Кратов не стал.
В первом из ответвлений, мрачном и дурно пахнущем, не сделав и
десятка шагов, они наткнулись на завал. Груда грязного хлама, слежавшегося
за долгое время, поднималась почти до низкого потолка. Приглядевшись,
Биссонет охнул и пулей вылетел на свет. Это были истлевшие кости в
ошметках плоти и лохмотьях одежды. Сотни, а может быть - тысячи
человеческих скелетов. То ли вся эта толпа набилась в узкий проход,
спасаясь от чего-то невыносимо ужасного, да здесь и сгинула. То ли сюда
сволакивал останки после каждого имагопревращения некий таинственный
блюститель чистоты, прямой родич Малого Стража... Холодея, Кратов вышел из
склепа.
- Может быть, достаточно? - спросил он потрясенного Биссонета.
- Это тоже факт, - вымолвил тот неповинующимися губами. - А факты
суть предмет ксеноэтологии. Мы с вами только приступили. И у нас нет
выбора. Только, пожалуйста, идите первым...
Другое ответвление обернулось покатым спуском в огромную ванну,
наполненную черной вязкой жидкостью, похожей на расплавленный асфальт.
Поверхность ванны рябила и изредка вспучивалась радужными пузырями.
- Нефтяной кисель, - сказал Кратов. - Родная среда обитания Иовуаарп.
Вот за чем они сюда так рвались.
Большинство ходов оканчивалось тупиком. Возможно, для подземной
обслуги в них и отпирались какие-то скрытые двери. Но приблудным гостям
дороги не было. Следовало отдать должное хозяевам лабиринта: тупики, чтобы
не внушать беспочвенных надежд, возникали в нескольких десятках шагов от
анфилады.
Иногда ход приводил в прекрасно освещенное и совершенно пустое
помещение. Можно было встать посередине, произнести что-нибудь громко и
отчетливо, а затем наслаждаться эхом - многократным и почти без потери
качества.
Случалось, впрочем, что эхо напрочь отсутствовало. Голоса глохли,
словно в подушке. И в двух шагах нельзя было понять слов собеседника.
Дважды такие помещения оказывались занятыми. В первом из них повсюду
- и на стенах, и на потолке, а в особенном изобилии на полу, неподвижно
распластались уже знакомые серые полотнища. В другом, забившись в угол,
свернувшись в клубок, дремал Малый Страж. Пришельцев он не заметил.
Зато примерно в двадцатом по счету боковом ходу они обнаружили
эскалатор.
Вымощенная необычно белыми плитами полоска пола, едва только Кратов
ступил на нее, внезапно ожила. Плавно, без рывков, тронулась и понесла его
вдоль усеянных мигающими "светильниками" стен. Биссонет с торжествующим
криком последовал за ним.
- Я же говорил, что мы отсюда выберемся! - объявил он, подбираясь
поближе и балансируя руками. - Не может быть, чтобы эта дорога не вела на
свободу!
- Может, может, - сказал Кратов. - Вам не приходило в голову, что это
транспортер для мусора?
Биссонет озадаченно притих.
- Но мы всегда сумеем возвратиться, - произнес он наконец без большой
уверенности.
Кратов не ответил. До рези в глазах он всматривался вперед. За каждым
поворотом их мог подстерегать сюрприз. И вряд ли разумно было полагать,
что он непременно окажется приятным.
- Провалиться мне, если мы не поднимаемся, - с надеждой сказал сзади
Биссонет.
Бегущая лента и в самом деле все круче забирала кверху. Через полчаса
пришлось утвердиться на четвереньках, дабы ненароком не опрокинуться.
"Глумление над человеческим достоинством", - ворчал ксенолог.
Еще спустя какое-то время они легли плашмя, цепляясь скрюченными
пальцами за белые плиты.
- Хочу вас обрадовать, - сказал Кратов сдавленным голосом. - На
транспортер для дерьма это непохоже.
- Что вы смыслите в здешнем дерьме... - просипел Биссонет. - Все
равно отступать уже поздно.
- Одно не дает мне покоя: отчего Видящие Внутрь не пользуются
эскалатором?
- Во-первых, мы этого не знаем. Возможно, и пользуются - для подъема.
Такое допущение особенно приятно, ибо оно дарит нам шанс выбраться на
поверхность. А то, что для спуска они используют лестницу, свидетельствует
лишь об однонаправленности подъемника. Во-вторых, они дебилы. С них
станется сотни и тысячи лет мотаться по подземелью одним маршрутом, не
отклоняясь от него ни на шаг. А в-третьих...
- ...они не дебилы и прекрасно знают, куда именно ведет эскалатор.
Чего, в отличие от них, еще не знаем мы.
- Отступать поздно, - упрямо повторил Биссонет. - И мне наплевать,
куда он ведет. Я устал. Я вообще намерен закрыть глаза и целиком
довериться судьбе...
"Я тоже, - думал Кратов. - Будь что будет. Не верю, что со мной может
случиться нечто скверное. Не может быть, чтобы все закончилось таким
дурацким образом: на сумасшедшей планете, в смрадном подземелье. До сих
пор Бог оберегал меня от глупого конца... Мы поднимаемся неведомо куда, но
то, что это "неведомо что" может оказаться не избавлением, а очередным
контуром лабиринта, ни черта не значит. Кроме того, что мы снова будем
бродить в сумерках, совать носы во все дыры и ввязываться во все авантюры.
Пока не набредем-таки на верный путь. Так и только так. Этот нытик и
себялюбец вопреки моим ожиданиям и собственным взбрыкам ведет себя все же
по-мужски. И доставляет хлопот не так много, как можно было предположить.
Хотя бы на этом ему спасибо. Мы даже немного притерлись друг к другу, что
само по себе не так давно представлялось положительно невозможным.
...Но все ж и феникс, и ворона - птицы,
Должны прийти к согласию они!
[Пак Инно. Пер. с кор. А.Жовтиса]
И я непременно вытащу его отсюда. И все кончится наилучшим образом.
Лишь бы этот эскалатор не волок нас в пасть самому сатане..."
- А-ах!!!
Упругий толчок волны ледяного с непривычки воздуха. Слепящая вспышка.
Распяленные пальцы судорожно подгребают пустоту.
Кратов успел осознать, что уже не лежит, а летит. Он зажмурился,
поджал ноги, обхватил голову руками...
Ударился локтями, с отвратительным скрипом проехал по чему-то
жесткому и колючему. Опрокинулся на бок, замер, тяжело дыша.
"Кончилось", - подумал он с облегчением.
За его спиной с силой шмякнуло мягким о твердое. Раздался
приглушенный вопль.
Кратов сел, щурясь от нестерпимо яркого света. Вдохнул живой,
дурманящий запах. Запах красной травы.
- Биссонет, как вы?
Тот чертыхнулся и после паузы пожаловался:
- Я ободрал себе рожу...
- Мы выбрались, - сказал Кратов, улыбаясь.
- ...и отбил все потроха, - добавил Биссонет.
- Мы живы, - проговорил Кратов. - Мы все повидали и остались целы.
- Отчасти, - буркнул ксенолог. - Я еще не пересчитал свои конечности.
Из черного зева шахты всплывали сизые клочья вонючего пара.
Кратов отвернулся. Долго глядел не отрываясь на затянутое серыми
тучами небо, на смутную тень спутника в зените, на размытые столбы черного
дыма над терминатором. Потом на спесивые свечи кактусов, на траву,
полегшую под порывами горячего ветра. Будто наново привыкал. "Кончено, -
думал он. - Тот, на небесах, что бережет меня, снова не обманул... Сейчас
вызову корабль, и больше вы меня оттуда поленом не вышибете".
Все так же улыбаясь, он перевел взгляд туда, где только что зияла
шахта эскалатора. Но от нее не сохранилось и следа. Куда ни кинь глазом -
трава да кактусы.
И несколько угловатых раскоряченных фигур, молча застывших
неподалеку. В развевающихся, тончайших серебристо-белых плащах,
придававших им зловещее сходство с Мерцальниками.
Кратов пошевелился, привставая... Одна из фигур неловко, как на
шарнирах, вскинула руки, в движении смыкая воедино кулаки, обмотанные
металлическими лентами. Выхлестнуло и зазмеилось тонкое огненное жало.
- Серебряные Змеи, - сказал Биссонет приглушенно.
- Спокойно, - сказал Кратов одними губами, по-кошачьи подбираясь. -
Их всего лишь пятеро. Такого огня я не боюсь. Мы уйдем от них.
- Нет, Кратов, - шепнул Биссонет. - Нет. Уходить мы ни за что не
станем.
ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ
Внизу на веранде все утро звучала музыка. С нее начинался мамин день,
ею же завершался. Музыка наполняла собой весь дом, просачивалась в каждую
щель. И даже когда ненадолго - обычно, с появлением Кратова - воцарялась
тишина, казалось, что во всяком темном уголке дома и сада прячется эта
незримая, неслышная музыка и ждет своего часа, чтобы вырваться на свободу.
Разрозненные, несвязные сочетания звуков. Чистые, плывущие, эфирные
аккорды. Холодная, отстраненная, лишенная логики мелодическая вязь. О чем
могла думать мама, обитая в этом музыкальном пространстве?..
Кратов лежал в постели, слушал музыку и глядел в потолок. По потолку,
будто по туго натянутому белому полотну, бежал паучок. Старинная примета:
теперь жди новостей... Кратов ничего не ждал: ни новостей, ни экстренных
вызовов. Недаром он укрылся в Садовом Поясе, исчез для всего мира, словно
растворился среди этого покоя и тишины. "На своей постели, в своей
комнате, в своем доме, - мысленно произнес он, как заклинание, и попытался
проникнуть в самую глубину этих понятий. - Кстати, на своей планете".
Своя планета. Что это - пустой звук?
Да, ему здесь хорошо. Где-то рядом, поскрипывая половицами, по
веранде ходит мама и слушает свою варварскую музыку. Вокруг люди. Тысячи
людей, миллионы, целый океан людей. Он вырос в этом океане. Правда, тому
минуло столько дней, столько событий... Он отвык от огромных городов,
многоголосых и многоликих улиц. Даже Оронго, нависавший над Садовым Поясом
подобно сияющей башне, крохотный, в сущности, город-дом, пугал его.
"Наверное, все же я окончательно сменил место жительства. Это случилось
десять лет назад. С тех пор мой дом на Сфазисе. Моя семья - крутой на язык
и поступки старик Энграф, шумный великан Фред Гунганг, добрая, как сама
доброта, Руточка Скайдре. Ну и, конечно, Чудо-Юдо-Рыба-Кит. Кто он мне?
Слуга? Друг, брат? Не сразу и решишь. Подумать только: звездолет-биотехн
стал членом моей семьи. Но кто же мне тогда мама, Игорь?.."
Кратов наконец убедил себя встать. Накинул халат и, шлепая босыми
ступнями по дощатому полу, спустился на веранду. Ольга Олеговна,
царственно прекрасная с самого утра, совершенство во плоти, улыбнулась
ему.
- Что тебе снилось, сын? - спросила она.
На ладони у нее сидела маленькая взъерошенная птаха с бурой спинкой и
желтым клювом.
- Даже и не упомню, - сказал Кратов и осторожно, чтобы не спугнуть
пернатую гостью, поцеловал маму в щеку. - Это важно?
- Сегодня пятница, а в ночь с четверга на пятницу снятся вещие сны.
- Мама, ты превратила дом в зверинец, - произнес Кратов с притворной
укоризной. - Вечером здесь гостит Люцифер. А это кто?
- Майна по имени Зика. Она умеет говорить, правда - под настроение.
Да и болтает, надо признать, всякую чушь.
- Зика - цыпа! - объявила майна хриплым игрушечным голосом. - Смерть
кошкам!
- "Эта бедная, невинная птица ругается как тысяча чертей, но она не
понимает, что говорит", - улыбнулся Кратов. - А где же Люцифер?
- Отдыхает. К тому же, они с Зикой не ладят. Зика пыталась его
съесть. Кто способен поддерживать нормальные отношения с существом,
которое питает к тебе преимущественно гастрономический интерес?
- Например, ксенолог, - сказал Кратов.
- Нет, нет, не вздумай ее гладить! - Ольга Олеговна отвела
потянувшуюся было руку Кратова. - Она испугается, и у тебя не останется ни
шанса завоевать ее расположение. Зика глупенькая, не то что твои
инопланетные чудовища. А так она пообвыкнет и со временем сама пойдет к
тебе на руки. Как истая женщина...
Кратов, усмехаясь, спустился в сад. По влажной траве прошел на задний
двор. Там лежал Чудо-Юдо, черный и лоснящийся, словно валун, обкатанный
волнами. Перепонка, таившая люк в его боку, немедленно истаяла.
- Давай улетим, - застенчиво предложил Чудо-Юдо на понятном только
для них двоих языке мыслей. - Я тут уже надремался. Скоро лопну от
энергии. Тут странно. То сыро, то сухо. То холодно, то тепло. А в космосе
хорошо. Всегда одинаково. Давай слетаем домой, а?
Кратов задумчиво потрепал его по упругой щетинистой коже. Дом для
биотехна - Сфазис. А для него, человека?
- Успеем еще, - ответил Кратов. - Налетаемся. У меня здесь много дел.
Он все же забрался в кабину - Рыба-Кит даже заурчал от удовольствия,
будто он не Кит, а кот, которого к месту погладили по шерстке. В китовом
чреве, в полной недосягаемости для постороннего глаза и уха, через
собственный видеал биотехна Кратов вызвал пост Южного отряда страйдеров на
Земле.
Связь наладилась не сразу. Очевидно, по ту сторону канала проверили
полномочия вызывающего - а Кратов догадался воспользоваться личным
привилегированным кодом, - и лишь сочтя их достаточными, откликнулись. На
экране возник молодой человек весьма сурового вида и весь какой-то
квадратный: квадратные плечи, квадратная нижняя челюсть и квадратный же
бритый череп.
- Сменный координатор, сейл-командор Новацкий, - назвался он, коротко
кивнув. - Чем могу быть полезен?
- Я брат раддер-командора Игоря Кратова. Ваше руководство обещало
знакомить меня со всей новой информацией о нем и его миссии...
"Не могу же я, в самом деле, рассказать про паучка!" - прибавил
Кратов мысленно.
- Мне это известно. Сожалею, ничего нового.
Кратов помолчал, разглядывая собеседника. Сейл-командор Новацкий
старался выглядеть и безусловно выглядел чрезвычайно мужественно. "Совсем
как я, - подумал Кратов. - Полжизни тому назад".
- Быть может, у вас есть какие-то прогнозы?
- Прогнозы обычные. К тому же, установленный срок ожидания не истек.
- И вы, как всегда, не намерены их искать?
- Искать? - на квадратном лице Новацкого проступила снисходительная
улыбка. - А потом искать тех, кто отправился на поиск?.. Это другая
Галактика, другой мир. Бывает, что там действуют иные физические законы.
- Бывает, - раздраженно сказал Кратов. - Но исключительно редко. В
очень удаленных Галактиках. Нет необходимости разъяснять мне эту азбуку.
- Простите, - улыбка Новацкого стала смущенной. - Я забыл, с кем
разговариваю. Но это отнюдь не азбука.
- Я тоже прошу прощения, - буркнул Кратов. - Мне не следовало
повышать голос. Просто я обеспокоен.
- Думаю, вам будет легче, если вы узнаете, что мы тоже обеспокоены.
Раддер-командор Кратов имел много друзей в отряде. И мы серьезно озабочены
проблемой спасательных операций. Нельзя всякий раз бросать товарищей в
беде. Мы отрабатываем поисковые акции, совершенствуем нашу технику. У нас
новые энергонасыщенные корабли. Нам помогают страйдеры всего
Галактического Братства. Но мы пока не всемогущи...
Распростившись со слегка сконфуженным и потому подрастерявшим свою
мужественность Новацким, Кратов попробовал разыскать Марси. Он проделывал
одну и ту же операцию изо дня в день по нескольку раз.
Легко отзывались все, кто был ему нужен и кто - не особенно.
Например, сразу нашелся Астахов: "Извини, друг, сегодня никак. Подкинули,
наконец, проблему, не могу оторваться, очень уж аппетитно. А то, знаешь,
голова ссыхаться начала от безделья..." Вполне доступен был Резник:
"Господи, наконец-то ты объявился! Я уж встревожился, не унесло ли тебя
снова по волнам эфира. Давай встретимся... м-м-м... завтра вечерком. На
старом месте, идет? Кстати, тебя Геша домогается. Не знаешь, зачем?"
Кратов догадывался, зачем. Но не торопил событий. Ему нужна была
Марси, а она пропала. Как растаяла - почти сразу, едва только они
вернулись из своего суматошного "напрыга на цивилизацию". И моментально
выяснилось, что он в ней нуждается. Чтобы она шла рядом, повиснув на его
руке, спорила и вредничала, смешно морщила носик и в самые неподходящие
минуты лезла целоваться.
Отчаявшись, Кратов покинул китовье чрево. Ему требовалось как-то
свести на нет целый день. Садиться за мемуары не хотелось, и еще
предстояло придумать оправдание такому свинству. Лететь в город хотелось и
того менее. Особенно, когда нет маленькой, теплой, уютной Марси... "Ты
разленился, звездоход, - бичевал он себя. - Расслабился, размяк.
Интересно, сколько времени понадобится, чтобы ты восстановил форму?"
Он обогнул печально вздыхавшего Кита. И сразу наткнулся на Гешу
Ковалева.
Почти с минуту они стояли лицом к лицу молча, застигнутые встречей
врасплох.
Геша был прекрасен. Темно-синее облегающее трико выгодно подчеркивало
все достоинства его телосложения. Волосы с самого утра тщательно
подстрижены и уложены. Одного ему не хватало: своеобычного выражения
полного довольства жизнью на лице.
Геша с трудом оторвал взгляд подозрительно блестевших глаз от Кратова
и переместил его на чудовищную тушу Рыбы-Кита.
- Что это? - спросил он потрясенно.
Не говоря ни слова, Кратов подхватил его под руку и поволок в глубину
сада - прочь отсюда, подальше от мирно дремлющего биотехна. Он
предполагал, как именно сложится их с Гешей дальнейшая беседа, и не питал
иллюзий, что Кит пожелает остаться в ней сторонним наблюдателем. Геша
слабо упирался и невнятно бормотал протесты, но Кратов держал его крепко.
Лишь когда Кит пропал из виду, он выпустил гешину руку и остановился.
- Кратов, - сказал Геша сдавленным голосом. - Я ничего не хочу
слышать и знать. Я прошу одного: верни мне Марси.
Кратов отрицательно покачал головой.
- Почему?!
- Но ты же не хочешь меня выслушать.
Геша помолчал, набычившись. Потом медленно проговорил:
- Теперь хочу.
- Она меня любит. И я не стану...
- Неправда! - зарычал Геша. - Она не может любить тебя! За что ей
тебя любить? Она и видела-то тебя всего несколько часов!
- А сколько, по-твоему, нужно времени, чтобы полюбить? - спросил
Кратов тихо.
- Ты же старец! - Геша выпятил челюсть и пошел на него грудью. - Ты
урод, нелюдь! Что в тебе любить?!
Рассмейся Кратов ему в лицо, Геша смял бы его, как горный сель
бревенчатую избушку. Но в светлых до прозрачности глазах Кратова он
обнаружил сочувствие. И, не дойдя до него какой-то пары шагов, обессиленно
замер.
- Кратов, - сказал он шепотом. - Ты погубишь ее. Ведь ты улетишь, а
она должна будет остаться. Она же не сумеет без тебя, она просто зачахнет
одна. Ты - иной, у тебя иные мысли, не наши. Ты живешь чужой, непонятной
нам жизнью, тебе не нужны наши заботы... наши дома, наши женщины... Ты
заразишь ее своей инакостью, и она погибнет. Верни ее мне, Кратов.
- Я такой же, как и вы, - сказал Кратов печально. - И не стоит ничего
выдумывать себе в оправдание, Геша. Ты не сумел ее... зачаровать, что ли.
Ты красивый и сильный, но мужская сила для нее не главное.
- Конечно, - произнес Ковалев с ожесточением. - Все глядят на меня,
как на придурка. Геша большой ребенок. Не так чтобы умный, зато абсолютно
здоровый. Но я же не виноват, что у меня под черепом не хватает какого-то
винтика! Не всем быть гениями, и не требуйте от меня того, что я не могу!
Вы же умные, так будьте и добрыми! Неужто мне вымирать из-за того, что я
дурак?!
- Я ничего не требую от тебя, Геша. Будь самим собой, пожалуйста. Но
Марси я тебе не отдам даже из жалости. Право выбора было за ней, и она
выбрала меня.
- Кратов, - сказал Геша трясущимися губами. - Я тебя ударю.
- Тебе полегчает? - усмехнулся Кратов. - Тогда, разумеется, ударь.
Гешина ладонь смазала его по щеке.
Кратов покачнулся. Он стиснул зубы, чтобы не сорваться, и, упаси Бог,
не натворить глупостей.
...С самого давнего детства, еще родителями замечена была за ним одна
особенность. Едва осознав себя как личность, только-только научившись
стоять, а то и раньше, маленький Костик не выносил, когда его даже
ненароком задевали по лицу. Не было для него горшей обиды. Первым
побуждением Костика бывало тогда наброситься на обидчика с кулачишками. А
после, уже от бессилия достойно отомстить, он поднимал отчаянный,
безутешный рев. И ничто не могло его успокоить - ни яркая игрушка, ни
мамины руки. Пока нестерпимую обиду не смывала обычная младенческая
забывчивость...
- Ты что, Кратов? - спросил Геша испуганно.
Тот молчал, прикрыв глаза, утолкав кулаки поглубже в карманы халата и
слегка раскачиваясь на носках.
- Теперь ты меня ударь, - попросил Геша в растерянности.
- Нет, - сказал Кратов, трудно шевеля сведенными губами. - Нет, -
повторил он уже свободнее. - Мне не за что тебя бить. И потом, от моего
удара ты можешь умереть, Геша.
- Тогда прощай, - сказал тот, неловко мотнул головой и, ссутулившись,
побрел в сад. Напрямик, не глядя под ноги, не разбирая дороги.
"За что? - думал Кратов, зажмурившись. - Почему? Я не чужой им, я
здесь родился. Все, что бы я ни делал - для них. Чего же они все время
требуют от меня? Быть похожим на них? Никогда не гореть в чужом огне, не
замерзать в чужие морозы? Забыть все, что узнал за долгие годы, отучиться
чувствовать эмоциональный фон партнера, не слышать инфразвук, не видеть в
темноте? Впредь больше не плутать под чужими звездами, не вести
бесконечных бесед с теми, кого они пренебрежительно окрестили
"нелюдями"?.. Они нежатся под ласковым, повседневным и повсеместным
солнышком и лениво, как бы между прочим, воздвигают барьер между собой и
нами. В то время как мы, заточив себя в скафандры и корабли, говорим от их
имени с Галактикой - без гарантий на понимание, успех и собственное
благополучие..."
"Стоп! - осадил он себя. - Стоп, звездоход. Это как раз то, чего от
нас ждут. Начало отчуждения. Ненависть. Потом безразличие. Если ты
привыкнешь так думать, срастешься с этими подлыми мыслями - значит, в их
упреках есть истина. А ее там нет! И я один из них, вне зависимости от
того, хотят они видеть меня своим или нет..."
"Да стоп же!"
Кратов скривился, будто ему влепили еще одну пощечину. "Они... ты
назвал их "они". Ты допускаешь: есть "они" и есть "мы". Правду здесь
говорят, правду чувствуют. Прекрати, остановись, гони эти мысли прочь, не
это сейчас важно... А что же тогда важно, что?!"
Он вернулся к Киту. Снова втиснулся в кабину - биотехн счастливо
замурлыкал. Примерно с минуту посидел молча перед слепым экраном видеала,
собираясь с мыслями. Затем с подчеркнутой неспешностью набрал одному ему
на всей Земле ведомый код.
ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. ГНЕЗДО ФЕНИКСА (4)
- Кратов, - произнес Дилайт ровным голосом. - Как вы тут очутились?
- Осуществляю ксенологическую поддержку, - ответил тот, улыбаясь. - С
вами все в порядке?
- Он в своей стихии, - отметил Биссонет. - Даже не похудел.
- Здесь отменное питание, - уверил Дилайт, поднимаясь им навстречу из
кресла - грубо сколоченного, обтянутого неряшливо выделанной кожей, но на
вид вполне приспособленного к человеческим седалищам. - Меня обуревают
противоречивые чувства. С одной стороны я, несомненно, рад вас видеть и
даже готов обнять. С другой же, ничто сейчас так не свяжет мне руки, как
ваше присутствие. И не столько ваше, сколько...
- Послушайте, вы, несчастный прагматик, - высокомерно прервал его
Биссонет. - Пока вы прохлаждались под крылышком Осязающих Мрак, мы с
коллегой Кратовым раскололи почти все здешние орешки.
- Прохлаждались! - сказал Дилайт негодующе. - Здесь круглосуточно
никак не менее трехсот десяти градусов по Кельвину. Прибавьте сюда почти
стопроцентную влажность. Чтоб вы в аду так прохлаждались, друг мой!
Командор миссии выглядел весьма необычно. Лохматый, поросший плотной
рыжеватой бородой, что значительно усугубляло его сходство с капитаном
пиратской шхуны. В мятых и перепачканных сажей серых брюках и тонком
черном свитере - "конхобар" по причине духоты был снят и небрежно
переброшен через спинку кресла.
- Хлев, - сказал Биссонет, брезгливо поводя носом. - Обезьянник. Как
вы могли допустить, чтобы вас, посланцев великой цивилизации, разместили в
таких гнусных условиях?!
- Откуда в вас, в профессионале высшей пробы, подобное чистоплюйство?
- парировал Дилайт. - По местным понятиям мы пользуемся всеми мыслимыми
благами, на какие могут претендовать лишь особы, приближенные к самому
Алмазному Жезлу. Между прочим, когда я участвовал в контакте с
арахноморфами Аэндора, мне доводилось отдыхать на ложе из специальным
образом разжиженного паучьего гуано, что так же свидетельствовало о
крайней степени уважения хозяев к высоким гостям...
- Если вам нравится спать в дерьме - ваше дело, - сказал Биссонет. -
Но не вдавайтесь в подробности, если не хотите, чтобы меня стошнило на
ваших глазах. Где здесь можно лечь ксеноэтологу с мировым именем, чтобы не
угодить в гуано?
- Все углы этого номера-люкс к вашим услугам, - произнес Дилайт,
делая широкий приглашающий жест.
Биссонет огляделся. Все обозримое пространство пещеры, исключая разве
что потолок, было утыкано мягкими, хотя и слегка обтерханными, шкурами.
- Я хочу в кресло, - объявил Биссонет и, бесцеремонно отстранив
командора, плюхнулся на кожаное сидение. Судя по негодующему кряхтению,
ожидаемого удовольствия ему это не доставило.
Сквозь узкие оконные щели под самыми сводами пробивался слабый
пепельный свет. Его лучи падали на грибообразную каменную тумбу,
заваленную свитками. Кроме тумбы и кресла, иной мебели не наблюдалось.
Кратов подошел к окну, привстал на цыпочки, выглянул. Ему удалось увидеть
лишь чьи-то широко расставленные ноги - босые и довольно грязные.
- Охрана, - пояснил Дилайт. - Опасаются, что мы вдруг обратимся в
змей и удерем через эти отдушины. Мы не связаны в наших передвижениях по
дворцу, но за его пределы нас пока не выпускают.
- Вам сложно было сообщить о своем положении на корабль? - сварливо
осведомился Биссонет.
- Первым долгом у нас отобрали браслеты, - сказал командор.
- У нас тоже, - заметил Кратов. - Поразительная неприязнь к средствам
связи! Откуда им известно назначение браслетов?
- Только за последние десять лет я принужден буду сменить уже
четырнадцатый личный браслет, - промолвил Дилайт. - Партнеры по контактам,
особенно гуманоиды, питают к ним особое пристрастие. В данном случае, я
лично демонстрировал Осязающим Мрак их действие в позапрошлой миссии. И
хотя Аафемт на каждом шагу кичатся своим пренебрежением к накоплению
знаний, это они запомнили.
- Где Джед и Хаим? - спросил Биссонет.
- Хаим беседует с Хрустальным Туманом. Это один из приставленных к
нам жрецов. Вытянуть из него полезную информацию чрезвычайно трудно,
однако Элул не теряет надежды. И кое в чем уже преуспел. Джед как военный
атташе не отходит от него ни на шаг. Молча сидит в уголке и время от
времени угрожающе зевает во всю розовую пасть. Что производит на жрецов
определенное впечатление... Фогратора он лишился одновременно с браслетом,
но батареи успел извлечь и даже растоптать. Так что с нами полный
порядок... Но как долго вы намерены испытывать мое терпение?
- Я хочу одного, - сказал Биссонет. - Сидеть и ни о чем не думать. А
еще лучше - попасть в свой кабинет. На этой... как ее?.. на Земле. За свой
стол, в мягкое, черт возьми, кресло. Придвинуть поближе все наличные
средства фиксации знаний и освободить мой бедный, беременный информацией
мозг. Пусть Константин рассказывает, а я изредка буду вставлять реплики,
идет?
Дилайт перевел взгляд с него на Кратова, потом обратно, с легким
изумлением покачивая головой.
- Что за диво диковинное стряслось, что могло вас так сблизить,
братец Лис и братец Кролик? - спросил он.
- Когда Татор и Вилга улетели... - начал было Кратов.
- Куда? - тут же остановил его Дилайт.
- Я отпустил Юрия, дабы он внес поправки в нашу модель, - сказал
Биссонет. - У нас возникли кое-какие новые любопытные соображения. К
сожалению, весьма неполные в свете того, что нам с коллегой Кратовым
довелось узнать в ходе нашей вергилиады.
- А что же Аксютин?
Кратов и Биссонет переглянулись.
- Он улетел еще раньше, - сказал Кратов. - В тот же день, когда мы с
вами расстались. Его обожгло огнем Серебряных Змей. Моя вина, я не сумел
его удержать.
- Обожгло, - повторил Дилайт медленно. - Значит, они все же
отважились преступить запрет. Ясно... - Он задумчиво поскреб пятерней в
бороде, взгляд его на мгновение уплыл. - Так что там с моделью, Берт?
- Очевидно, мы поспешили с ней, - продолжал Биссонет. - Но в
противном случае вряд ли Видящие Внутрь осмелились бы выйти на нас. Их
отпугивал корабль, между тем как "иглу"...
- Вы что же, вступили в контакт с Видящими Внутрь?!
- Эта ваша "интеллектуальная элита", - произнес Биссонет с
великолепным презрением. - Стадо суицидально озабоченных параноиков. Они
проели мне всю плешь своим бредом. И если бы не наше желание во что бы то
ни было увидеть Мерцальника...
- Так, - сказал командор. - Стало быть, еще и Мерцальник.
Прекрасно... Я прошу прервать ваше повествование до прихода Хаима.
Поскольку при повторе вы неизбежно упустите что-нибудь существенное.
- Это верно, - согласился Биссонет. - Замкните уста, Константин. А я
пока подремлю.
Но подремать ему не удалось. Дверь из черного, пропитанного смолой
дерева с жутким скрипом отворилась, и явились Элул и Джед.
- Вот что выясняется, Дин... - с порога провозгласил Элул и осекся.
Джед, страшно заревев, набросился на Кратова. Сгреб его в охапку,
оторвал от пола, закружил.
- Я знал! - орал он. - Я сердцем чувствовал, что этот плоддер не
угомонится и непременно разыщет нас даже у самого дьявола в заднице!
- Доктор Биссонет, - нежно протянул Хаим. - И вы здесь. Не мираж ли
это? Позвольте мне вас потрогать.
- Еще чего! - фыркнул Биссонет. - Сначала вымойте лапы. И снимите эту
дурную шерсть с физиономии. В ней вы похожи на Маркса, а я с детства
испытывал идиосинкразию к социал-утопистам.
- Посмотрю я на вас через неделю, - сказал Хаим. - Когда привыкнете
причесываться собственной пятерней и умываться собственным потом.
- Надеюсь, питаетесь вы здесь не собственными выделениями? - уточнил
Биссонет.
- Не собственными, - уверил его Элул. - Отнюдь нет. Это я вам
гарантирую.
- И я не намерен торчать здесь еще неделю!
- Что же вы намерены предпринять?
- Хаим, - вмешался Дилайт. - Эти двое вступили в контакт с Видящими
Внутрь.
- Позвольте, - опешил тот. - Что значит - вступили в контакт?! Как
они с ними изъяснялись - на языке мимики и жестов? Или чертили-таки
пифагорово исподнее на песочке?
- Дело в том, - сказал командор миссии, коротко и прямо взглянув на
Кратова, - что Константин знает сакральный язык Аафемт. Он ведь у нас
любопытный.
- Любопытство, конечно, не порок, - озадаченно произнес Элул. - И я
хотел бы услышать подробности.
- Звездоход! - взревывал Джед, охлопывая Кратова широкими светлыми
ладонями. - Знал бы ты, как я рад тебя видеть, как я устал тут без тебя!..
Кратов, продолжая улыбаться, машинально кивнул. Он напряженно пытался
понять, откуда Дилайту стало известно про его языковые познания. И все
отчетливее сознавал, что неоткуда.
- О черт! - вырвалось у него.
- Ты что, звездоход? - удивился негр. - Я тебя помял?
- Да нет, Джед, все прекрасно...
Биссонет уже рассказывал. Упиваясь всеобщим вниманием, неспешно и с
живописными подробностями. Старательно опуская всякие упоминания о
многочисленных своих сшибках с Кратовым. В его изложении оба они выглядели
этакими неразлучными Диоскурами, движимыми единственной целью постигнуть
истину до ее пределов. Впрочем, когда речь заходила о конкретных фактах,
он преображался и становился протокольно точен. Иногда Биссонет обращал
взор на Кратова, словно требуя подтверждения своих слов. И тот немедля
подтверждал - утвердительным междометием либо просто кивком.
Мысли его заняты были совсем иным.
Дилайт, сосредоточенно меряя пещеру шагами из угла в угол, как бы
невзначай задержался возле Кратова. Положил руку ему на плечо и легонько
сжал. Будто пообещал что-то.
Алмазный Жезл, верховный иерарх касты Осязающих Мрак, по сути дела -
духовный владыка всех Аафемт, восседал в затемненной нише, что была
высечена прямо в скале. Он был с головы до ног закутан в пышные шкуры,
перехваченные тонкими металлическими лентами. Во вздыбленной над высоким
залысым лбом гриве, припудренной серебром, сияли самоцветные камни. На
дряблых щеках лежали густые мазки охры. Впалые глаза были прикрыты, но
когда устало смеженные, подкрашенные синим веки приподнимались, то
казалось, что и в орбиты тоже были вделаны огромные черные ониксы. В руках
иерарх твердо сжимал символы верховной власти - два посоха из черного
дерева, инкрустированного алмазами. Во всем его облике ощущалась дремлющая
до поры огромная, колдовская сила. Только при помощи такой силы и можно
было править этим сумасшедшим миром.
- Смотрите во все глаза, - шепнул Дилайт, обращаясь к Биссонету и
Кратову. - Когда еще вам доведется побывать при дворе живого фараона!
На полукруглых ступенях, концентрически расходившихся от ниши,
вразброс стояли жрецы рангом поплоше, в шкурах различной поношенности. И
лент у них было поменьше, и самоцветов в волосах небогато, и у каждого
один посох без особых украшений. Лица и обнаженные по локоть костлявые
руки были пестро и неряшливо расписаны, глаза выпучены до остекленения,
тонкие бескровные губы спесиво сжаты.
Еще ступенью ниже располагался ряд Серебряных Змей, наглухо укутанных
в свои мимикрирующие плащи. Над сомкнутыми опущенными кулаками трепетали
сонные язычки подземного мертвого пламени.
- Могильники, дольмены, - пробормотал Биссонет. - Стоило ли ломать
копья из-за ерунды, когда здесь такой дворец... Где же раньше были ваши
глаза, господа ксенологи?
- В прошлый раз Алмазный Жезл беседовал с нами на священной поляне,
на пороге убогой соломенной хижины, - промолвил Дилайт, не поворачивая
головы.
- А следующую миссию он примет в коктейль-баре на крыше небоскреба! -
ядовито сказал Биссонет.
Неслышно возникший рядом Аафемт в жреческом облачении
нечленораздельно каркнул.
- Чужие могут сесть, - перевел Хаим.
Кратов оглянулся. Ничего похожего на кресла для почетных гостей не
обнаруживалось. Рассеяв его недоумение, Джед первым умостился прямо на
полу, подогнув по-турецки ноги. Его примеру последовали остальные.
И только Дилайт продолжал стоять.
- Чужой Старший желает говорить? - негромко осведомился жрец.
- Хрустальный Туман видит, - надменно ответил командор.
В тронном зале установилось тягостное молчание. Слышно было, как в
удаленном закутке со звоном капало... И когда пауза сделалась совершенно
невыносимой, Алмазный Жезл внезапно отверз уста. Кратов не удержался и
вздрогнул, когда в тишину упали первые скрежещущие звуки его голоса.
- Откройте глаза, - переводил Элул. - Ибо они закрыты для
Истиносвета. То, что в них отражается, есть ложь. Миражи обмана одолевают
рассудок. Тьма поселяется в душе, отягощая собой серебряное имаго.
Обманутый не возродится. Говорящий лживо не возродится вдвойне. Пришедший
из тьмы не возродится никогда. Откройте глаза своего имаго. Ибо глаза
бренной плоти слепы от рождения. Только Очищение дает жизнь. Тело -
колыбель, имаго - младенец. Не питайте младенца темным ядом. Отравленный
не возродится. Этой ночью я открыл глаза и увидел Истиносвет. Все, что
есть, не будет. Все, чего нет, возникнет. Гнусная тьма будет развеяна, и
воцарится чистое благо. Родится много младенцев. Родится наш мир. Он устал
от тьмы. Разум отягощен ложью. Он просит облегчения. Это будет. Одно
превращение - ничто. Много превращений - все. Так замыкается круг, так
размыкается обруч.
- Похоже на бред, - сказал Кратов. - Со зловещим смыслом.
- Знакомая песня, - проворчал Биссонет. - Правда, на другие стихи...
Они устали от памяти и хотят зачеркнуть прошлое. Наступает сезон пожаров.
- У меня от этих прорицаний скоро разовьется черная меланхолия, -
сказал Хаим. - Знаете, что такое "синапофименон"? В ту пору, когда Марк
Антоний строил амуры с Клеопатрой, египтяне скуки ради учредили академию с
этим названием. Члены ее только тем и заняты были, что измышлением новых,
особенно приятных способов самоубийства. А потом испытывали их на себе.
- Так то на себе, - заметил Джед. - Это хотя бы справедливо. Зачем же
остальных впутывать?
- Поверь мне, в этом мире остальные будут только счастливы...
Дилайт продолжал стоять.
Очевидно, и Алмазный Жезл наконец заметил это. Он прервал мрачные
пророчества и надолго замолчал. Потом так же неожиданно - Кратов снова
вздрогнул, - заговорил вполне доступным языком:
- Чужой Старший должен быть доволен. Он видит новые лица. Это хорошо.
Ибо гости никогда не обременяли своим присутствием чертогов Осязающих
Мрак.
- Но я прошу Алмазного Жезла указать нам обратный путь, - громко
сказал Дилайт.
- Каждый день одно и то же, - добавил от себя Хаим. - А толку
никакого.
- Чужой Старший напрасно спешит, - проскрипел иерарх. - Еще не
соткана до конца ткань поступков и событий. Когда Истиносвет откроется
моим глазам, никто не задержит никого.
- Неужто он ждет, когда ему приснится, будто мы ушли? - спросил
Биссонет.
- Все сложнее, коллега, - сказал Элул. - Истиносвет постигается в
комплексе. Это и явь, и сон, и наркотические видения, и шаманские
действа... Сейчас они с командором обменяются еще парой реплик, и
аудиенция завершится.
- ...Но в ткань поступков и событий вплетены темные нити, - продолжал
Дилайт. - Разве Алмазный Жезл этого не видит?
- Чужой Старший ошибся. Ткань соткана из чистого серебра.
- Это фальшивое серебро, и оно тускнеет под пристальным взглядом!
Над кулаками плащеносцев с шипением взметнулись огненные клинки.
- Чужой Старший должен разъяснить свои слова, - заскрежетал иерарх.
- Алмазный Жезл простер над Чужими свое сияние, - спокойно сказал
Дилайт. - Он думает, что его власть безгранична. Но Серебряные Змеи
ужалили Чужого.
- Чужие погружены в Ложнотьму! - взревел Алмазный Жезл. - Их разум
омрачен отравленными видениями. Как может быть то, чего нет?!
- Истиносвет не гаснет, - резко сказал Дилайт и сделал правой рукой
короткий пронзающий жест.
Серебряные Змеи слаженно, будто по неслышимой команде, шагнули еще на
одну ступеньку вниз.
- Та-а-ак, - протянул Хаим и проворно встал.
- Что случилось? - забеспокоился Биссонет.
- Кажется, нашего командора достали, - пояснил Хаим. - Он произнес
формулу абсолютной правды перед лицом Алмазного Жезла. Это серьезно.
Теперь уже все оказались на ногах.
Строй плащеносцев разорвался. Высоченный худой Аафемт выступил
вперед, откидывая с лица капюшон. Его лицо, умащенное серебром, казалось
неживой маской, прозрачные выпуклые глаза глядели холодно, по-змеиному не
мигая.
- Драконий Шип никогда не обрушивал священный огонь на грязного
Чужого, - сказал Аафемт. - Истиносвет не гаснет.
И тоже ткнул рукой в пустоту.
- Драконий Шип осквернил чистоту Истиносвета, - промолвил Дилайт
высокомерно. - Он может выбирать.
- Дин, ты сошел с ума! - сказал сзади Элул. - Что за ковбойские
штучки?!
- Я знаю что делаю, Хаим, - сказал командор, не оборачиваясь.
- Так это Драконий Шип спалил Аксютина? - отрывисто спросил Кратов.
Ему не ответили.
- Вы оба призвали в свидетели своей правоте немеркнущую истину, -
задумчиво изрек Алмазный Жезл. - Но один из вас совершил святотатство.
- Но не Драконий Шип, - сказал плащеносец. - Что значит Истиносвет
для Чужого, лишенного имаго?
- Истиносвет безграничен, - ответил Дилайт. - Его сияние озаряет все
миры. Он не гаснет!
- Драконий Шип выбрал? - нетерпеливо осведомился иерарх.
- Чужой Старший осквернил чистоту Истиносвета, - ответил тот, не
глядя на Дилайта. - Пусть Алмазный Жезл услышит. Верно, что в ткани
поступков и событий появились инородные нити. Но это не лучезарное серебро
Истиносвета. Это ржавый металл Ложномрака, подброшенный теми, кто
укрывается в сиянии алмазов. Истиносвет не гаснет! Над Чужими всегда
стлалась завеса тьмы. Так было: Чужие, лишенные имаго, прошли сквозь врата
Нетленной Чистоты. Они обожгли смрадным дыханием нежные покровы Вечно
Живущего. Они опоганили грубостью своих мыслей его высокие грезы.
Истиносвет не гаснет!
- Кто открыл Драконьему Шипу это знание? - грозно вопросил иерарх.
- Глаза и уши Серебряных Змей рассеяны повсюду. Было так: Видящие
Внутрь допустили Чужих в обитель Нетленной Чистоты.
- Воистину, Ложномрак распростер свои крылья над этим миром, -
проговорил Алмазный Жезл. - Я жду Очищения...
- Пусть Драконий Шип выбирает, - напомнил Дилайт. И тут же прибавил
тоном пониже: - Хаим, прикрой Кратова.
Шурша плащом, Драконий Шип приблизился к напряженно молчавшим
землянам вплотную. От него исходила леденящая волна ненависти пополам с
черным безумием. Ощупал взглядом каждого с ног до головы - Биссонет, не
удержавшись, попятился, натолкнулся на Джеда и застыл...
Стеклянные глаза уперлись в Кратова.
Чувствуя, как холодное пламя подземелий лизнуло его своим языком по
сердцу, Кратов подался вперед.
- Мы встретимся, - сказал он на языке Иовуаарп.
- Мы встретимся, - подтвердил Драконий Шип.
И коснулся его груди длинным крючковатым пальцем.
- Драконий Шип выбрал неверно! - воскликнул Дилайт с отчаянием.
- Выбор совершен, - равнодушно сказал Аафемт, отходя.
- Что вы натворили, Кратов, - произнес командор упавшим голосом. - Вы
хотя бы знаете, на что вызвались? Это было моим делом...
Кратов не ответил. Он отстранил остолбенелого Хаима и вышел на
середину зала.
- Пусть Алмазный Жезл услышит! - крикнул он.
Жрецы зашумели, задвигались.
- Чужой знает древнесокровенное, - изумленно сказал иерарх. - Как
такое возможно?
- Истиносвет безграничен, - ответил Кратов. - Я выбран Драконьим
Шипом. Но остальным Чужим должен быть открыт обратный путь. Таково мое
требование.
- Кто ты, чтобы требовать перед лицом Алмазного Жезла?
- Никто не знает будущего, - продолжал Кратов. - Может случиться так,
что я обрету имаго. Пусть Алмазный Жезл знает: когда он избавится от оков
своего тела, я замкну перед ним врата Нетленной Чистоты. И Вечно Живущие
не примут его в свой круг, если он не исполнит того, что я хочу.
- Рассудок твой обуяла Ложнотьма, - возразил иерарх. - Чужие не
способны обрести имаго...
- Я знаю древнесокровенное, - прервал его Кратов. - Подобные мне
обретают имаго. И я стану Вечно Живущим и велю Малым Стражам навечно
затворить обитель Нетленной Чистоты перед всеми Аафемт. Пусть Алмазный
Жезл поверит, что я сделаю это. Истиносвет не гаснет!
Его последние слова прозвучали угрозой.
В оконной щели была видна узкая полоска плотно-серого вечернего неба,
подсвеченного кровавым сиянием терминатора. Потом и ее перекрыли босые
ступни охранника... Кратов едва слышно вздохнул и отошел.
- Хорошо, что все состоится утром, - сказал он.
- Мало в том хорошего, - проговорил Дилайт удрученно. По своему
обыкновению он размеренно вышагивал из угла в угол, безошибочно огибая в
темноте кресло и стол. - Что вы натворили... Вы впутались туда, где ни
черта не смыслите. Это было моим делом и ничьим больше.
- Моим тоже. Драконий Шип сжег Аксютина.
- Ну и что с того? - спросил командор. - Он мог сжечь совершенно
незнакомого вам человека в то время, когда вы мотались по Галактике по
своим плоддерским делам. Разве тогда вы тоже бросили бы все, чтобы явиться
на Уэркаф для сведения счетов? Это контакт! Это игра, в которую играют не
по нашим правилам! И уж подавно не правилам вендетты...
- Но вы сами пытались сыграть в эту игру.
- Знаете, Константин, вы просто самонадеянный юнец. И до конца не
представляете, что вас ожидает. Это поединок без правил. Двое заходят,
выходит один... Не забывайте, что шесть лет назад вы уже вышли один из
поединка. Или теперь что-то сместилось в ваших нравственных устоях?
- Дело не в этом, - упрямо сказал Кратов. - И я помню о том, что
произошло шесть лет назад. Конечно, вы вправе думать обо мне что угодно.
В бессмертном мире он
Мог жить за веком век,
Но вот по воле сердца своего
Он сам пошел на лезвие меча -
Как безрассуден этот человек!
[Песня, воспевающая Урасима из Мидзуноэ.
Пер. с яп. А.Глускиной]
Сейчас мне нужно было, чтобы вы могли вернуться на корабль. Я этого
добился. Что же до здешних правил, то я намерен их поломать. Возможно,
Драконий Шип великий боец и одолеет меня. Ну, а я не собираюсь его
убивать. В конце концов, он тоже не убил Аксютина... Двое зайдут, двое и
выйдут.
- Вам без малого тридцать лет, Константин, а рассуждаете вы как
дворовый мальчишка, - не утерпел Хаим. Он полулежал в углу комнаты на
шкуре, подперев голову ладонью. - Кто затронет наших, тот получит в лоб...
А стихи мне понравились, - прибавил он меланхолично.
- Лучше бы этот змееглазый выбрал меня, - буркнул Джед. - А может
быть, ну его на хрен, этот поединок? Что нам за дело до их паршивых
обычаев?
Кратов промолчал. Он опустился на пол рядом со свернувшимся
по-кошачьи негром, прислонился к стене и прикрыл глаза.
- Обычаи надо уважать, - ответил за него Хаим. - Даже паршивые. Мы -
ксенологи, незваные гости в чужом доме. Дин верно сказал: игра не по нашим
правилам... И потом, у нас уже нет иного выбора.
- Мне стыдно признаться, - сказал тихонько Биссонет. - Но я очень
боялся, что Шип укажет на меня. Ведь я тоже... как это?.. осквернял нежные
покровы.
- Совершенно исключено, - отмахнулся Дилайт. - Ни вас, Джед, ни вас,
Берт, ни тем более Хаима он никогда бы не выбрал. У него были претензии
только к нам двоим. Свою роль сыграло знание сакрального языка... Но для
чего выпятились именно вы, Константин?! Это было моим делом, - снова
повторил он.
- Зря я растоптал батареи фогратора, - сказал Джед.
- Не зря, - возразил Кратов. - Ведь у нас нет фогратора. Да я и не
взял бы его ни за какие коврижки.
- Все противоречиво, - сказал Биссонет в задумчивости. - С одной
стороны, навязчивое гостеприимство Алмазного Жезла. На кой черт мы ему
нужны, почему он нас не изведет? Мы в полной его власти. Самый грязный
Чингисхан из чингисханов с нами не церемонился бы. Ну, поразвлекся бы, как
новой игрушкой. А потом поступил бы в полном соответствии с органически
присущей всем деспотам ксенофобией, сиречь чужебоязнью.
- Ксенофагией, - поправил Хаим. - Сиречь чужеедством.
- Уж во всяком случае не потерпел бы нашего своенравного вяканья... С
другой стороны - лютая, ничем не мотивированная ненависть Серебряных Змей.
С третьей - демонстративная готовность открыть все тайны и попрать все
табу со стороны Видящих Внутрь... Как такое может сочетаться в одном
обществе?
- Что тут противоречивого, - пожал плечами Элул. - Здесь даже
деспотия зиждется на иных, нежели у нас бывало, нравственных установках. В
основе всего лежит отсутствие инстинкта самосохранения и острое желание
покончить счеты с жизнью. Чтобы обратиться в прекрасное сияющее имаго...
Тогда как большинством наших правителей управлял разъедающий душу страх
смерти.
- Вдобавок, с приходом христианства - ужас перед адскими муками, -
подхватил Биссонет. - И в то же время полная невозможность отказа от
сладостных земных прегрешений.
- А с какой стати тому же Алмазному Жезлу посягать на наше
благополучие? Быть может, в глубине души ему нестерпимо жаль этих
несчастных, нелепых чужаков, лишенных светлой надежды на освобождение от
гнетущей плоти. Посмертно обреченных гнить в земле подобно дикому зверью.
Что же до Видящих Внутрь, то я полагаю, им просто наплевать на
происходящее вокруг. Судя по вашему рассказу, Берт, они обитают в среде
настолько фантастической, что кастовые условности надземного мира для них
не имеют никакого значения. Их социальная роль - посредничество с
Мерцальниками. И они за долгий срок общения с ними невольно восприняли
атрибутику их поведения. А именно - постоянную готовность исполнить то,
что от них хотят... Сложнее всего с Серебряными Змеями.
- ...А в морду ты бить умеешь? - озабоченно спросил Джед у Кратова.
- Умею, - сказал тот, усмехнувшись. - Была бы морда...
- А ведь Драконий Шип солгал, - заметил Биссонет. - И сделал это
сознательно. Осквернил, так сказать, чистоту Истиносвета.
- Вот и объяснение, - неохотно вмешался Дилайт. - В этом бедламе
Серебряные Змеи - наиболее здравомыслящая общественная группа. Возможно,
сам отбор в эту касту происходит по признаку нормального мировосприятия.
Если только это вообще не генетически обособленная ветвь Аафемт... Они
могут знать: Мерцальники - никакое не имаго, а нечто иное, непонятное, но
вполне управляемое. И охраняют эту кастовую тайну огнем и мечом. По
преимуществу огнем.
- Тогда конечно, - сказал Биссонет. - Мы со своим материализмом для
них просто опасны. И они, разумеется, будут кидаться на любого пришельца
будто цепные псы. Удивительно, как долго они вас терпели во дворце
Алмазного Жезла!
- Ну, какие-то пределы их своеволию все же существуют, - промолвил
Дилайт. - За Змеями ведь тоже присматривают. Но стоит им уйти от
недреманного ока Осязающих Мрак или, допустим, Касающихся Воды, как они
демонстрируют нам свои истинные намерения. Например, нападают на Павла
Аксютина... Если бы мне знать об этом раньше!
- Интересно, почему мы ни разу не видели здесь женщин? - вдруг
спросил Биссонет.
- Отчего же не видели, - возразил Хаим. - Поверьте мне, Берт, они вас
не воодушевили бы. Во-первых, женщин здесь чрезвычайно мало и внешней
привлекательностью они не блещут. Продолжение рода является привилегией
высшего жречества и окутано культовым туманом, за который нам покуда не
удалось проникнуть. Во-вторых, местные женщины довольно забитые и пугливые
существа. Малоподходящий объект для контакта.
- Предрассудки, - фыркнул Биссонет. - Из той же обоймы, что и
недопущение наших женщин в практическую ксенологию...
- ...А по ядрам его пнуть ты сможешь? - снова вскинулся уже
задремавший было Джед.
- Были бы ядра, - ответил Кратов рассеянно.
...Вошел Аксютин. С любопытством озирая убранство помещения,
приблизился и сел рядом. Его пальцы погрузились в свалявшийся мех
напольной шкуры. "Троглодиты, - сказал он негромко. Лицо его светилось
удовольствием. - Нет, в этом что-то есть. Я вам завидую, Костя. Ей-богу,
брошу все эти лингвары-бювары, отрину вековые наслоения культуры и подамся
куда-нибудь так же... в пещеру!" Потревоженный звуками его голоса, Джед
свирепо всхрапнул, но не проснулся, а лишь перевернулся на другой бок.
"Так вот, о "третьей силе", - продолжал Аксютин. - Я думаю, в ее
присутствии никто уже не посмеет усомниться". - "Еще бы, - усмехнулся
Кратов. - Вопрос в том, какую из всех наличных сил назвать "третьей". Если
вы о Мерцальниках, так они - явно "первая". Как по времени, так и по
авторитету". Аксютин кивнул. "А всего означенных сил четыре, - сказал он.
- Мерцальники, Аафемт, люди и - эти... Ио... вуу... Ну, вы понимаете, кого
я имею в виду. Даже если они пассивны и только наблюдают. Слабое
воздействие зачастую оказывается самым эффективным". "Не так уж они
пассивны, - возразил Кратов. - Вдобавок, сознание того, что они впутали в
свое, в общем-то внутреннее с Аафемт дело землян и подставляют их на
каждом шагу, когда вместо тарана, когда вместо щита, должно давить им на
совесть". "Буде таковая категория им известна!" "Все равно какой-то
нравственный императив в их поступках присутствует. Иначе они давно бы уже
плюнули на эту разнесчастную планету". "А если ими руководит всего лишь
уязвленное самолюбие? Или ложно понимаемые принципы? Например, доведенный
до абсурда принцип расовой неделимости? Знали бы вы, каких бед натерпелось
человечество из-за этого и ему подобных символов веры!.." "Я знаю".
"Верно, вы же любопытный..." "Если вы окажетесь правы, плохи наши дела, -
усмехнулся Кратов. - Тогда и самом деле мы всего лишь пешки в чужой
партии. Остается, впрочем, надежда, что наше кондовое своенравие все же
вывезет на кривой. Трудно разыгрывать партию фигурами, так и норовящими
каждую секунду чесануть врассыпную!" "Особенно нынче, - веселился Аксютин.
- На аудиенции у Алмазного Жезла. С такой пешкой, как вы, Костя, любой
гроссмейстер спятит!" "Но партия еще не завершена", - прозвучал чей-то
хладнодушный голос, очень знакомый, но положительно неуместный в такой
обстановке. Кратов обернулся и обнаружил, что вполоборота к нему,
притулившись в чернильной тени, сидит в обыкновенной своей, даже на взгляд
неудобной позе Тьмеон. Это был повод для изумления, но самым изумительным
в ситуации была, пожалуй, крайняя незначительность изумления. Ну, сидит и
сидит, что в том диковинного? Вот и Аксютин скорее с удовольствием, чем с
удивлением, воспринял участие в беседе нового лица. "Вы правы, коллега, -
сказал он воодушевленно. - Но вся прелесть положения заключена в том, что
партия-то у каждого своя! Не только у игрока, вернее - у того, кто всерьез
полагает себя игроком, но и у всякой фигуры на доске. Любопытно, что и сам
игрок - точно такая же пешка, как и все остальные!" "Кто же всеми нами
движет?" - осведомился Кратов. "О! - шепотом вскричал Аксютин. -
Гроссмейстер из гроссмейстеров, чемпион всех ристалищ, его величество
Судьба!" "По прозвищу "Удача", - задумчиво присовокупил Кратов. "Это что?
- встрепенулся Аксютин. - Плоддерский фольклор?" "Это мой личный
фольклор..." Тьмеон передернул костлявыми плечами и сказал безразлично:
"Но все проиграют". "А так не бывает!" - энергично возразил Аксютин.
"Бывает. Так и только так. Все иное - Ложносумерки. И тот, кто получает
приз, увидит, что в руках его - пустышка. Его удел - разочарование". "Я
выиграю", - сказал Кратов упрямо. "Безумец, - обронил Тьмеон. - Хочешь
говорить с глухим? Подарить свой портрет слепому? Драться с безруким?.."
"Это Драконий-то Шип безрукий?" "И он тоже. Захочет схватить - но не
сумеет". "Опять пророчества, - поерзал Аксютин. - Не выношу я этих
оккультизмов! Я, отцы мои, материалист..." "Нашли чем гордиться, - хмыкнул
Кратов. - Но кто же этот глухой слепец?" "Знающий знает", - уклончиво
промолвил Тьмеон. Еще один желающий побеседовать возник на пепельном фоне
остывающей стены плоской серой тенью. Кратов на всякий случай подобрался:
ему почудилось, что это не кто иной, как Малый Страж, которому в их теплой
компании уж совершенно не место. "Константин, - шепотом позвала тень. - Вы
не спите?" Тьмеон снова дернулся, на сей раз - с явным пренебрежением,
легко выпрямился во весь немалый рост и ушел. Аксютина тоже не оказалось
на прежнем месте.
"Я не сплю, - пробормотал Кратов. - Уснешь тут, кажется..."
- Константин, - снова позвал командор.
- Да, да, я слышу.
- Простите, что я вас потревожил.
- Я толком и не спал. Так, видения какие-то бредовые... А вы бы
уснули?
- Полагаю, что да. Если бы, конечно, я был на вашем месте, а не на
своем.
Джед недовольно заворчал спросонья и спрятал лицо в ладони. В дальнем
углу, не закончив дискуссии, плечом к плечу мирно возлежали ксенологи.
Кратов бесшумно поднялся.
- Идите сюда, к столу, - позвал Дилайт. - Можете даже сесть в мое
кресло.
- Спасибо, - сказал Кратов, но остался на ногах. Прислонился к
влажной стене подле окна. Оттуда тянуло прохладой. - Как вы догадались,
что я знаю сакральный язык Аафемт?
- Допустим, для меня это давно не секрет, - усмехнулся Дилайт. - Вы
же сами при каждом удобном случае подчеркивали свою любознательность. Ваша
редкая осведомленность о предмете исследований всплыла уже при первой
нашей беседе. Уместно было предположить, что вы не упустили случая узнать
о своих предшественниках на Уэркаф побольше... И потом, я вас
проэкзаменовал.
- Как?
- У меня такой обычай: экзаменовать всех новых людей в своем
окружении на знание иностранных языков. Особенно когда это касается языка
Иовуаарп... Если помните, я предположил, что первопроходцы обидятся на то,
что мы сокращаем имя планеты более чем наполовину. И вы тотчас же со
свойственным вам прямодушием возразили мне.
- Здорово вы меня подловили...
- Это моя работа.
- Проще было бы спросить в лоб. И я бы не стал скрывать. К чему мне
это?.. Так вот, о прямодушии. Когда я излагал Вилге и Биссонету свою
гипотезу о ситуации на Уэркаф, мне в голову пришла еще одна мысль. И она
была изречена. Биссонет, помнится, осмеял меня. Вилга промолчал и,
возможно, не запамятовал сказанного.
- А вы не забыли, что мысль изреченная есть ложь? Впрочем, могу
обещать, что смеяться не стану.
- Я сказал, что Иовуаарп, вероятно, не отказались от наблюдений за
своей находкой так бесповоротно, как о том объявили во всеуслышание. И
сейчас присутствуют на планете. В составе нашей миссии.
- Забавно. - Лицо Дилайта было непроницаемо. - Я был бы удивлен,
отнесись доктор Биссонет к вашей выдумке серьезно. И вы, разумеется,
немедленно перечислили имена предполагаемых соглядатаев?
- Разумеется, нет... Отчего-то я пришел к убеждению, что среди нас
должен быть только один соглядатай. Например, из соображений разумной
достаточности. И сразу решил, что это либо вы, либо Элул. А потом уверенно
остановился... на последнем.
Дилайт тихонько засмеялся и посмотрел на Хаима. Тот лежал на спине,
разметав конечности, и мирно посапывал во сне. Слабый зоревой отсвет из
окна падал на его потное лицо, заросшее диким, наполовину седым волосом.
- Нетривиальный выбор, - сказал командор.
- Почему же? Логично предположить, что это должен быть не случайный в
миссии человек. Наверняка работающий в ней с самого начала. Поэтому
навигаторы и ксенологи из ИОК сразу отпадают. Временно отсутствующих -
Брезе, Хоффмана и прочих мне незнакомых, - я решил во внимание не
принимать. Остаются двое.
- Странный у нас складывается разговор. Никак не могу отделаться от
ощущения, что мы играем в какую-то не очень взрослую игру... Так почему же
Хаим, за что ему такая честь?
- Потому что вы гораздо больше кого-либо похожи на разведчика. Почаще
глядите в зеркало, командор. У вас внешность супермена из детских
комиксов, которому приказали заняться скучным делом. Ясно как дважды два:
если дойдет до подозрений, первой кандидатурой будете именно вы. А
настоящий разведчик обязан растворяться в толпе, ничем не привлекая
постороннего внимания.
- Где вы нахватались таких познаний из области разведки? - спросил
Дилайт, озадаченно улыбаясь.
- Я любопытный. И в детстве прочел много старых шпионских романов.
- Лучше бы вы читали сказки...
- Но потом я припомнил восточное правило с красивым названием
"Двойное эхо". Правда, оно рассчитано на профессионалов, а не на вольных
стрелков вроде меня. Но те, кто посылал шпиона на Землю, наверняка думали,
что здесь ему непременно придется столкнуться с профессиональной
контрразведкой.
- Бог с вами, Константин! Шпионы, контрразведка... Кому это сейчас
нужно?
- Это только термины. Я знаю, что нам нечего скрывать, и никакой
контрразведки на Земле давно не существует. Но более благозвучные
обозначения сейчас мне просто не идут в голову... Так вот, это правило
сводится к тому, чтобы обмануть именно специалиста. Который обойдет своим
вниманием тех, что так и напрашивается на роль шпиона, и сразу займется
неприметными личностями. Поэтому разведчик, работающий шумно и в открытую,
имеет прекрасный шанс на успех. Кому в голову придет подозревать такого?
- Только вам, - покивал Дилайт. - И все же я протестую против
"шпиона". Вы сами говорите: нам нечего скрывать. Да никто и не думает
тайно вредить человечеству, вербовать среди людей "пятую колонну" или
воровать секреты гравитационного движителя. Тем паче, что честь его
создания принадлежит совершенно иной расе... Но вы все же грешите на меня?
- Угу, - сказал Кратов. - Вот еще аргумент: однажды Павел сказал мне,
что существуют гуманоидные расы, практически внешне не отличимые от людей.
И даже заключались-де смешанные браки. Но детей от таких браков не бывает.
У Хаима четверо. А вы, между прочим, одиноки.
Дилайт снова засмеялся.
- Кстати, вы не примеряли роль соглядатая к себе? - спросил он. -
Если оперировать словарем шпионской литературы, то "легенда", с какой вы
внедрились в миссию, также весьма уязвима. Хотя должен заметить, что еще
больше вы тянете на неплохого агента спецслужб по выявлению инопланетных
наблюдателей. Не преувеличены ли слухи о тихой смерти земной
контрразведки?
- Даю вам честное слово, - торжественно произнес Кратов. - Я рядовой
плоддер со слабыми навыками вождения небольших космических посудин. Не
больше и не меньше. Истиносвет не гаснет. А если вот так же впрямую я
спрошу вас?..
- Вне всякого сомнения, я отвечу отрицательно. И тоже поклянусь самой
страшной клятвой. Так что давайте считать, что Иовуаарп и впрямь утратили
интерес к своим дальним сородичам.
- Давайте... Кстати, что вообще могло его возбудить, этот интерес?
- Масса причин. Например, сострадание. Как вы могли предположить,
Иовуаарп и Аафемт - одна раса. Распавшаяся на две неравные половины в
незапамятные времена. И материнской расе невыносимо тяжело смотреть на то,
как вырождаются, изводят самих себя ее заблудшие дети. И больно сознавать,
что нет никакой возможности убедить этих заигравшихся в жестокие игры
детишек покинуть горящую песочницу...
- Любопытно, что же хорошего может им предложить взамен упомянутая
материнская раса? Как общеизвестно, условия обитания на планете
Эаириэавуунс еще более далеки от райских.
- Не забывайте, Константин, что о всякой разумной расе известно лишь
то, что она пожелает о себе сообщить. Я не исключаю возможности, что
Иовуаарп из каких-то своих соображений ввели Галактическое Братство в
заблуждение. Дали искаженную информацию о собственном мире. На самом деле
нет на Эаириэавуунс никаких нефтяных болот. А, напротив, есть
прекраснейшие голубые небеса, подпираемые белоснежными вершинами гор, с
которых сбегают хрустально-чистые воды и теряются в зеленых полонинах...
- Зачем бы им учинять такой вселенский розыгрыш?
- Это землянам нечего скрывать от посторонних глаз. А обитателям
Эаириэавуунс, очевидно, есть. Но я теряюсь в догадках, что же именно.
- Не оттого ли предки нынешних Аафемт дали деру из этих райских
кущей?
- Я как ксенолог, долгое время занимавшийся историей этого вопроса,
на основании свежеполученных сведений готов предложить очень интересную
гипотезу. Что нам стало ведомо об Аафемт? Первое: они чужие на Уэркаф.
Второе: предполагаемая численность их весьма невелика, что-то около двух
миллионов. В этих рамках она удерживается искусственно, методами довольно
варварскими, прокрустовыми. Я говорю об Очищениях... По нашим обычным
понятиям - психоз. И все же два миллиона разумных существ воспринимают это
регулярное самоистребление как нечто естественное, само собой
разумеющееся.
- Биссонет не уставал повторять, что они здесь все сумасшедшие...
- Он близок к истине. Хотя эта догадка строилась у него на одних
эмоциях. Аафемт действительно ненормальны. Десятки поколений
искусственного отбора по признаку отклоняющегося поведения! Этим миром
правили безумцы. И они оставляли в живых только себе подобных.
- Почему же материнская раса выжидала так долго? Или ей был любопытен
результат такого небывалого эксперимента?
- Допустим, что она не выжидала. Она просто не могла вовремя
вмешаться.
- Не могу поверить, что такое возможно, - сказал Кратов,
нахмурившись.
- Возможно, друг мой... - командор помолчал. - Позвольте небольшое
отступление. Вы знаете, что такое авангардизм?
- Кто же не знает? - пожал тот плечами.
- На Земле всегда были люди, воспринимающие реальный мир иначе,
нежели мы с вами. Когда они пытаются отразить свои ощущения словами,
красками или поступками, их творчество вызывает у большинства окружающих
непонимание, подсознательное отторжение. В самом деле, когда художник
рисует черный помидор или зеленокожую женщину с тремя глазами, то
естественнее всего предположить, что он страдает особой разновидностью
дальтонизма или что у него серьезные психические нарушения параноидального
характера...
- Не из обычных людей
Тот, кого манит
Дерево из цветов
[Оницура. Пер. с яп. В.Марковой]
- продекламировал Кратов.
Дилайт кивнул:
- "Но я так вижу!" - защищаются они. И мы, серые обыватели, в силу
присущей нам терпимости соглашаемся, сохраняем за ними право на искаженное
мировосприятие. Иногда даже притворяемся, будто нам что-то ясно в этой
неумелой мазне, в этих бессмысленных сочетаниях слов и звуков, в этих
подчеркнуто противоестественных телодвижениях, которые они называют
танцами или сценическим действием. Или питаем надежду, что все их
творчество - некая норма, попросту нам недоступная. Что они в чем-то
опережают нас.
- Что в этом дурного? - осторожно спросил Кратов.
- Ничего, поверьте... Разумеется, на девять десятых эти психические
отклонения - лишь имитация. Время от времени авангардизм входит в моду. И
толпы дилетантов, которые отроду не умели правильно налагать краски и
составлять осмысленные фразы, но до судорог желали самовыражения, учиняют
роение вокруг подлинных иномыслящих, будто пчелы вокруг матки... А теперь
представим, что в распоряжение этих оригиналов предоставлена целая
планета. Только что открытая, вполне благоустроенная и совершенно пустая.
Эдакий космический Монмартр.
- Воображаю, что там творилось! - усмехнулся Кратов.
- Надо полагать, там было нескучно. Нескончаемый вернисаж. Карнавал
днем и ночью. Орды гениев ходят стенка на стенку, отстаивая за собой
исключительное право на истину. А толпа туристов с Эаириэавуунс наблюдает
за этой резней с благоговейным восторгом. "Я так вижу!" - вопят гении. "Мы
так не умеем", - пристыженно думают зрители.
- И все счастливы, - вставил Кратов.
- Еще бы... И в один прекрасный момент планета внезапно исчезает.
- Как - исчезает?!
- Ну, это всего лишь моя гипотеза, рожденная бессонной ночью. А вы
уж, небось, решили, что я излагаю факты?.. Допустим, что некий любитель
одиночества совершенно случайно привел в действие дремавшие до поры
скрытые механизмы управления планетой. Или набрел на резвящихся при лунном
свете Мерцальников. Да мало ли что... И планета по его воле преспокойно
покидает орбиту с тем, чтобы совершить затяжной экзометральный прыжок за
тысячи парсеков - на другой конец Галактики. Потому что законы небесной
механики для нее не указ... А поскольку выстроившая эту гигантскую машину
раса знала толк в гравитехнике, то все, кто находился на планете,
практически ничего не заметили. Или заметили, но было уже поздно. Может
быть, прыжок даже сопровождался чудовищными катаклизмами, и многие
погибли. А те, кто уцелел, оказались вынуждены вести борьбу за
существование в новых и довольно непривычных условиях. И они повели... как
сумели.
- Пустились отбраковывать здравомыслящих, из числа туристов и вольных
имитаторов?
- Вот именно. Нетерпимость всегда была свойственна авангардистам всех
разновидностей. Художникам, революционерам... Равно как и отсутствие
инстинкта самосохранения, кстати, - что в современных Аафемт достигло
естественных пределов. Между тем на материнской планете творится паника.
Но лагеря авангардистов и след простыл... Вдогонку спешно отряжается один
корабль, потом целая эскадра. А впоследствии, когда Эаириэавуунс вступает
в Галактическое Братство, это становится традицией. Например, ритуалом
посвящения в звездоплаватели. Всякий, кто связывает свою жизнь с космосом,
свой первый дальний рейс совершает на поиски сбежавшей планеты.
- Святой Грааль, - ввернул Кратов.
- И вот однажды, когда вполне реальное событие уже обратилось в
печальную легенду, пропажа была обнаружена. Но встреча оказалась
безрадостной. Наши робинзоны успели порядком подзабыть свою прародину. И
отнюдь не горели желанием вернуться. По сути, это была уже другая раса.
Они думали, говорили и жили иначе. Наверное, было бы разумно предоставить
их самим себе. Но Иовуаарп допустили ошибку, рискнув форсировать контакт.
Что привело к очередному Очищению... И они, ужаснувшись, отступили
навсегда.
- Навсегда ли?
- Безусловно, - заверил Дилайт. - И ни один Иовуаарп более не ступит
на поверхность злосчастной планеты под страхом сурового наказания... Что,
впрочем, не исключает возможности негласного контроля за происходящим. При
посредстве тех же землян, расы молодой и чрезвычайно любознательной.
- Вдобавок, движимой стремлением обосновать теорию изогенеза.
- Это вам Аксютин рассказал? - уточнил командор. - Теория и впрямь
благодатная, но сугубо земного происхождения. Ее автор, Андре Ван Дамм,
здравствует и поныне. Он такой же домосед-теоретик, как наши коллеги из
ИОК, и нет силы, способной вынудить его хотя бы ненадолго покинуть Землю.
Тем более, что недавно был отмечен его славный столетний юбилей... Нет,
науськать на Уэркаф ксенологов не самое сложное. А вот привести туда в
нужный день и час скромного картографа Мечислава Горяева - операция
действительно ювелирная!
- Иовуаарп могли бы открыто обратиться к нам за помощью, - заметил
Кратов, - а не играть в загадки.
- Константин, вам никогда не стать ксенологом, - сказал Дилайт
поучающе. - Вы постоянно судите поступки инопланетян с человеческих
позиций. Внешнее сходство вводит вас в заблуждение. А это ошибка. Они
думают иначе, их обычаи и традиции непонятны. У них чуждая религия, в их
Нагорной проповеди провозглашена другая нравственность. Быть может,
поэтому Иовуаарп скрыли подлинный облик своего мира. И не направили свою
депутацию в наш Совет ксенологов.
- Что ж, гипотеза хоть куда... Она даже приоткрывает тайну моей
нечаянной находки в дольмене. Ведь это была сепулька с одного из древних
кораблей, на которых когда-то на Монмартр прибывали туристы?
- Очень возможно. Если Иовуаарп и пользовались сигнал-пульсаторами
собственной конструкции, то лишь до вступления в Галактическое Братство.
Потом они сочли модель с Дельты Телескопа более удачной.
- Ну как тут не поверить в судьбу? Эта сепулька работала на
плоддерской волне!
- Всего лишь совпадение. Но счастливое - иначе мы бы с вами никогда
не встретились... На этой планете внимательного исследователя подстерегают
сплошные сюрпризы. Возьмем тот же "Горяевский манускрипт", незаслуженно
похороненный в запасниках нашей миссии. А ведь он сделан вовсе не из
серебряной фольги, как все думают. Это рафинированный титан. И там на
языке Иовуаарп записана история фантастического прыжка через Галактику,
правда - в специфическом художественном преломлении. - Дилайт приложил
ладонь ко лбу и продекламировал:
"Белизной загрунтованы звезды -
но никто не заметил.
Бирюза океана брошена на палитру заката -
но никому нет дела.
Холст небес выпластан ножом
грабителя из рамы горизонта -
но никто не видал".
- "И истлеет все небесное воинство; и небеса свернутся, как свиток
книжный... там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой", -
в тон ему произнес Кратов.
- Похоже. Что это?
- Книга пророка Исаии, любимое чтиво Джеда. Будь я на месте Иовуаарп,
так озабоченных конспирацией, я бы не рисковал. А просто уничтожил бы
манускрипт.
- Зачем? Тайное рано или поздно станет явным. И вообще безнравственно
истреблять литературные памятники... Под лавиной новых материалов до него
не скоро дойдут руки. А затем произойдет постепенное угасание интереса к
этому контакту. Общение с сумасшедшими - довольно скучное занятие.
- Значит, нужно попытаться вернуть им рассудок, - сказал Кратов
убежденно.
- Вы так считаете? - саркастически спросил Дилайт. - Но ведь они
искренне полагают самих себя нормальными, а нас - глупцами, чьи мозги
одурманены Ложномраком. Как вы собираетесь навязать им иной образ
мышления? Огнем и мечом? Такое уже бывало в земной истории, но результаты,
как правило, разочаровывали. Аафемт по-своему счастливы, и ни у кого нет
прав на вмешательство в их жизнь. Пожалуй, только у Иовуаарп как у
материнской расы. Но они не делают этого. Возможно, они просто боятся
навредить еще сильнее.
- Что же, вы предлагаете спокойно смотреть, как они толпами бросаются
в костры очередного Очищения?
- На это нельзя смотреть спокойно. Невозмутимы только роботы, да еще,
по слухам, боги. Но мы не те и не другие. Наши сердца могут рваться в
клочья, но мы бессильны повернуть время. Момент, когда можно было
вмешаться, давно упущен.
- Но ведь можно сделать так, чтобы на Уэркаф больше не было пожаров!
- И вы ввергнете эту сумасшедшую цивилизацию в религиозный хаос.
Чтобы пойти на такое, понадобится длительная и кропотливая работа. И она
непременно будет проделана. Надлежит высадить на планету не ксенологов, а
психологов и генетиков для отбора детей Аафемт без психических отклонений.
Из них искусственно сформировать жреческий клан, призванный продвигать в
умы и сердца альтернативную религию неохристианского толка. Мерцальники,
понятно, будут объявлены сатанинским отродьем, связь с ними подвергнута
осуждению. Но по возможности - никакого насилия, никакой крови, никаких
крестовых походов и костров! И уж если эта социальная провокация
увенчается успехом - вот тогда и возникнут естественные предпосылки для
отказа от Очищений.
- И сколько же на это потребуется времени?
- Думаю, примерно столько же, сколько на формирование культа
Очищения. Около пятисот лет.
- Это очень долго. Позволить им погибать еще пять веков!..
- Иного пути нет, Константин. Кроме пути насилия, который для нас
закрыт шлагбаумом нравственности. Да, они безумны. Но времена смирительных
рубашек прошли. Я чувствую, бремя белого человека не дает вам покоя. Но
учтите: это не темные невежественные туземцы. Это существа с древней
культурой, которую они растратили по роковому стечению обстоятельств...
- А если вступить в переговоры с Мерцальниками?
- Предположим, вам это удалось. И что же? Жрецы культа Осязающих Мрак
потеряют свое основное орудие. Видящие Внутрь вымрут от безделья, а
Серебряные Змеи останутся без пирокинеза. Снова религиозный хаос. И потом,
этот путь куда сложнее первого. Там, по крайней мере, все ясно - дело
только за хорошим планом, ресурсами и добровольцами. А в этом случае я
даже отказываюсь от прогнозов, потому что не представляю себе саму природу
Мерцальников. Кто они? Цивилизация первого поколения, выродившиеся
Археоны? Или машины, присматривающие за машинами?
- Они мало похожи на машины. Они мыслят. Я не говорил Биссонету, но
мне перепала малая толика эмоционального фона Мерцальника.
- Я вам не завидую...
- И правильно делаете. Мерцальник содрогался от отвращения к нам. И
это отвращение невольно передалось мне, я долго не мог отделаться от
тошноты при виде Биссонета и при мысли о собственном облике. Мерцальнику
было противно, он мог бы растоптать нас, как дождевых червей. Но он только
хотел, чтобы мы ушли. И, кажется, помог нам. Подсунул нам эскалатор...
Понимаете, даже средневековые схоласты считали, что дьявол, будучи ангелом
по происхождению, изначально добр. Это божий промысел вынуждает его
творить одно лишь зло. Так и Мерцальники. Они готовы исполнить любую
прихоть этих маленьких диковатых тварюшек, что копошатся возле них,
вызывают у них брезгливость, но в то же время и жалость...
- Вы снова очеловечиваете нелюдей, Константин.
- Возможно. Что мне остается? Могу себе позволить, ведь я не
ксенолог.
- Верно. Знаете, кто вы? Сумасшедший. На этой планете положительно
невозможно сохранять здравый смысл.
- Посмотрите, - сказал Кратов. -
Свое полотнище свернул
глубокий мрак ночной,
И вдалеке уже рассвет
повесил свиток свой...
[Се Вань. Пер. с кит. Л.Бежина]
Мы проболтали всю ночь. Скоро за мной придут. Если вы не возражаете,
я немного полежу. Мне нужно собраться с мыслями перед поединком. А наш
разговор продолжим на корабле.
- Да, разумеется, - промолвил Дилайт задумчиво. - Каждый человек
волен сам распорядиться своей судьбой. Но мне не понравился ваш последний
выбор. И этот разговор может не иметь продолжения. Даже если вам повезет
завтра, вы не найдете обратной дороги.
- Найду, - сказал Кратов уверенно. - В крайнем случае, ее мне укажет
Драконий Шип.
- Он ничего вам не укажет, Константин. Верно, вы все еще думаете, что
вам снится какой-то фантастический сон. Или что вы пребываете на этаком
костюмированном балу, на маскараде, где под шутовским гримом, за звериными
харями прячутся умные и добрые человеческие лица... Это все реально, это
не игра, Константин. И завтра, чтобы уцелеть, вам придется убить
Драконьего Шипа. Иначе он убьет вас.
- Завтра никто не будет убит, - запротестовал тот.
- ...А когда это произойдет, вы навсегда останетесь в пещере. И
умрете от голода и жажды над трупом своего соперника.
- Я непременно вернусь.
- Вы безоружны, а он пирокинетик. Хорошо, если вы не потеряете
самообладания при виде огня.
- Это не огонь. Во всяком случае, не тот огонь, которого я боюсь.
Подземелья Уэркаф полны таких "светильников". Просто Серебряные Змеи
сумели их приручить.
- Краем уха я слышал те полезные советы, что пытался дать вам старина
Джед. Должен предупредить, что Иовуаарп нечувствительны к ударам в пах.
Наиболее эффективные зоны поражения - чревное сплетение, внутренняя
сторона бедра, подмышечные впадины. И вот этот участок тела в области
сердца - они называют его "рыбье место", - Дилайт очертил пальцем круг под
левой ключицей. Помолчав, добавил: - У Аафемт все может быть по-другому.
- Спасибо, командор.
- Не позволяйте ему сомкнуть кулаки. Тогда, быть может, вам повезет
одолеть его.
- Я везучий, - хмыкнул Кратов. - И небеса мне благоволят.
- Вы упрямец, Константин, - покачал головой Дилайт. - Сумасшедший
упрямец. Непонятно почему, но ваше безрассудство порождает во мне
совершенно необъяснимую веру в счастливый исход...
- Так и будет, - пообещал Кратов.
"Сейчас они резко толкнут меня вперед. А потом захлопнут дверь. И я
окажусь в этом каменном мешке один на один с противником", - подумал
Кратов, останавливаясь на нижней ступеньке крутой лестницы. В затылок ему
нервно задышали. И вдруг слаженно, в четыре руки, толкнули в спину. Он
ждал этого и даже не шелохнулся - с тем же успехом эти гаврики могли бы
попытаться толкнуть стену.
- Пусть Серебряные Змеи поберегут силы, - сказал он пренебрежительно.
- Я сделаю шаг, когда сочту нужным.
- Чужой не столь торопится обрести имаго, как кичился, - с
озлоблением прошипели сзади.
Он не удостоил их ответа. Уперевшись для верности ладонями в сырые
стены узкого лаза, настороженно вглядывался в темноту. Пытался услышать
малейший звук, самый слабый шорох. Ловил эхо мыслей Драконьего Шипа,
который мог подстерегать его внизу.
Ничего.
"Что-то здесь не так. И черта лысого я сдвинусь с места, пока не
прощупаю этот склеп вдоль и поперек. Коли ввязался в потасовку - не
подставляйся попусту, береженого Бог бережет. А в том, что он бережет
меня, я нисколько не сомневаюсь..."
- Вы пожелали обмануть меня, - произнес Кратов. - Там никого нет.
- Чужой войдет первым. Драконий Шип не считает его воином.
- Я в восторге, - буркнул Кратов, задумчиво отряхивая ладони.
И кубарем полетел со ступеней. Тяжкая, деревянная, в металлических
полосах, дверь завизжала петлями, грохнул засов. А сверху, перекрывая
всякий к ней доступ, обрушилась гранитная плита... "Подловили-таки,
гаденята", - подумал Кратов озадаченно, утверждаясь на четвереньках и
продолжая вслушиваться.
Опасности не было. Его чувства молчали.
"Только бы они не оказались подонками и без хлопот не замуровали меня
заживо... Дилайт говорил: Серебряные Змеи - единственные, кто сохранил
здравый смысл на этой планете. И этот здравый смысл вкупе с трезвым
расчетом мог подсказать им простой и верный выход: бросить меня подыхать в
темноте, а самим предстать пред светлы очи Алмазного Жезла и объявить,
что-де поганый чужак пал подлой смертью. Наплетут с три короба о
подробностях сшибки. Истиносвет, понятное дело, не гаснет... Алмазный Жезл
поверит. Отчего бы ему не поверить собственным жрецам?" Где-то глубоко под
сердцем зародился неприятный ледок и медленно распространился по всей
груди. "Вот же дурацкая будет смерть..."
Кратов выпрямился во весь рост. Осторожно, разборчиво ставя ступни на
усыпанный каменной крошкой пол, сделал несколько шагов вперед. Замер,
послушал тишину. Его способность видеть в тепловом спектре здесь никуда не
годилась: камень давно остыл. "Подождем, брат-плоддер. Что нам еще-то
остается?" Он прислонился к стене. И тут же, похолодев, отпрянул: что-то
мелкое, быстрое, живое скользнуло за шиворот.
Капля воды...
"Паникер паршивый, - подумал он, через силу заставляя сведенные мышцы
расслабиться. - Боец из тебя нынче - что из рыбы летчик. Пока ты вот так
дергаешься от малейшего пустяка, можно подходить и брать тебя голыми
руками. И Драконий Шип своего не упустит. Если вообще появится. Если он
еще не появился... Может быть, эти молодцы не только пирокинетики. А, к
примеру, способны приглушать собственный эмоциональный фон и становиться
телепатически невидимыми. В конце концов, с чего я взял, будто Шип не
умеет того, что я умею?!"
Могильная тишь понемногу наполнялась неслышными прежде звуками и
шорохами. Срывались и дробились об пол водяные бусины. По-змеиному
бесшумно скользил по накатанному, вылизанному за годы и годы руслу
невидимый ручей. Будто неприкаянная душа, вздыхал, расседаясь мельчайшими
трещинками, гранит.
"Что-то произошло со мной. Шесть лет - пятая часть жизни. Достаточный
срок, чтобы перечеркнуть все нажитое раньше. Теперь я могу быть только
таким, каким стал за эти последние шесть лет. Вечный плоддер. Одиночка,
отшельник. Скиталец - без дома и семьи, без увлечений и привязанностей.
Верящий только в себя и, совсем немного, в судьбу. И поэтому отвыкший
уворачиваться от катящихся навстречу валунов. Кому-то, например - Дилайту,
это кажется безрассудством. Все не так. Хотя это и вправду странно, что я
раз за разом загоняю самого себя в тупик, оставляя крохотную горсточку
шансов на удачу. А потом рачительно и скрупулезно распоряжаюсь этой
горсточкой, не упуская ни одного. Вот как сейчас. Нужно же было очертя
голову залепить дуэльной перчаткой по мордасам сумасшедшему пирокинетику
и, между прочим, пироманьяку! А затем замуроваться в этой гробнице, чтобы
в конечном итоге направить все свои помыслы и силы на поиски выхода. Вот
же идиотизм... Ей-богу, я и сам не всегда способен понять собственные
поступки. За эти шесть лет я неплохо научился их совершать. "Удача" было
для меня вторым именем судьбы. Может быть, если Судьба по прозвищу
"Удача", как и прежде, не оставит меня своим вниманием, я научусь эти
поступки оценивать?.."
Кратов уловил легчайшее, почти неощутимое движение воздуха.
Он оцепенел. Плотно втиснулся во влажный камень стены и сам обратился
в камень. Кровь оглушающе стучала в висках, толчками билась в натянутых
жилах, грозя порвать их в клочья.
"Не обманул, не испугался... умница..."
Серое, лишенное формы пятно медленно наползало прямо на него. Не
растратившее пока своего тепла, живое. Окруженное аурой холодных злых
мыслей.
Найти, испугать, уничтожить. Опрокинуть ненавистного врага, втоптать
в грязь, чтобы пресмыкался и выл. Ногами выбить из его уродливого вонючего
тела все чувства, кроме страха. Упиться его страхом. Это всегда радость в
мире, где никто не боится умереть. Единственное, за что можно испытывать
благодарность к этим отвратительным пришельцам.
А потом сжечь.
- Чужой, - негромко позвал Драконий Шип. - Я пришел.
Кратов оттолкнулся от стены.
Драконий Шип все же успел один раз выстрелить огненным языком. И
теперь брызги голубого пламени брезжили под самым сводом, наполняя
внутренности каменного мешка слабым прыгающим свечением.
А сам он лежал лицом книзу, раскинув руки, похожий на раздавленную
летучую мышь. Не шевелился: должно быть, притворился мертвым. С тем,
чтобы, улучив момент, все же застичь более удачливого соперника врасплох.
- Драконий Шип может встать, - сказал Кратов. - Мне открыты его мысли
и ясен его обман.
Пальцы, обмотанные металлическими лентами, дрогнули, собираясь в
кулак. Кратов выждал немного, а затем наступил на них - бережно и в то же
время твердо.
- Мы будем говорить, - сказал он.
Драконий Шип приподнял перекошенное отчаянием лицо в смазанной
воинственной раскраске.
- Пусть Чужой убьет меня, - просипел он. - Он победил, но я не
побежден. Только Живущие Вечно не ведают ненависти...
- Я не нуждаюсь в имаго Драконьего Шипа. Там, откуда я пришел, не
считается доблестью убивать поверженных.
- Чужой осквернил Истиносвет перед лицом Алмазного Жезла! В его мире
никто не имел и не будет иметь имаго! Иначе он понимал бы, что только
имагопревращение способно утешить побежденного...
- Мы оба лгали. Мы похожи, Драконий Шип. Поэтому мы выйдем отсюда
вместе. Или вместе погибнем. Я говорю снова: мне нет нужды в твоем имаго.
Я хотел одного - чтобы мои друзья покинули дворец Алмазного Жезла. Мое
желание исполнено, и я доволен этим.
- Я не думаю так же, как Чужой. И если он позволит мне жить, я не
пощажу его. Как не пощадил когда-то другого Чужого, что был однажды рядом
с ним в повозке, плавающей на ветру...
- Драконий Шип чересчур самоуверен. Он все еще мнит себя великим
воином и уповает на древний огонь, обитающий в его руках. Пусть он узнает:
ни древний огонь, ни его хозяин не в силах причинить мне вреда. И тогда мы
будем говорить.
Кратов сделал шаг назад, освобождая руку противника.
Драконий Шип подобрал под себя ноги и сел. Повел плечами, проверяя,
все ли у него цело. Сморщился от боли в побитых ребрах и уязвленном
"рыбьем месте". И вдруг легко, бесшумно оказался на ногах.
Сжатые кулаки со звоном сомкнулись.
Огненный клинок сделал выпад Кратову в грудь.
Мимо!
Клинок обратился в сияющий бич, с маху хлестанувший Кратову по ногам.
Мимо! Бич глубоко въелся в каменный пол, словно впечатал в него
дымящийся черный иероглиф.
Теперь это было раздвоенное гадючье жало, алчно трепеща, тянувшееся к
жертве. И бессильное дотянуться и ужалить.
Драконий Шип оскалил выщербленные желтые зубы и натужно захрипел. Его
глаза побелели, полезли из орбит. На губах проступила пена. На худой,
страшно вытянувшейся шее вздулись синие вены.
Пламя ударило фонтаном.
Но Кратов и на сей раз успел увернуться.
Драконий Шип закричал. Зашатался, попятился, отчаянно размахивая
руками. Руки до локтей были охвачены древним огнем, они таяли в нем
восковыми свечами. Тоненькие светящиеся ручейки, резвясь, бежали от
накалившихся до нестерпимой белизны лент по грубой ткани плаща. Повалили
клубы удушливого серого дыма.
Кратов прянул было к нему - на помощь. И остановился.
Драконий Шип опрокинулся навзничь, завертелся, пытаясь сбить пламя. И
вдруг затих. Камень под ним вытаивал, будто снег вокруг костерной
головешки.
- Поспеши ко мне, Чужой, - свистящим шепотом сказал Аафемт. - Уйдем
вместе в обитель Нетленной Чистоты. О таком исходе ты мог только мечтать.
Не чуя под собой ног, Кратов приблизился к изувеченному телу, которое
еще тлело. От рук не осталось почти ничего, ртутно-белые лужицы древнего
огня вовсю хозяйничали на груди и по плечам подбирались к голове.
- Драконий Шип, - позвал он, давясь тошнотой.
Пустые остекленевшие глаза смотрели куда-то сквозь него.
Кратов сграбастал Драконьего Шипа за лохмотья плаща, яростно
встряхнул.
- Открой мне обратный путь! Дай мне жить... Ты не смеешь умереть, не
отпустив меня!!!
Он захлебнулся кашлем, замолчал. Перед слезящимися глазами все плыло.
Аафемт слабо дернулся, будто пытался поднять руки и схватить его,
чтобы унести с собой в чертоги Вечно Живущих. Но рук для этого не было.
Мерцальник всплывал прямо из каменного пола. Словно медуза из морской
глубины. Или бледное солнце из тумана над горизонтом.
- Притащился? - зло спросил Кратов. - Учуял поживу, стервятник? А
ведь я ждал тебя...
Он провел ладонями по лицу, стирая грязь, смешанную со слезами. Как
будто Мерцальнику было дело до того, что творится с его лицом.
- Не знаю, кто ты и откуда взялся. Может быть, Археон, о которых я
слышу уже столько лет. Может быть, еще кто-то... А я просто человек.
Интересно, понимаешь ли ты, о чем я говорю?
Кратов помолчал, пристально вглядываясь в полотно призрачной плоти
Мерцальника. Хотя бы какой-то слабый знак того, что его слова не пропадают
без следа! "Безумие, - подумал он. - Верно мне твердили ксенологи: я тоже
спятил вместе со всей этой планетой. Говорить с глухим, дарить свой
портрет слепому... На что я надеюсь?"
- Оставь этот мир в покое, - сказал он хрипло. - Оставь этих людей.
Ты приносишь им несчастье. Может быть, тебе кажется, что высшее благо
состоит в исполнении любых желаний тех, кто сам ни на что серьезное не
способен? Мы и сами тоже не без греха. Спокон веку у нас считалось, что
долг вырвавшихся вперед - тащить за собой отставших. Даже если те ни о чем
не просят. Те, передние, думали, будто лучше знают, что и кому нужно. Да и
само опережение могло еще послужить темой для дискуссии. Бремя белого
человека... Своей навязчивой заботой мы вогнали в могилу целые народы. Или
обратили их в ленивые чучела, ходульные подобия нас самих... Бог тоже
создал человека по образу своему и подобию. И, должно быть, крайне
изумился, увидев результат. Когда его точная копия, исполненная
божественных начал, первым долгом ударилась в грех. Но ничего уже нельзя
было поделать. Разве что изгнать из Рая, с глаз долой... Ты развратил этих
несчастных. Ты для них - что библейский змей с плодом познания добра и
зла. Они поддались твоему искушению, но не справились с ним. Они предпочли
зло, хотя почитают его за добро. Совсем как мы. Но у нас не было тебя, мы
все постигали и всего достигали сами. И мы уже близки к тому, чтобы
вытравить из наших душ изначальное зло. А в этом мире есть ты. Ты, который
равнодушен и не видит, какую беду несет... Господи, что я-то несу?! -
пробормотал он, изумившись самому себе. - В голову так и лезут
ветхозаветные аналогии, тебе бесконечно чуждые. Никак не могу с этим
совладать. А смысл вот в чем: ты должен уйти прочь, предоставить этих
людей самим себе. И будь что будет. Хаос, потрясения... Пусть. Все равно
хуже некуда.
Кратов помолчал, переводя дух.
- Ты меня не понимаешь, - сказал он горько. - Глухой слепец...
Наверное, ты привык читать обращенные к тебе мысли, а не слушать
бессвязные речи. Конечно, я не умею выразить свои мысли на твоем языке. Я
грубый, неотесанный плоддер. И мысли у меня такие же неотесанные. Ничего,
я научусь. Конечно, ни завтра, ни через месяц. Быть может, никогда, если
учесть мое теперешнее положение. Но если мне удастся выкарабкаться
отсюда... Дай только срок. Тогда я вернусь, и мы поговорим. Делай пока
свое дело, а я буду делать свое.
Он пошарил глазами по сторонам, пытаясь отыскать гранитную плиту, за
которой пряталась заветная дверь на свободу. Бесполезное занятие: нигде не
было ни малейшего намека на выход... Кратов отошел в угол и сел на
корточки, привалившись к стене. Ему хотелось плакать.
Белая простыня полоскалась на неощутимом ветру, задевая обугленные
останки Драконьего Шипа. Временами по ней пробегала легкая зыбь. И, как бы
в унисон с ней, начинали слаженно мигать рассыпанные повсюду
"светильники".
Крохотный серебристый фитилек трепетал в полуметре от ботинка. Если
присмотреться, можно было обнаружить, что он медленно, с трудом съедая это
невеликое расстояние, приближался. Будто ему недоставало жара, и потому он
изо всех сил тянулся к человеческому теплу. Кратов глядел на него как
завороженный. "Знаю: хочешь, чтобы я взял тебя в ладони, - думал он. -
Тогда бы ты разгорелся на славу... Но меня ты не обманешь. Мучиться я не
желаю. Если бы я хотел умереть, то дал бы Драконьему Шипу уговорить себя.
Кто ведает, быть может, сейчас Мерцальник укрывал бы своим саваном и
меня... Но ты - ненастоящий. Нежить, подделка. Как и все на этой глупой
планете. Ты можешь сжечь. Но от тебя никогда не родится подлинный
огонь..."
В лицо ему пахнуло жаром.
Кратов вскочил на ноги, прикрываясь рукавом.
На него надвигалась стена пламени. Гудящего, оранжевого, живого.
Весь в ледяной испарине, лязгая зубами, Кратов загнанным зверем
шарахнулся прочь. Бежать было некуда: впереди огонь, позади стена.
Вцепился скрюченными пальцами в крошащийся камень. Обдираясь в кровь,
срывая ногти, не то полез на стену, не то попытался взломать ее, чтобы
только вырваться на свободу.
"Откуда здесь огонь?!"
Дрожа всем телом, он обернулся. Заставил себя разомкнуть веки.
Пламя подступало. Стены и пол курились зловонными испарениями.
В нечаянном просвете между пляшущими оранжевыми языками мелькнуло
белое полотнище...
"Да ведь это я сам его породил!"
- Ты, скотина, ублюдок! - завопил Кратов. - Убирайся к себе в ад со
своей услужливостью! Я ни о чем тебя не просил и не попрошу, ничего мне от
тебя не нужно! Только погаси этот костер!.. Я БОЮСЬ ЕГО, Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ,
ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ, ДА ВЫПУСТИТЕ ЖЕ МЕНЯ ОТСЮДА!!!
...Долгое время - лет сто, не меньше - единственным звуком,
достигавшим его ушей, был хруст песка под ногами. Потом мало-помалу к нему
добавился ровный, ни на миг не стихавший гул. Будто совсем неподалеку,
пара шагов - и откроется! - бился в прибрежные скалы океанский прибой.
Никакого прибоя здесь не было и в помине. Или был?.. Он давно утратил
представление о времени - как тогда, в подземелье, на бессчетных ступенях
винтовой лестницы, ведущей в рай. Может быть, он уже пересек весь материк
из края в край и вышел к океану. В этом мире, наверное, тоже где-то
существовал океан...
...Умотанные в серое тряпье, размалеванные мумии с застывшими
выпученными глазами сидели кружком вокруг большого, насыщенно-синего
"светильника". И этот "светильник" с его призрачным трепетанием выглядел
более живым, нежели люди. Могло статься, что они и вправду были мертвы,
невесть как избегнув тления в сыром и жарком воздухе пещер. Во всяком
случае, ни один из них не повернул головы - ни на звук шагов, ни на робкий
оклик. Но если они все же были живы и лишь погружены в глубочайшую
медитацию, куда же стремились их мысли?..
...Когда он в очередной раз упал и долго лежал, не имея сил
выпрямиться, ему наконец стало ясно, что это за гул. Он с самого начала
избрал направление на вулканическую цепь терминатора. И теперь слышал его
голос. Это было невозможно: он не мог настолько приблизиться к
терминатору. Как бы там ни было, что бы ему там ни казалось, он тащился по
этой проклятой сумасшедшей планете не более местных суток, вместе с ней
постепенно сходя с ума. Потому что, как и тысячу шагов назад, как и в
предыдущие сто лет, тянулся нескончаемый Пепельный полдень...
...Раньше это просто не приходило ему в голову. Совершенно
невозможная догадка, которая, впрочем, ни черта не меняет и не объясняет.
Мерцальников не обязательно должно быть МНОГО. Он мог быть один. Последний
в этом мире. Коротающий свой невообразимый век в унылых скитаниях из зала
в зал этой колоссальной планеты-машины. Давно плюнувший на все, что творят
предоставленные самим себе Малые и прочие Стражи. Погруженный в сладостные
воспоминания о мире, которого уже не вернуть. И от вселенской тоски
развлекающийся исполнением самых идиотских прихотей этих суетливых,
нечистых на тело и мысли зверушек. Да еще, пожалуй, коллекционирующий их
биоэнергетические схемы, которые в наивные старые времена на чрезвычайно
удаленной отсюда планете Земля принято было называть "душами". Последний
дьявол мироздания, которому не нужен договор, скрепленный кровью грешника.
Все души, без изъятий - что грешника, что праведника, - неизбежно
достанутся ему. Поэтому нет для несчастных Аафемт рая в небесах, а есть
один лишь ад под ногами, который они и объявили своим раем... Мерцальник
плыл посередине узкого туннеля, будто флаг, лишенный древка. Он был один.
По размерам и форме он в точности совпадал со всеми виденными прежде. И
сама собой напрашивалась мысль, что это был тот же самый Мерцальник,
которого они с Биссонетом встретили в машинном зале, и который в полной
сообразности с дьявольской своей натурой искушал его в полутемном склепе.
Чтобы разминуться, пришлось всем телом вжаться в холодную стену туннеля, и
Мерцальник проследовал мимо по своим непонятным делам. По направлению к
странной безмолвной компании Видящих Внутрь, оставшейся в одном из
десятков пройденных залов лабиринта. Лишь обдало волной теплого воздуха,
да пахнуло озоном, да миллионом иголочек пронизало кожу до самых костей...
...Он все же поднялся и брел между раскоряченных кактусов, уставясь
прямо перед собой полуслепыми, забитыми пылью, высушенными горячим ветром
глазами. И требовалось непременное усилие, чтобы заставить напрочь
отключившийся от внешних раздражителей мозг оценивать увиденное и
услышанное. И с каждым шагом усилие все большее, а ресурс организма и без
того был исчерпан почти до самого донышка. Когда он осознал, что
вулканическая гряда восстала уже на полнеба, а остальные полнеба залиты
огнем и завешены пеплом, то сей же час понял, что это отнюдь не он,
развивая сверхъестественную скорость, одолел десятки и сотни километров за
неполные сутки. Дело заключалось не в нем, измотанном, полубезумном,
полумертвом ободранце. Магомет из него получился бы хоть куда. Любая
уважающая себя гора сочла бы за честь двинуться ему навстречу. Вот и
терминатор поистине с планетарным великодушием нес пламенные свои
сокровища ему навстречу... Он смотрел на разгоравшееся пожарище, не
испытывая даже тени прежних страхов. Он больше не боялся открытого огня. С
той поры, как пережил созданное Мерцальником наваждение...
...За эти дни, более сходные с годами, он испытал и пережил столько,
что окончательно утратил способность бояться чего-либо. И сторожкая фигура
Серебряного Змея в полном убранстве и в боевой позе с сомкнутыми кулаками
в самом центре просторного амфитеатра не пробудила в нем ничего, кроме
тупого любопытства. Он даже набрался наглости и крикнул что-то
непочтительно дерзкое. Вернее, подумал, что крикнул, потому что из
пересохшей глотки вырвалось какое-то пошлое шуршание. Серебряный Змей и
ухом не повел. Казалось, на обитателей лабиринта обрушилась таинственная
слепота: они видели все и вся, кроме него. И тогда Кратов не поленился,
сполз по концентрическим уступам амфитеатра до самого низу, встал прямо
перед кулаками Серебряного Змея, заглянул ему в лицо. Но лица не было: под
глубоко надвинутым капюшоном скрывался череп, обтянутый высохшей
коричневой кожей, в глазницы которого вправлены были каплевидно ограненные
самоцветы. Несмотря на всю страховидность ситуации, Кратов рассмеялся. И
тут же смолк: ему померещилось, что его смех переполнил собой переходы и
закоулки подземелья, грозя взорвать их изнутри. На самом деле единственным
местом, где смех прозвучал в полную силу, был его собственный мозг...
...Ковылять на подламывающихся ногах дальше в это пекло было
бессмысленно. Можно было лечь и спокойно дождаться его прихода. И он лег.
Сухая кора земли едва заметно подрагивала под ним, чутко откликаясь на
удаленный рев терминатора. Он лежал, раскинув измученные ноги, поудобнее
умостив щеку на ладонь, и привыкал быть мертвым. Ясно было, что он умер в
тот момент, когда молчаливые напыщенные жрецы призвали его в ристалище.
Это читалось в глазах тех, кто оставался, когда он уходил. Друзья знали:
он не вернется. То есть он мог сколько угодно хорохориться, клясться и
божиться в своей необыкновенной удачливости, но на сей раз он уходил
навсегда. "Мы будем ждать на прежнем месте, - сказал Дилайт. - Потому что
неизвестно, где вы очутитесь после того, как все кончится". Все кончилось,
и он в самом деле не знал, где очутился. Совершенно произвольно избрав
направление на терминатор, он запросто мог пройти мимо корабля. Он мог
подняться на поверхность гораздо ближе к терминатору, нежели корабль.
Потому что в его скитаниях в лабиринте исчезло не только время, но и
пространство. Слова командора были попыткой последнего утешения. Умирать
легче, когда знаешь, что о тебе вспоминают. Но вряд ли кто-то серьезно
полагал, будто он и впрямь выкарабкается. Никто не ждал его. И корабль
наверняка улетел. Потому что терминатор действительно смещался, и перед
ним катилась волна пламени. Это было ясно по нараставшему гулу. По
усиливавшимся подземным толчкам. Словно чудовищный птенец долбил клювом
толстенную скорлупу, торопясь родиться. Очищение...
...Обширный куполообразный грот был ярко освещен множеством
"светильников" и абсолютно пуст. Его тишину нарушало клекотание небольшого
родничка. Вода была хрустальной, ледяной и солоноватой на вкус. Пока
Кратов пил, опустившись на четвереньки, в голову ему пришла мысль, что
вовсе это не вода, а некое весьма похожее на воду химическое соединение,
не обязательно полезное для человеческого организма. Какая-нибудь слабая
кислота. В конце концов, никто не обязан подсовывать ему в самой
сердцевине чужой и далеко не дружелюбной планеты чистый минеральный
источник... "И пусть, - подумал он равнодушно, принимая вертикальное
положение и булькая переполненным желудком. - Смешно было бы мне сейчас
заботиться о здоровье. С того момента, как Мерцальник приподнял крышку
моего гроба, мое дело - использовать любой подворачивающийся шанс. И тем
самым помогать судьбе, чье второе имя - "Удача". А тогда, глядишь, и она
поможет мне". Перед тем, как нырнуть в единственный выход из грота,
расположенный прямо напротив единственного же входа, он случайно окинул
взглядом ровные, будто специально обработанные стены купола. Они были
испещрены картинами. Тысячью картин всех размеров и жанров. Кое-где краски
от времени облупились и выгорели, но были и прекрасно сохранившиеся,
словно их нанесли только вчера. Первым, что бросилось ему в глаза, было
громадное изображение нагой зеленокожей женщины с тремя глазами. Женские
ноги до колен и руки по локоть были одеты чешуей, тонкие алые губы едва
заметно улыбались. Он стоял, разинув рот и глядя на пещерную русалку, и
никак не мог вспомнить, где он мог слышать о ней...
...Это совсем не страшно и не больно - Очищение. Это даже приятно:
сознавать, что впереди ничего нет и не будет, кроме покоя измученному телу
и мозгу, больше сходному с растревоженным муравейником. Все происходит не
так, как должно происходить по обычным человеческим понятиям. Звезды
небесные не падают наземь подобно незрелым смоквам, и небо никуда не
скрылось, свившись как свиток. А между тем всякая гора и остров сдвинулись
с мест своих... Когда конец света повторяется раз в год, к нему поневоле
привыкаешь. И никого уже не напугать близостью смерти. "Я тоже становлюсь
частицей этого мира. Я уже наполовину Аафемт. Я не помню собственного
прошлого, мне безынтересно будущее, а настоящее я принимаю как есть. Разве
это признак безумия? Скорее, возвращение к истокам. Троглодит, занятый
добычей пищи и поисками теплой пещеры для сна, миллионы лет жил
припеваючи. Мамонтятину ел и нам велел... Быть может, виток спирали
завершается, и ограниченное лишь текущей секундой мировосприятие есть
предел эволюции разума? А мы с нашими проблемами, с нашей извечной суетой,
отягощенные собственным прошлым и судорожно тянущиеся на цыпочки, чтобы
хоть краешком глаза заглянуть через заборы времени в будущее - крохотный
отрезок этой эволюции? Довольно бессмысленный, тупиковый на взгляд
матушки-природы и потому обреченный на забвение?.." Он уже почти засыпал
под колыбельную этих мыслей. Истыканная рдеющими кактусами долина
покачивалась под ним, убаюкивая. По взбаламученному небу летели низом
серые тучи, заворачиваясь в тугие воронки. А над ними туманным диском так
же летела в никуда спятившая луна. Мимо него катилось своим чередом
Очищение. Все складывалось как нельзя более удачно. И он с негодованием
отверг вызванные атавистическими инстинктами попытки своего тела подняться
и продолжить неразумное движение в никуда...
...На протяжении всех его блужданий по лабиринту кто-то неотступно
следовал за ним. Кратов спиной ощущал чье-то ненавязчивое внимание. Но,
обернувшись, не находил ничего, кроме гулкой пустоты. Поначалу это, что
греха таить, пугало его, потом стало раздражать. Потом он привык. И даже
изредка заговаривал с невидимым попутчиком. Тот не отвечал, прикидываясь,
будто его нет. Возможно, это входило в правила игры. Лабиринт был странен.
Всякий раз, когда на пути возникали новая пещера, грот или зал, по
счастливому стечению обстоятельств из них был только один выход. И не было
нужды ломать голову над выбором дальнейшего пути следования. Посреди
очередного зала Кратова вдруг осенило: тот, кто наблюдал за ним
исподтишка, нарочно выстраивал этот лабиринт для него. Конструировал его
маршрут из всех этих подземных полостей, как из кубиков. Для чего? Быть
может, ему сам процесс доставлял эстетическое удовольствие. А то, что в
лабиринт случайно угодила довольно-таки глупая крыса, неадекватно или
вообще никак не реагировавшая на заботливо расставляемые приманки, лишь
привносило в игру элемент пикантности... В конце концов, Кратов
рассердился и довольно долго, не прекращая, впрочем, движения, честил
незримого строителя лабиринта. И даже хотел запустить в него черным,
теплым на ощупь камешком, Бог знает как попавшим к нему в ладонь. Потом на
него вдруг напало веселье. "Покажись мне, мой верный друг! - давясь от
смеха, зазывал он. - Если ты стар человек - будь мне дедушка, если...
м-мм... середняк... нет, середович - будь мне дядюшка... Свинья ты, а не
дядюшка". Неожиданный запал юмора вскоре иссяк. Произошло это, кажется,
когда он вступил в пещеру, сплошь заваленную скелетами, и пришлось долго
петлять, чтобы ненароком не впереться в чьи-нибудь кости. Выбредя из этой
братской могилы, он почувствовал настоятельную необходимость остановиться
и тщательно отряхнуть одежду от насевшего праха. А отряхнувшись,
обнаружил, что прямо от его ног уходит вперед вымощенная ровными белыми
плитами лента эскалатора. "Почему они умерли здесь, в десятке шагов от
спасения? Или этот эскалатор не ведет к свободе?.." Уже припав всем телом
к бесшумно несущейся в неизвестность белой полосе, он вдруг подумал: "Мы с
ними по-разному понимаем свободу. Я хотел выбраться на свет божий. И вот я
на эскалаторе. Они хотели умереть. И они умерли. Точно зная, что совсем
рядом есть путь наверх, куда им совершенно не нужно..." Камешек все еще
согревал его ладонь, и Кратов подумал, что в этом есть свой смысл: хоть
какая-то память о пережитом. Он поднес камешек к лицу, чтобы рассмотреть
получше. Никакой это был не осколок пустой породы, а черное дерево, еще
хранившее следы обработки. Крохотная фигурка свернувшегося в клубок
фантастического зверя - не то саламандры, не то дракончика. Где и как он
подобрал это? Уж не в картинной ли галерее? Или ему подбросил его в виде
сувенира неведомый хозяин лабиринта?..
...Серый, почти сливающийся с землей шестилапый ящер заинтересованно
следил за ним с пригорка. С этой сплющенной башкой и далеко разнесенными
тусклыми глазами он вдруг напомнил Кратову рыбу-молот, как тот представлял
ее, впервые прочтя "Детей капитана Гранта". Даже хвост по странному
капризу природы оканчивался чем-то наподобие плавника. А еще припомнилось,
как очень и очень давно Джед Торонуолу выпускал в ночь свои зонды, а Татор
негромким мягким голосом описывал все, что происходит в окрестностях
корабля... Кто была эта тварь, что пялилась на него сейчас? Тогдашняя
жертва или тогдашний охотник? "Что, никогда не видал ходячего бифштекса?"
- прохрипел Кратов, на всякий случай далеко обходя пригорок. Ящеру,
безусловно, человек был не в новинку. И можно было только гадать, как он
поступал в подобных ситуациях... Обернувшись спустя несколько шагов,
Кратов нашел ящера несуетливо волокущимся след в след. "И черт с тобой.
Все равно мне с таким обломом, как ты, не сладить. Надеюсь, тебе достанет
благородства предупредить, когда ты окончательно решишь напасть..."
Перевалив через очередной пригорок, он в сотый раз упал. Но теперь
залеживаться вовсе не хотелось. Одно дело спокойно дожидаться Очищения, и
совсем другое - вдруг ощутить, что тебя начинают есть, придавив когтистой
лапой, как падаль. "Я не падаль... - пробормотал он, вскидываясь на
четвереньки. - Меня еще добыть нужно, а добыча я не из легких..." Он
вынужден был признаться себе, что для подобной самооценки не имелось
решительно никаких оснований. Сейчас он был ЛЕГКОЙ добычей. И неясно было,
отчего ящер медлил. Кое-как проковыляв еще несколько шагов, Кратов снова
завалился. И снова встал. Оглянулся. Ящер, нервно елозя хвостищем по
земле, покачивал веретенообразным туловом между широко расставленных лап.
В раззявленной алой пасти сновала влажная стрелка языка. Нападать он и не
думал. Что-то мешало ему, что-то тревожило. Кратов приник к теплому,
дышащему стволу кактуса, вымученно ворочая глазами по сторонам. Он не
сразу увидел эту таинственную помеху. А увидев, изумился собственной
слепоте... Зонд. Голенастая металлокерамическая блоха, выглядевшая
инородным телом среди серо-багряного пейзажа долины. Полутораметровый
монумент, последнее напоминание о Земле посреди надвигающегося хаоса.
Кратов оттолкнулся от кактуса и, разумеется, упал. Но это уже не имело
значения. Он ползком одолел разделявшие их метры. Прижался щекой к
прохладной ноздреватой шкуре, успокоенно застыл. "Вот теперь хорошо, -
прошептал он. - Теперь можно ждать..."
- Больно? - спросил Хаим, осторожно погружая пальцы в одеревеневшие
мышцы кратовской спины.
- Нет, - сказал Кратов сквозь зубы. - Уже нет.
- Не надо вставать. Подождите, когда стимулятор подействует. Время
пока терпит.
Кратов хотел было узнать, что же именно вынуждено терпеть время, но в
этот момент стало по-настоящему больно. Не сдержавшись, он зашипел. Джед,
черной горой громоздившийся в углу каюты, против воли скорчил зверскую
рожу. Хаим немедленно убрал руку с его спины и присел рядышком, участливо
и печально моргая.
Кратов лежал на животе, голый и слабый, как дитя, уткнув лицо в
белоснежную, чистую подушку, о самом существовании которых он уже успел
позабыть. Он отчетливо ощущал, как внутри него волнами распространяется
воскрешающее тепло.
- Это и в самом деле Очищение? - спросил он глухо.
- В самом деле, - откликнулся откуда-то сбоку Биссонет. - Аафемт
снова устали жить и вспоминать.
- Он меня не понял, - пробормотал Кратов.
- Кто - он?
- Мерцальник.
- Было бы странно!.. - начал возмущенно возвышать голос Биссонет. И
тут же оборвал себя на полуслове.
- Что для них сделать... - проваливаясь в забытье, шептал Кратов. -
Они же как маньяки... каждый одержим одной мыслью... наобум, напролом, к
единственной цели...
- Сейчас мы можем только одно: оставить их в покое, - сказал Элул,
прикладывая к его шее очередную капсулу стимулятора. - Мы не понимаем их,
а они - нас. Вдобавок, мы не понимаем и Мерцальников. Зато Аафемт и
Мерцальники отлично уживаются. Глупо им мешать. И нелепо внушать свои
представления о разумном, навязываться им на шею со своим, в общем-то,
праздным любопытством. Каждый сам хозяин своей смерти.
- Возможно, Мерцальники тоже не в своем уме, - вставил Биссонет.
- Об Аксютине что-нибудь слышно? - вдруг встрепенулся Кратов,
приподнимая голову над подушкой.
- Связи с базой нет, - кашлянув, промолвил Джед. - Мы накрыты
непроницаемым колпаком. Очищение...
- Где Эл?
- За пультом.
- А командор?
Хаим и Биссонет быстро переглянулись. Джед снова гулко откашлялся.
- Командора нет, - наконец ответил Элул.
- Это я вижу. Где же он?
- Командор умер.
Кратов стряхнул с себя усыпляющую руку Хаима. Поднатужившись,
скрипнув зубами, сел. Невероятно тяжелая, налитая расплавленным свинцом
голова тянула его вперед, и он вынужден был, уступая слабости, припасть к
стене.
- Как это произошло? - спросил он.
- Нас освободили сразу после вашего ухода, - сказал Элул. - Проводили
с помпой, с музыкой. Надарили всякой ерунды. Даже вернули браслеты...
Дилайт тут же связался с кораблем - Татор ждал нас на прежнем месте. После
уточнения координат он выслал нам навстречу "туатару" с автоводителем. Так
что с возвращением у нас сложностей не было. Но в ста метрах от корабля
Дилайт внезапно приказал избавиться от подарков. Мы с Бертом
запротестовали...
- Там было много интересного, - извиняющимся голосом заметил
Биссонет. - Одни манускрипты чего стоили. И хрустальные глобусы. Дело в
том, что Аафемт отчетливо понимают, что их мир шарообразен.
- Отчего бы им этого не понимать, - проворчал Кратов. - За их плечами
культура подревнее нашей...
- Тогда Дилайт послал нас на корабль за "галахадом", а сам остался у
сваленных в кучу подарков, - сказал Элул. - Мы ума не могли приложить,
зачем ему скафандр высшей защиты, а он отчего-то не захотел объяснить.
Потом-то мы поняли... Мы вернулись на корабль. Берт прямиком направился в
душ, Джед скорей-скорей полез к пищеблоку - по мясу истосковался. Мы
вдвоем с Татором потащили "галахад"... - Хаим помолчал, кивая головой. -
Мы опоздали.
- Древний огонь, - сказал Кратов ровным голосом.
- Да... Мы можем только гадать, что произошло. Эти изумительные
хрустальные глобусы! То ли они снабжены были часовым механизмом, как
старинные мины, то ли Дилайт допустил неосторожность, во что я поверить не
могу. В него плеснуло этой дрянью. Он сгорел заживо. На наших глазах. Мы
не знали, как ему помочь.
- Он успел что-нибудь сказать?
- Командор был в сознании минут пять. Он говорил не переставая,
половину из его слов мы не поняли. Запретил нам приближаться. Вспомнил о
каком-то корабле, где якобы стряслось то же самое. Несколько раз повторил,
чтобы ни в коем случае не везли его на Землю, а зарыли здесь же и как
можно глубже - потому что древний огонь может тлеть бесконечно долго. И
непременно с маяком с "туатары". Там небольшой маяк, но очень мощный и с
хорошим резервом... Мы сделали, как он просил.
- Для чего ему понадобился маяк? - пожал плечами Биссонет.
"Я знаю", - хотел было сказать вслух Кратов, но сдержался.
- Для того, - пояснил Хаим, - чтобы впоследствии могилу можно было
отыскать. Десятиметровая шахта, слой земли - есть слабый шанс уберечь от
всяких там Очищений и тело, и маяк.
- А потом я выгнал все зонды, какие были, чтобы они искали тебя, - в
очередной раз откашлявшись, объявил Джед. - И они нашли.
- Как вы умудрились выпутаться? - спросил Хаим. - Надеюсь, обошлось
без смертоубийств?
- Драконий Шип очень хотел убить меня, - неохотно ответил Кратов. -
Но не совладал с древним огнем... Я все расскажу вам. Только чуть после.
- Хорошо, - согласился Хаим. - А теперь еще пару кубиков стимулятора
- и вы подниметесь окончательно.
- Ты устал, звездоход, - сочувственно промолвил Джед. - Но нам
обязательно нужен второй навигатор. На корабль валит Очищение со всеми
своими прелестями. Землетрясения, извержения, пожары... Конечно, мы можем
спокойно запереться в корабле и ждать, чем все кончится. Если под нами не
рассядется земля и не вскроется вулкан, на остальное можно наплевать. Эта
посудина способна выдержать многое, но нам нельзя рисковать. Мы попытаемся
взлететь.
- Я займу свое кресло, - сказал Кратов. - Но вы должны знать
следующее. Я паршивый второй навигатор. Особенно в нынешнем состоянии.
- Замечательное плоддерское качество, - фыркнул Биссонет. - Сейчас он
скрупулезно перечислит все свои недостатки, а потом пойдет и сделает все
как надо.
- Этот шарик сошел с ума, - сказал Джед. - Он вертится как очумелый.
Воображаю изумленные рожи парней Дедекама, которые прибыли нас выручать.
Они болтаются на орбите и не знают, с какого конца подступиться к планете.
Ну, по нашим наблюдениям, под облачным слоем все относительно спокойно.
Что творится выше границы облаков, сам дьявол не ведает. И поэтому я
согласен на любого второго навигатора. Пусть даже на паршивого.
- В конце концов, отнюдь не обязательно подниматься за облака, -
проговорил Элул, ни к кому специально не обращаясь. - Достаточно
откочевать поглубже к западу от терминатора...
- Я займу свое кресло, - повторил Кратов. - Только бы мне не дали
уснуть.
- Хрена ты нынче уснешь, - пообещал Джед.
Угольно-черная волна, увенчанная ослепительным огненным гребнем,
почти целиком закрывала собой горизонт. Ее подножие утопало в облаке дыма
и пыли, изредка там вспучивались лавовые нарывы. Небеса затянуло
непроницаемым пурпурным пологом, по которому заполошно метались ветвистые
молнии.
За пологом готовилась смена декораций. Восходило никогда и никем еще
из людей невиданное солнце.
- Красиво, - прошептал Татор зачарованно.
- "И сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю", -
сказал Джед. - "И третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая
сгорела".
- Маленькие люди Аафемт тоже смотрят на эту красоту, - процедил
Кратов сквозь зубы. - Помощи им ждать неоткуда. Поэтому они ждут смерти.
- Они умирают счастливыми, - сказал Татор. - Мы так не умеем.
- Вот я и хочу научить их жить счастливо, - упрямо проговорил Кратов.
- А они пусть научат нас умирать счастливо.
- Ментор сыскался! - хохотнул Джед. - Уж ты научишь... Да ты сам-то
умеешь ли это самое - жить счастливо?
Кратов не ответил.
Корабль вздрагивал, всем корпусом отзываясь на приближение
катаклизма, и эта дрожь передавалась навигаторам за пультом.
Джед вздохнул и быстро перекрестился ладонью.
- Улетим? Не улетим? - спросил он с преувеличенной бодростью. - Орел
или решка?
Татор молча улыбнулся.
"Я вернусь, - думал Кратов, глядя на подернутый пылевой завесой
экран. - Вы все как знаете, а я вернусь непременно".
- Я здесь, брат, - сказал тектон Горный Гребень. - Что с тобой
происходит?
Экран был затянут темной пеленой. Но крыло мертвящего холода все же
задело Кратова, отзываясь невнятными страхами где-то под самым сердцем.
Встрепенулся и напрягся Чудо-Юдо, тревожно спрашивая: "Что это?.. Что?.."
- Я не могу здесь больше, - сказал Кратов. - Я устал. Позвольте мне
вернуться на Сфазис.
- Никто не может запретить тебе быть там, где ты хочешь.
- Я слишком долго не был дома, это правда. Здесь многое изменилось.
Люди больше не смотрят на Галактику с надеждой. Почему? Я до сих пор не
понял. В какой-то миг мне показалось, что я возвращаюсь к ним. Но эта
иллюзия скоро рассеялась. Все видят во мне пришельца, чужака, которого
природа из каприза снабдила человеческим телом. Разговаривая со мной, люди
на самом деле обращаются к Галактике. К вам...
- Это удел всех нас, - терпеливо сказал тектон. - Потому что мы
олицетворяем разумное начало мироздания. И ты тоже, брат.
- Ну, какое же из меня разумное начало? - усмехнулся Кратов. - Я слаб
и глуп. Я ошибаюсь без счета. И при этом наношу раны окружающим. Бросаю в
одиночестве тех, кому нужна моя поддержка. Предаю тех, кому дорог. Вот и
сейчас: всеми силами я желаю вернуться на Сфазис. А выходит, что тем самым
я совершаю чуть ли не двойное предательство. По отношению к новым друзьям
и любимой женщине. И по отношению к вам, которые доверились мне. Изменяю и
Земле, и Галактике.
- Мы поймем твой поступок. Перед нами ты свободен в своем выборе.
Хотя, не скрою, наша задача осложнится. Что же касается Земли, ты должен
рассудить сам.
- Но я и так много вспомнил! - воскликнул Кратов. - Вот уже второй
месяц я только тем и занят, что вспоминаю, вспоминаю... Разве этого мало?
Неужели еще недостаточно, чтобы убедиться: никаких особенных космических
процессов я не возбудил, не задел никаких сокровенных струн, а просто жил
и работал в меру сил, и не так уж идеально работал?..
- Если чего-то и было в твоих воспоминаниях в избытке, так это
доказательств нашей гипотезы.
- Я не понимаю... - сказал Кратов, растерявшись.
- Неужели? - Поперек темного экрана пробежала вереница огоньков. Как
если бы тектон вдруг широко распахнул все свои глаза от удивления. - Для
нас уже давно стало очевидным, что в Галактике существуют и
взаимодействуют две реальных силы. С одной стороны - это мы, объединенный
разум тысяч цивилизаций, Галактическое Братство. Этот фактор можно
контролировать и направлять. С другой стороны - это... Я не знаю, как это
назвать. Например, Хаос. В самом деле, коль скоро мы полагаем себя силой,
направленной на упорядочивание космических процессов, то противостоять нам
должен именно Хаос... Так вот, Хаос не поддается обнаружению нашими
органами чувств, сколько бы их ни было, до какой остроты мы их ни
оттачивали бы. Только мы, тектоны, можем догадываться о присутствии Хаоса
- в этом его понимании! - по отдельным проявлениям. Все остальные даже не
замечают этого. Или наделяют Хаос сверхъестественными свойствами, облекают
в религиозные одежды.
- Бог? - с иронией осведомился Кратов. - Или Космиург?
- Это два имени для одного явления, но окрашенные в разные оттенки.
Бог - сочувствие, совместное чувствование. Космиург - слепое безразличие.
Хаос сочетает свойства Бога и Космиурга. Слепое неравнодушие... Может
быть, мы и возникли как побочный эффект управляемых им процессов. Хаос не
преследовал цели рассеять зерна разума по вселенной. Но это произошло, и
теперь он, как и мы, пытается вернуть Галактику под свой контроль.
Возможно, мы мешаем ему. Это как весы, чаши которых уравновешены двумя
грузами. До какой-то поры баланс соблюдался. Но Галактическое Братство
вошло в пору зрелости, и мощь его стала заметна в масштабах Вселенной.
Баланс был нарушен, и сейчас Хаос старается его восстановить. Это не
хорошо и не плохо. Это объективный факт, с которым следует примириться.
- Но при чем здесь я?!
- Ты - точка соприкосновения двух сил - Галактики и Хаоса.
- Этого не может быть, - сказал Кратов убежденно. - Я никогда не
сталкивался ни с каким Хаосом! - Он помолчал. - Впрочем, однажды, на
планете Финрволинауэркаф, я угодил в очаг столкновения даже трех сил. Или
четырех... Но там все было иначе и проще. Эти силы были реальны...
Наверное, я не до конца понимаю твои слова, учитель? - спросил он с
надеждой.
- Но проявления Хаоса тоже реальны. Мы просто не знаем, откуда
исходит противостояние, по каким законам оно развивается и какова конечная
цель. И надеемся, что ты поможешь нам найти ответ хотя на один из
вопросов. Ты ОТМЕЧЕН, брат.
- Отмечен? - Кратов против своего желания улыбнулся. - Кто же я
тогда? Подсадная утка в большой охоте?
- Мне понятна твоя метафора. Она близка к истине, хотя неясно, кто
охотник, а кто жертва. А особенно - кто первый решил использовать тебя в
качестве приманки... Нет, ты отнюдь не глупая птица, звуками своего голоса
подзывающая хищного зверя под прицел оружия. Никто ни на кого не охотится.
Я думаю, что мы просто хотим обнаружить друг друга. Так случилось, что мы
сосуществуем в одной вселенной, но не видим соседа. И ты - указатель.
Слабый путеводный огонек в кромешной тьме.
- Но я, как и вы, ни зги не вижу в этой тьме!
- Это вполне объяснимо. Ты обитаешь в тех же координатах, что и
породившая тебя пангалактическая культура. И ты действительно ничего не
видишь СЕЙЧАС. Но был момент, когда ты увидел и то, что нам противостоит.
И Хаос увидел тебя.
- Та давняя встреча в экзометрии? - задумчиво спросил Кратов.
- Мы можем лишь предполагать. Хотя вернее всего, что именно тогда это
и случилось.
- Но на "гиппогрифе" я был не один. Пазур, Ертаулов, Рашида...
- Разве могли названные тобой люди впоследствии повлиять на
галактические процессы? Ни один из них с тех пор не покидал Земли. Ни
один, хотя ты этого не знаешь, ибо тебе не удалось встретиться с ними.
- Олег Иванович Пазур умер три года назад, не дожив и до
восьмидесяти. Ертаулов где-то скрывается, не отвечая ни на какие вызовы. О
нем нет новостей все эти двадцать лет. Рашида... Видит Бог, я пытался
встретиться с ней и не смог. Струсил, наверное.
- Мы не видим в том большой беды. Судьбы Галактики вершатся среди
звезд.
- Значит, я был отмечен двадцать лет назад...
- Слишком много вопросов возникает при изучении этого эпизода твоей
биографии. Загадочный экзометральный артефакт. Неминуемая гибель корабля,
которая так и не состоялась. Абсолютно невозможный выход твоего друга в
экзометрию и еще более невозможное возвращение... И ни одного ответа.
- Как же она выглядит, эта "черная метка"?
- Ты употребил не слишком удачное обозначение. Оно мелковато для
такой категории, как Хаос. В вашем языке существует термин "злой рок"...
- Выходит, я отмечен печатью рока?!
- Это так, брат.
- Сбывается проклятие Рашиды...
- Власть человеческой магии, даже проявляясь, не простирается за
пределы Земли. Ты напрасно упомянул имя этой женщины. Но связь между ее
проклятием и твоей дальнейшей судьбой и вправду наводит на подозрения.
Хотя, конечно же, отнюдь не Рашида всему причиной. Всюду, где бы ты ни
бывал, за тобой неотступно следовал рок. И хотя этот термин также страдает
неточностью, мы вынуждены употреблять его за неимением более
подходящего... Ты прибываешь на планету Псамма. И сразу оказываешься в
очаге межрасового конфликта. Пусть он и угас в зародыше - не без твоего
участия, но были жертвы... Ты уходишь за черту отчуждения, и беды
преследуют тебя. Пожар на Магме-10. Вооруженная стычка на Нимфодоре.
Экологический взрыв на Арнебе-3. Безумная цивилизация на
Финрволинауэркаф... Но это НЕ ТВОИ беды. Они не задевают тебя, обрушиваясь
по преимуществу на тех, кто или что тебя окружает, будь то коллеги по
работе, будь то целые миры. И разве что-нибудь изменилось с того дня,
когда ты возвратился, говоря плоддерским языком, во Внешний Мир?
- Если так судить, то очень мало, - согласился Кратов.
- Но ты еще ни слова не поведал нам о своей жизни после Плоддерского
Круга. Мы можем лишь предполагать, что и на протяжении этих двенадцати лет
имели место важные события. Так, мы знаем, что состоялась еще одна твоя
встреча с рациогеном. Да и экзометральный артефакт тоже напомнил о себе,
но там, где ты менее всего ожидал.
- Это правда, учитель... Но если я действительно отмечен роком, -
встрепенулся он, - тогда мне лучше убраться подальше с Земли. Ни к чему
тащить свое горе-злосчастье в родительский дом.
- Но пока ты на Земле, с тобой не происходит ровным счетом ничего
примечательного, не так ли?
- Почти ничего не происходит... Кроме того, о чем я уже говорил.
- Разве масштабы твоих личных переживаний сопоставимы с Галактикой?
- Не знаю... На Земле тоже не все ладно. Зреет какая-то смутная
тревога. Будто лавовый котел в недрах вулкана. Я боюсь извержения.
- Ты невольно приблизился к объяснению собственного феномена сразу на
несколько шагов.
- Во всяком случае, я хотел бы с этим бороться.
- А здесь ты допускаешь ошибку, брат. С Хаосом нельзя бороться. Это -
за пределами наших сил. С ним следует примириться и постараться впредь не
тревожить.
- Знать бы только, чем мы его растревожили...
- Очевидно, ты никак не можешь отделаться от узкого, заземленного
взгляда на происходящее. Пытаешься персонифицировать Хаос, отождествить
его с какой-то могущественной сверхцивилизацией, которая распоряжается
тобой против твоей воли, как марионеткой.
- Не так просто отрешиться от естественного взгляда на вещи.
- Мы тоже долго заблуждались. Все мы спутали причину со следствием. И
злой рок, о котором мы говорим, действует нетрадиционно, не в классическом
его понимании. Все же этот термин предельно условен... Не бедствия и
катастрофы гонятся за тобой по Галактике, а наоборот. Это ты следуешь за
ними. Это ты с фатальной неизбежностью оказываешься в самом эпицентре
потенциального катаклизма, словно заранее предвещая его. Но будучи
исключительно активной натурой, ты немедленно, всеми силами и наличными
средствами - Кодекс плоддерской чести! - вступаешь с ним в сражение. И
самое необыкновенное, что порой тебе удается свести последствия катастрофы
к минимуму. Не везде, впрочем, и не всегда.
- Но тогда что мешает вам использовать меня как своеобразный
индикатор опасности?
- А мы так и делали. Мы не первый год обращаем особое внимание на
маршруты Галактического Консула, что дало нам возможность предотвратить
несколько серьезных катастроф.
- Вот как!
- Конечно, мы могли бы и впредь ограничиться простым наблюдением за
тобой. Но создавшееся положение стало унизительным как для тебя, так и для
нас. Для тебя потому, что непозволительно рассматривать разумное существо
как... как "подсадную утку". А для нас - потому что процессы, ведущие к
твоему непременному появлению в районе бедствия реальны, но в то же время
не поддаются нашему контролю. Нам подвластны лишь следствия. Но мы желали
бы знать и причины.
- А если это случайное совпадение?
- Мы поверили бы в совпадение, будь оно отмечено, как и полагается
совпадению, раз или два. Но когда явление происходит многократно, не имея
ни малейшей тенденции к затуханию, то оно невольно приобретает статус
закономерности. Кто способен рассчитать точную вероятность твоего
совершенно случайного появления в местах хотя бы только тех событий,
которые ты уже упомянул в своих воспоминаниях? Кто знал, что ты станешь
плоддером, будучи полностью оправданным? Можно ли было ожидать, что ты
нарушишь Кодекс чести, который так ревностно соблюдал, и призовешь на
помощь Звездный Патруль? Предполагал ли кто-нибудь, что ты ввяжешься в
дуэль с Драконьим Шипом?.. Но, помимо всего этого, существует еще по
меньшей мере двадцать эпизодов, о каких ты не счел нужным и вспоминать!
- Наверное, это за пределами человеческих сил. Никто не может
воспроизвести в деталях всю свою жизнь. Хотя мне кажется, что я описал
самое важное.
- Ты настолько свыкся с постоянно возникающими вокруг тебя
экстремальными ситуациями, что зачастую расцениваешь их как рутинную
работу.
- Хорошо. Пусть так... Но каким образом Хаосу удается управлять мной?
Что бы ты ни говорил, учитель, но я не марионетка. Я человек и сам
руковожу своими поступками.
- Никто не посылает тебе подметных писем. Никто не внушает тебе
противные твоей воле намерения. Это было бы так просто! Не составило бы
большого труда обнаружить и субъект такого воздействия, и сам его
источник. Да и ты сам легко бы справился с этой задачей. Иное дело, когда
воздействие осуществляется на уровне объективных законов мироздания. Тобой
управляет Хаос. А значит, тобой не управляет никто! Пойми: вероятность
того, что судьба забросит Галактического Консула в очаг потенциальной
опасности, чрезвычайно невелика. В знаменателе дроби, определяющей ее,
множество всех возможных точек его маршрута. Вероятность же того, что он
окажется последовательно в нескольких таких очагах в течение небольшого
времени, практически нулевая... Но, однако же, ты сам, по своей воле, но
одновременно и по своему неведению, появляешься именно там, где тебе нужно
быть по мнению Хаоса. Следовательно, вероятность этого события
искусственно увеличена.
- Это невозможно!
- Да, невозможно - по тем законам мироздания, что нам известны. Но мы
имеем дело с силой, которая сама устанавливает себе законы.
- Если все так, как ты говоришь, учитель... Что мы перед Хаосом, что
перед ним вся наша Галактика? Пустяк, песчинка... И что перед ним
неразличимый глазу атом - человек Константин Кратов?!
- У Хаоса нет глаз, чтобы видеть атомы. Нам неизвестны его цели. Да и
сам факт существования Хаоса в ТАКОМ виде еще не доказан. Возможно, Хаос
просто предостерегает нас, изменив вероятностные характеристики для
одного-единственного атома, вполне случайно угодившего в область его
восприятия. Например, указывает нам при помощи тебя возможные горячие
точки Галактики. Хотя в этом случае мы вынуждены допустить наличие у него
доброй воли.
- Часто ли мы проникаемся состраданием к эволюциям культуры
микроорганизмов под объективом сканера? - промолвил Кратов с сомнением.
- Остается уповать на то, что, если вдруг подтвердится наша гипотеза,
Галактическое Братство не будет для Хаоса... культурой микроорганизмов. Но
в то же время нет ни малейшего основания пренебрегать худшим вариантом. И
мы обязаны опередить события и подготовиться.
- Ответь мне на один вопрос, учитель. Я у вас один такой... меченый
атом?
- Ты единственный, брат.
- Тогда разумно ли мое бездействие? Не следует ли, наоборот,
возобновить мою активность, но подчинить ее какому-то плану?
- Может быть, у нас еще есть время. Может быть, мы уже исчерпали его
запасы. И сейчас, когда происходит наша беседа, чаша весов качнулась не в
нашу сторону. Никто не знает будущего, даже мы, тектоны.
- Но я не могу ждать сложа руки, когда творится такое! - вскричал
Кратов.
- Ты не бездействуешь, брат. Твои воспоминания несут бесценную
информацию. Ничего более важного ты еще не делал в своей жизни. Да и все
мы - тоже. Продолжай вспоминать, мы ждем...
Экран погас.
Кратов сидел перед ним, не имея ни сил, ни желания покидать уютное
пространство в китовом чреве. Снова возвращаться в чужой, не принимающий
его мир. Отсиживаться здесь, скрываясь от нависшей угрозы... Это всегда
было против его правил. Но сейчас угроза была невидима. Да и угроза ли то
была?
- Ко-о-стя! - услышал он далекий голос матери. - К тебе пришли! Где
ты?
"Кто это может быть? - подумал Кратов. - Тот, кого я хочу видеть, или
тот, о ком я еще не знаю?.. Во всяком случае, что-что, а отсиживаться в
тенечке я не намерен".
- Иду, мама! - крикнул он, спрыгивая из кабины на землю.
Евгений Филенко
Эпицентр
Из цикла "Галактический консул"
OCR BiblioNet
Прелюдия
Большой пассажирский лайнер класса
огр
, обтекаемыми формами напоминавший
гигантского ската-орляка (сходство увеличивалось — наверное, вполне осознанно —
вынесенными далеко вперед двумя крохотными наблюдательными башенками на носу),
прохладным вечером поднялся из порта Оронго, держа курс на Абакан. Кратов стоял
на нижней палубе и, свесившись через парапет насколько позволяли системы
безопасности, смотрел, как чудовищная ромбовидная тень со светящимися контурами
отражалась в зеркале озера. Странное, совершенно незнакомое чувство возникло в
душе: ему не хотелось улетать. Даже недалеко, даже ненадолго. Он становился
домоседом.
Вечно в дороге,
словно скиталец бездомный.
Беды-заботы,
все на путях-перепутьях.
Сколько же может
молодость ваша длиться?
Странника скоро,
и вспоминать позабудут...
В пути ожидались многочисленные остановки во всех живописных местах
северо-западной Монголии. Что под этим подразумевалось программой круиза,
Кратову было положительно неизвестно. При всем своем врожденном патриотизме он
полагал, что более однообразных и унылых ландшафтов в мире не существует...
хотя, если поразмыслить и поискать, в бесконечной Галактике существует все что
угодно. К тому же, частые причаливания увеличивали и без того чрезмерно
растянутое время полета. Лайнер двигался неспешно, как и подобало столь
солидному сооружению: десять палуб, едва наполовину заполненных, с тремя
танцевальными залами, тремя же ресторанами (один — для сугубо интимного общения
в тишине, а двум другим, как утверждалось в рекламном буклете, приданы были для
вящего украшения первоклассные варьете,
Чингиз-шоу
и
Пти Мулен Руж
— хотя
вряд ли кто слыхал эти громкие названия за пределами монгольских степей) и
немеренным числом баров. А также с двумя бассейнами, один из которых для сугубой
экзотики располагался на верхней открытой палубе и насквозь продувался
атмосферными токами. Иными словами, пассажирам отводился разумный срок для
наслаждения всеми прелестями увеселительного путешествия... Кратова это не очень
устраивало: он давно отвык от долгих перемещений в замкнутых пространствах. Но
перспектива пяти-, а то и шестичасового заточения в тесной кабинке легкого и
стремительного гравитра его влекла и того меньше. Ему хотелось, чтобы вокруг
были люди. Много незнакомых людей, которым до него нет никакого дела. И это тоже
входило в число его новых душевных обретений.
Впрочем, в пределах Хакассии он твердо намеревался оставить гостеприимные
палубы воздушного корабля и далее передвигаться все лее исключительно
гравитрами.
Глубокой, совершенно непроглядной ночью
огр
элегантно причалил к
полыхавшей разноцветными окнами скучновато-типовой башне порта Убсу-Нур, что на
берегу озера, носившего то же имя. Стоянка предполагалась непродолжительной —
чтобы желающим хватило времени полюбоваться на бликующие под высокими звездами
темные воды... Кратов накинул куртку и спустился на сухую стылую землю. Постоял
у трапа, подождал — никто не явился. Было бы наивно рассчитывать, что все
разрешится так просто и быстро... Для очистки совести он совершил паломничество
к озеру, окунул пальцы в ледяную воду. Полюбовался на смутные очертания
громоздившегося вдалеке хребта Танну-Ола. Потом скорым шагом обошел кругом весь
порт и никого не встретил, кроме пары дремлющих с прикрытыми глазами верблюдов,
жевавших выдранную из-под каменных стен колючку.
Ничего не произошло и в Шагонаре, и в трех других портах, названия которых
Кратов не стал и запоминать... (А что, собственно, должно было произойти?
Сказано было только:
Встретимся по дороге...
Дорога предстояла длинная. Вполне
могло статься, что они разминутся. Трагедия небольшая. Тем более, что он боялся
этой встречи никак не меньше, чем мечтал о ней!)
Наслаждаясь безраздельной праздностью, Кратов заглянул в пустой бар, где
выпил предложенного ему печальным барменом фирменного коктейля
Развесистый
саксаул
. Коктейль сильно отдавал пыльной полынью. Возможно, саксаул на вкус был
именно таков.
— Хотите анекдот? — с надеждой спросил бармен.
На вид ему было лет восемнадцать-двадцать, хотя в своем форменном лиловом
сюртуке, галстуке
кис-кис
и пышных бакенбардах издали он вполне мог сойти за
растленного содержателя притона. Наверное, он об этом не мог и знать, но на
разбитной планетке Эльдорадо или вовсе уж инфернальном Тайкуне хозяева
наркотических курилен выглядели именно так. Хотя вряд ли при этом они стали бы
красить волосы в зеленый и желтый цвета...
Кратов отрицательно помотал головой. Ему хотелось только тишины.
— Сами, надо думать, тоже не расскажете... — проворчал юнец и,
отвернувшись, включил видеосет.
— Помещение сразу наполнилось дерганой, аритмичной музыкой. В клубах
густого тумана извивались люди-драконы. Временами их флюоресцирующие конечности
простирались за пределы экрана. Мордаха бармена сияла от удовольствия. Кратов
допил свой
саксаул
, спросил банку какого-нибудь светлого пива, тут же
откупорил (это был его любимый
Карлсберг
) и отправился путешествовать дальше.
В танцзале, под такую же непонятную и даже неприятную его слуху музыку,
плавно двигались призрачные пары. Кратов, в своем простецком дорожном наряде, с
недопитой банкой в руках, ощутил себя абсолютно неуместным и поспешил исчезнуть.
Конечно, он мог бы без особого труда раздобыть подходящий вечерний костюм в
каком-нибудь салоне здесь же, не удаляясь от зала даже на десять метров. Но
сейчас у него не было и тени душевного расположения к танцам. Впрочем, как и
необходимой уверенности в своих подрастерявшихся танцевальных навыках. К тому
же, в строгом вечернем костюме он обычно выглядел, как слон в купальнике.
Кратов миновал кегельбан — из-за приоткрытых зазывно дверей не доносилось
ни единого звука. Зато в ресторане (не том, что для интимного общения) дым стоял
коромыслом, гремели канканные ритмы, а на маленькой сцене с тяжелым бархатным
задником задорно работали девочки из
Чингиз-шоу
.
Он поднялся на самую верхнюю палубу. Нашел свободное кресло с пледом,
завернулся в него на манер улитки и устроился в слабо продуваемом закуточке. Над
головой раскинулся низкий купол черного неба. Вокруг — ни единой живой души,
хотя со стороны бассейна долетали невнятные голоса и плеск. Необходимая мера
покоя, кажется, была обретена... Кратов блаженно смежил веки. Он даже не
пошевелился, когда театральный шепот информатора объявлял очередную остановку
среди степных чудес и диковин
.
Часа четыре он просто проспал.
Кратов открыл глаза. Какое-то время ему понадобилось, чтобы окончательно
проснуться, стряхнуть с себя остатки сновидений. Он огляделся: палуба на всем
обозримом пространстве пустовала. Над бассейном, что оказался совсем рядом,
курился парок. На перилах осели мелкие капельки влаги. Ночь сменилась холодным
прозрачным рассветом.
Лайнер плыл над Саянами, едва не задевая брюхом облысевшие вершины. Кратов
позавтракал в ресторане (для интимного общения). Утомленные ночными бдениями, но
неизменно профессионально подтянутые девочки из
Чингиз-шоу
пили кофе. Все они
были одинаково невысоки, черноволосы, как бы и на одно лицо. Из их приглушенного
хихиканья и отдельных понятных с детства слов на местном монгольском диалекте
Кратов понял, что одну зовут Сугар, другую — Мягмар, а третью отчего-то Надя, и
что вертихвостки обсуждают достоинства его фигуры и безвкусицу в выборе костюма.
Ну, к этому он уже привык.
После завтрака (а полагалось бы
до
; узнай о таком неподобстве Руточка
Скайдре — убила бы на месте, чтобы никогда впредь не изнурял свой несчастный
организм!) Кратов искупался в бассейне. Вода показалась ему излишне нагретой.
Заглянул в одну из носовых башенок, но не снес и получаса толкотни среди прочих
любопытствующих. Даже приятное ощущение где-то на уровне локтя упругого плеча
одной из шоу-девочек (Сугар-Мягмар-Надюши) его не удержало.
Чтобы не терять времени понапрасну, он поднялся на среднюю палубу, где
устроен был узел связи, и первым долгом сообщил маме, что с ним все в порядке.
Что ночью он спал, а не выплясывал без угомону (это было почти полной правдой).
В свою очередь он был поставлен в известность, что Зика едва не съела
Люцифера, потому что у того вдруг сбились биологические часы и он, старый
дуралей, вылез на свет божий с восходом солнца.
Что Кит ведет себя смирно, позволяет чистить скребницей бока и даже
пытается заговаривать (тут Ольга Олеговна явно выдавала желаемое за
действительное).
Что звонил некий Уго Торрент, доктор социопсихологии, вел себя довольно
настырно и даже нагло, то есть чересчур нагло для доктора, допытывался его,
Кратова, местонахождения и личного номера, но (здесь мама надменно усмехнулась)
мало в том преуспел.
И что заходила эта девочка... Марси... ни о чем не спросила, выглядела
весьма растерянной и чем-то сильно озабоченной, а правильнее сказать —
озадаченной. Должно быть, лицу Кратова также сообщилось озадаченное выражение,
что дало маме повод спросить, все ли его уверения в здоровом образе
времяпровождения правдивы.
Наспех закончив разговор, Кратов попытался связаться с Марси — в миллионный
уже, кажется, раз. И снова... как это сказала Ольга Олеговна...
мало в том
преуспел
. Ладно. Иного он и не ожидал.
Придвинув к экрану кресло, Кратов высветил подробную карту того места, куда
держал путь. И хотя взгляд его блуждал среди крохотных взгорий, утыканных
игрушечными кедрами и разделенных голубыми ниточками рек, мысли были заняты
совсем иным предметом. Что происходило между ним и Марси — одному богу было
известно. Да и понятно, впрочем, лишь ему же. (Ох, уж эти непростые, сложные,
странные женщины!..) Если следовать рассудку, то сейчас Кратов должен был бы
плюнуть на все свои невыполнимые планы, забыть про всякие неназначенные встречи
и очертя голову нестись назад, в Оронго. Взять, вот так прямо угнать с верхней
палубы спасательный гравитр — будто впервой! — и скорее до дому. А уж там, на
месте, употребить все свои навыки разведчика и следопыта и отыскать эту
взбалмошную соплячку. Хватит деликатничать — и миндальничать. Хватит играть в
прятки. Он найдет се в два счета, отроет из-под земли, вытащит из любой кротовой
норы. Тем более, что вряд ли она скрывается от него в каких-то там норах.
Отсиживается, по всей вероятности, у подружек. Или в одном из бесчисленных
отелей на нижнем ярусе Оронго. И полагает, что так и нужно поступать с этим не
первой уже молодости мужиком, рассиропившимся при виде ее девичьих прелестей,
чтобы пробудить в нем еще больше страсти... хотя куда уж, казалось бы,
больше-то!
Кратов злился, и стыдился того, что злился из-за женщины, и от этого стыда
злился еще сильнее. А еще и оттого, что совершенно точно знал: никуда он не
сорвется и не полетит. Потому что ни к чему хорошему его натиск не приведет, а
только все непоправимо испортит. Потому что он не понимает, что послужило
причиной их внезапного, без объяснений, расставания. И пока не поймет, пока не
уяснит всю степень собственной вины — если в том, конечно, была его вина! — не
сделает ни шагу назад. Хотя, разумеется, было бы ему лучше оказаться дома этим
утром, когда чем-то непостижимо озадаченная Марси впервые за последние несколько
недель переступила его порог...
Он стукнул кулаком по подлокотнику кресла. И скривил жалкую усмешку, тотчас
же без пощады отразившуюся в контрольном зеркальце под экраном.
Земля-матушка,
— подумал он печально. — Земные проблемы. Земные переживания. Вернулся, что
называется, домой... Узнают в Парадизе, что какая-то белобрысая мадемуазель
залучила под каблук самого Галактического Консула — со смеху поумирают, придется
новых специалистов набирать в миссию. А кто не умрет на месте — меня самого до
смерти заест, когда вернусь...
— Еще бы, — услышал он сочувственный голос.
И телепатов мне только не
хватало для полного комфорта!
Он обернулся. Сзади стоял, заложив руки за спину, рослый костистый старец в
легкомысленном джинсовом костюме — обтерханные брюки, жилетка поверх ковбойки и
огромный пестрый платок вместо галстука. Совершенно очевидно было, что уж он-то
не питал никаких комплексов по поводу своего наряда. И ни секунды бы не
заколебался на пороге самого рафинированного общества.
— Я бывал в этих местах лет десять назад, — зычно продолжал старец, глядя
поверх кратовской головы на карту. — Глухомань чудовищная, древняя. Эвены
называют ее Сон Духов. Там и вправду все спит. Деревья, трясины, звери... Я сам
видел спящего медведя, самого большого медведя в моей жизни, наверное — моего
ровесника, а ведь я пожил! Обыкновенный бурый медведь,
хозяин
, только крупнее
любого матерого гризли или, там, кодьяка! Он и ухом не повел, когда я переступил
через его лапу, вот такую примерно, — сморщенные ладони широко раздвинулись. —
Что я ему — легкая за куска... А может быть, это был какой-нибудь местный дух?
— Нет там никаких духов, — сказал Кратов не слишком уверенно.
— Отчего же нет? Эвены живут в этой тайге тысячу лет они лучше знают.
Эвенам следует верить... Боюсь, кроме моей ноги, туда ничья больше и не ступала.
И еще тыщу лет, бог даст, не ступит. Что могло там понадобиться вам, коллега?
— У меня там... назначена встреча.
— Вы, часом, не шаман? — в блекло-голубых глазенках старика светилось
искреннее любопытство. — Я слышал, некогда там устраивались этакие шаманские
симпозиумы. А вернее, ристалища. Кто битием в бубен и дикими криками привлечет к
себе внимание самого древнего и сильного духа, тот и самый могущественный шаман.
Правда, это было давно, пожалуй, даже до моего рождения. Но было бы занятно эту
славную традицию возродить!
— Я в отпуске, — сказал Кратов осторожно.
— Ну, это не лучшее место для пикника. Если вы решили сплавляться по воде,
то рек там практически нет — одни ручьи. Тропинки только самые застарелые —
чтобы их найти, потребуется опытный проводник, предпочтительнее из местных, из
эвенов. Но решатся ли они нарушить Сон Духов — это еще вопрос!
Старец звонко крякнул, одернул жилетку и вдруг молодецки щелкнул каблуками
высоких, замысловато шнурованных ботинок.
— Боюсь, я не представился, — сказал он. — Арнаутов Серапион Гиацинтович.
Последние тридцать лет — профессиональный странник.
И старец качнул блестящей, в аккуратном седом венчике, лысиной. Кратов
поспешно встал и отрекомендовался:
— Константин. Последний род занятий — беллетристика.
— Я знавал многих писателей, — взор старца Серапиона затуманился. —
Например, графа Удилыцикова... Иванова Сто Тридцать Шестого... а с Гордеем
Плотниковым даже имел честь подраться из-за дамы!
— И кто же оказался прав? — осведомился Кратов.
— Видите ли, дама была моей в ту пору женой. А покойный Плотников был
весьма невоздержан в своих гормональных позывах. Да что говорить — редкостная
был скотина. И писатель, отметим честно с высоты прожитого, говно... А не имел
ли я удовольствие?..
— Вот здесь, — Кратов указал пальцем, желая резко сменить тему, — мне
обещана избушка.
— Боюсь, вас ввели в заблуждение, — покачал головой старец. — Я проходил
здесь и здесь, — выпуклый, крепкий, словно черепаший панцирь, ноготь чиркнул по
экрану. — Можно сказать, в прямой видимости. Нет там никакой избушки. Слева
топь, справа — зыбь! Хотя... — Арнаутов пожевал губами. — Это темное место,
непростое. Здесь можно пройти мимо космической базы пришельцев — и не приметить.
Есть гипотеза, что именно в этих местах завершил свой маневр Тунгусский
метеорит. Слыхали о таком?
— Еще бы, — усмехнулся Кратов.
— Ну так вот, эффектные взрывы над Подкаменной Тунгуской, небесные
знамения и прочая пиротехника были всего лишь камуфлирующим антуражем. На тот
случай, если бы в начале двадцатого века у Российской империи вдруг
наличествовала развитая служба космического слежения. Пришельцы же не ведали
реального положения дел на этой удивительной планетке! Над Ванаварой они, стало
быть, отметились, а сами спокойнехонько проследовали далее... вот сюда... где и
заложили форпост. С помощью изящных, точечных вмешательств в непростые
социальные процессы той эпохи добились, чтобы покой Сна Духов не нарушался.
Здесь действительно никто, никогда и ничего не строил. Ни тебе транссибирских
магистралей, ни тебе дурных нефтепроводов, ни тем более концлагерей. Все
катаклизмы обходили эти места стороной... А во благовременьи, когда
Земля-голубушка созрела, чтобы приобщиться эфирных таинств, означенный форпост
был тихонько эвакуирован. Опять-таки с соблюдением всех подобающих мер
конспирации.
— Что же они учудили напоследок для отвода глаз? — фыркнул Кратов. — Ведь у
России уже была служба космического слежения!
— Ну, скажем, Мангазейский афтершок восемьдесят девятого года. Помните,
что тогда творилось? Кратов пожал плечами:
— Очень смутно...
— Да откуда же вам помнить?! — хохотнул Арнаутов. — Вас и на свете-то еще
не было... Ну, может быть, из истории вы каким-то чудом знаете, что ранее
бытовал обычай перегораживать большие реки плотинами, вроде бобровых, и там
устраивать турбины для извлечения электрической энергии из вращения оных.
— Да, я читал, — сказал Кратов без большой уверенности. — Они так и
назывались:
водяные мельницы
.
— Ну, это совсем другое, — отмахнулся старец. — Как выяснено сейчас,
Мангазейский афтершок был отголоском глубоководного тихоокеанского
землетрясения, которое прошло практически незамеченным для всех жителей этого
региона, кроме специалистов. Бог ведает, какими подземными разломами он
докатился до самого сердца материка и какие плутоновы силы возбудил... Но все
плотины по Енисею до самого устья оказались порушены прокатившейся гигантской
волной. Зона затопления была колоссальной, несколько больших городов попросту
смыло...
— Хороша конспирация!
— Под такой шум кто угодно может бесследно эвакуироваться, даже Сатана со
всем адом, не то что космическая станция... А знаете, почему я решил, что именно
этот кошмар был отвлекающим маневром?
— Просто теряюсь...
— Потому что и Тунгусский метеорит, и Мангазейский афтершок сопровождались
одинаковыми последствиями. Разрушения — огромны, жертв — никаких!
— А как же те города, что были смыты?
— К восемьдесят девятому году Россия обладала не только службой
космического слежения, — торжественно заявил старец Серапион. — Но также и
прекрасно налаженной службой сейсмической тревоги! И потому все жители
пострадавших городов были загодя эвакуированы.
Просто фантастика, — подумал Кратов. — Не могу поверить. Что со мной
происходит? Лечу самым медленным в мире транспортом. Лечу невесть куда, точно
зная, что не найду там ничего, на что рассчитываю. При этом ухитряюсь
одновременно ломать голову над тем, что творится с моей Марси, постыдно
трепетать в ожидании желанно-пугающей встречи, да еще с идиотским почтением
выслушивать ту ахинею, что несет этот джинсовый реликт!
Вслух же он сказал:
— Впечатляющая история. Но боюсь, вы тоже пали жертвой заблуждения,
Серапион Гиацинтович. По моим сведениям из... вполне официальных источников
Галактического Братства, то, что мы привыкли называть
Тунгусским метеоритом
,
действительно имело инопланетную природу. Это был беспилотный зонд-разведчик
цивилизации нкианхов. Они в ту пору имели обыкновение зондировать все без
изъятий желтые карлики в пределах астрономической видимости. К тому же Земля уже
давно была сферой пересечения интересов нескольких древних цивилизаций. Этот
зонд прибыл к нам через Кометный пояс и без того сильно побитый, а в Поясе
астероидов ему еще добавили, так что никакая аппаратура не выдержала бы, не
только нкианхская...
— Вас не затруднит сделать сноску? — деликатно прервал его Арнаутов.
— Сноску? Какую... ах, да, — спохватился Крахов. — Нкианхи — это
самоназвание одной из древнейших цивилизаций, стоявших у истоков Галактического
Братства. Они ведут род с пятой планеты Сигмы Октанта, хотя в настоящее время
расселились, без преувеличения сказать, по всему Млечному Пути.
— И все же я не стал бы столь безоглядно доверять этим вашим... нкианхам,
— с сомнением сказал старец. — Конечно, чтобы пощадить наше самолюбие, сейчас
они могут порассказать что угодно. Да только... простите, у вас есть дети?
— Нет.
— Ну, бог еще приведет... Когда дети ни с того ни с сего вдруг начинают
стремительно взрослеть и требовать полной самостоятельности, самое разумное —
оставить их без присмотра. То есть, как бы без присмотра, чтобы они обрели
полную иллюзию свободы поступков. Но при этом ни на час, ни на секунду не
спускать с них глаз! Лишь бы они об этом не догадывались...
— Вообще-то в Галактическом Братстве не принято лгать...
Кратов на мгновение запнулся. Это были не его слова. Он услыхал их два
десятка лет назад, на занесенной серыми песками планете Псамма. Ненавистной
планете, что поломала ему судьбу. Что внесла существенные поправки в его
жизненный маршрут. И сделала его тем, кто он теперь есть.
— Цена ошибки высока, — закончил он чужую фразу. — Хотя... Нкианхи
происходят от рептилий и до сих пор сохраняют размытые морфологические признаки
своих прародителей. У них слегка сдавленные с боков головы и большие, далеко
расставленные немигающие глаза. Изумительные глаза, словно черный турмалин...
Когда глядишь в лицо нкианху, никогда не можешь поймать его взгляд целиком.
Только взгляд одного глаза, потом другого. Довольно непривычное для человека
ощущение. Словно тебя прямо тут, не сходя с места, дурачат. Вдобавок ко всему,
эти потрясающие глаза сильно косят.
— Вот видите! — обрадовался старец.
— Но это ровным счетом ничего не значит, — попытался возражать Кратов. —
Нкианхи — одна из самых уважаемых, мудрых и открытых рас во всем межзвездном
мире.
— А глаза-то косят! — погрозил пальцем Арнаутов. — Косят! Потому что
правда, коллега, никогда не бывает одна.
Оба потрясенно замолчали, пытаясь оценить всю глубину последнего
высказывания.
В полдень
огр
ошвартовался в порту Абакан.
Кратов выходил в числе последних. И, едва ступив на растрескавшиеся
бетонные плиты посадочной площадки, увидел Рашиду.
Она стояла чуть в стороне от толпы встречающих, хотя смело могла бы и
смешаться с нею. Все равно Кратов сразу бы увидел ее. Эту женщину положительно
нельзя было спутать ни с кем на этом свете.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Парадиз
Пузатенький большеголовый человечек на светящемся табло предупредительно
топырил трехпалые ладошки, призывая остановиться. По залу гулял зябкий ветерок,
и человечку, следовало думать, не жарко было на своем месте. Кратов подмигнул
бедолаге как старому знакомому. Такие же человечки сопровождали его на всем пути
от Земли до Сфазиса, неизменно указывая на помещения, где будет удобно
разместиться и провести время вертикальному гуманоиду. Иногда они явно и
беззастенчиво вводили в заблуждение: мало приятного было проторчать битый час в
наглухо задраенном скафандре, не видя ни зги за курящимся желтым дымом, как это
приключилось на борту попутного галатрампа от Сириуса до какой-то заурядной
желтой звездочки, не имевшей даже имени — только замысловатый цифровой индекс,
начинавшийся с пяти нулей кряду. Но тут Кратов мог винить лишь самого себя: не
захотел подождать сутки до отлета комфортабельного рейсового трансгала
Сириус-Сфазис
, решил на перекладных... Что ж, в Галактике наверняка
существовали гуманоиды, которым по вкусу пришлась бы удушливая, кажется даже
ядовитая атмосфера в пассажирском салоне галатрампа. Да и Кратов, в конечном-то
итоге, тоже не прогадал. Так или иначе, он уже был на Сфазисе, хотя свободно мог
бы еще валяться на диване в отеле
У собаки Баскервилей
(единственная на что-то
годная планета на орбите вокруг Большого Сириуса, называлась, естественно,
Сенбернар, а все отели носили самые фантастические собачьи имена) и накачиваться
пивом, либо праздно слоняться среди нацеленных в черное небо игл стылого газа, в
обоих случаях равно околевая от скуки.
Кроме Кратова и человечка-пиктограммы в просторном зале космопорта никого
не было. Очевидно, Кратов оказался единственным гуманоидом, прибывшим сюда за
весь день. От этой мысли ему сделалось неуютно, и он, чтобы успокоиться и заодно
совладать с легким ознобом — скорее от волнения, чем от холода, — тщательно, на
все застежки, запаковал свой анорак и поглубже надвинул капюшон. Подавляя
дурацкое желание сложить ладони рупором и крикнуть:
Люди! Ау-у!
, он двинулся
через центр зала к огромной извилистой щели в стене. По всей видимости, щель
была окном в местном духе. Оттуда исходил мощный поток холодного воздуха. В окне
трепыхался лоскуток светящегося зеленоватого неба.
Откуда-то снизу перед самым лицом Кратова всплыла белая фигура, окаймленная
призрачным сиянием. Кратов шарахнулся. Фантом впорхнул в окно и, приговаривая:
Кажется, я не заставил себя ждать
, материлизовался в очень высокого человека
неопределенных лет, безукоризненно лысого, с крупным хищным носом и
пронзительно-голубыми глазами. Пришелец был облачен в шарообразный гермошлем и
нечто белое и развевающееся, на манер тоги древнеримского сенатора.
— Рад видеть вас в добром здравии, — учтиво сказал он. — Меня зовут Жан
Батист Рошар, я второй секретарь земного представительства на Сфазисе. Мне
препоручено встретить вас и снабдить некоторой предварительной информацией.
— Весьма кстати, — серьезно произнес Кратов, быстро приходя в себя.
— К моему глубокому сожалению, — продолжал Рошар, — через несколько минут
прибывает еще одно... гм... лицо, которое мне также предписано окружить
всевозможной заботой. Ибо оно гораздо более беспомощно в местных условиях,
нежели мы, люди. Речь идет об одном ученом из системы Конская Голова.
— Плазмоид? — с живым интересом осведомился Кратов.
— Именно! А плазмоиды, как общеизвестно, испытывают неудобства в любых
условиях, где присутствует хотя бы малый намек на силу тяжести. — Рошар выдержал
многозначительную паузу и добавил: — Мерцальники планеты Финрволинауэркаф
составляют редкое исключение... Поэтому я ограничусь в отношении вас, коллега
Кратов, лишь общими указаниями, далее полагаясь на вашу подготовку и жизненный
опыт, каковые представляются мне изрядными.
— Я весь внимание, сударь, — не удержался тот.
— Надлежит вам совершить полет на юго-юго-восток в течение достаточно
непродолжительного времени. Затем на вашем личном браслете вспыхнет сигнал
вызова, указывающий на настоятельную необходимость снизиться. Там вашему взору
явится уголок райской зелени, занимаемый нашим представительством. В своем кругу
мы называем его Парадиз... Вы будете лишены возможности ошибиться, ибо
упомянутый уголок со всех сторон окружен контрастно пустынными участками
различных, но только не зеленых, цветов: их населяют посланцы разумных рас, не
питающих пристрастия к хлорофиллу.
— Чувствительно вам признателен, — промолвил Кратов. — Однако же позволено
мне будет узнать: каким способом уготовлено мне проследовать к месту моего
назначения?
— О, это просто, — с готовностью сказал Рошар.
Вот так.
И он взлетел.
— Сфазианская служба транспорта, — пояснил Рошар, порхая под самым
потолком. — Скорость, высоту и направление укажете сами. В принципе вы можете
лететь гораздо быстрее звука.
— Вот уж ни к чему, — пробормотал Кратов. — А впрочем... Как вы это
делаете?
— Не поверю, что вы никогда не слышали о гравитационных туннелях.
— Слышал, разумеется. В теории.
— Теперь вам представится счастливая возможность ознакомиться с ними на
практике. Ну в самом деле, не тратить же бесценное время на перемещения в
пространстве! Достаточно в той или иной форме высказать пожелание лететь — и вот
вы уже летите. Старожилы обращаются к службе транспорта мысленно. Вам по
первости будет извинительно вслух. Однако... — Рошар прислушался. — Мне следует
покинуть вас, коллега. Подходите к окну и отважно прыгайте вниз. Только не
забудьте указать направление: юго-юго-восток. Не то вас снесет к Стеле Братства.
Километровая плита, имитация под гранит, барельефы, письмена, потрясающее
зрелище, но сейчас вам туда не надо. И постарайтесь избежать немотивированных
снижений. На вас могут обидеться за нарушение экстерриториальности. Последнее —
шутка. Где ваш багаж?
— Видите ли, там целый контейнер всяких вещей, а я пока не сориентировался
и не знаю, куда обратиться...
— Тогда можете не беспокоиться. Эти хлопоты я возьму на себя.
Кратов церемонно поклонился.
Он не был бы удивлен, если бы Рошар проделал перед ним какой-нибудь
реверанс. Но все обошлось. Второй секретарь деловито кивнул, окутался ореолом и
бестелесной тенью заскользил к выходу.
Кратов выглянул в щель. Он тут же испытал постыдное головокружение.
Космопорт парил над поверхностью Сфазиса на безумной высоте. Далеко внизу
стлались кисейные облака, в просветах между ними привольно кружили почти
неразличимые серебристые фигурки.
— Костей не собрать... — проворчал Кратов.
— Исключено, — немедленно ответили ему из пустоты. Голос был
нечеловеческий, вероятнее всего — синтезированный. Наверное, так мог бы
разговаривать славный деревянный Буратино. — Вашему здоровью на Сфазисе никогда
и ничто не угрожает. О вас помнят. О вас заботятся.
— Кто это? — спросил Кратов в легком замешательстве.
— Сфазианская служба персональной безопасности — с достоинством ответил
Буратино.
— Где вы?
— Мы — всегда рядом.
— Рядом... — вздохнул Кратов. — Выходит, вы всегда все обо всех знаете?
— Получается, — согласился Буратино. — Но это не является нарушением
свободы личности. Служба персональной безопасности обезличена, поскольку в ней
не состоят разумные существа естественного происхождения, и не передает никакой
информации за пределы своей компетенции. Обращайте на нас не больше внимания,
чем на мебель или одежду. В сущности, мы и есть ваша одежда, хотя в несколько
более широком смысле.
— Постараюсь, — сказал Кратов без особенной уверенности. — Умей мои брюки
говорить, я бы, скорее всего, носил кильт...
Он еще раз выглянул в окно.
К сердцу подступил холодок.
Что значит — прыгайте вниз?! Похоже, надо мной здесь решили подшутить.
Этот лысый мотылек с куртуазными ухватками. А заодно и Буратино-невидимка. Целая
планета шутников... Да что я, будто красна девица! — рассердился он. —
Подумаешь, не доставили его за ручку до самых апартаментов! В конце концов,
Рошар занимается своим делом и справедливо полагает, что с Земли не пришлют
сопливого юнца, за которым нужен присмотр...
— Ну как, похож я на сопливого юнца? — пробормотал Кратов, оттягивая
неизбежный миг прыжка в бездну.
— Вы хотели бы получить ответ? — откликнулся услужливый голосок.
— Ни за что! — жалобно вскричал Кратов.
— Ну, тогда смелее вперед, — с некоторым, как почудилось Кратову,
злорадством сказал Буратино.
Не трусь, звездоход, — подумал Кратов. — На тебя Галактика смотрит!
Он присел на край окна и перекинул ноги наружу, пятками ощущая громадную
высоту. Анорак наполнился упругим ветром, капюшон парусом забился над плечами.
Мамочка моя, — подумал Кратов. — Только бы хваленый гравитационный туннель не
забарахлил!
Эта мысль его развеселила: сфазианская техника НЕ МОГЛА барахлить.
Напряженно улыбаясь, он заставил себя разжать пальцы, судорожно впившиеся в
подоконник, и тихонько, будто в ледяную воду, соскользнул в бездну...
Вместо того, чтобы камнем ухнуть вниз, он прочно, устойчиво завис в метре
от колоссального витка раковины космопорта, лениво разворачивавшейся в струях
неживого зеленого света. Светилось само небо — у Сфазиса, искусственной
планеты-гиганта, не было солнца. Окно неторопливо уплывало от Кратова куда-то
вверх, пока он сражался с паническим желанием вскарабкаться обратно.
Должно
быть, я крайне глупо выгляжу со стороны... А как я должен выглядеть? Во мне, как
и во всяком нормальном человеке, крепко сидит убеждение, что летать можно лишь
на чем-либо. Или внутри чего-либо. На худой конец — за что-либо уцелившись...
Кратов осторожно приблизил руку к лицу — она была охвачена знакомым уже
призрачным ореолом.
— Вперед, — попросил он шепотом. — Юго-юго-восток...
Космопорт лихо прянул прочь, хотя никакого движения не ощущалось. Даже
парусившийся поначалу анорак опал.
— Летим, звездоход! — обрадовался Кратов и уже твердым голосом
скомандовал: — Быстрее! Еще быстрее!
Кратов летел над Сфазисом ниже облаков, напоминая себе не то осеннего
паучка-путешественника, не то сорванный порывом ветра листик. Ему хотелось бы
удивиться как положено. Все же, рожденный ползать — и летит, будто вольный сын
эфира! Однако для этого необходимо было остановиться, сосредоточиться,
попытаться осмыслить первые впечатления, а останавливаться он покуда совсем не
желал. Временами Кратов пробовал махать руками на манер крыльев, чтобы как-то
управлять движением, но это если и помогало, то слабо, а скорее мешало.
Дьявольщина, мне же надо направо
, — в растерянности подумал он, и его
незамедлительно развернуло направо.
Хорошо бы пониже
, — возжелал он,
ободренный успехом, — и тут же покатился под уклон невидимой воздушной горки.
Чувствуя, что начинает окончательно осваиваться в своем необыкновенном
положении, Кратов отважился принять непринужденную сидячую позу, и ему это
удалось, хотя и кувыркнуло предварительно через голову несколько раз. Под ногами
неторопливо, торжественно распахивалась бескрайняя панорама Сфазиса,
разлинованная на правильные разноцветные участки, что придавало ей разительное
сходство с гигантской шахматной доской. Кратов напрягал зрение, стараясь
разглядеть хотя бы что-нибудь, и порой ему везло. Он видел прямоугольные коробки
из ноздреватого белого камня, совершенно безжизненные, словно бы покинутые
обитателями. А у подножия голубых туповерхих термитников, напротив, отмечалось
активное копошение... Некоторые клетки шахматной доски были плотно укутаны
клубами дыма, спокойно вихрившимися в очерченных для них пределах. В иных от
края до края расстилалась бликующая водная гладь, не нарушаемая ни единым
всплеском. Третьи живо и болезненно напомнили ему мертво-серые пески Псаммы...
Сигнал вызова сработал внезапно. Перед этим Кратов увлеченно загляделся на
строение, до чрезвычайности похожее на руины рыцарского замка, и потому не
заметил, как под ним возник прямоугольник
райской зелени
с умилительно
аккуратными домиками, крытыми разноцветной черепицей. Заложив крутой вираж —
так, что в ушах запело! — Кратов пошел на снижение. Теперь он воображал себя ни
дать ни взять бабой-ягой в ступе, атакующей передовые позиции воинства добрых
молодцев...
На миг ему померещилось, будто он врезался в упругую перепонку, которая
расступилась перед ним и тут же сомкнулась позади. После ряда неуклюжих маневров
на малой высоте ему удалось-таки совершить благополучную посадку посреди
лужайки, поросшей живописным разнотравьем. Земля больно ударила по пяткам, и
Кратов замахал руками, чтобы удержать равновесие.
К лужайке со всех сторон подступали низкие деревья с тяжкими кронами и
кривыми стволами в глянцево-лиловой коре. За ними маячил двухэтажный коттедж —
этакий пряничный домик с леденцовыми окошками. После некоторого колебания Кратов
двинулся туда, стараясь не помять зеленый ковер под ногами. Но хрусткая жесткая
трава, очевидно, была привычна к неделикатному обхождению и моментально
распрямлялась следом за ним.
На крыльцо пряничного домика вышла высокая и очень красивая женщина в
легком белом сарафане, с корзинкой в руке. Заслонив глаза от света ладошкой, она
попыталась получше рассмотреть визитера. Ее золотистые волосы немыслимой длины и
роскоши ниспадали через загорелое плечо едва ли не до колен.
— Здравствуйте, — сказала она низким голосом, отдавшимся у Кратова где-то
под сердцем. — Вы будете у нас работать? Меня зовут Рута. Добро пожаловать в
Парадиз.
— Константин, — представился Кратов, чувствуя себя весьма нелепо в
громоздком анораке. — Можно Костя...
— А я знаю, — произнесла Рута, легко сбежала по ступенькам и ушла за
домик.
И это все?
— подумал Кратов. Пожав плечами, он поднялся на крыльцо,
толкнул дверь и очутился в маленькой прихожей, где пахло сушеными травами и,
кажется, грибами. Висевшее на стене маленькое пыльное зеркало безжалостно
отразило его вытянутую физиономию.
— Кто там? — послышался недовольный скрипучий голос. — Что ты забыла,
Руточка?
— Это не Руточка, — с нарастающим раздражением сказал Кратов и вошел в
комнату.
Первым, что бросилось ему в глаза, было огромное кресло. Оно было обито
черной кожей, в медных бляхах, с невероятно высокой, выгнутой назад спинкой. В
кресле восседал пожилой человек в просторной пижаме восточного орнамента.
Изможденное, морщинистое лицо его было запрокинуто, седые кустистые брови
страдальчески вздыблены. Это был Григорий Матвеевич Энграф, руководитель
представительства Федерации планет Солнца при Галактическом Братстве. По правую
руку от Энграфа располагался низенький столик. Он был засыпан листами плотной
бумаги, исчерканными вдоль и поперек, большей частью скомканными. Такие же листы
были обильно рассеяны по полу. Слева находился обширный, во всю стену,
мемоселектор, бешено мигавший разноцветными индикаторами поиска на десятках
экранов. Маленький тумбообразный когитр присосался перифералами к мемоселектору
и тоже трудился вовсю. А рядышком — у Кратова даже слюнки потекли — мирно
пребывал прекрасно выполненный, компактный и высокопродуктивный лингвар
экстра-класса
Мегагениус Креатиф
. Стационарного типа, зато избирательность на
любом уровне! Там, где до сих пор доводилось работать Кратову, применялись, как
правило, лингвистические анализаторы типа
Портатиф де люкс
, избирательность
которых оставляла желать много лучшего. В контактах с разумными расами,
обладавшими звуковой связной речью, они еще куда-то годились. Но едва только
доходило до абстрактных категорий пространственной или, не к ночи будь помянуто,
тактильной природы, как эти лингвары начинали пробуксовывать... По экрану
Мегагениуса
метались нервные искры, время от времени он прерывал свое
размышление и принимался вещать глубоким многозначительным голосом что-нибудь
вроде:
Летать... вылетать... пролетать...
На лице Энграфа мелькала гримаса
сдержанного отвращения, и смущенный лингвар немедля умолкал. Помимо названного,
в комнате не было никакой иной мебели. Кратов успел приметить, что еще два
кресла попросту были выкинуты на веранду, где и торчали в жалком состоянии
кверху витыми ножками, а затем все его внимание было отдано лингвару.
— Молодой человек, — вдруг сказал Энграф, открывая черные, слегка
навыкате, глаза. — Отойдите, вы заслонили мне видеал своим крупом.
Кратов встрепенулся, ток его сладостных мечтаний был прерван. Обернувшись,
он обнаружил позади себя большой экран, по которому медленно ползли, повторяясь
через равные промежутки, светящиеся письмена.
— Возьмите себе с веранды сиделку и угнездитесь где-нибудь, чтобы ничего
не закрывать спинищей, — приказал Энграф. Кратов бегом бросился исполнять. —
Кстати, как вы сюда попали? — спросил он, когда тот вернулся.
— Меня зовут Константин Кратов... Собственно, мне было предложено прибыть
сюда работать.
— Изумительно. В том смысле, что я изумлен... Вы ксенолог третьего класса?
— Собственно...
— Повторяю, я и сам удивлен до чрезвычайности. Обычно к нам направляют
специалистов высшей квалификации. Ну, руководство имеет на этот счет свои
соображения, а отзывы о вас недурные. Методика трансактивного взаимодействия при
спонтанных преконтактных связях — ваших извилин дело?
— Собственно, не только моих...
— Тогда сидите молча.
Потрясенный Кратов едва сдержался, чтобы еще раз не пролепетать:
Собственно...
, и съежился в кресле, бросая жалкие взгляды то на экран, то на
свирепого старца.
Чем ему не угодила методика?
— думал он в растерянности.
Энграф сидел, вперив недвижный взор в пустоту и беззвучно шевеля губами. Затем,
словно взорвавшись, начинал лихорадочно писать, не глядя на бумагу. Период
активности сменялся трансом — худые длинные пальцы медленно сгребали густо
исчерченный листок в горсть и вялым движением препровождали на пол.
— Разброс параметров велик, — не удержался Кратов. — Вероятно, вследствие
избытка металепсисов. Типичный тропеический язык.
— Цыц! — рявкнул Энграф. — За что купил, за то и продаю!
— Где?
— Что — где? — опешил Энграф.
— Где купили? — хладнокровно спросил уже вполне пришел в себя.
На миг ему показалось, что Энграф сейчас ударит его.
Как нельзя кстати вмешавшийся лингвар забормотал:
Неделимый... неделя...
раздельник...
— Бездельник, — брезгливо произнес Григорий Матвеевич и лихо щелкнул
пальцами. Лингвар осекся на полуслове.
— Как вы догадались, коллега, — будто ни в чем не бывало заговорил Энграф,
— это изложение в ксенолин-гвистических метафразах некоего послания. Упомянутое
послание поступило на детекторы корабля ксенологиче-ской миссии землян,
исследовавшей планету Винде-Миатрикс III. Немедленно после этого корабль был
атакован и обращен в бегство... Точнее, мы отозвали миссию до выяснения
обстоятельств. Ваш покорный слуга возится с этой ахинеей уже целую вечность.
Согласитесь, что не столь часто ксенологические миссии подвергаются нападению
вот так, за здорово живешь... Вероятно, ключ к разгадке содержится в послании,
но покуда он недоступен нашему пониманию.
— Необходима моя помощь? — с надеждой спросил Кратов.
— Отнюдь, юноша, — снисходительно промолвил Эиграф. — С этим управлюсь я
один. Вопрос лишь — когда? Миссия на Винде-Миатрикс III пока не расформирована и
в полной боевой выкладке мается на стационаре
Святая Дева
, ожидая моего
решения... А вы отдыхайте, обживайтесь в нашем прелестном уголке. Вся здешняя
растительность доставлена с Земли, только вот запах у нее какой-то... излишне
экзотический. Атмосфера влияет, что ли? Но овощи, грибы и ягоды произрастают
вполне исправно. Половина этого дома свободна, можете занимать. А можете
поселиться и в одиночестве, кажется, два или три коттеджа все еще пусты...
Имеется пруд, лужайка для спортивных игр, лес для прогулок под луной... вот
только луна отсутствует,
— Извините, — ввернул Кратов. — Но я прибыл сюда не ради игр и прогулок.
— Никто и не намеревается позволять вам бездельничать бесконечно, милейший
Константин... э-э...
— Костя, — хмуро подсказал тот.
— Допустим. Не позднее завтрашнего вечера к нам поступит оперативная
информация со стационара Горчакова, и вы займетесь ее анализом.
— А что там?..
— Не знаю, — отрезал Энграф. — Она еще не поступила, а я не провидец.
Сразу предупреждаю: вы прибыли сюда не на день и не на два, как опрометчиво
полагаете, а на постоянную работу. То, что вы всего лишь ксенолог третьего
класса, дела не меняет: пахать будете не меньше моего. Коли вас направили на
Сфазис — значит, вы того заслуживаете. Я, к сожалению, занят, Рошар тоже в
трудах, первый секретарь Гунганг в отъезде, остальные — в инспекциях на своих,
стационарах. Так что на избыток заботы не уповайте. Впрочем... Можете
обратиться к Руточке Скайдре. она у нас свободна.
— Тоже ксенолог? — осторожно спросил Кратов.
— Господь с вами! Женщина и ксенолог?! Руточка у нас эколог. Следит за
благополучием Парадиза и его постояльцев.
Кратов поднялся из кресла, сознавая, что становится обременительным
собеседником. Энграф выпростал из необъятного рукава и протянул ему старчески
хрупкую ладонь.
— Не серчайте, — сказал он. — Мы действительно очень заняты. В нашей
работе редко выдаются перерывы. Да вы и сами в том скоро убедитесь.
— Я не сержусь, — вздохнул Кратов и подержал его ладонь, опасаясь
повредить чрезмерным пожатием.
— Не могу понять, — произнес Энграф задумчиво. — Как вы умудрились так
проколоться на Псамме? Судя по вашим аттестациям, этого не могло произойти. Да и
методика ваша...
— Тогда я еще не был ксенологом, — сквозь зубы ответил Кратов. — Всего
лишь драйвером.
— Следовательно, вы бывший звездоход?.. Занятно. А ведь именно вам
приписывается остроумное предотвращение потенциального межрасового конфликта.
Очевидно, я что-то упустил, необходимо будет обратиться к материалам миссии на
Псамму...
Кратов поспешно вышел на крыльцо.
Он огляделся. Странные корявые деревья вокруг дома по пристальном
рассмотрении оказались обычными вишнями, но запах от них исходил действительно
непривычный. Кратов медленно стянул с плеч анорак, а поразмыслив, заодно
избавился и от свитера. Здесь, в этом уголке райской зелени, ему предстояло жить
и работать долгие годы. По крайней мере, до тех пор, пока он будет ощущать себя
годным к этой деятельности. Оставалось загадкой, за какие заслуги он, в общем-то
заурядный ксенолог с ничтожным опытом, был внезапно направлен сюда, в самое
сердце Галактического Братства. Но, так или иначе, это произошло, и теперь ему
следовало доказать, что он пришел на свое место, а не на чужое, что, ошибки не
случилось...
Но он никак не мог понять, нравится ему здесь или нет!
Руточка Скайдре сидела на корточках перед кустом малины и споро, со знанием
предмета обирала его. Корзинка ее доверху была полна ягод. Чуть поодаль, на
огуречной грядке, примостился мощный мохнатый пес пегой масти и с любовным
интересом следил за быстрыми руками Руточки, вывалив розовый влажный язык чуть
ли не до земли. При виде Кратова пес весьма сдержанно крутнул пышным хвостом и
вопросительно поглядел на женщину, ожидая разъяснений.
— Это Костя, — сказала ему Руточка, — Он будет у нас жить. Люби его и
береги.
Пес нехотя оторвал тяжелый зад от теплой грядки и подошел, ткнувшись
широкой бородатой мордой Кратову в колени. Тот погладил его по загривку и пес
удалился, полагая, что для первого знакомства достаточно.
— Его зовут, естественно, Полкан, — промолвила Руточка. — В переводе с
древнерусского — кентавр. Как еще можно окрестить такого могучего зверя? Он
здесь для поддержания нормального психологического климата в коллективе. У него
есть подруга по имени Мавка, но сейчас она улетела с Мишей Бурцевым на стационар
не то Клермонта, не то Гленарвана. А может, и вовсе на Пратамру... Наш Полкан
переживает разлуку, но виду не подает. Он до краев исполнен чувства собственного
достоинства, хотя и редкостный бездельник. Эти сумасшедшие ксенологи не обращают
на него никакого внимания. Впрочем, и на меня тоже.
— И на меня, — признался Кратов.
— Значит, нас здесь четверо собак... Какой может быть нормальный климат в
коллективе, когда они по макушку в своей работе? — пожаловалась Руточка. — Если
их не принуждать, они прекратят есть, пить, спать! Спортивные занятия для них —
сущая трагедия. Григорий Матвеевич вторую неделю сидит в своем проклятом кресле,
в темноте, и неотрывно смотрит на видеал. А это в его возрасте вредно для глаз!
Рошар носится с какими-то плазмоидами. Гунганг посреди ночи сорвался и улетел
неведомо куда. Я не удивлюсь, если у них уже образовались жировые складки на
талиях... Ешьте малину, Костя.
Кратов молча сунул пятерню в корзину, сопровождаемый ревнивым взглядом
Полкана.
— Что вы намерены делать, Костя? — спросила Руточка, отбрасывая со лба
золотую прядь. Ее милое лицо было перепачкано алым соком и землей, широко
расставленные васильковые глаза смотрели с выжидательным любопытством.
— То же, что и все. Способствовать формированию пан галактической культуры
или, как любят восклицать дилетанты, Единого Разума Галактики.
— Я тоже люблю так восклицать, когда меня спрашивают, — сказала Руточка. —
А который вам годик, если не секрет?
— Тридцать четвертый. На Земле кто-то опрометчиво счел меня крупным
специалистом по прикладной ксенологии. Иначе я не ел бы сейчас ваши ягоды.
— Вон что, — усмехнулась Руточка. — Теперь понимаю. Дня три назад Рошар
поцапался с Григорием Матвеевичем по теоретическим вопросам, и они раз двадцать
упомянули вашу фамилию, причем оба ссылались на какую-то методику чего-то
этакого, да еще на какой-то псаммийский прецедент... Вы составите с Энграфом
неплохой альянс. Он — кабинетный мыслитель, вы — умелый практик. Сколько на
вашем счету контактов?
— Три, — сдержанно сказал Кратов.
— Небогато... Скоро нелегкая унесет вас отсюда в заоблачные дали, и вы
станете изредка возвращаться в свой домик — усталый, задерганный, с нездоровым
цветом лица, с полным отсутствием аппетита, с жировыми складками, свисающими
через пояс. И будете безобразно спать до полудня, не обращая внимания на нас с
Полканом и Мавкой, а если обращая — то лишь затем, чтобы гнать с глаз долой...
— Руточка! — запротестовал Кратов. — Ничего, что я вас так называю?.. Это
невозможно! На вас нельзя не обращать внимания. Тем более гонять!
— Правда? — недоверчиво спросила женщина. — Полкан, ты слышал?
Пес привстал с насиженной грядки и заворчал.
— Он понял вас превратно, — пояснила Руточка. — А может быть, учуял
признаки лицемерия. К тому же, он вообще недолюбливает ксепологов. Из-за меня и
из-за Мавки.
Она подмяла голову и к чему-то прислушалась.
— Ну вот, — сказала она удрученно. — Уже пора обедать. Сейчас Григорий
Матвеевич будет метать в меня тяжелые предметы. Только, пожалуйста, не
вмешивайтесь и не вслушивайтесь в те оскорбления, которыми он станет меня
осыпать. Почаще внушайте себе, что по натуре своей это добрейший, деликатнейший
человек. Но он делается невыносим, когда чего-то не понимает. Огромная удача для
нас, что это случается не так часто. Как правило, Григорий Матвеевич понимает
все на белом свете... А правда, Костя, что вы были плоддером?
— Правда, — неохотно сказал Кратов. — Шесть лет. Все тот же
псаммийский
прецедент
. Он же
инцидент
.
— Но Гунганг утверждал, что вы были признаны невиновным в случившемся.
Я тогда был мальчишкой, — подумал Кратов, нервно покусывая губу. — И очень
любил стрелять из фогратора. Любил и умел. Поэтому никому не дано снять с меня
ответственность за мои меткие выстрелы...
— Плоддеры, — Руточка покачала головой. — Добровольные изгнанники. Адский
труд и смертельный риск ежечасно... на протяжении шести лет! Вообразить
невозможно. Наверное, вы сделаны из гранита.
— Можете отколоть кусочек, — фыркнул Кратов. — А к чему это вы все здесь
постоянно прислушиваетесь?
— Ах, да, — промолвила Руточка. — Вы у нас новичок. К сфазианской службе
времени. Подумайте или произнесите вслух:
Время!
И вам сообщат...
— Двенадцать часов сорок пять минут тридцать секунд, — вклинился в беседу
знакомый кукольный голосок. — Тридцать три, тридцать шесть... Второй сегмент
пятого малого сфазианского интервала.
— Вот именно, — подтвердила Руточка. — Кстати, мы обедаем в саду, не
опаздывайте.
Она встала, отряхнула подол сарафана от нападавших с куста листьев и
высохших плодоножек, а затем неторопливой, но уверенной походкой направилась к
пряничному домику, где в одиночестве страдал Энграф. Следом за ней, покачивая
крутыми боками, тронулся Полкан. В зубах он нес корзинку. Кратов с сожалением
проводил их взглядом. Он вынужден был признаться себе, что был бы не прочь еще
поболтать со славной Руточкой. Только бы она не спрашивала про Псамму.
— Коллега Энграф! — донеслось с веранды. — Обедать!
— А поди ты!.. — загремело в ответ.
Все остальное покрыл раздраженный лай Полкана.
Кратов сдернул с малинового куста не замеченную Руточкой ягоду, вздохнул и
побрел куда глаза глядят. Несмотря на отсутствие солнца, не на шутку припекало.
Он расстегнул рубашку сверху донизу и закатал рукава.
— Интересно, — пробормотал он. — Как у меня с жировыми отложениями?
— Неважно, — откликнулся неутомимый Буратино. — Они у вас практически
незаметны.
— А это кто?
— Сфазианская служба здоровья. О вас помнят. О вас заботятся,
— Мамочка моя, — засмеялся Кратов. — Океаны заботы и любви! Даже Полкам —
и тот обязан всех любить.
— А как же иначе? — спросил Буратино слегка озадаченно. — Разве бывает
по-другому?
— — Бывает. К сожалению... А может быть, к добру?
— Где? Где? — всполошился невидимый собеседник. — Назовите координаты!
— Это... м-м... за пределами Сфазиса.
— Жаль, — совсем огорчился Буратино. — Мы со Сфазиса — никуда.
За фруктовыми деревьями неизвестной разновидности Кратов обнаружил
обещанный прекрасный пруд в окружении камышей и карликовых плакучих ив. О
большем удовольствии нельзя было и мечтать. Сбросив на ходу одежды, Кратов с
разбега бултыхнулся в прогретую воду, распугал дремавших у поверхности
толстопузых тилапий и со счастливым фырканьем вынырнул на середине. Раскинув
руки, он замер в невесомости на легкой волне и прикрыл глаза. Остатки
раздражения и неуверенности покидали его душу, вымытые прозрачными струями.
Прелестный уголок, — вспомнил он слова Энграфа. — Мечта... Как здорово и быстро
можно здесь работать! Вместо того, чтобы сидеть перед унылыми когитрами и
лингварами и медленно дуреть от их зудения — выйти под самосветящееся небо,
погулять по саду, мимоходом срывая переспелые вишни, поболтать с милой женщиной
Руточкой Скайдре. Побегать наперегонки с Полканом, который хотя и обязан любить
всех, но однако же любит лишь тех, кто готов платить ему взаимностью — пусть
даже обычным похлопыванием по загривку. А затем бултыхнуться в пруд и переплыть
его туда-обратно раз этак с несколько. И если после этого в твою башку не придет
решение всех проблем — значит, ты безнадежный тупица, не ксенологом тебе быть, а
раз ее что инструктором по атлетизму...
Григорий Матвеевич с недовольным видом сидел за деревянным столом под
вишней, уткнувшись печальным носом в чашку с кумысом.
— Ты исчадие ада, — сказал он Руточке. — Откуда ты произошла на мою
голову?
— То ли еще будет, — произнесла Руточка обещающе. — Надоело с вами
нянчиться. Вот свяжусь с Землей и наябедничаю на всех — пусть отзывают на
принудительный отдых!
— Только посмей! — жалобно вскричал Энграф. — Ну, буду я играть в этот
проклятый теннис, и в футбол буду, шут с ним, но ты — молчи!
— Так-то, — сказала Руточка и победоносно поглядела на Кратова.
Тот одобрительно кивал, подметая вторую порцию овощного салата из глубокой
глиняной миски.
— Как вы устроились, коллега? — спросил Энграф.
— Думаю, что прекрасно, — сказал Кратов. — Хотя, признаться, у меня еще не
было повода заглянуть в свои комнаты. И я где-то потерял свой анорак.
— Пустяки, — промолвил Энграф. — Полкан разыщет. Верно, Полкан?
Пес настороженно покосился на него, словно ожидая подвоха, и нехотя
поплелся в глубь сада.
— В отличие от некоторых, — заметила Руточка, — Костя уже успел поплавать
в моем пруду. Зачем я, спрашивается, разбила здесь пруд?
— Очень удобно, когда нужно кого-нибудь легко и быстро утопить, — сказал
Энграф. Оборотившись к Кратову, он продолжил: — Пусть вас не шокирует скромное
убранство наших жилищ. Мы редко принимаем гостей. Кому придет в голову фантазия
отправляться в гости в скафандре? Для непосредственных переговоров существуют
особые нейтральные зоны. А в повседневной практике мы пользуемся обычными
многоканальными видеалами...
— Григорий Матвеевич! — обиженно перебила Руточка. — Вы отнимаете у меня
хлеб. Вот вы сейчас убредете в свою келью, а о чем я должна буду целый день
говорить с Костей? Не о ксенологии же!
— А ты не встревай, когда старшие беседуют, — сказал Энграф. — В прежние
времена это называлось бесчинством. От слова
чин
. Титул у тебя, голубушка, не
соответствует...
— Кстати, о титулах, — обрадовалась Руточка. — Да будет вам ведомо, Костя,
что Григорий Матвеевич в нашем кругу носит неофициальный титул Галактического
Посла, что вполне отвечает роду его занятий.
— На ксенологических стационарах его величают точно так же, — подтвердил
Кратов.
— Скорость распространения слухов в вакууме намного превышает световую, —
с плохо скрытым удовлетворением проворчал Энграф.
— И вот я подумала, — продолжала Руточка, — что поскольку вы, доктор
Кратов, станете работать преимущественно в удаленных миссиях, то вам вполне
подойдет титул Галактического Консула.
— А что, впечатляет, — согласился Энграф. — Хотя и не без претенциозности.
Зато красиво, — сказала Руточка, — И куда выразительнее, чем ваши
официальные должности.
— Не привьется, — промолвил Кратов. — Ко мне прозвища с детства не льнут.
Последний раз я носил титул Великого вождя Шаровая Молния семнадцать лет назад.
— У меня легкая рука, — заверила его Руточка.
— Ах ты, Рутишна, — игриво сказал Энграф. — Чертовка... Не рука у тебя, а
язык! Оставляю вас, коллега, на заклание этой юной, но перспективной ведьме.
Напевая бравурный мотивчик, Галактический Посол удалился решать свои
ребусы. Едва только он скрылся за дверью, как из-за деревьев не спеша появился
Полкан, старательно задирая морду, чтобы не волочить зажатый в полусомкнутых
зубах кратовский анорак по траве.
— Спасибо, коллега, — промолвил Кратов. Полкан небрежно мотнул
хвостом.
— Вы ешьте и пейте, Костя, — сказала Руточка. — А я могу говорить и без
вашего участия. В общем-то, мне известны все ваши возможные вопросы. А вам —
большинство моих ответов.
— Не думаю, — усмехнулся Кратов. — Можете вы мне объяснить, почему я
здесь?
— Не иначе, это все ваша хитроумная методика. Редко случается, чтобы
начинающий ксенолог сразу, с ходу, предложил что-то толковое. Обычно это
происходит с обретением опыта. Вас приняли за вундеркинда. А вы разве не
вундеркинд?
— Боюсь, что нет. У вундеркиндов — врожденные таланты. У меня — только
усидчивость и любознательность.
— Еще год назад Гунганг сказал Григорию Матвеевичу:
Вот тоже восходящая
звезда — некто Кратов...
— Ну уж! — зарделся тот.
— Такими словами и сказал!
Хороша звезда, — возразил Григорий Матвеевич.
— Так проколоться на Псамме!
—
Проколоться может любой, — заметил Гунганг. —
А спасти контакт в подобной провальной ситуации?
—
Озарение!
— упирался
Григорий Матвеевич.
Не омраченное пагубным пристрастием к удобным черным
креслам
, — съязвил Гунганг. Потом они перешли на свой обычный сленг, и я
перестала их понимать.
— Вынужден буду принять вашу версию. За неимением лучшего.
— В вас наверняка зреет следующий вопрос: почему нас так мало.
— А почему вас так мало?
— Нас вовсе не мало — здесь постоянно проживают двадцать три человека,
хотя не было случая, чтобы все оказались на местах одновременно. За всеми, кроме
Энграфа, меня и Полкана с Мавкой, закреплено по нескольку ксенологических
стационаров. Каждый стационар, в свою очередь, располагает командой примерно из
ста квалифицированных ксенологов и без числа обслуживающего персонала.
Всевозможные драйверы, экзобиологи, астрофизики, медики... Все это небесное
воинство рассредоточено по большим и малым исследовательским миссиям, которые
подготавливают, устанавливают и поддерживают непосредственные контакты с
братьями по разуму. И тем самым всемерно способствуют формированию Единого
Разума Галактики... Ну, это вы должны знать лучше меня.
— Угу, — сказал Кратов.
— Если я что-то смыслю в ваших делах, — продолжала Руточка, — то для
начала, учитывая ваш скромный опыт в координационной деятельности, вам в епархию
будет передан стационар Ивана Ивановича Горчакова
Лернейская Гидра
, один из
самых благополучных. Там покуда не предвидится никаких проблем, Затем, наверное,
стационар Росса Дэйнджерфилда
Моби Дик
.
Постепенно на вашу голову свалятся задачки посложнее... Вес будут рады
переложить излишек забот на ваши плечи, благо они просторные. — Руточка
помолчала, разглядывая его без большой застенчивости. — Может быть, из-за них-то
вас и пригласили в Парадиз.
— У меня есть один знакомый драйвер, Джед Торонуолу, — произнес Кратов. —
Когда он приходит в зоосад, самцы-гориллы начинают прятать своих подружек. Уж
тогда лучше бы его сюда...
— А вас — к гориллам? — хихикнула Руточка. — Вот когда ваш знакомый самец
придумает какую-нибудь потрясающую методику, Совет ксенологов рассмотрит и его
кандидатуру. Были прецеденты... — Она вдруг воздела указательный палец к небесам
и заговорила нараспев. — Вы, доктор Кратов, попали в нервный узел, простирающий
свои нейроны повсюду, где человечество соприкасается с другими разумными расами
— как входящими в Галактическое Братство, так и аутсайдерами. Предрекаю, что
вам, относительно молодому человеку, полном сил и творческой энергии, да еще
восходящей звезде, уготована участь некоего блуждающего нерва в этой схеме...
— Образно, — отметил Кратов. — Только согласится ли Григорий Матвеевич с
вашим прогнозом?
— А это его прогноз. Он даже обрадуется всякой вашей инициативе. Григорий
Матвеевич, все знают, великий теоретик, координатор и дипломат. Но дальше порога
своего кабинета он не ступает. В космосе он беспомощен, как младенец, или, что
вам понятнее, как плазмоид в поле тяготения. Обобщать большие объемы информации,
делать правильные выводы на основании противоречивых и часто недостоверных
данных — это он может. В экстремальных же ситуациях, как точно подметил Гунганг,
в цейтноте он теряет весь свой блеск.
Хотя, по легендам, в молодости это был звездный разведчик высокого класса.
Как сейчас говорят — звездоход... — Но с возрастом ему наскучило метаться по
Галактике и жонглировать фогратором, и он подался в ксенологи. Как и вы, Костя.
— Вы полагаете, к ста годам я тоже буду беспомощен, как... гм... плазмоид?
— озабоченно спросил Кратов.
— А давайте проэкспериментируем! — хихикнула Руточка.
— И откуда вы все знаете?! — сощурился он.
— Я первая всех встречаю и последняя провожаю. Прочим не до того. А я, как
известно, эколог, и моя обязанность поддерживать...
— ...нормальный психологический климат в коллективе, — с наслаждением
подхватил Кратов.
— Вы уже выучили. Да, я здесь именно для этого. Как и Полкан с Мавкой.
Верно, доктор Полкан?
Пес моргнул в знак согласия, улыбаясь во всю широкую медвежью морду.
— Пойдемте, Костя, — сказала Руточка. — Мы покажем вам Парадиз.
— Да, но на столе не прибрано, — в замешательстве проговорил Кратов. —
Насколько я понял, у вас принято обходиться без техники?
— Ну, не до такой же степени! Ох, уж мне эти плоддерские ухватки...
Существует сфазианская служба быта. Помните, как в сказке: пойди туда, не знаю
куда, принеси то, не знаю что?
— Не помню, — соврал Кратов.
— Как-нибудь я расскажу вам эту сказку, — пообещала Руточка.
Этот день мог считаться потерянным. До конца его не состоялось ничего
примечательного. Только неспешные прогулки по саду, в котором прятались
погруженные в запустение маленькие домики. Хозяева их являлись лишь затем, чтобы
выспаться, да и то не каждую ночь.
В ужин, когда над Парадизом начали сгущаться сумерки (в соответствии с
установленным Руточкой сценарием биологического цикла) имели место энергичные
словопрения его превосходительства Галактического Посла и госпожи эколога.
По-видимому, они стали одной из застольных традиций... Впрочем, тоскливое
выражение лица Кратова вынудило их прекратить перепалку. Энграф истолковал все
по-своему и деловито, с неподдельной заинтересованностью, осведомился у Кратова
о граничных значениях коэффициента толерантности для семигуманоидов третьего
класса. Кратов поднапряг свою память и дал ему такую справку. Хотя у него
возникло тяжкое подозрение, что этот коэффициент нужен Энграфу, примерно как
бегемоту веер...
Затем Григорий Матвеевич поднялся, поцеловал Руточку в лоб и величественно
удалился к себе. Руточкину бдительность это не усыпило, и она послала вдогонку
уведомление о том, что если заметит ночью хотя бы отблеск света в его окнах, то
немедленно, не сходя с места, потребует его отправки на Землю, потому что по
ночам спят мышата и ежата, и ксенологи тоже спят. На что Энграф небрежно, через
плечо, ответствовал:
А также поросята и котята, не исключая экологов, — вместо
того, чтобы заглядывать в чужие окна!
Руточка не нашлась, что возразить, но лицо ее выразило такое отчаяние, что
теперь уже Кратов преисполнился сочувствия.
— Ну, что вы, Руточка, не стоит... — сказал он. — Вы же видите — человек
увлечен своей работой!
— Ступайте отдыхать, Костя, — обреченно ответила женщина. — Это вы сейчас
такой чуткий. Погляжу я на вас через месяц...
Кратову не хотелось никуда уходить, но здравый смысл подсказывал, что
Руточке не до него. Вздохнув, он отправился в свои апартаменты.
Ему достались три комнаты по соседству с Энграфом — гостиная, рабочий
кабинет и спальня, совершенно пустые и однако же носящие следы каждодневной
уборки.
— Сфазианская служба быта, — произнес Кратов с иронией, но старый приятель
Буратино все понял буквально.
— Что бы вы хотели? — спросил он из пустоты. Кратов смущенно хмыкнул: его
снова застали врасплох.
— Какое-нибудь освещение для начала... — пробормотал он, и тут же
вспыхнули не примеченные сразу светильники в виде старинных канделябров. — И
что-нибудь вроде мебели...
— Какой стиль вы предпочитаете? Ампир, рококо, модерн?.. Ну-у, то, о чем
вы сейчас подумали, трудно назвать мебелью.
— Возможно. Это была каюта космического корабля. А теперь в голову лезут
какие-то гамбсовские стулья...
— У вас на Земле в последнее время стал популярен стиль
бореаль
.
— Я согласен. Все равно не знаю, что это такое.
— Могу я просить вас перейти в другую комнату?
Кратов в некоторой растерянности подчинился, оставив дверь открытой. Пол и
стены гостиной зашевелились, заколыхались и с аппетитным чмоканьем принялись
рождать низкие округлые кресла, приземистый многоугольный стол, пышный диван
цвета морской волны...
— Послушайте, — сказал Кратов. — А нельзя ли мне сюда такой же лингвар,
как у Григория Матвеевича... я имею в виду
Мегагениус Креатиф
? И заодно
хороший, сообразительный когитр средней мощности?
— Лингвар, лингвар..., — забормотал Буратино. — Ах, лингвистический
анализатор в гуманоидно-ориентированном исполнении! Есть небольшая сложность:
необходимо снестить со сфазианской службой информации... Так что раньше утра мы,
к нашему сожалению, не сможем вам помочь.
— Меня это вполне устроит, — удовлетворенно сказал Кратов.
— Тогда перейдите, пожалуйста, в гостиную, а мы займемся спальней,
В гостиной Кратов плюхнулся в кресло и с изумлением обнаружил возле
подлокотника свой багаж — контейнер со всякой сентиментальной ерундой, личной
библиотекой и любимыми костюмами для ношения в соответствующих погодных условиях
и особо торжественных случаях. Разбирать вещи он оставил на завтра, подозревая,
что грядущий день по насыщенности событиями окажется сродни ушедшему.
Единственное, в чем он не сумел себе отказать, так это извлечь томик
старояпонской лирики, предусмотрительно помещенный на самом верху.
На пике горы, где находят приют
Белые облака,
Влачу дни свои.
Полным неожиданностей
Этот мир оказался....
— прочел Кратов наугад. И, как всегда, прочитанное было удивительно
созвучно его настроению.
Затем он принял душ и направился в свежеустроенную спальню. Как выяснилось,
стиль
бореаль
предполагал низкое, похожее на раковину морского гребешка,
лежбище такой ширины, что на нем вполне могли бы с комфортом разместиться все
наличные обитатели Парадиза, не исключая Полкана. Кратов сбросил кимоно и
повалился на ложе. Особой мягкостью оно не отличалось. Откуда-то сверху медленно
спустилось тончайшее покрывало, язычки теплого нереального пламени в канделябрах
замигали и растаяли. Кратов перевернулся на спину, раскинул руки и замер, глядя
в темноту.
Итак, он провел первый свой день на Сфазисе.
Грех было пожаловаться на обилие впечатлений. Горстка людей затерялась
среди по-домашнему зеленых деревьев и трав. По грядкам с земными овощами
разгуливают земные дворовые собаки. В обычном пруду с обычной водой плещется
земная рыба. Где-то несутся заурядные куры-пеструшки. Пасутся козы Машка и
Катька, строго охраняемые пожилым, но знающим свое дело козлом, обладателем
чудного имени
Гэндальф Серый
. А со всех сторон к ним подступает совершенно
чужой мир.
... Во время прогулки Руточка подвела Кратова к самым границам сектора. Тот
ожидал встретить здесь нечто вроде древних пограничных столбов, какой-нибудь
силовой барьер, глухую стену, наконец. Однако дальше попросту ничего не было.
Травяной ковер внезапно, без перехода, обрывался в никуда, в прозрачную
бездонную пустоту. И только протянув руку, Кратов наткнулся на ожидаемую
преграду, опознав привычное по исследовательским миссиям изолирующее поле... По
ту сторону лежал чужой сектор, надежно укрытый от любопытства землян — точно так
же, как и они были упрятаны от посторонних взглядов...
Тогда-то у Кратова впервые и возникла эта странная, навязчивая ассоциация с
музеем, где в больших, прекрасно оборудованных витринах помещены живые и очень
занятные для посетителей экспонаты. Поддерживаются необходимая температура,
освещение, гравитация. Создана соответствующая газовая оболочка. И кто-то
невидимый, неосязаемый, невообразимый вращает Сфазис, с любопытством разглядывая
величайшую в Галактике коллекцию так называемых
разумных существ
...
Посреди ночи Кратов неожиданно проснулся от ощущения близости чужого
присутствия.
Он открыл глаза и потянул покрывало на себя. Нет, он не испугался —
эмоциональный фон пришельца не содержал угрозы. Но и не желал бы оказаться
захваченным врасплох...
Поначалу не раздавалось ни звука. Затем кто-то шумно завозился в гостиной.
С грохотом опрокинулось кресло, широко распахнулась дверь спальни... Кратов
неплохо видел в темноте, и все же ему стало не по себе, когда в нескольких шагах
возник белый призрак без головы и рук, с тем, чтобы тяжкой и неотвратимой
поступью двинуться к ложу в стиле
бореаль
...
— Свет! — приказал Кратов.
— Дьявольщина! — воскликнул призрак, шарахаясь в сторону. — Кто здесь?!
Это был здоровенный человечище в белом комбинезоне, лицо и кисти рук его по
цвету напоминали хорошо обожженную глину. Он растерянно мигал маленькими черными
глазками, глядя на подобравшегося Кратова.
Тот сразу припомнил загадочные слова Руточки о горилле, выдумавшей
потрясающую ксбиологическую методику.
— Меня зовут Фред Гунганг, — хрипло сказал великан. — Мне срочно
понадобился видеал. Энграф к своему не подпустит, ползти к себе в коттедж не
захотелось, и я сунулся сюда. Я не знал, что здесь уже занято. Ты кто, мальчик?
— Моя фамилия Кратов... — начал было тот, расслабляясь.
Его слова произвели на пришельца неотразимое впечатление.
Воздев руки к потолку и едва не касаясь его, Гунганг заметался по спальне.
— Кратов! — рычал он. — О! Наконец-то! Трансактивное взаимодействие!
Поливариантность ксенологического интерфейсинга! О! Кратов!..
Утихомирившись, он рухнул на свободный участок лежбища.
— Далась вам моя методика, — пробормотал польщенный Кратов. — Ну что, что
особенного-то? Так и зазнаться недолго'...
— Твоя методика, мальчик, открыла глаза мне, старому черномазому черту, на
многие вещи, — просипел Гунганг. — Лежи, не вставай. В конце концов, если тебе
неловко, я тоже могу лечь... До твоей работы я был противником участия землян в
контактах с негуманоидами. Спокон веку считалось, что человек не сможет понять,
к примеру, разумную плесень, существуй такая в природе. Нет точек
соприкосновения! Ну разве что — через посредников... А ты, сам того не
сознавая, заявил мне: ерунда, может. Если не сидеть сложа руки и пялясь на экран
лингвара... Кстати, ты когда-нибудь участвовал в контакте с числом посредников
более двух?
— Не довелось.
— И не ввязывайся! Посредники имеют обыкновение беспардонно врать, причем
собственное вранье сами же принимают за чистую монету и убеждают в этом соседних
посредников. В результате самое простое утверждение искажается до полнейшей
ахинеи. А потом все удивляются, что возникают межрасовые конфликты...
— Что-нибудь серьезное?
— Было, было серьезное. Хвала небесам, удалось подавить конфликт в
зародыше, хотя для этого пришлось организовать дублирующую цепь посредников.
Попробуй-ка передать без искажений информацию от колонии полипов к арахноморфам!
Первые всю жизнь сиднем сидят на одном месте. Вторые теряют ощущение реальности,
если проведут в состоянии покоя более пяти минут... А ты, мальчик, наверняка
думал, играя в бирюльки с квазигуманоидами, семигуманоидами и ортогуманоидами,
что в Галактическом Братстве царит полное взаимопонимание и благолепие? Что все
разумные расы, рука об руку, щупальце о ложноножку, под руководством сверхмудрых
тектонов неуклонно движутся к пан галактической культуре?
— Я так не думал, — сдержанно сказал Кратов. — И учили меня не так.
— Все сатанински сложно, коллега. — Похоже, Гунганг слышал только себя. —
Я с умилением вспоминаю историю. Наши отчаянно самонадеянные предки еще в конце
двадцатого века пытались завязать контакты с иными цивилизациями при помощи
радиосигналов. Какое счастье, что им не удалось! Если бы даже они и сподобились
пробудить к себе чей-то интерес, пучина непонимания повергла бы их в депрессию.
Кто реально мог бы их услышать? Кристалломимы с Летящей звезды Барнарда. Сам
знаешь, какие это любители неформального общения. Медузы-ветроносцы на газовых
пузырях Росс 154, что тоже не подарок. Одна надежда на какой-нибудь случившийся
поблизости рейдер нкианхов... Человечество заработало бы комплекс
неполноценности! Или, имея пагубную привычку рубить гордиевы узлы, впуталось бы
в межрасовый конфликт...
— Лет через сто о нас с вами будут говорить то же самое, — улыбнулся
Кратов. И осторожно напомнил: — Помнится, вы искали видеал?
— А ну их всех! — отмахнулся Гунганг. — Могу я впервые за несколько недель
поболтать с братом по разуму попросту, без посредников?! Или тебе неприятно мое
общество, мальчик?
— Отнюдь, я весь внимание.
— Прибавь еще —
сир
! Уже успел познакомиться с Рошаром. Знакомый
лексикон. Так о чем это мы?.. Да! Приступая к работе на высших уровнях
Галактического Братства, дружок, ты всю свою жизнь посвящаешь прогулкам по
лезвию остро заточенного ножа. Содружество цивилизаций оказалось мало
напоминающим слюнявый альянс, воспетый писателями прошлого. Где все только и
делают, что изъясняются друг другу в любви да спешат обменяться познаниями... Ни
хрена похожего! Это клубок сложных и противоречивых взаимоотношений, строящихся
на том объективном обстоятельстве, что для каждой цивилизации самое главное —
это ее жизненные интересы, ее среда обитания. А поскольку средой обитания каждой
цивилизации является вся Галактика, то функция Галактического Братства в первую
очередь сводится к тому, чтобы согласовывать взаимоисключающие устремления. Да
еще и направить их в единое русло, потому что альтернативы пангалактической
культуре попросту не существует. Бедные тектоны! Как только у них мозги не
взрываются?! Ну, разумеется,
многовекторное мышление
, то бишь способность
думать одновременно во многих плоскостях. Что там еще?..
Чувство мира
, сиречь
мгновенное извлечение полной информации о любом участке матушки Галактики.
Дыхание тектопа
— неконтролируемые инфразвуковые импульсы, как плата за все
эти удовольствия. Да еще скромная помощь всех нас и нам подобных... Хвала
небесам, Галактика велика и просторна! Но ведь она пронизана разумом насквозь,
скоро ей станет тесно. Вот тогда-то всем придется жарковато.
— Неужели так плохо? — спросил Кратов с недоверием.
— Почему плохо? — изумился Гунганг. — Разве я сказал
плохо
? Я сказал —
сложно. Это же естественное состояние высокоорганизованной материи. Хорошо и
просто живется лишь инфузориям: набрела на лакомый кусочек — лопай, не набрела —
впадай в спячку до лучших времен... Конечно, доброжелательность органически
присуща всем членам Галактического Братства. Ну, практически всем! — поправился
он, увидев ироническую ухмылку Кратова. — Согласись, что Ярхамда и Вифкенх
вполне лояльны к базовой идеологии Братства. Что же до эхайнов, то это какое-то
нелепое и непонятное отклонение от нормы...
— Кто такие эхайны? — быстро спросил Кратов.
— Зубная боль тектонов. Да теперь и наша тоже, — отмахнулся Гунганг. —
Лучше тебе про них не знать. И мне заодно... Так вот, к вопросу о
доброжелательности. Когда речь идет о будущем целой разумной расы, приходится
наступать на горло самым благим намерениям. Тогда-то и срабатывают законы
Братства, которым следует подчиняться неукоснительно, ибо они объективны.
Взвешивать не только личную выгоду, но и выгоду соседей. Иначе рано или поздно
припрет и тебя... Уметь уступать! Способность уступать — свойство, присущее
только высокоразвитым цивилизациям...
Гунганг проворно поднялся и с наслаждением потянулся.
— В сущности, лишь один закон действует в нашей Галактике, — заявил он. —
А все прочие — лишь следствия из него.
— Что же это за закон?
— Разум должен быть вечен. Это закон законов. Закон больших звезд! Обведи
его себе в рамочку, мальчик, и повесь на стену. Он обуславливает необходимость
взаимопонимания между всеми мыслящими существами. И неизбежность образования
пангалактической культуры. И то, что убивать себе подобных и неподобных нельзя.
И то, что мы с тобой проторчим среди себе неподобных всю жизнь. И то, что ты
сейчас уснешь, а я убреду к себе, потому что видеала ты в своих хоромах пока что
не сотворил...
— Это я, к стыду своему, упустил, — покаялся Кратов.
— ...а мне он нужен позарез, и поэтому я спать не буду, как и пять
предыдущих ночей и миллион последующих.
— Если это правда, то вам необходимо отдохнуть. Фред, — сказал Кратов
рассудительно. — В наших делах нужно иметь свежую голову.
— Пустяки, — беспечно произнес Гунганг. — Я вообще могу не спать. И ты
сможешь, когда потребуется. А про
свежую голову
занятно было бы рассказать
моим нынешним клиентам. — Он захихикал. — Дело в том, что означенный орган у них
попросту отсутствует.
— Послушайте, — забеспокоился Кратов. — Вы сейчас уйдете и снова
исчезнете. А я хотел бы о многом поговорить с вами.
— Мальчик, — нежно сказал гигант. — Говорить с тобой — одно удовольствие.
Потому что ты не перебиваешь, а только поддакиваешь и задаешь не так чтобы уж
очень глупые вопросы. Ты гениально слушаешь собеседника, и я с ностальгией буду
вспоминать о тебе среди бесцеремонных посредников. Которые постоянно норовят
тебя перебить и требуют разъяснения каждому твоему слову, да еще с привлечением
синонимов... Я буду стремиться к тебе! Ну, за тот бесконечный промежуток
времени, что ты проведешь на Сфазисе, мы наверняка увидимся еще не раз. А теперь
я удаляюсь, ибо ночью как любит подчеркивать милая девочка Руточка, спят мышата
и ежата, не спит только старый черт Фред Гунганг. Что же до тебя, то ты еще
крайне юн, чтобы обижать ее непослушанием... Кстати, я эту белую девочку не
увижу, и потому доверяю тебе поцеловать ее от моего имени в ясный, неомраченный
заботами лобик.
С этими словами он ринулся в темную гостиную. Оттуда сразу же донесся
грохот роняемого контейнера, хриплые апелляции к дьяволу и звук торопливых
тяжелых шагов. Жалобно скрипнуло крыльцо, зашуршала дверь. И все стихло...
Поутру Кратов обнаружил в кабинете обещанный лингвар. Некоторое время он
молча стоял возле прибора, затаив дыхание, и упивался сладостью минуты. Никогда
еще в его распоряжении не было такого мощного инструмента. Трудно было
вообразить, какие горы он не мог бы теперь своротить. Верно, так же чувствовал
себя пещерный человек, окунув корявые свои пальцы в лужицу охры... Наконец
Кратов отважился погладить
Мегагениус
по матовому боку. Примостившийся у
письменного стола когитр взирал на происходящее с философским равнодушием,
лениво помигивая глазенками-видеорецепторами.
— Спасибо, — сказал Кратов, обращаясь к незримому Буратино.
— Это вы мне? — осведомился когитр и на всякий случай ответил: —
Пожалуйста.
На радостях Кратов искупался в пруду — вода показалась ему жутко холодной,
— а затем вдоволь надурился на берегу с Полканом, донельзя ему за то
благодарным. Придя на лужайку, он застал там Руточку и второго секретаря,
ожесточенно рубившихся в бадминтон. Рошар, обнаженный по пояс, бил точно и, как
показалось Кратову, безжалостно. Его движения были расчетливы и до автоматизма
выверены. На голом черепе проступали мелкие росинки пота. Что же касалось
Руточки, то от нее валил пар.
— Достаточно, сударыня, вы побеждены, — с церемонным поклоном объявил
Рошар. — Благоволите признать этот очевидный факт.
Закусив губку, Руточка швырнула ракетку в траву и мл а за деревья. Кратову
это не слишком понравилось. Он было двинулся следом, лихорадочно вспоминая,
кайми словами полагается утешать хорошеньких жен-шин. Но на полпути его
перехватил Рошар.
— Приветствую вас, коллега, — невозмутимо произнес он. — Каково
попивалось? Как это у русских:
На новом месте приснись жениху невеста
?.. Пусть
вас не смущает несколько подавленное настроение нашего очаровательного эколога.
Руточка желала доказать мне, что ввиду чрезмерного усердия в своей деятельности
я пренебрегал телесным благополучием и стал-де окончательно немощен. Мы
заключили пари. Естественно, я одержал полную викторию, как и в прежние добрые
времена. А женщины, да будет вам ведомо, не любят терпеть поражений — нигде и
никогда... Какой вид спорта вы предпочитаете?
— Борьбу, — мрачно ответил Кратов, высматривая обиженную Руточку.
— О, достойное похвалы увлечение! — воскликнул Рошар и внезапно кинулся на
Кратова, обхватив его жилистыми руками поперек туловища.
Прежде чем застигнутый врасплох Кратов успел опомниться, сработали условные
рефлексы. Второй секретарь безо всякого вмешательства сфазианских служб взлетел
примерно на высоту собственного роста — только ногами вперед, а затем с воплем
обрушился на траву. В последний момент Кратов заботливо подстраховал его и
аккуратно приземлил на обе лопатки. А подоспевший к месту событий Полкан
тщательно и со вкусом облаял побежденного.
— Пожалуйста, не сердитесь, доктор Рошар, — расстроенно проговорил Кратов.
— Но вы первый начали...
— Бесподобно, — просипел Рошар. — Что это было?!
— Сэошшгэ, бросок через плечо из классического дзюдо. В комбинации с
удушающим захватом нами-дзюдзи-дзимэ...
— Звучит впечатляюще. А выглядит и много более того... Но не затруднит ли
вас, коллега, убрать руки с моего горла, пока я еще немного дышу?
— Да, разумеется, — смутился Кратов и отпустил Рошара.
— Напрасно, — мстительно промолвила подошедшая Руточка. — Вот было бы
славно поставить его на голову и продержать в таком положении до обеда. И
унизительно, и хоть какое-то обращение кхатха-йоге...
— Только не это! — запротестовал Рошар. — Мне предстоит аудиенция у
коллеги плазмоида, а мое объяснение своего отсутствия под столь экзотическим
предлогом вряд ли встретит у него понимание.
— Григорий Матвеевич так и не появлялся, — удрученно заметила Руточка.
— Ночные бдения, — с готовностью наябедничал Рошар.
— Руточка, — наконец отважился Кратов. — Ночью меня посетил Фред Гунганг.
— О боже, — сказала женщина. — Все посходилн с ума! Надеюсь, он не
приставал к вам с глупостями?
— Он лишь просил поцеловать вас от его имени. Как это он выразился — в
неомраченный заботами лобик.
— Отчего же неомраченный? — усмехнулась Руточка. — Еще и как омраченный.
Великая забота — отучить взрослых людей от ребячества в отношении своего
бренного и, увы, быстро изнашивающегося тела. Понимаете, Жан? Я хочу, чтобы ваше
тело еще вам послужило. Почему я должна этого хотеть, а не вы?
— И действительно! — притворился Рошар. — Что вам за интерес в моем теле?
Чем эта старая рухлядь может вам послужить, кроме мишени для насмешек? Все
робкие ухаживания были отринуты еще три года назад, когда я был в прекрасной
форме, относительно молод — и хорош собой. А нынче, когда здесь появился этот
юный супермен...
— Что же, — терпеливо осведомился Кратов. — В лобик нельзя?
— Целуйте куда хотите, — проворчала Руточка.
— Да что же вы медлите, неразумное дитя?! — застонал Рошар. — Исполняйте
волю старшего товарища! Эх, где же я — то пропадал всю ночь...
— Валяйте, Костя, — вздохнула Руточка, подставляя щеку.
Стол уже был накрыт, радуя глаз своим изобилием. Преобладали дары местного
огорода: молодые, в пупырышках, огурцы и удлиненные, глянцево-красные помидоры,
ворох пахучей зелени на деревянном подносе... Самым же замечательным было то,
что из домика без приглашения вышел Энграф в неизменном халате. Пробурчав
приветствие, он приступил к завтраку. Судя по всему, Галактический Посол был в
самом скверном расположении духа. Глаза его, пустые и безразличные, были
уставлены в миску с малиной, но, разумеется, не видели ни миски, ни ее
содержимого, ни вообще ничего доброго и светлого в этом мире.
— Мне кажется, — сказала Руточка, — что назрела необходимость довести до
сведения земного руководства...
— Не надо, голубушка, — остановил ее Рошар, погладив по локотку. — Отложи
свои нотации до лучших времен. Сейчас контакт с Григорием Матвеевичем
невозможен. В ксенологии существует такое понятие: сезонная контактная
мобильность. Проиллюстрирую примером. Зимой, скажем, с медведями контакт
немыслим, разве что с шатунами. А знаешь галактическую байку о Молчащих? Так
вот...
Энграф резко сдвинул посуду рукавом халата. Его клочковатые брови
взметнулись кверху.
— Я ценю ваше чувство юмора, Батист, — лязгнул он. — Однако всему есть
мера. Потрудитесь уважать хотя бы мой возраст.
— Простите, Григорий Матвеевич, — пробормотал Рошар. Лицо его сделалось
бурым от приметавшейся к загару краски. — Ваш возраст я, безусловно, уважаю...
Энграф опустил голову и нервно побарабанил пальцами по столешнице. Затем
молча встал и ушел к себе.
Затянувшуюся паузу первым нарушил Рошар, который выглядел непривычно
сконфуженным.
— Скандал в благородном семействе, — сказал он, хорохорясь. — Что это
нынче с нашим Послом? Я его таким еще не видывал.
— Зато я вижу каждый день, — произнесла Руточка. — В психологической
атмосфере коллектива наблюдается похолодание. Первый заморозок... Нет уж, дудки!
Она выскочила из-за стола и почти бегом направилась к своему коттеджу.
— Да что здесь происходит, наконец? — встревоженно спросил Кратов.
— Руточка всецело права, — сказал Рошар в задумчивости. — Мы крупно
заработались. Я тут со своими шуточками... Интересно, хватит ей решимости
связаться-таки с Землей?
Громко хлопнула дверь, и на пороге пряничного домика возник Энграф.
Оглядевшись, он с неожиданной резвостью бросился вслед за Руточкой.
— Примется уговаривать, — усмехнулся Рошар. — И наверняка в том
преуспеет. Крупнейший ксенолог, выдающийся специалист по уговорам — и слабая
женщина. А напрасно...
— Да нельзя же так, — вскипел Кратов. — Что-то надо делать!
— Бесспорно. Да только что надо? И кому надо? Руточка чересчур добра, ее
способен растрогать кто угодно. Энграф ничего не видит дальше своих
манускриптов. Гунганг бывает здесь набегами, преимущественно по ночам, и ему
кажется, что все прекрасно. Бурцев не бывает здесь практически никогда. А вам
что-нибудь говорят такие имена, как Маккристал, Осмер, Стигамт?
— Говорят. Маккристал вел у нас спецкурс по инициативным контактам. Работа
Осмера с ихтиоморфами-клилкеш была предметом моей статьи в
Ксенологическом
вестнике
. А со Стигантом я проторчал три месяца в миссии на Лутхеоне, и у нас
даже обнаружились общие пристрастия, в частности — светлое пиво...
— Наверное, для вас окажется сюрпризом известие, что эта троица также
живет и работает в Парадизе. Вернее, Парадиз является официальным адресом их
пребывания. Потому что даже я не могу припомнить, когда имел несравненную честь
общаться с кем-либо из упомянутых особ.
— А что же вы?
— А что я? — Рошар пожал плечами. — У меня аудиенция...
Из-за вишен появился Энграф. Утолкав руки в карманы великолепного халата,
он приблизился к столу. Остановился, переминаясь с ноги на ногу.
— Батист, — сказал он. — Я был несколько несдержан.
— Да полно, Григорий Матвеевич! — запротестовал Рошар. — Вы абсолютно
справедливо заметили, что нынче мой юмор в значительной степени лишен присущей
ему утонченности...
— Хитрец, — горько усмехнулся Энграф. — Вы же знаете — эта история с
нападением на корабль вышибла меня из колеи. Оставим же это. У меня к вам
просьба: прежде чем вы умчитесь к своему плазмоиду, передайте коллеге Кратову
дела по стационару Горчакова,
— Всенепременно, — сказал Рошар.
Ссутулившись и волоча ноги, Энграф побрел прочь — куда-то между домов, за
пышный куст смородины. На него было больно смотреть.
— У меня такое подозрение, что Руточка не дала себя уговорить, — сказал
Кратов.
— Небезосновательно, — согласился Рошар. — Все к лучшему в этом странном
мире... Кстати, о стационаре Горчакова.
— Я весь обратился в слух, сударь...
— Собственно, что я могу вам передать? Стационар, сиречь постоянно
действующая, плането-независимая ксепологическая база
Лернейская Гидра
,
содержится Иваном Ивановичем Горчаковым в исключительном порядке. В настоящее
время он медленно дрейфует в межзвездном эфире в сторону одной премиленькой
планетки, которую мы желали бы исследовать на предмет освоения. Названия
планетки, не взыщите, не помню... На его борту обитают семьдесят шесть
ксенологов, значительная часть коих трудится на поприще пангалактической
культуры в окрестных системах. Никаких проблем, ничего экстраординарного в
обозримом будущем там не предвидится. Исчерпывающую информацию вы можете
получить по обычным каналам ЭМ-связи от Горчакова лично.
— Могу я там побывать?
— Вне всякого сомнения. Как это проделать, проконсультируйтесь у
Руточки... — Рошар обратил лицо к небу и прислушался. — Меня ждут. Принужден
покинуть вас, — он усмехнулся, — Ваше превосходительство Галактический Консул.
Взгляд Руточки был печален. В уголках глаз проступили прежде неразличимые
под загаром мелкие морщинки.
— Вот и вы — тоже... — сказала она. — Что же, пойдемте в наш зверинец.
— Куда? — опешил Кратов.
Руточка молча шагала впереди. Трусивший рядом Полкан вдруг замер и присел,
глухо заворчав. Шерсть на его загривке встопорщилась гребнем, уши отлегли, между
подрагивающих губ обнажились страшные белые клыки... Л затем могучий и отважный
пес поджал хвостище и ударился в паническое бегство.
Ошеломленный Кратов увидел, как у самых ног Руточки разверзлась пропасть.
Оттуда выметнулась трепещущая радужная перепонка, вспучилась гигантским
мыльным пузырем и бесшумно лопнула. А на ее месте осталась круглая платформа из
черного, отполированного до зеркального блеска металла, подпиравшая огромную
перламутровую раковину. Внутри раковины высились постаменты из пористого камня,
в большинстве своем пустые.
Но на ближайшем вольготно возлежала серая лоснящаяся туша, похожая на
средних размеров кита. Туша была покрыта редкой жесткой шерстью, бока ее чуть
заметно вздымались.
— Вот ваш межзвездный транспорт, — сказала Руточка. — Молодой, полный сил
и энергии. Как и вы...
— Он что же — живой?!
— Представьте себе. Это биотехн. Специально выпашен для экзометральных
переходов. Программы старта-финиша заложены в нем на уровне инстинктов.
Вдобавок, как и большинство биотехнов, он наделен зачатками разума и способен
испытывать привязанность к хозяину. Которого не спутает ни с кем и с которым
находится в непрерывном телепатическом контакте. Господи, и здесь это слово —
контакт... — поморщилась женщина. — Со временем, когда вы привыкнете друг к
другу, он будет о вас трогательно заботиться.
— Как же узнает, что я и есть его хозяин?
— Когда войдете в кабину, опустите ладони на пульт и посидите так минут
пять-десять. За это время он успеет вас признать и полюбить. Правда, просто?
Борясь с легким отвращением, Кратов приблизился к биотехну и осторожно
потыкал пальцем в бок. Он ощутил упругое и теплое тело, едва заметно дрогнувшее
от прикосновения. С громким чмоканьем туша распахнула воронкообразный рот,
затянутый белесой пленкой.
— Он приглашает вас в кабину, — пояснила Руточка. — На пленку не обращайте
внимания: это всего лишь защитный фильтр. Там, внутри, установлен
пульт-интерфейс, он сгодится вам на первое время. В нем хранятся система
координат и правила ориентировки в экзометрии. Можете назвать место, куда хотите
лететь, а интерфейс переведет ваши слова биотехну. Чтобы вернуться из любой
точки Галактики сюда, достаточно сказать вслух или мысленно:
Домой
. Биотехн
всегда помнит, где его дом... Вот, кажется, и все.
Она повернулась и пошла прочь, низко склонив голову. Ветер, играя,
взбрасывал ее золотые волосы.
— Руточка! — позвал Кратов. Женщина ускорила шаги.
Как вы мне надоели... — услышал он.
Кратов едва совладал с желанием догнать ее, обнять за плечи, приласкать и
утешить, словно обиженного ребенка. Но это явно не было решением.
Что-то надо
делать, — подумал он. — Не опоздай, звездоход!
— Ладушки, — сказал он вслух. — Лететь так лететь!
Его рука беспрепятственно прошла сквозь экран. Зажмурившись, Кратов
пригнулся и полез в отверстие, готовый ко всему. Даже к тому, что его тотчас же
начнут жевать и переваривать. Однако пальцы уперлись в сухую податливую
преграду. Только тогда он осмелился открыть глаза.
Никаких сюрпризов его не ожидало. Все оказалось как в обычной пилотской
кабине. Впрочем, приборы отсутствовали начисто. Имелось углубление в задней
стенке, на глазах обернувшееся креслом. Гладкий выступ впереди, очевидно, и был
обещанным пультом. Выпуклое бельмо над ним наполнилось светом и стало панорамным
экраном. Кратов увидел сходящиеся вокруг постамента стены раковины, а за ними —
деревья с застывшими кронами и уходящую Руточку.
— Здравствуй, зверюга, — сказал он биотехну. — Говорят, я твой хозяин.
Он положил ладони на пульт.
Поначалу он не почувствовал ничего особенного, кроме слабой вибрации. Затем
легкое покалывание прошло сквозь кожу ладоней, отозвалось в каждом нерве
непроизвольно напрягшегося тела. Незримые нити связали его с этим чудо-зверем в
единое целое.
Кратов откинулся в кресле, погружаясь в медленные, спокойные мысли
биотехна...
Биотехн умел думать и принимать решения — иначе ему ни за что не
сориентироваться в открытом космосе, тем более в экзометрии. Но способности его
были сродни инстинктам птичьих стай, находящих дорогу по звездам, а побуждения
сводились к защите хозяина от малейшей опасности. Раса биотехнов для космических
полетов была создана искусственно, на основе живых существ-анаэробов, природной
средой обитания которых являлась непосредственно экзометрия —
внемерное
пространство
, позволяющее кораблям Галактического Братства мгновенно покрывать
гигантские расстояния. В экзометрии обитали дикие сородичи биотехна, и встреча с
ними по определению сулила не меньше неприятностей, нежели нуль-потоки,
отбиравшие энергию. (И то, и другое реально угрожало путешественникам лишь на
границах двух пространств. И вообще, за двадцать девять веков полетов был
зафиксирован лишь один достоверный случай нападения экзометрального хищника на
космический корабль. Да, пожалуй, еще один предполагаемый — двенадцать лет
назад, на мини-трамп класса
гиппогриф
, бортбвой индекс
пятьсот-пятьсот
,
следовавший от Земли к галактической базе
Антарес
. Такова была официально
принятая версия. Хотя Кратов совершенно точно знал, что никакое дикое животное
здесь не замешано...) Отныне для биотехна не было никого ближе и роднее, чем
Кратов, и он был готов служить ему, пока не умрет — а умирать он еще не
научился. Если нужно, он будет драться за него до последнего импульса энергии в
своих бездонных накопителях, даже если вся Галактика восстанет против них
двоих...
Кратов отдернул ладони, и наваждение прервалось. Он снова ощутил себя
человеком, а не командным придатком к этой серой туше, до краев преисполненной
любви и преданности.
— Хочешь, я стану звать тебя Чудо-Юдо-Рыба-Кит? — спросил он.
Биотехн пришел от этой мысли в щенячий восторг.
— Тогда летим, — сказал Кратов.
— Куда? — с готовностью осведомился Чудо-Юдо.
— Сто метров прямо, — решительно произнес Кратов. — И сядем на зеленой
лужайке для спортивных игр. Это можно?
Он ожидал, что получит отказ. Что биотехн выразит удивление. Что ни черта
не поймет и попросит разъяснений. Но того лишь развеселила предложенная система
координат. Гигантский зверь оказался сообразительным... Он торжественно, без
суеты и спешки всплыл над платформой и развернулся тупым носом в указанном
направлении.
В течение минуты с небольшим, что ушла на набор высоты, скольжение по-над
верхушками деревьев и снижение, Кратов успел несколько раз спросить у себя,
правильно ли он поступает.
— Мама! — вскрикнула Руточка. Она отшатнулась, в испуге заслоняя лицо
загорелыми руками.
В двух шагах от нее, возникший из ниоткуда, подрагивая лоснящимися боками,
на траву мягко шлепнулся чудовищный биотехн. Из люка высунулась сияющая
физиономия Кратова.
— Вы делаете поразительные успехи, — упавшим голосом сказала Руточка.
— Ни к чему комплименты, — твердо промолвил Кратов. — Полезайте в кабину.
— Это зачем?!
— Потом как-нибудь объясню.
Он почти силой втащил ее внутрь и усадил рядом — в предусмотрительно
раздвинувшееся кресло.
Затиснутая тяжелым кратовским плечом, Руточка в полной растерянности
наблюдала за его манипуляциями. Кратов нежно поглаживал пульт, губы его
беззвучно шевелились, по лицу блуждала блаженная улыбка. На экране перед ними
стремительно проваливался книзу привычный райский пейзаж.
— Что происходит, Костя? — строго спросила Руточка.
— Ничего особенного, — пояснил тот. — Я вас похитил. Умыкнул!
Руточка не выдержала и рассмеялась.
— И что же вы сделаете со мной? Потребуете выкуп?
— Не исключено, — сказал Кратов серьезно. В его голосе появились официозные
нотки. — Мне стало известно, что все свое личное время вы посвятили благополучию
Парадиза и населяющих его неблагодарных ксенологов. Что вы, требуя от доктора
Энграфа и его коллег уважительного отношения к собственному здоровью,
пренебрегаете своим. В частности — не посещаете Землю, а тем паче другие
курортные миры, в полагающиеся вам периоды отдыха. Я считаю такое положение
вещей ненормальным и под свою ответственность отправляю вас в отпуск, вернуться
из которого вы имеете право не ранее, чем через месяц.
— Ого! — удивилась Руточка. — Уже не на Землю ли мы летим?
— Вот именно.
Руточка окаменела от неожиданности. Затем отчаянно попыталась выкарабкаться
из своего угла.
— Остановите это чудовище! — воскликнула она. — Я хочу выйти!
— Ну что вы, Рута, — мягко сказал Кратов. — Из этого вида транспорта
нельзя выскакивать на ходу. Тем более, что мы удалились от Сфазиса парсеков на
пятьдесят.
— Вы соображаете, что наделали?! — закричала Руточка. — Самодур! Плоддер
несчастный! Кому от этого станет хуже? Они-то и не заметят моего отсутствия, а
за садом и огородом нужен уход. Пора делать прививку яблоням, подвязывать
виноград, пропалывать грядки!.. А кто будет чистить пруд от тины? Коза Машка со
дня на день ждет потомства, какой может быть отпуск?!
— Да, я бывший плоддер, — обещающим тоном произнес Кратов. — У меня
скверный характер и дурные манеры. Так что не советую со мной пререкаться. Иначе
я запрещу вам появляться на Сфазисе в течение года.
— Первым же рейсом я вернусь, — упрямо сказала Руточка.
— А я снова вас умыкну.
— Все равно...
— Нет, не все! — рявкнул Кратов. — Вы что — нянька этим великовозрастным
сорванцам?! Может быть, носы и попы будете им вытирать? Даже мне видно, что им
доставляет удовольствие, когда вы бегаете за ними. А вы терпите, когда вас ни во
что не ставят!.. Ничего страшного за время вашего отсутствия не произойдет, могу
вас уверить. Разве что ксенологи обнаружат, как им недостает вашей заботы. И
коза отлично разрешится без вашего надзора, как поступали ее предки тысячи
лет... Послушайте, Рута, у вас есть семья?
— Родители, в Тукумсе. Какое это имеет значение?!
— Если вы захотите... — Кратов замялся. — В общем... если у вас появится
настоящая семья, то я добьюсь продления вашего отпуска на любой срок. — Он
стиснул зубы и уставился в черный экран перед собой. — Потому что работа —
работой, но женщине положено иметь детей!
— Костя! Вы думаете, что это так просто — создать семью, нарожать детей?
— Тоже мне, премудрость! — Он снова замолчал, оценив весь идиотизм своей
реплики. — Нет, я так не думаю. Но все же гораздо проще, чем вы подозреваете. Не
надо только сидеть сложа руки и сетовать на горькую судьбинушку!
Руточка вдруг прыснула и расхохоталась.
— Нет, это невозможно! — всхлипывая, вымолвила она — Мальчик, который
агукал и пускал пузыри, на радость папочке с мамочкой, когда я впервые
поцеловалась, учит меня жизни!.. Костик, я же на миллион лет старше вас, неужели
не видно?!
— Не видно!
— Слабый комплимент, но все же...
— И что с того, что вы явились на свет чуть раньше меня? Как разумно вы
использовали это преимущество? Что успели повидать такого, чего не видел я? Что
такого необыкновенного пережили на своем Сфазисе, в компании Полкана да Мавки.
за бесконечными прививками, прополками и козьими проблемами?
— А что пережил ты? — вспылила она. — Детство, отрочество, юность? Ну, был
звездоходом, угодил в плоддеры, подался в ксенологи... Одну девочку потерял,
другую оставил сам... И одна-две женщины — без любви и привязанности... Ведь
так, не больше?! А я тоже родилась не на Сфазисе, у меня есть свое прошлое!
— И что с того? — снова спросил Кратов. — Наверняка донимали своей заботой
кого-нибудь еще. А избыток внимания вреден даже детям и кошкам — у них капризы
начинаются. Разве удивительно, что Энграф у вас научился капризничать?
О вас
помнят, о вас заботятся!
— передразнил он. — Океаны любви, сплошной розовый
сироп. Тошнит!
Не замеченный орбитальными станциями слежения, биотехн вынырнул из
экзометрии на самом подходе к верхним слоям земной атмосферы. Игнорируя все
законы небесной механики, попирая все аэродинамические правила, он сразу,
вертикально, будто камнем ко дну, пошел на снижение.
Никогда такого не видел, —
ворчал Чудо-Юдо. — Вселезнакомос... вязкое... пахучее...
Он пробил плотные
пегие облака и теперь аккуратно опускался на дневную сторону планеты, чуть
покачиваясь в восходящих потоках.
— Хочу напомнить вам, госпожа Скайдре, — сказал Кратов. — Как и
полагается, по прибытии на Землю вы обязаны представить своему руководству
полный и объективный отчет о состоянии дел на Сфазисе. Надеюсь, вы ни о чем не
умолчите.
— Я тоже, — вздохнула Руточка. — Надеюсь...
Чудо-юдо-Рыба-Кит спланировал в густой ковыль, посреди бесконечной дикой
степи, в ложбину между двумя давно обрушившимися курганами. Он продолжал бухтеть
и жаловаться, но Кратов уже не слушал его. Он выскочил наружу и, стоя по пояс в
сырой траве, жадно впитывал ее усталый шелест, далекие крики всполошенных птиц,
раскаты удалявшегося грома. Только что здесь прокатилась гроза, и еще накрапывал
мелкий дождик.
— Пяти дней не прошло, — сказал Кратов. — А успел соскучиться!
Он помог Руточке покинуть кабину, и теперь они стояли рядом, держась за
руки, которые забыли расцепить. Мокрые и немного встревоженные оттого, что и им
передалась грозовая тревога самой степи.
— Где это мы плюхнулись? — спросила Руточка.
— Честное слово, не знаю. С воздуха я видел автостраду неподалеку. Если
хотите, я вас провожу.
— Не хочу. Здесь я сама. Выберусь на дорогу и вызову какой-нибудь
транспорт. — Она помолчала. — Костик, а где же ваша семья? Я имею в виду —
настоящая семья? А?
Кратов не ответил.
Руточка пошла вперед, раздвигая ковыль руками, оступаясь на невидимых
бугорках. Временами она оборачивалась, и в ее взгляде Кратову мерещилась
огромная неуверенность. Тогда он шутливо грозил ей пальцем.
Потом он вернулся в кабину и долго сидел у открытого люка, молча улыбаясь
собственным мыслям.
— Мальчик, — наконец пробормотал он. — Сопляк. Тоже... выбрал время...
Он закрыл глаза, и память услужливо вернула ему все накопившиеся за
неполные сутки воспоминания. Вот Руточка тайком хихикает над его суетливым
усердием в освоении премудростей сфазианского быта. Вот она тигрицей атакует
разнеженного Энграфа. Вот она безучастно бредет по тропинке среди земных вишен и
яблонь под чужим бессолнечным небом...
Послушай, звездоход, — подумал он. — Когда же ты окончательно
повзрослеешь? Уж как тебя жизнь ни мотала, ни била об острые углы... Пора бы
тебе на четвертом десятке отучиться влюбляться во всех без исключения красивых
женщин Галактики. И вообще, биографию Галактического Консула, — здесь он
сардонически усмехнулся, — подобает открыть каким-нибудь настоящим делом!
Мановением руки Кратов закрыл люк.
— Чудушко, — величественно приказал он. — Домой, Китяра.
Когда биотехн, ворча на атмосферное электричество, что донимало его
щекоткой, всплывал над степью к зашторенному низкими тучами небу, Кратову
помстилось, будто на обочине автострады одиноко застыла женская фигура.
Он стиснул зубы, отвел взгляд от экрана и не смотрел на него всю дорогу.
Сначала в облаке густого тумана возникла огромная продолговатая тень.
Случившийся неподалеку Саул Эк-тор готов был поклясться, что она свалилась с
неба. Потом от нее отделилась призрачная фигура размерами поменьше и двинулась в
его сторону. Фигуру мотало из стороны в сторону, а временами даже складывало
пополам. Когда клубы тумана расступились, перед Экто-ром явился здоровенный
человекообразный детина в потертых джинсах и черном свитере. Иными словами, без
намека на скафандр или другое защитное облачение. По искаженному страдальческой
гримасой лицу пришельца текли слезы, а из глотки доносился сдавленный хрип.
Первым побуждением Эктора было бежать со всех ног на станцию за подмогой.
Вторым — завопить от ужаса. И уж только потом он догадался, что перед ним вовсе
не мифический горный большерук, которым так любят стращать своих детей обитатели
этих мест. Горные большеруки не носят джинсы. Они вообще не знают одежды. К тому
же, с головы до ног они покрыты густой шерстью. Так говорят аборигены... А
пришелец имел короткую прическу, что казался лысым.
Поэтому Саул Эктор совладал с эмоциями, сорвал с бедра запасную маску и
ткнул незнакомцу в залитую слезами физиономию.
— Спа... сибо... — задушенно просипел тот на вполне понятном языке.
— Вы кто? — спросил Эктор потрясение.
Он увидел нелепую фигуру гостя и на какое-то время
Сегодня он
— Кратов... Константин Кратов... я прибыл из Парадиза...
— Парадиз? Где это?
— Неважно... — Кратов закашлялся, — Если можно, проводите меня в теплое и
сухое место... где можно дышать.
— Разумеется, — сказал Эктор. — Но это не курортный мирок. Это зона
контакта Пирош-Ас. Вы, господин Кратов, находитесь на территории ксенологической
миссии.
— Я знаю, — пропыхтел тот сквозь маску. — Мне сюда и надо. Я хотел
повидать доктора Артура Клермонта.
— Вы договаривались о встрече? — осведомился Эктор с горькой иронией. — Я
бы и сам хотел того же...
С высоты своего роста Кратов поглядел на него сквозь слезы. Даже под маской
было видно, как он удивлен.
Все же, было в нем что-то от горного большерука. Как врут аборигены, порой
большеруки оказываются чрезвычайно наивными. Что иногда позволяет героям мифов
обвести этих чудовищных людоедов вокруг пальца.
В помещении станции было пусто и темно. Саул Эктор стянул с головы защитный
шлем и привычно пригладил волосы. Кратов медленно отнял маску от лица и молча
озирался. Кажется, ему здесь не нравилось.
— Эй! — позвал Эктор. — Есть кто живой?
Дверь биологической лаборатории приоткрылась, оттуда выглянул Блэк-Джек, в
обычном своем клеенчатом фартуке поверх той пестрой тряпки, что он горделиво
называл саронгом.
— Что вопишь? — спросил Блэк-Джек сердито. — Устриц мне распугаешь. Все
давно разошлись по постам, а ты чего здесь ошиваешься?
Он увидел нелепул фигуру гостя и на какое-то время расстался со своим
красноречием.
— Это Блэк-Джек, — сказал Эктор. — Сегодня он дежурный по станции.
— А где доктор Клермонт? — нетерпеливо спросил Кратов.
— Ха! — сказал Блэк-Джек и скрылся за дверью.
— Я полагаю, что доктор Клермонт у себя, — сказал Эктор. Только не уверен,
что он вас примет. И все же, кто вы? Здесь не полагается быть никому, кроме
ксенологов и лиц, имеющих специальный допуск. Существует такой документ,
именуемый
Кодекс о контактах
. Так вот, его нарушение карается...
— Я читал, — прервал его Кратов. — Я ксенолог третьего класса. И у меня
есть допуск.
— Вот и хорошо, — пробормотал Саул Эктор.
В миссии не было ни одного человека, чей класс превышал бы четвертый.
Кроме, разумеется, самого Клермонта... У самого Эктора был шестой класс, и то
лишь полгода. Но если этот тип был направлен сюда на поддержку, то его могли бы
по меньшей мере предварительно ознакомить с составом атмосферы планеты Пирош-Ас.
Конечно, здешней газовой смесью можно дышать... когда нет выбора.
— А теперь объясните мне, что вы имели в виду, говоря, будто доктор
Клермонт меня не примет, — сказал Кратов.
— Может быть, вы хотите кофе? — спросил Саул Эктор.
— Я хочу кофе, — проворчал Кратов. — С пончиками. Сразу после беседы с
начальником миссии.
— Боюсь, что после беседы вам захочется цианистого калия, — усмехнулся
Эктор.
— Отчего же?
Саул Эктор скрестил руки на груди и привалился к стене.
— Парадиз, — сказал он. — Где это? На другом конце Галактики?
— Я неточно выразился, — промолвил Кратов. — Вообще-то я прибыл из земного
представительства на Сфазисе.
— А! — Эктор покивал головой. — Теперь понятно. Тогда вам наверняка
известен наш непосредственный куратор, доктор Рошар...
— Имел ни с чем не сравнимое удовольствие состоять в общении, — фыркнул
тот.
— ...и вы могли бы у него выяснить все подробности наших неприятностей, —
закончил Саул Эктор.
— А вот такого ни с чем не сравнимого удовольствия, увы, не имел, — сказал
Кратов. — Честно признаюсь: здесь я случайно. Я ищу собаку.
— Собаку?!
— Собаку женского пола, по моим сведениям — беспородную, по имени Мавка, —
терпеливо разъяснил Кратов. — Довольно-таки продолжительное время тому назад она
покинула Сфазис вместе с доктором Михаилом Бурцевым, и с тех пор о них нет
никаких известий. Ну, благополучие господина Бурцева меня практически не
заботит...
— Здесь нет собак, — сказал Саул Эктор сквозь зубы. — Здесь нет кошек.
Здесь нет даже мух! Здесь все так плохо, что дохнут даже бактерии!
— Я только что слышал об устрицах.
— Устрицами мы называем представителей местной фауны, имеющих с
одноименными земными моллюсками некоторое сходство. Они точно так же пригодны в
пищу. Отличие же состоит в том, что устрицы планеты Пирош-Ас сухопутны и
обладают тонким слухом. Если раздражать означенный слух грубыми звуками, это
ползучее дерьмо теряет свои вкусовые качества! Вам ясно?
— Угу, — сказал Кратов. — Насчет добычи красного пирошита вы не
договорились. И решили обойтись устрицами.
— Верно! — Саул Эктор слегка поаплодировал. — Редкая проницательность. Мы
не договорились насчет красного пирошита. Мы провалили сделку с черным
пирошитом. С нами не хотят разговаривать. Мы сами не хотим разговаривать друг с
другом! И доктор Клермонт сидит в своем кабинете безвылазно вторую неделю,
надеясь что-то придумать.
— Занятно, — ввернул Кратов. — Похоже, это общепринятая в кругах высшего
руководства практика...
— А вот экспортировать устриц мы не собираемся. Мы едим их сами!
— Ну и приятного аппетита, — пожал плечами Кратов. — Что ж вы
кипятитесь-то?
— Просто я думал, что вы прибыли нам помочь, — С досадой сказал Эктор. — А
вы просто ищете какую-то дурацкую собаку. Как это я сразу не догадался? Конечно,
подготовленный специалист не явится на Пирош-Ас в таком снаряжении...
— То, что Мавки здесь нет, я уже понял. Но и помочь не откажусь. Хотя... —
Кратов скептически поморщился. — С налету лезть в дела по контакту — самое
последнее дело.
Он повернулся на каблуках и ткнул пальцем в ближайшую дверь.
— Это кабинет начальника миссии? — спросил он. Саул Эктор отрицательно
помотал головой.
— Это инфобанк, — сказал он безотрадно. — Сюда вы можете войти свободно. А
из кабинета Клермонта вас выкинут.
— Как вы себе это представляете? — сощурился Кратов.
На мгновение он стал схож с горным большеруком из предания о сорока
девушках и храбром витязе. В одном из вариантов предания глупый большерук все
перепутал: сожрал сорок девушек, а над витязем надругался.
— Итак, — промолвил Тамия вкрадчиво. — Не наступило ли сладостное время
переговоров о вещах, что интересуют нас обоих?
— Полагаю, что нет, — медовым голосом ответил виконт Лойцхи. — Вещи не
имеют крыльев. Вещи не имеют ног. Они подождут. А мы с вами, светлейший граф,
отдадим дань уважения сырому мясу болотной рептилии с гарниром из маринованного
хвоща. Ибо рептилия не может ждать, она попросту протухнет. И вы между тем
поведаете мне о благополучии своих кристальнейших сородичей третьей руки, а я
разочтусь с вами той же бесценной монетой.
— Должны ли мы омыть лица и сменить седалища, дабы не оскорбить
пренебрежением столь изысканный деликатес? — вслух осведомился Тамия.
Про себя же он говорил совсем другие слова.
— Полагаю, что нет, — прожурчал виконт Лойцхи. — То, что ползает перед
тем, как послужить пищей, не вправе рассчитывать на все мыслимые знаки почтения.
Две жены виконта, блистающие неувядаемой красотой (старшая, Вуйлра, весила
не меньше пяти центнеров и передвигалась при помощи специальной каталки, в
которую ее снаряжали каждое утро дородные служанки; младшая, Вхойгл, еще не
достигла такой телесной роскоши и для перемещения пользовалась собственными
ногами), сладко улыбаясь, подали упомянутое блюдо. Тамия внимательно исследовал
гарнир — кроме хвоща и водорослей, ничего иного не присутствовало. Предмет
переговоров упорно изымался из поля зрения.
Виконт, довольно урча, выбрал из окровавленных кусков бедрышко и принялся
глодать.
Я грязное животное, — горестно подумал Тамия. — Мне ли, потомку
древнейшего самурайского рода, заниматься тем, чем я сейчас займусь? Или это
испытание, которое я должен с честью выдержать во приумножение славы своих
предков?.. Однако же, будем справедливы. Мясо болотной рептилии столь же
отвратительно на вид, сколь приятно на вкус. И даже напоминает мне сасими из
рыбы фугу...
Он выбрал ошметок поопрятнее и отправил в рот вместе с пучком
гарнира.
Увы мне, сасими во много раз вкуснее. В сто раз... в миллион...
— Позволено мне будет поведать прекрасному виконту о внучатом племяннике
свекрови моей двоюродной сестры со стороны отца, — начал он.
Истово кланяясь, вошел Сойшулзаг, слуга, по причине низкого происхождения
поджарый и раздражающе угловатый в движениях. За десять шагов он, кряхтя и
втягивая живот, опустился на колени и пополз в направлении виконта Лойцхи.
Достигнув пределов досягаемости его слуха, он зашептал что-то (Тамия вслушался)
на плебейском диалекте, которым пока не удосужился овладеть никто из ксенологов.
Виконт слушал его, пренебрежительно вскинув пышную синюю бровь.
— А! — вдруг воскликнул он и всплеснул конечностями. — Великое счастье для
вас, светлейший граф! Великая честь для меня и моего дома! Этот подлый
прислужник сообщил мне, что прибыл ваш сеньор...
— Мой сеньор? — переспросил Тамия, изо всех сил стараясь не показать
смятения. — О! Это неописуемое счастье! Но я не ждал его так скоро.
Сказать по правде, он не ждал вообще никого. И сейчас терялся в догадках,
кто же тот наглец, что посмел ввалиться с улицы, в грязных сапогах и халате,
заляпанном навозом, в хрустальную пагоду контакта...
Меж тем, виконт отдавал приказания женам и челяди. За столом уже устроено
было дополнительное седалище.
Может быть, все не так плохо, как кажется, —
подумал Тамия, поглаживая ладонями сильно отросший за время контакта живот. —
Мне и вправду не помешал бы хороший сеньор, чтобы подтолкнуть фабулу контакта,
который уж очень долго топчется на месте. И хорошо бы, чтобы небеса послали мне
умного сеньора. Например, доктора Эиграфа. Но тот, увы мне, не имеет обычая
покидать своего дома ради удаленных миссий. Да что там: я вполне
удовольствовался бы и доктором Рошаром. Но тот слишком худ, чтобы виконт
воспринял его всерьез. Здесь встречают не по одежке, а по брюху... И уж вовсе
опрометчиво будет рассчитывать на доктора Гунганга, который, похоже, и не
подозревает о существовании планеты Пратамра, о моей миссии в этом мире, да и о
прекрасном виконте Лойцхи. А ведь мы подконтрольны именно доктору Гунгаигу!
Он
не стал строить иных догадок, потому что если это был бесстыжий самозванец, то
по правилам местного этикета ему полагалось что-нибудь отсечь. И уж в самую
последнюю очередь это будет голова...
Ухнул медный гонг, вполне музыкально запели раздвигаемые двери. Появилось
лицо, объявившее себя сеньором графа Тамия.
— Я позволю сделать предположение, что благоуханный гость не владеет нашей
низменной речью, — сказал виконт. — Не будет ли для графа обременительно
выступить посредником между мудростью его сиятельного сеньора и нашими дурно
вымытыми ушами? И на какой титул угодно ему будет обращать свое возвышенное
внимание?
Тамия склонил гладко выбритую голову в знак согласия и с трудом обернулся
навстречу вошедшему.
Дурные предчувствия его не обманули.
Гость был ему положительно не знаком. Тамия готов был поклясться, что
никогда прежде не встречал этого худого (а по здешним стандартам — отвратительно
худого) юнца в невыносимо простых одеждах.
— У вас есть полминуты, чтобы объяснить мне, кто вы и что здесь делаете, —
очаровательно улыбаясь, прошипел Тамия. — Потому что остальные полминуты я
должен буду придумать для вас какую-нибудь удобоваримую легенду.
— Меня зовут Константин Кратов, сэисзй, — сказал тот до нахальства
спокойно. — Я прибыл со Сфазиса. Здесь я действительно по воле случая, потому
что на базе миссии мне не сказали ничего вразумительного и предложили дождаться
вас. Но я не могу ждать.
— Надеюсь, вы ксенолог? — вздохнул Тамия.
— Еще бы! — хмыкнул тот. — Я ищу собаку. Ее зовут Мавка...
— ...и она подруга несравненного Полкана, — докончил Тамия. — Я знаю Мавку,
но ее здесь нет и быть не может. Иначе нам пришлось бы подать ее на стол в
качестве ответного блюда. Здесь едят все, что движется. Съедят и вас, потому что
ваше поведение лежит за рамками приличий!
— Разве? — удивился Кратов. — Тогда я что-то упустил в местных нравах.
Пока я летел сюда с Пирош-Аса, мне удалось кое-что освежить в памяти...
— Стоп! — шепотом рявкнул Тамия. Развернувшись к виконту, он возгласил: —
Его ослепительное сиятельство маркиз Кратов со Сфазиса. С высочайшей инспекпией
и новыми предложениями прекраснейшему виконту Лойцхи.
— О! — вскричал тот. — О! Бесподобная честь! Могу я надеяться их
услышать?
— Вне всякого сомнения. Сейчас маркиз доведет их до моего скудного ума...
— Не утруждайте себя переводом, Манмосу-сан, — сказал Кратов, сообщая
своей физиономии чудовищно надменное выражение (что хотя бы отчасти укладывалось
в границы этикета). — Я неплохо владею пратамрийским языком. Есть некоторые
трудности с разговорной речью, но на слух я все воспринимаю без проблем.
Тамия закряхтел от удовольствия. Его только что назвали
Мамонтом
, то бишь
борцовским псевдонимом, под которым он некогда прославился на сумоистском ринге
—
дохё
.
— Вы что, специально готовились... к экспедиции за собакой Мавкой? —
спросил он с напускной строгостью в голосе — в полном расчете на то, что виконт,
меланхолично жевавший пучок хвоща, не горазд в интонациях человеческой речи.
— Я защищал дипломный проект по вашим трудам. Вы, случаем, не знакомы с
моей статьей
Гастрономические культы Южной Пратамры в свете мифологических
архетипов
?
—
Ксенологический вестник
за август прошлого года? Так это были вы?! —
Тамия приосанился и даже попытался подобрать свое брюхо. — Уж не обессудьте, я
мог не запомнить ваше имя, а вот основные положения вашего опуса мне памятны. И
я не во всем с ними согласен, кое в чем выводы ваши представляются излишне
поверхностными, даже скоропалительными...
— Для меня будет огромной честью вступить с вами в дискуссию, сэнсэй. Но
боюсь, не сейчас. Я должен-таки вернуть Мавку в Парадиз. — Кратов порыскал
любопытным взглядом по столу. — А где же легендарный
акрор
? Не могу же я
побывать на Пратамре и не отведать этого чуда!
— Увы мне, — сказал Тамия. — Отсутствие на столе плодов акрора, он же
хлебный куст
, он же
райское яблоко
, недвусмысленно демонстрирует нежелание
прекраснейшего виконта Лойцхи и его дома делиться с нами секретом выращивания
этой удивительной культуры. Ради чего я и сижу здесь второй месяц, пожирая то,
что иной раз и в землю зарывать стыдно...
— А что же, понятия о субординации здесь так же сильны, как и в старые
добрые времена небесноликого императора Влацры? — сощурился Кратов.
— Это одна из незыблемых основ общественного благополучия, — важно кивнул
Тамия.
— Поскольку вы и ваш гостеприимный хозяин имеют упоительную радость
находиться на одной ступени табели о рангах, — сказал Кратов раздумчиво, — то я,
в полном соответствии с тем, как вы меня отрекомендовали, по меньшей мере на
один приступок выше любого из вас.
— Это невероятно, — проворчал Тамия. — По это правда.
Кратов надул щеки и подбоченился. Кратов как сумел выпятил живот. Кратов
скорчил безобразно чванливую гримасу. Он стал похож на японского чиновника со
средневековой гравюры, принимающего взятку.
— Велите хозяину подать плоды акрора! — рявкнул ом гнусным голосом. — Да
поживее, ибо я спешу и не намерен умереть от скуки и голода за этим паршивым
столом!
Тамия прикрыл глаза от отвращения к происходящему. А затем перевел
сказанное обратившемуся во внимание виконту Лойцхи.
Сейчас телохранители
попытаются нас нашинковать, — подумал он устало. — Придется удирать через эти
проклятые раздвижные двери. Как в прошлый раз. Раздвигаются они секунд
двадцать-тридцать... не переставая распевать свои песенки. Интересно, этот юный
наглец запомнил обратную дорогу? Потому что двери, допустим, я попросту снесу
своим пузом. Как в прошлый раз. А после мне придется прикрывать его
отступление...
Виконт молчал не менее пяти минут. И никто не смел нарушить его
размышлений. Тамия едва заметно привстал, чтобы сподручнее было вытянуть из-под
себя тесак. Он тоже молчал и даже не глядел в сторону свалившегося ему на голову
несносного сеньора.
— Пусть подадут выпить! — внезапно взревел тот,
— Маркиз, мать вашу, — сказал Тамия по-русски. — Уйметесь вы сегодня или
нет?
— Да! — так же неожиданно подхватил непотребные вопли вельможного хама
просветлевший лицом виконт Лойцхи. — Напитков сверкающему гостю! Крови
древесного моллюска с перцем и солью! И два... нет, три блюда акрора на стол!
Кратов, наоборот, сразу потускнел и напрягся.
— Я должен это пить? — спросил он, нарочито небрежно принимая ведерный
кубок из пухлых конечностей красавицы Вхойгл (которая беззастенчиво строила ему
глазки и даже неуклюже пыталась задеть колоссальным окороком).
— Еще бы! — сказал Тамия со злорадством. — И до дна.
Кратов поднес кубок к лицу и шумно отхлебнул — на другом конце стола виконт
одобрительно хрюкнул.
— Отменно! — гаркнул Кратов и поперхнулся. Его темное от
загара тысячи
звезд
лицо обрело зеленоватый оттенок. — Клянусь хвостом покойного императора
Влацры, ничего не пил гаже с тех пор, как родился... А где же акрор?
— Он перед вами, маркиз, — любезно промолвил Тамия, выбирая из плетеного
блюда спелый плод, похожий на поджаристую плюшку, и с поклоном поднося гостю.
— Гм! — Кратов с недоверием повертел акрор в руках. — И он действительно
излечивает от всех желудочных болезней? И выводит радиационные шлаки из
организма?
— Под метелку, милейший маркиз, — сказал Тамия. — А также обладает многими
иными целебными эффектами, которые я не стану сейчас перечислять, дабы поберечь
ваше драгоценное время. Не то вы никогда, не уберетесь с этой планеты...
— Тогда переведите хозяину, что я забираю одно блюдо с собой, — брезгливо
произнес Кратов. — И чтобы к вечеру вы подписали договор о взаимообразном обмене
всем полезным и приятным, что есть в наших двух мирах.
Тамия, храпя каменное выражение лица, перевел.
Виконт выглядел озабоченным.
— Я не в силах отказать столь значительному гостю, — промямлил он, пряча
глаза. — Но секрет разведения акрора передается внутри дома Лойцхи из рода в род
и никогда не покидал его стен...
Кратов нахмурился, потом выкатил глаза, привстал и вдруг завопил что-то на
совершенно непонятном наречии. Виконт проворно отпрянул, но нашел в себе силы
ответить на том же языке. Некоторое время они орали друг на друга, брызгая
слюной и колотя ладонями по каменному полу перед собой. Между тем как ни черта
не понимающий Тамия озадаченно жевал бесценные плоды из ближайшего блюда.
Понемногу в этом невероятном диалоге стали преобладать выкрики
Осе!
,
означавшие согласие, а затем он оборвался так же внезапно, как и начался. Виконт
шумно перевел дух и утер обильный пот с низкого лба. Кратов не глядя нащупал
кубок с пойлом и припал к нему.
— Что это было? — осторожно спросил Тамия.
— Старо-пратамрийский литературный диалект, — ответил Кратов, утирая рот.
— Вроде нашей латыни. Никто не использует его в обыденной речи, но всякий
аристократ знать обязан. Я же выучил его в процессе работы над статьей. И, как
выяснилось, еще не забыл. У меня с детства способности к языкам... А вы разве
его не знали, сэнсэй?!
— Нет, — прошипел Тамия. Его отношение к этому несуразному типу меняло
свою полярность с каждой минутой. — Латынь, иврит и санскрит я также не знаю...
О чем вы так славно посекретничали?
— Ну, мы практически обо всем договорились, — сказал Кратов беспечно. —
Весь этот акрор я забираю. Договор будет подписан. Дом Лойцхи делится с нами
секретом выращивания
хлебного куста
. Взамен мы открываем им секрет
дебульфикации оврохоблуна.
— Я не знаю, что такое эта проклятая
дебульфикация оврохоблуна
! —
застонал Тамия.
— Я тоже. Запишите, чтобы не забыть, как произносится... Виконт не
отважился спросить у меня, но перед вами подобного трепета он не испытывает. К
завтрашнему утру вам надлежит решить, что же это такое. И поделиться тайной
исполнения означенного процесса с прекраснейшим виконтом. Разумеется, обмен
должен быть эквивалентный, без обмана. Никаких бус и зеркалец...
— Да, да! — с энтузиазмом подхватил виконт, услышавший знакомое слово. —
Оврохоблун!
— Но в порыве азарта наш гостеприимный хозяин выдвинул одно условие, —
заметил Кратов, — которое я, не торгуясь, принял.
— Что же это за чертово условие? — обреченно спросил Тамия.
— Завтра же состоится поединок двух борцов. Одного выставит дом Лойцхи,
другого — мы. Если победит наш борец, дом Лойцхи не будет настаивать на
исполнении нашей части договора.
— Я знаком с местной разновидностью борьбы, — пренебрежительно фыркнул
Тамия. — Жалкое подобие сумо. Если не считать группы приемов, исполняемых
хвостом... И кто же будет наш борец? Вы?
— К моему великому сожалению, я должен спешить на Сфазис. Подозреваю
также, что здесь не сыскать борцов моей весовой категории, разве что среди
юниоров. Я назвал вас, Манмосу-сан... — Кратов сделал паузу, ожидая взрыва
негодования. И просчитался. Тамия, ухмыляясь, потянулся за куском болотной
рептилии. Кратов продолжил вкрадчиво: — Впрочем, у вас есть время отказаться от
поединка, либо подыскать себе достойную замену. Разумеется, сэнсэй, вы великий
мастер, непобедимый чемпион, ёкодзуна но... годы берут свое. И, возможно, вам
все же придется поломать голову над дебульфикацией оврохоблуна...
— Не придется, — проворчал Тамия. — Можете забыть это словесное
ветропускание.
Привлеченный шумом в коридоре, Колин Гленарван поднялся из-за своего стола
и выглянул за дверь. Он с неудовольствием отметил, что там собрались почти все,
кто обитал и трудился на стационаре
Черная Кобра
.
— Что это? — спросил Гленарван свирепо. — Бунт? Или — как это? —
забастовка? Что означает это сборище?
Шум понемногу стих.
— Они хотят отобрать у нас собаку, — сказал ксенолог Элмар.
— И ничего взамен, — поддакнул драйвер Бевои.
— Да мы и не хотим ничего взамен! — воскликнула эта экзальтированная
особа, медик Криста Скорикова. — Мы так привыкли к нашей Мавочке!
— Мы протестуем!
— У нас даже кошки приличной нет!
— Даже черепахи!..
— Кто хочет ее забрать? — спросил Гленарван.
— Я, — ответил не примеченный сразу здоровенный тип в потертых джинсах с
подозрительными пятнами на коленях и пожеванном черном свитере.
— По какому праву?
— Меня зовут Кратов, — тяжко вздохнув, сказал тип. Похоже, он произносил
это не впервые за последние минуты. — Константин Кратов. Я ксенолог. Прибыл со
Сфазиса. Там у Мавки законный супруг...
— Так давайте его к нам! — рявкнул техник Скоморовский.
— Щеночки пойдут!.. — мечтательно зажмурилась эта экзальтированная особа
Криста Скорикова.
— Послушайте, — сказал Гленарван, приближаясь. — Мавку сюда привез доктор
Бурцев. И оставил здесь, руководствуясь какими-то, полагаю, весьма
основательными мотивами. А вы явились невесть откуда, намерены отбыть невесть
куда, и еще претендуете на то, чтобы лишить собаки целый человеческий коллектив…
— Не только человеческий, — буркнул мирмек Ятуупт и нервно перебрал
суставчатыми конечностями.
— Это произвол, — сказал Элмар.
— Беспредел, — поправил Скоморовский.
— Как можно жить на свете без собаки?! — заломила ручонки эта
экзальтированная особа Криста Скорикова.
— Мы вас даже не знаем, — промолвил Гленарван и осекся.
Он потянул носом. От незваного гостя исходил отчетливый запах сырого мяса.
— Знаете что, — сказал он твердо. — Мавку я вам не отдам. Есть у меня
подозрение, что вы ее... того...
— Чего — того? — нахмурился Кратов.
— В общем, я здесь директор, и я вам не доверяю, — подытожил Гленарван. —
Не нравитесь вы мне.
— И мне, — сказал Бевон.
— И мне, — согласился Скоморовский.
— Это какой-то каннибал, — пискнула экзальтированная Криста Скорикова.
— Доктор Бурцев не руководствовался ничем, — сказал Кратов устало. — Он
выказал обычное человеческое раздолбайство. Он просто забыл Мавку на вашем
стационаре — это чтобы вы не мнили о себе бог сесть что. Но я счастлив, что
Мавке здесь было хорошо, и благодарен, что вы проявили к ней такое участие.
— Это лесть, — проницательно сказал Ятуупт. — Нас пытаются улестить и
подкупить.
— Нет, — возразил Кратов. — Просто я хочу подсластить вам горечь
расставания. А то, что от меня разит всякой дрянью, не секрет даже для меня.
Хотя я уже принюхался за пару часов. До вас я побывал на Пратамре...
— А-а, — сказал Элмар. — Тогда понятно.
— Там сырое мясо жрут, — пояснил окружающим Скоморовский.
— Правда, готовят его отменно. — добавил Бевон.
— Пальчики оближешь, — подтвердила Криста Скорикова.
— Как поживает профессор Тамия? — участливо спросил Гленарван.
— Преуспевает, — лаконично ответил Кратов. — Знаете что? — вдруг оживился
он. — Пускай Мавка сама решает!
— Пускай! — загалдели в толпе,
— Мавка! Мавочка! Мавушка!
Люди расступились. В образовавшийся проход с достоинством ступила небольшая
дворняжка и замерла, подняв переднюю лапу и подрагивая хвостом. У нее была
удивительная шерсть: где жесткая и короткая, а где наоборот, мягкая и длинная.
Вдобавок, она не имела четко выраженной масти. С некоторой натяжкой ее можно
было назвать
розовой
.
Кратов опустился на колени.
— Мава, — сказал он бархатным голосом. — Полкан соскучился.
Собака розовой масти сдержанно улыбнулась и завиляла хвостом.
— Ничего тут не поделаешь. — сказал Скоморовский, обращаясь к окружающим.
— Полкам — это, знаете ли, Полкан, — понимающе вздохнул Бевон. — А кто мы
против Полкана?
— Так, местоименное наречие. — покачал головой Элмар. — Кто, где, когда...
— А у них там любовь, — удостоверила Криста Ско-рикова.
— Прощай, Мавка. — сказал Гленарван печально. Кратов уже выпрямился во
весь свой изрядный рост и теперь смущенно переминался с ноги на йогу.
— Коллеги, — сказал он прочувствованно. — Мне и вправду жаль, что так
получилось. Поэтому я торжественно обязуюсь привезти вам козленка.
— Беленького! — требовательно пропищала Криста Скорикова. — И черненького!
— И черненького, — согласился Кратов. — Через пару месяцев.
— И щепочка, — добавил Элмар.
— И кошечку!
— И черепаху!!!
— Тихо! — гаркнул Гленарван. — Прекратите базар! Что мы, сами о себе не
позаботимся? Дети малые! Собак, кошек и пресмыкающихся вам обеспечу лично я.
Козлята остаются за Сфазисом. Еще вопросы? Нет? Тогда по местам!
— Коллеги, — заискивающе сказал Кратов. — А не найдется ли у вас пивка?
Залить кровь древесного моллюска... — лицо его дрогнуло, — с перцем и солью...
Воцарилась сострадательная тишина. Затем со всех сторон к Кратову
протянулись руки с жестяными банками.
Кратов отворил дверь с табличкой
Лернейская Гидра. Директор стационара
и
вошел. На него не обратили внимания. Он деликатно откашлялся. Результат был тот
же — нулевой. Тогда он бережно толкнул Мавку ногой в бок.
Собака негромко тявкнула.
Человек за столом поднял голову и со слабым любопытством посмотрел на
Кратова. Потом он увидел Мавку, и всякий интерес в его взгляде окончательно
угас.
— Здравствуйте, — сказал Кратов. — Я прибыл со Сфазиса. Меня зовут
Константин Кратов, я ксенолог. Вы Иван Иванович Горчаков?
— Здравствуйте, — тусклым голосом промолвил человек за столом. — Иван
Иванович в отпуске. На Земле. Если вы обратитесь в туристическое бюро
Алтайское
золото
, город Бийск, то, возможно, вам точнее укажут, где его найти.
— А вы кто?
— Я его заместитель. Ивар Бокслейтнер. — Он горестно усмехнулся уголком
рта. — Забавно, правда? Директора зовут Иван, его заместителя — Ивар, а главного
ксенолога — Иво. — Пожевав кончик зажатого в кулаке стила, он добавил: — Еще
есть один Иоганн, одна Иоанна и черт знает сколько Джонов...
— У вас все в порядке? — спросил Кратов осторожно.
— У нас? — Бокслейтнер оторвался от чтения разложенных перед ним бумаг и с
заметным напряжением пожал плечами. — Полагаю, что да. А что у нас может быть не
в порядке?
— Какие-нибудь проблемы... сложности...
— Наверняка у нас есть и сложности, и проблемы. Но мы их решаем... А вы
инспектор?
— Нет, — сказал Кратов, смутившись. — Мне поручено курировать вашу работу.
Бокслейтнер, кряхтя, вместе с креслом повернулся к нему вполоборота.
— Как, вы сказали, вас зовут? — спросил он.
— Констатин Кратов.
—
Кра... тов
... — Бокслейтнер вывел его имя сти-лом на вывешенной над
столом черной дощечке. Затем проставил дату и зачеркнул предыдущую строчку.
Кратов пригляделся и прочел там:
Григорий М. Энграф
, а чуть выше
следовали уже вполне ему известные имена почти всех обитателей Парадиза. Если
судить по датам, никто не занимался
Лернейской Гидрой
больше двух лет.
— Вообще-то я надолго, — сказал он обещающе.
— И прекрасно, — пробормотал Бокслейтнер.
— Так у вас и вправду все хорошо?
— Я не говорил:
хорошо
, — поправил его Бокслейтнер. — Я говорил, что мы
со всем справляемся сами.
Кратов поглядел на Мавку. Та сочувственно улыбнулась.
— Но вы обещаете обратиться ко мне, если понадобится помощь?
— Обещаю, — вяло проговорил Бокслейтнер. — Почему бы и нет?
— Так я ухожу?
— Если спешите — то всего доброго.
— А если не спешу? — саркастически спросил Кратов.
— Тогда я вызову моего пресс-секретаря Мари-Луизу. И она будет вас
развлекать болтовней... угощать коктейлями... — Лицо заместителя директора
страшно исказилось, и он с огромным усилием подавил зевок. — Купать в
бассейне...
Кратов помолчал.
— Пожалуй, я спешу, — проронил он наконец.
— Угу, — сказал Бокслейтнер, не, поднимая глаз.
— Я слушаю вас, Григорий Матвеевич, — сказал Кратов, неслышно возникая в
дверях.
Энграф лежал в кресле, закутавшись во все тог же грандиозный свой
халатище. Он был сердит и нахохлен.
— Где Руточка? — спросил он сварливо.
— Я отправил ее на Землю, — с готовностью сообщил Кратов. — Надолго.
— Вы с ума... — начал было взводить себя Энграф, но натолкнулся на полный
ледяной безмятежности взгляд Кратова и осекся. Помолчав, он буркнул: — Вы могли
бы приличия ради иногда согласовывать свои решения со мной. Как-никак, я
руковожу представительством.
— Согласовывать? — кротко переспросил Кратов. — Зачем?
— То есть как? — опешил Энграф. — Вы самовольно лишаете наш коллектив
одного из его членов, обрекая на упадок все наше достаточно хрупкое
экологическое благополучие. И потом — хотелось бы предварительно поговорить с
человеком, отбывающим на Землю. Вы же знаете, как все мы ценим и любим нашу
Руточку...
— Ложь, — спокойно возразил Кратов. Энграф с возмущением передернул
плечами.
— Я не потерплю такого тона, — произнес он резким голосом.
— А она терпела, — сказал Кратов. — Сносила от вас любой тон, любые
капризы, и со временем вы перестали замечать в ней не то что женщину, а и
человека.
Вы и ваши коллеги воспринимали ее как досадное обстоятельство. С которым
приходится мириться и надлежит бороться в меру сил — где иронией, а где
грубостью. Как побочный эффект бесподобных условий для работы. Разве можно,
Григорий Матвеевич, называть красивую женщину исчадьем ада?
— Этого не было! — неуверенно запротестовал Энграф.
— И не то еще было! А когда человек видит, что ни он, ни труд его никому
не нужны, он теряет к себе уважение, тупеет и остывает. Так что не ценили вы и
не любили Руточку. Вы, специалисты по контактам с самыми что ни на есть
невероятными разумными субстанциями, потерпели провал в контакте с обычным
человеком. Прокололись! Простите, но это свидетельствует о вашей
профессиональной некомпетентности.
— Так уж и сразу, — желчно проговорил Энграф. — Конечно, все мы несколько
увлечены своей работой, но в ксенологии ничего не добьешься без полной
самоотдачи. Как и во всяком серьезном деле, между прочим. Каждый из нас
находится на своем месте и. что вполне естественно, требует уважения к плодам
своего труда, Мы — ксенологи. а Руточка — эколог...
— Она ваш труд, насколько мне известно, уважает, — вставил Кратов
— И не вам судить о компетентности. — сказал Энграф наставительно. — Моей
и чьей бы то ни было. Вы здесь без году неделя, вы еще мальчик...
— Стоп. — оборвал его Кратов. — Договоримся на пороге. Я вам не мальчик.
Если я здесь, на Сфазисе. значит — я ваш коллега и требую к себе
соответствующего отношения. А если вы имеете в виду мой возраст, то вам придется
смириться с тем обстоятельством, что я стану называть вас дедушкой!
Энграф даже дышать перестал от негодования. Он сцепил длинные пальцы в
замок так, что они побелели, но совладал с собой.
— Хорошо, — выдавил он. — Согласен. Тут вы, как ни досадно, правы.
— Вот вы обиделись, что я не пришел к вам за советом, — сказал Кратов. — Л
часто ли к вам обращаются другие? Например, знаете ли вы, где сейчас второй
секретарь представительства Жан Батист Рошар?
— Болтает со своим плазмоидом, вероятно, — ответил Энграф
пренебрежительно.
— Вполне предположимо... Но еще более вероятно, что в данный момент он
рыщет по огороду в поисках Руточки, чтобы она сготовила ему обед.
Энграф поспешно глянул в окно. Он увидел нелепую в своей хламиде долговязую
фигуру Рошара, в позе огородного пугала замершую над огуречными грядками.
— А может быть, вы знаете, о чем он болтает с плазмоидом? — осведомился
Кратов. — А где пропадает целыми сутками Фред Гунганг? А чем занят Бурцев, этот
персонаж местного фольклора, который вообще здесь не появляется? Чем занят хотя
бы один из сотрудников вверенного вам человеческого сообщества?
Энграф конфузливо покусал губы.
— Бездельников здесь нет, — пробормотал он.
— Коллега Рошар испытывает на плазмоиде свою экспериментальную методику
организации инконтактных связей посредством среды образов и понятий высшей
математики. Занятно, спору нет, но в это время обострилась ситуация в
ксенологической миссии Клермона, которая ведет переговоры с обитателями системы
Пирош-Ас о совместной добыче ценных минералов для земной медицины. Миссия
подконтрольна Рошару, и там нет ксенологов классом выше четвертого, потому что
никто не ждал сложностей. Я был там два часа назад, кое-что мы придумали, но
нужна срочная поддержка... Коллега Гунганг участвует в ипостаси посредника в
любопытном многоступенчатом контакте. Между тем, в подконтрольной ему группе
профессора Дзиро Тамия царит уныние, потому что аборигены планеты Пратамра
саботируют контакт. А ведь они владеют секретом выращивания знаменитого
хлебного куста
, который нигде, кроме Пратамры, доселе не произрастал. Кстати,
я оттуда прихватил с собой корзинку... Коллега Бурцев канул в небытие,
внедрившись в племя примитивных гуманоидов Вериты, а на
Черной Кобре
он был не
более получаса и позабыл там несчастную Мавку, обрекая тем самым Полкана на
одиночество. Что ему до переживаний какого-то там Полкана?! Слава богу, за ней
был хороший присмотр... Я уже слетал и доставил Мавку в Парадиз, можете не
хвататься за браслет... И кстати, вы разгадали смысл того послания с
Винде-Миатрикс III?
— Нет, — еле слышно сказал Энграф, — Не успел...
— Потому что сегодня ночью его расшифровала работавшая независимо от вас
группа интегральных когитров Западно-Уральского филиала Академии наук, не так
ли? Да-а... — протянул Кратов укоризненно. — А вы бились над ним... точнее,
бездарно убили на него целую неделю своего драгоценного времени!
— Вы и это знаете, — криво усмехнулся Энграф. — Уж лучше бы вам заняться
вверенным вашему попечению стационаром Горчакова!
— Я и там был, — заявил Кратов. — У них полный порядок. Настолько полный,
что от скуки мухи дохнут.
— Неужели вы успели столько натворить за одно утро? — спросил Энграф
недоверчиво.
— Ничего фантастического здесь нет. Главное — не сидеть сложа руки, не
уговаривать самого себя: мол, все едино не успеть...
— Нет, вы не мальчик, — произнес Энграф задумчиво. — Вы, коллега,
дьявольский коктейль из звездохода, плоддера и ксенолога, с явным преобладанием
первых двух компонент! Как ни огорчительно, вы опять оказались правы. Да, я
увлекся, потерял время... Но ведь это же было зверски интересно! И то, чем
заняты Рошар и Гунганг, тоже интересно! Интересно даже мне! Как этим не
увлечься, не позабыть обо всем на свете?! Разве вы никогда не шли на поводу у
собственного любопытства?
Кратов неопределенно пожал плечами.
— Разумеется, мы очень легко стали поддаваться на собственные уговоры, —
продолжал Энграф. — Особенно убедительно действует довод, что-де годы уже
немалые. Преподлейший, должно заметить, довод!.. Человек начинает дряхлеть
именно в тот момент, когда впервые согласится с мыслью о своей старости. Да,
мыслить, оценивать, анализировать — это мы здорово умеем. А ведь зачастую
необходимо отложить всяческие рефлексии на потом и как следует пошевелить
конечностями! Успевать, а не искать индульгенций собственным опозданиям! Как вы
находите, коллега?
— Григорий Матвеевич, — сказал Кратов вкрадчиво. — Хочу поставить вас в
известность, что на время отпуска госпожи Скайдре вам придется возложить на свои
плечи бремя прополки и подвязывания виноградных кустов.
— Как это? — насупился Энграф.
— Очень просто, — пояснил Кратов с охотой. — Руками и мотыгой. Экология —
хозяйство хлопотное, так что всем хватит забот. К примеру, я иду, — он тяжко
вздохнул, — принимать роды у козы Машки.
Интерлюдия. Земля
Наполовину распавшаяся, вросшая в землю хижина стояла на угоре, а со всех
Сторон к ней подступали древние деревья. Стволы облеплены были чем-то, что
производило впечатление болезни, мертвенности: не то тысячелетним лишайником, не
то ослизлыми лохмами отставшей коры. Такие же нездоровые лохмы свисали и с сырых
бревен, из которых сложены были стены хижины. Одного взгляда было достаточно,
чтобы понять: здесь никто не жил, и очень давно. Возможно, последние три-четыре
века.
Кратов подождал немного и молодцевато перекинул ноги через бортик гравитра.
Он тотчас же ушел по колено в какую-то мерзкую труху и, высоко поднимая колени,
поспешил выкарабкаться на более надежное место. Машина стояла, утонув в этой
трухе по самое брюхо.
— Сон Духов, — пробормотал Кратов.
Пожалуй, он чересчур тщательно счищал с брюк налипший тлен. Со стороны
могло показаться, что он взволнован. А этого под посторонним взглядом вовсе не
хотелось...
— Ты волнуешься. Кратов, — тотчас же безжалостно сказала Рашида.
— Я живой человек, — буркнул он под нос и осторожно, выбирая самые твердые
участки этой в сто слоев заваленной гнилыми пластами земли, двинулся к хижине.
— Там есть тропинка, — промолвила Рашида вдогонку.
И он сразу же увидел тропинку. Вернее — слабый, призрачный след чьих-то
усилий протоптать след в этой мертвечине. Этот призрак тропинки вел
прямо до крыльца — пары рассыпавшихся ступенек.
— Мерзкое место: — произнес Кратов. Теперь он поймал себя на том, что
голос его звучит излишне громко. Этот лес, эта мертвая земля, эти деревья-зомби
и эта хижина — разлагающийся труп жилища — все будило в нем неясные колебания и
даже страх. Он никогда и ничего не боялся на Земле. До этой минуты... — Того и
гляди, выползет баба-яга. И задаст нам жару своей клюкой.
Он нагнулся и подобрал бог весть как очутившуюся здесь палку почти в
человеческий рост, отполированную догола, желтую, словно из слоновой кости.
— Вот и клюка, — промолвил он с нервным оживлением.
— Кратов, Кратов... — сказала Рашида. — Ты боишься.
Он обернулся. Рашида сидела на верхней ступеньке трапа и спокойно курила.
На ее смуглое лицо падала густая, почти непроницаемая вуаль теней от сплетенных
крон, и под этой вуалью ясно светились одни только огромные, пронзительно-синие
глаза.
А ты все так же беспощадна
, — подумал Кратов. Вслух же согласился:
— Пожалуй... А это часом не твоя клюка? Удивительно, однако все душевное
смятение тут же выветрилось напрочь.
— Хорошо, — сказал он, собираясь с мыслями. — Прочь детские игры... Стас!
— крикнул он в черный провал окна. Я пришел.
Рашида за его спиной коротко рассмеялась.
— Он тебя ждет не дождется! — сказала она.
— Это была дань учтивости, — проворчал Кратов. — Стас, выходи. Или
позволь войти нам.
Хижина молчала.
— Тогда я иду без приглашения!
Он с величайшей осмотрительностью поднялся на крыльцо, не вызывавшее у него
ни малейшего доверия. Доски запели, прогнулись, но сдюжили. Толкнул обшитую не
то кожей, не то грубой просмоленной тканью дверь — та распахнулась с
сатанинским визгом.
— Мы опоздали, — сказал Кратов. — Здесь никого нет.
В запустеньи,
увы, столько лет уж
жилище!
И вестей о себе,
кто здесь жил, — не дает...
Ты знала это?
— Нет, — услышал он голос Рашиды прямо у себя за плечом. — Но ожидала
чего-то подобного.
— А я знал. Мы еще только приземлились, а я уже знал, что никого здесь не
встречу. Если помнишь, нас двадцать лет назад учили воспринимать эмо-фон.
— Что?..
— Эмоциональный фон. Сейчас его так называют... из экономии фонетических
усилий. Так вот, я слышал лишь твои эмоции.
Твои мысленные насмешки, за которыми ты прячешь собственную слабость
, —
про себя прибавил он.
— Чего же ты боялся? — спросила Рашида. Кратов подумал.
— А бес его знает, — сказал он.
— Зачем кричал всякие глупости?
— Вопрос тому же адресату... Наверное, я опасался, что за эти годы Стае не
забыл, как глушить свой эмофон.
— А он и не забыл. Он ничего не забыл...
Женщина миновала его и уверенно прошла вперед. Протянула руку куда-то
вверх, — звонко щелкнуло, и в дальнем углу прихожей вспыхнул слабый желтоватый
фитилек. Осветилась и вся хижина, хотя проку от этих тужащихся из последних сил
язычков искусственного огня было чуть-чуть.
— Вот, — неопределенно сказала Рашида, касаясь ладонью иссохших вязанок
душистых трав, что были некогда развешаны по стенам и забыты.
Они вместе вошли в единственную комнату. Под ногами хрустела нанесенная
ветром земля, в которой ощущались какие-то осколки. На грубом деревянном столе
тоже лежал слой земли.
Кратов смел ладонью мусор со скамьи и сел, поставив палку рядом.
— Наверное, я что-то должен сказать? — спросил он. — Что-то
приличествующее моменту?
Рашида медленно, будто сомнамбула, бродила по этому пустому, нежилому,
изначально непригодному для человеческого обитания помещению. Дотрагивалась до
чудесно уцелевших вещей — глиняная ваза... распухшая от сырости старинная книга
в толстом, утратившем всякий цвет и форму переплете... скомканная и небрежно
брошенная в угол тряпка, в которой с трудом угадывалась мужская куртка вышедшего
из моды покроя.
— Здесь он прятался от всего мира, — сказала Рашида. — От всей вселенной.
Совершенно один. Всегда один.
— По-моему, он был здесь не первый, — сказал Кратов.
— Ты прав. Этот дом всю свою жизнь только и тем и занимался, что укрывал
беглецов. Здесь непроходимая тайга. Сотни километров забытой богом и дьяволом
тайги. Стена сросшихся воедино издыхающих и попросту больных деревьев.
Неразрывное кольцо мертвых, источающих трупный газ болот. И посередине — этот
островок сухой и тоже умирающей земли. Здесь тысячу лет прятались беглецы.
Преступники, каторжане, иноверны... Те, кто добирался до этого угора,
становились недосягаемыми для преследователей.
— Кто мог преследовать Стаса Ертаулова? — пожал плечами Кратов. — Какой
закон он преступил, что решил прятаться от вселенной?
Рашида не ответила. Она опустилась на колени, подняла какой-то небольшой
предмет и зажала его в кулаке.
— Наивно все это, — продолжал Кратов. — Таиться от вселенной — в хижине
посреди сибирской тайги. Все равно, что от детских кошмаров под одеялом...
— Стае это понимал, — сказала Рашида. — Он знал, что это всего лишь
одеяло. Но ему как раз и нужно было одеяло.
— Наивно, — повторил Кратов. — Ты не пряталась. Я не прятался. А он...
— Что касается тебя, — усмехнулась Рашида, — ты, по обыкновению своему,
будучи тяжелой машиной-танком, органически не умея и ненавидя отступать, попер
на вселенную в лобовую атаку. И она, выждав момент, все же отшвырнула тебя сюда,
на Землю. Чего бы ты себе ни воображал...
— Это я сам решил вернуться. И совсем ненадолго. Я в любой момент — хотя
бы и сейчас, — могу взнуздать Чудо-Юдо, и только меня здесь и видели!
— ...какие бы оправдания ни придумывал. Они замолчали.
— Сядь, пожалуйста, — попросил наконец Кратов. Рашида приблизилась.
— А ты не боишься, что я тебя укушу? — спросила она с иронией. — Когда-то
ты ненавидел быть рядом со мной.
— Это было очень, очень и очень давно, — возразил Кратов. — Миллионы лет
назад. Примерно при динозаврах. В общем, до того еще, как построили эту хижину.
— Мне кажется, ее никогда не строили, — промолвила Рашида. — Она просто
родилась из этой земли. Выросла, как... как ядовитый гриб.
Рашида села на скамью, ее плечо касалось плеча Кратова. Он чувствовал тепло
ее тела, запах ее кожи и спутанных черных волос...
Что происходит? Что я делаю,
черт подери? Зачем?!
— Рашуля, — сказал он. — За эти миллионы лет я перестал бояться женщин.
— Что? — спросила она рассеянно.
— Так, пустяки, — улыбнулся он. — Я не о том... Ты — сорвала меня с места,
протащила за собой через половину мира. Вот мы здесь. И что же? Зачем это?
Застать Ертаулова ты всерьез не надеялась. По меньшей мере лет пять здесь никто
не обитал. Наверное, ты хочешь сообщить мне нечто важное?
— Я не знаю, чего хочу. Вот уже двадцать лег не знаю. Раньше, кажется,
знала. А теперь хочу всего, и все мне смертельно наскучило. Нечто важное... Что
может быть важным в этом мире? Что важно для тебя? Ты можешь это сказать?
Кратов принужденно засмеялся.
— Два месяца назад, безусловно, мог, — произнес он. — Еще неделю назад
сформулировал бы... с оговорками. А сейчас... Сейчас мне важно то, что ты рядом
и что мне это нравится.
— Ты чертов бабник, Кратов! — с притворным ужасом воскликнула Рашида и
отстранилась. — Эта проклятая Галактика растлила тебя! — Она обратила к нему
слабо озаренное мигающим желтым светом лицо, на котором полыхали глаза — два
синих огня. В уголках этих огней отчетливо видны были морщинки. — Эдак ты на
меня набросишься и чего доброго овладеешь.
— Не наброшусь, — пообещал Кратов. — Пока что ты ведешь себя хорошо. Но
упаси тебя боже хотя бы жестом, хотя бы взглядом подать мне повод...
— Какой повод тебе еще нужно! — Рашида сердито всплеснула руками. — Что вы
там, в Галактике, нынче называете
поводом
? Я уже сделала достаточно глупостей,
чтобы любой нормальный земной мужчина обратился в дикого зверя, сорвал с меня
одежды и повалил на пол.
— Я нормальный земной мужчина. И ни при каких обстоятельствах не повалю
тебя на этот мерзкий, засвиняченный пол. Будь здесь шелковые простыни, я уж, так
и быть, озверел бы... И все же мне кажется, мы прилетели сюда за другим.
— Твои ощущения тебя не обманывают, звездоход.
— Ты знала, что Стаса здесь не будет. Но втайне надеялась его увидеть. Мы
трое должны были встретиться и о чем-то говорить. О чем-то крайне важном для
тебя и Стаса, но о чем я до сих пор не подозревал.
Рашида молча кивнула.
— Это важно — дьявол, в сотый раз говорю это слово! — важно только для нас
троих? Или для всех?
— Если ты имеешь в виду это самое... Галактическое Братство...
— Я имею в виду именно это, — с легким раздражением сказал Кратов.
— ...то, возможно, окажешься прав. Но...
— Но?
— Но я могу преувеличивать. Я обычная женшина. Не слишком умная, совсем не
храбрая, со всеми мыслимыми женскими слабостями. Я могу придавать значение
пустякам и упускать из виду главное. Стае мог бы сказать тебе больше.
— Хорошо, он скажет. Позднее. Л теперь ты скажи то, что хотела сказать.
— Ты рассчитываешь отыскать его? — удивилась Рашида.
— Рассчитываю. И непременно найду. Пусть не надеется ускользнуть! Тоже
мне, иголка в стоге...
— Это невозможно. Даже для тебя, Кратов. Твой ииозвездный опыт для этого
не годится.
— Ты же сумела сделать это. Лицо Рашиды застыло.
— Как давно вы встретились? — спросил Кротов. — Сразу же после... после
возвращения на Землю или спустя какое-то время? И как давно расстались?
— Ты знал и это, — сказала Рашида. — Ты знал это сразу. А я надеялась
поставить тебя в тупик. Потрясти, вывести из равновесия... хотя бы раз в жизни.
— Можешь думать что угодно, но я не танк. И меня нетрудно вывести из
равновесия. Но сейчас действительно не тот случай. Я догадался обо всем... ну,
почти обо всем... в день нашей встречи. Тогда, во дворце Милана Креатора.
— С тобой еще была маленькая смазливая обезьянка, — Рашида
пренебрежительно скривила пурпурные губы. — Твоя дочь?
— Моя женщина, — терпеливо сказал он. — У меня нет детей... кажется. А
догадался я потому, что твой отец меня узнал.
— Узнал? Как?! Он никогда не видел тебя прежде!
— Милан — человек не от мира сего, но не стоит преуменьшать его
способности к анализу. Ему было известно, что с тобой в полет отправилось еще
трое. Ты не рассказывала — он узнал от других. Про твой последний полет он знал
многое. Должно быть, хотел уяснить, что же так подкосило тебя... Пазура он сразу
отмел — тот был почти одних с ним лет. Оставались двое — твои ровесники.
— И он сразу угадал, который из двоих стоит перед ним. С маленькой
смазливой обезьянкой, годной, ему в дочери...
— Все куда проще, Рашуля.
— Я забыла, с кем имею дело, — сказала она с усмешкой. — Звездоход. Ас.
Плоддер-сорвиголова. Космодипломат по имени Галактический Консул...
— Я вижу, ты не упускала меня из виду! Или это Стае следил за моей
карьерой? — Рашида молчала, и он продолжил: — Милан, с его врожденной
деликатностью артиста-интеллектуала, не смог бы обвинить незнакомого человека, а
потом вышвырнуть из дома без веских на то оснований. Проницательным его не
назовешь. Он ТОЧНО ЗНАЛ, кто я такой. Потому что Стае Ертаулов был известен ему
в лицо. Он бывал в вашем доме. Бывал настолько часто, что рассеянный старик
запомнил его в лицо.
— И не забыл за десять лет, — вздохнула Рашида. — Десять лет... Все верно,
звездоход. Мы были со Стасом вместе. Сколько это длилось? Года три, четыре... Не
припомню. Только это не я нашла его — я не сумела бы, да и не пыталась. Я ничего
не пыталась в те дни, разве что умереть... Он пришел сам, из ниоткуда. Это был
союз двух изгоев. Ничто, кроме боли и воспоминаний, — для нас это были синонимы
— нас не соединяло. В конце концов, это стало невыносимо.
— И он ушел?
— Да, так же внезапно, как и явился. Туда же, откуда возник.
— В эту хижину?
— Здесь он обитал... иногда. Назначал мне встречи, Уже после того, как мы
расстались. Иногда я прилетала. — Рашида разжала кулак. На ладони лежала большая
перламутровая застежка в виде китайского дракона, инкрустированная жемчугом —
местами горошины выпали. — Чаще всего — нет. Последний раз он звал меня года два
тому назад. Я не прилетела.
— Ужасно, — не удержался Кратов. — Обитать — здесь? Стасу?! Он больше
всего на свете ценил комфорт, уют и общение...
— Ты говоришь о прежнем Стасе. Но из полета мы все вернулись другими.
— Ты была несчастна с ним?
— Ты все забыл, Кратов. Я была бы счастлива только с тобой. И то —
двадцать лет назад. А со Стасом... Может ли быть женщина счастлива с мертвым?
— С мертвым?!
— Он сам называл себя так. Иногда на него находило, как будто он терял
рассудок. И тогда он говорил много, бессвязно, путая значения слов... Он почти
не спал. Я не видела, чтобы он ел... Он и тебя называл мертвецом, Кратов!
— Бред! — Кратов вскочил. — Бред собачий!
— Ты ешь человеческую пищу, Кратов? — По щекам женщины текли слезы. — Ты
спишь по ночам?!
— Иногда я даже храплю! — рявкнул он.
Рашида закрыла лицо ладонями.
Он опустился перед ней на колени, прижал к себе — как тогда, двадцать лет
назад, на гибнущем посреди безмерности и безвременья космическом корабле.
— Прости, что я смалодушничал тогда... на лестнице вашего дворца.
— А я — то подумала — раньше, — всхлипнула Рашида. — Помнишь?
Берег
Потерянных Душ
... вечер, море, рассохшаяся лодка...
— Теперь я сильнее стану верить приметам. Намедни паучок наколдовал мне
весточку. И я получил сполна. — Мы должны встретиться, Рашуля. Все трое.
— Ну, мне от тебя не скрыться, — усмехнулась она сквозь слезы. — И не
пытайся мне внушить, что это я подняла тебя из твоего монгольского логова. Что
это я заставила тебя лететь с одного края света на другой. Да, я позвала тебя.
Еще бы! После того, как ты сделал так, что я не могла тебя не позвать! Я
надеялась забыть тебя навсегда... Черта с два! Как и не было этих двадцати лет
поврозь! Я боялась, что сойду с ума после той встречи, я не могла спать, не
могла ни о ком думать, кроме тебя, ты засел в моем мозгу, как заноза...
— Ты чересчур мнительна, — сказал он отвратительно фальшивым голосом.
— А Стае... Ты помнишь его мальчишкой. Болтливым, веселым, беззаботным. Он
мог бы таким остаться, если бы не тот страшный полет. Ты не в состоянии
вообразить, каким он стал. Это не бред, это — безумие... Наверное, возможны две
вещи. Либо ты совершишь невозможное, какое-то чудо, и разыщешь его. Я не знаю,
как ты это сделаешь. Он может скрываться там, где никто и никогда не искал
другого человека. Господи, он может лежать в гробу, в склепе, как... как вампир
в ожидании жертвы!.. Либо он сам захочет встречи с тобой. Во что я верю еще
меньше.
— Похоже, ты пытаешься меня запугать, — нахмурился Кратов.
— Костя, Костя... — Рашида тихонько вздохнула в его руках. — Нас было
четверо. Мы думали: это будет рутинный полет, мы вернемся домой и заживем
счастливо. А по нам прокатилось нечто тяжелое, ужасное, убийственное. Смяло наши
тела, растоптало судьбы. И укатилось дальше, своей непонятной нам дорогой. А мы
остались раздавленные. И честно делали вид, будто мы неотличимы от тех, в чей
мир возвратились. Пока хватало сил на этот маскарад. Но вот силы иссякли...
Одного я не пойму, — голос ее дрожал, в нем слышались и отчаяние, и злость, и
зависть. — Отчего мы стали калеками, а ты — невредим?!
— Не знаю, — сказал Кратов. — Не знаю... Наверное, даже для такой силы,
как злой рок, я слишком твердый камешек.
— Господи, ты так говоришь и даже не рисуешься! — негодующе вскричала
Рашида. — Потому что это чистая правда: тебя нельзя раздавить... Но мы-то — нет!
Мы оказались сделаны из хрупкого материала! Даже Пазур — отчего, ты думаешь, он
умер? От старости?! Ему не было и ста!
— Ты и с ним встречалась?
— Я... провожала его. И бросила горсть земли в его могилу. Стае не пришел.
Ты тоже. Тебя никогда не было рядом, когда ты был нужен. Ты не помог никому из
нас. Только себе самому. — Рашида внезапно успокоилась и проговорила ровным
голосом: — Ладно, и на том спасибо. Может быть, от этого еще будет какая-то
польза... этой твоей Галактике. Если бы мы все умерли, перегорели, спятили —
какой был бы смысл в том нашем полете?
— Ты думаешь, какой-то смысл все же был?
— Без сомнения. Мы просто не увидели его. Или еще не поняли. Быть может- и
никогда не поймем. Ты-то хотя бы в состоянии это сделать. И даже стараешься.
— Стараюсь, — сказал Кратов уныло. — Изо всех сил.
— Что это шумит? — спросила Рашида, подняп голову. И, словно вспомнив,
сама себе ответила: — Дождь.
— Гроза. Слышишь — громыхает?
— Нет, не слышу, — промурлыкала женщина.
Он осторожно убрал руки с ее плеч и поднялся с колен.
— Куда ты?
— Кажется, мы оставили гравитр открытым. Ничего хорошего не будет, если
придется возвращаться в мокрой кабине, на сырых креслах.
— Да пропади они, эти кресла! — возмутилась Рашида.
Кратов подумал.
— Нет, так нельзя, — сказал он как можно более уверенно.
И направился к двери.
— Только посмей сбежать на этот раз! — бросила ему вдогонку Рашида.
Что было бы очень и очень разумно. — мысленно ответил Кратов, выходя на
крыльцо. — Потому что я, кажется, знаю, чем все кончится. А самое-то подлое:
кажется, хочу этого...
Крупные капли дождя, пробившись сквозь хвойный полог, охлаждали его
пылающее лицо. Он с огромным нежеланием ступил на скользкую, хлюпающую тропку.
Сделал пару шагов.
И остановился.
Во-первых, кабина гравитра была закрыта. То ли Рашида, покидая ее,
захлопнула дверцу, то ли неглупая машина сама сообразила и обо всем
позаботилась. А во-вторых...
Кто-то был неподалеку. Метрах в десяти, за непроглядной стеной деревьев. Не
волк, не медведь, никакой Другой лесной зверь, по неосторожности выбредший к
пусть необжитому, но все же враждебному людскому месту. Не древний таежный,
накликанный старцем Серапионом дух, что вдруг продрал глаза, дабы поглазеть на
тех, кто потревожил его сон. Нет... Это был человек (Кратов, сосредоточившись,
вслушался), мужчина... и все его эмоции были умышленно и умело приглушены.
То есть, не имей Кратов за плечами двух десятков лет практики и по меньшей
мере десятка лет практики повседневной и углубленной, ничего бы он не услышал.
Но все это за его плечами было, и в избытке, и он отчетливо воспринимал эмофон
пришельца и даже выделял в нем одну доминирующую компоненту.
НЕНАВИСТЬ.
Ежась от заползающих за шиворот ледяных капель пополам с такой же ледяной
ненавистью, Кратов расчетливо шагнул с тропинки в сторону. Толстая ветка,
трухлявая внутри, влажно хрупнула под его ногой.
На место ненависти пришли растерянность и раздражение. Невидимый гость не
хотел уходить. Возможно, ему некуда было идти. Но еще меньше он хотел
встретиться здесь с посторонними.
Кратов стиснул зубы и обратил лицо к этой слабой волне противоречивых
эмоций.
Стас... это я... я пришел... я жду...
Он сделал над собой усилие и изгнал из своих мыслей всякую тень страха и
сомнений. Если тот, в десяти метрах за деревьями, способен хотя бы на малую долю
того, что умел когда-то... а он должен быть способен, его учили, и такое никогда
не забывается невозвратно... то он услышит. И поймет.
Стас... я жду... мы должны встретиться...
Источник фона удалялся. Ничего нельзя было поделать. Разве что кинуться
вслед, очертя голову, напролом. Даже рискуя подвернуть ногу или как-нибудь
иначе: повредиться в этой трухлявой топи.
Кратов не сдвинулся с места.
СТАС!!!
Пустота, тишина. Лишь слабый шорох последних дождевых капель, что падали с
кончиков крыльев уже удалявшейся грозы.
Тот, за деревьями, уходил следом за грозой. Кратов поднес руку к лицу —
пальцы дрожали, и вся пука была словно из ваты. Из отвратительной, насквозь
пропитанной дождевой сыростью, слежавшейся серой ваты.
Рашида сидела за столом, придвинув поближе мигавший светильник, и читала
книгу.
— Что так долго? — спросила она, не поднимая головы. — Я уже подумала...
— Глупости, — проворчал Кратов. — Как я могу бросить тебя одну в этом
склепе?
— Разве тебе в новинку? — произнесла Рашида ядовито.
— Гроза кончилась. Гравитр не пострадал. Стас... не пожелал с нами
встретиться. — Женщина внимательно глядела на него сквозь упавшие на лицо черные
пряди. Как сквозь чадру. — И мы можем возвращаться.
—
Надуты паруса, домой проложен курс. Но в прошлом скрылись дом и берег,
нет возврата
, — прочла она.
— Что?
— Это к тому, что никто не может вернуться туда, откуда ушел, — терпеливо
пояснила Рашида. — Ничего нельзя исправить. Надо продолжать двигаться вперед. В
общем, как ты и любишь.
Он приблизился и заглянул ей через плечо:
—
...лишь смутные тени навечно утративших тело грозят нам перстами
вослед, и жить и любить нам велят...
А это что? Я не понимаю.
— Что непонятного? — рассмеялась Рашида. — Мы встретились. А ведь могли и
не встречаться... Прилетели сюда. Ты и я. Никто не выскочил из кабины в самый
последний миг в этом дурацком... как его?.. Абакане. И вот мы здесь. Значит, так
и должно быть, так мы оба хотели. Кратов стер следы дождевых капель с лица.
— Ты меня запутала своими иносказаниями, — промолвил он сердито. — Я-то
думал, прилечу домой, отдохну в простоте и ясности. А тут — ты на мою голову...
— Хорошо, — кротко согласилась Рашида. — Сейчас тебе будет все просто и
ясно.
— Как я и люблю, — усмехнулся Кратов.
— Как ты и любишь.
— У меня есть женщина, — сказал он.
— Для меня она — не препятствие.
— Мне кажется, я люблю ее.
— Тебе это действительно только кажется. Рашида отложила книгу и
встала. Неспешно стянула через голову темно-красный свитер. Взяла его ладони и
прижала к себе.
— Вот и все, Костя, — сказала она шепотом. — Прошлое закончилось. Теперь
ты мой. Теперь нас ждет только будущее.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Злые птицы
Денис не глядя выдернул из шкафа первый подвернувшийся галстук и приложил к
рубашке. Получилось не так гадко, как можно было бы ожидать. А хотелось чего-то
исключительного, запредельного. Хотелось эпатировать. Но не было вокруг
необходимой в таких случаях аудитории. Клавдий, что ли, аудитория?! Скорее,
реквизит...
Он с отвращением препроводил галстук обратно, нашарил в недрах шкафа
атласную ленту и соорудил себе на шее нечто замысловатое и пышное.
В старину
такое называлось даже не галстук, а кажется, галстух
, — подумал он, одергивая
и тщательно разглаживая джемпер.
— Видеть тебя не могу, — сказал он своему отражению в зеркале.
В кают-компании с самого утра — если только не с прошлого вечера! —
воцарился Клавдий. Завалил весь стол своими карточками. Те, что не уместились,
аккуратно разложил по полу, а некоторые даже высветил на экране видеала. Чтобы
повсюду, куда бы ни пал его тусклый взгляд, он неизбежно натыкался на эти
проклятые карточки. Где бы ни возникал Клавдий, он сразу же ухитрялся занять
карточками все свободное пространство. А потом чах над ними, будто Кощей над
златом.
Отчасти Денис достиг желаемого эффекта. Его явление пробудило в Клавдии,
обычно равнодушном ко всяким переменам в окружающей действительности, небывалую
бурю эмоций, как-то: поначалу недоуменное хмыканье, затем оживленное
пофыркиванье, и наконец короткий всплеск хохота, как возникший, так и
прекратившийся совершенно внезапно. Угаснув, Клавдий длинно вздохнул и спросил
загробным голосом:
— Может быть, мы чего-то не понимаем?
Это был ненавистный Денису вопрос. Клавдий задавал его по сотне раз на дню.
Словно ожидал, что его немедля кинутся убеждать в обратном. Он преследовал им
Дениса в бесцельных блужданиях по вымершей орбитальной базе. Но Денис не давал
ответа: для него-то было абсолютно очевидно, что Клавдий попросту ничего не
смыслит в собственной работе. И тот сникал, продолжая перекладывать с места на
место запечатленные на карточках графемы-образы, поступившие на бортовой
детектор с планеты. Их были тысячи, в них можно было утонуть, задохнуться. И
Клавдий тонул, задыхался. На него было больно смотреть, настолько измученным,
затурканным и забитым он выглядел со своей клочковатой бородок недельной
давности, в своем раздерганном черном свитере грубой вязки и в брюках с
пузырящимися коленками.
— Ты бы побрился, — пробурчал Денис, лавируя между россыпями белых
квадратиков. — Все же, Консул прилетает.
— По наши души, — промямлил Клавдий. — А я как был, так и есть на нуле.
Может быть, ты самопроизвольно скажешь, за что они нас невзлюбили?
— Да кому ты нужен... с небритой физиономией! — отчаянным голосом
воскликнул Денис и походя, широким взмахом смел карточки со стола.
Клавдий сопроводил веселое порхание своих сокровищ укоризненным взглядом
запавших глаз. Потом с кряхтением опустился на корточки и стал сгребать графемы
в кучку.
— Что это на тебя нашло? — растерянно спросил он.
Денис тихонько застонал и двинулся прочь.
В последние дни он только и делал, что предпринимал безуспешные попытки
вывести Клавдия из обычного меланхолического равновесия. Ему было стыдно, он
сознавал, что ведет себя безобразно. Однако ничего ему так не хотелось, как
небольшого скандала, простой человеческой свары! Чтобы внести, наконец,
некоторое разнообразие, чуточку соли и перца, в их отношения. Если только можно
назвать отношениями редкие встречи двух мужчин, вот уже несколько месяцев
наглухо запертых в огромной, рассчитанной по меньшей мере на сотню разумных
обитателей, орбитальной базе...
Все эти попытки оканчивались провалом. Клавдий не поддавался ни на
булавочные уколы, ни на откровенное хамство. Это был человек
противоестественного душевного равновесия. Порой Денису казалось: стоит Клавдию
лишь немного возвысить голос в ответ на его выходки — и он падет к нему на грудь
со слезами благодарности и раскаяния.
Но Клавдий молчал и ковырялся в своих карточках.
Человек работает, а я бездельничаю. Безделье порождает порок... Вероятно,
такими и должны быть истинные ксенологи, энтузиасты и подвижники, провалиться бы
им в экзометрию!
— подумал Денис, раздраженным тычком раздвигая створки дверей.
Он тут же остановился и даже слегка попятился.
За его спиной под столом продолжал шумно ворочаться и вздыхать Клавдий. А в
дверях, занимая весь проем, стоял огромный человек в потертых джинсах и
просторной куртке, что была небрежно расстегнута на голой, пятнистой от
застарелых ожогов груди.
Темное от загара лицо пришельца не выражало ровным счетом ничего, а светлые
глаза внимательно изучали творящийся в кают-компании свинарник,
Монумент, — в панике подумал Денис. — Статуя Командора. Пет,
древнегреческий сфинкс. Не египетский, а именно древнегреческий. Сейчас затеет
задавать вопросы, а потом всех съест
Он попытался хоть как-то спасти ситуацию и
тактичным покашливанием упрецить Клавдия, но поперхнулся и раскашлялся не на
шутку.
— Дать водички? — участливо спросил Клавдий и на четвереньках развернулся
лицом к выходу.
Гость задержал взгляд на денисовом
галстухе
и медленно затянул молнию
своей куртки под горло.
— Здравствуйте, — сказал он бесцветным голосом. — Меня зовут Константин
Кратов. — Он внимательно посмотрел на Клавдия. — Что вы делаете под столом?
Играете в тянитолкая?
— Что я делаю? — переспросил Клавдий. — Собственно, ничего особенного.
Видите ли, они не хотят принять нашу миссию.
— Давайте по порядку, — сухо сказал Кратов — Кто — они?
— Альбинцы, — пояснил Клавдий. Помолчав, добавил: — Это такие орниюиды.
Птицы.
— Злые такие птички, — выперхал Денис.
— Злые? — подняв бровь, спросил Кратов. — Из что же они злятся?
— Это в их характере, — выдавил Денис.
Кратов неопределенно хмыкнул, осторожно обогнул Дениса и внезапно присел
рядом с Клавдием, упорно избегавшим вертикального положения. В полном молчании
он подгреб к себе рассыпанные графемы.
Позорище, — лихорадочно соображал Денис.
— Куда бы сгинуть, чтобы никто найти не смог? Нет, теперь-то уж точно спишут на
Землю!
— Что означает этот образ? — спросил Кратов, ткнув пальцем в одну из
карточек.
— Я интерпретирую это как акцентированную угрозу, — солидно заявил
Клавдий.
— Тогда в сочетании с этими двумя образами его следует воспринимать как
угрозу любому кораблю который рискнет пойти на посадку.
— Именно так. Все три графемы поступили на детектор последовательно.
— Это может быть и не угроза, — робко заметил Денис. Он оправился от шока
и решил, что терять ему особенно нечего. — А предупреждение об опасности,
грозящей кораблям при посадке.
Кратов всем корпусом развернулся в его сторону,
Нет, не сфинкс, — мысленно
решил Денис. — Скорее, броневик. И лицо как башня броневика. Глаза — смотровые
щели с пулеметными дулами внутри...
— Вы тоже ксенолог? — осведомился Кратов.
— Отнюдь, — сказал Денис и добавил с вызовом — Денис Агеев, историк... а
ныне диспетчер орбиталыого комплекса.
— Историк? Странно... Ну, вам-то простительно, — пробормотал Кратов и
снова уткнулся в рафемы.
Денис позволил себе расслабиться.
— Я полагаю, что ксенологическис ребусы не следует решать на полу
кают-компании, — неожиданно провозгласил Клавдий и, умилившись собственной
наглостью, громко фыркнул,
— Пустяки, — невозмутимо возразил Кратов — Ксенологии это безразлично.
Лишь бы присутствовал результат.
Чувствуя себя совершенно выбитым из колеи, Денис прошел к заморгавшему
зеленым глазком при его приближении пищеблоку, нацедил себе стакан минеральной
воды, по температуре близкой к точке ледообразования, и выдул его единым махом.
Недурная картинка, — думал он. — Прибывает на базу Галактический Консул. И
вместо приветственных улыбок и пожеланий успешной работы обнаруживает там двух
идиотов. Один из которых в растерянности сидит под столом, а другой от скуки и
злости изготовился было лезть на стену...
Как он ухитрился причалить так неслышно? Говорят, у него корабль-биотехн,
гибрид звездолета с живой тварью, а на биотехнов автоматика реагирует слабо. Он
просто вынырнул из тьмы мироздания, подобрался вплотную и присосался к
свободному шлюзу, как рыба-прилипала — без мигания позиционных огней, без шума и
лязга металла о металл... Чертова автоматика, надо же так оконфузить
собственного диспетчера! Ну, я ей задам профилактический досмотр!.. Да и сам
тоже хорош! Ждать надо было, сидеть возле приборов, а не слоняться по пустынным
коридорам, не третировать смиренного Клавдия...
И все бы ничего, будь наши дела хоть на йоту успешнее, чтобы было чем
похвастать. Но внизу, на планете с дурацким и поэтическим именем Альбина, живут
разумные птицы, орнитоиды, которые не хотят принять нас в свои братские объятия.
Впрочем, до птиц мне как раз нет никакого дела. В конце концов, я всего лишь
Эпицентр и моя функция — со невозможным радушием встречать и провожать всех
прибывающих и убывающих. Если, конечно, они намерены наниматься работой, а не
совать нос в мою трудовую биографию.
Он повторил операцию с леденящей минералкой и понял, что настало самое
время поболтать с Маринкой. Маринка дежурила на огромном — не о пример этой
мыльнице — ксенологическом стационаре
Моби Дик
, за пять парсеков отсюда.
Маринке там было хорошо, ее все любили. У нее даже бывал отпуск раз в две
декады, и она улетала на Землю. А он вынужден был сидеть здесь как заклятый в
компании зануды Клавдия. Потому что эти чокнутые орнитоиды до сих пор не
разрешали ксепологической миссии высадку на свою ненормальную планету. На кой
шиш они сдались Клавдию, эти крыломашущие мизантропы? На кой шиш они сдаюсь
Топу, который улетел, и Кратову, который прилетел? И ему, Денису, который всеми
фибрами души рвался отсюда улететь, а вместо того застрял здесь безвылазно и
безнадежно?!
— Я бы хлопнул дверью, — проворчал он.
— Сделай милость, — сказал Клавдий.
— Не в том смысле. Я бы на вашем месте демонстративно прервал контакт и
скрылся во мраке. В Кодексе о контактах предусмотрено свертывание переговоров в
случае нежелания одной из сторон развивать их.
— Уж не штудируете ли вы на досуге Кодекс о контактах, господин Агеев? —
спросил Кратов с некоторым любопытством в голосе.
— Видишь ли, Денис, — забубнил Клавдий. — Во-первых, насчет места. Каждый
из нас находится на своем месте, а не занимает чужого...
Виват, Клавдий! — мысленно зааплодировал Денис. — В присутствии Консула
ты обнаруживаешь наклонности к иронии. Да ведь это не что иное, как
акцентированный пинок мне под задницу, чтобы я не совался в умные дела!
— Во-вторых же, — продолжал Клавдий, — среди графем, то бишь образов,
зарегистрированных нашим детектором, нет ни одного, указывающего на нежелание
орнитоидов развивать контакт. Напротив: они и рады бы всей душой, но... Есть в
ксенологии такое понятие —
табу
. Непоясняемый запрет — например, как следствие
какого-нибудь предрассудка. Либо потому, что объяснение самоочевидно для тех,
кто означенный запрет налагает. Так вот, альбинцы отчего-то табуируют высадку на
их планету. Обычно табу не препятствуют нормальному ходу контакта. Но их
понимание необходимо для формирования адекватных представлений о менталитете
партнера. И пока мы не разберемся с этим табу на высадку, полноценного контакта
не получится.
— А что, если они действительно злые? — недовольно спросил Денис.
— Я догадываюсь, куда вы клоните, коллега, — откликнулся Кратов. — В
Кодексе наложено более жесткое ограничение, нежели упомянутое вами. Там
говорится, в частности, что следует уклониться от контакта в случае любых
попыток одного из партнеров немотивированно ограничить свободу действий другого.
Денис красноречиво развел руками. Уклонение от контакта его вполне
устраивало. В результате он мог бы хоть на время оставить опостылевшую комнату
по левому борту орбитальной базы и вырваться в отпуск вместе с Маринкой.
— Но, — сказал Кратов, — в истории земной ксенологии не было еще
прецедента осознанной попытки с недобрыми намерениями ограничить нашу свободу
действий. Конечно, конфликты порой возникали. Однако порождались они лишь
неверной интерпретацией поведения одной из сторон. Широко известен казус
Винде-Миагрикс 111.
— Как же. — фыркнул Клавдий,
— Там вообще дошло до нападения на темной корабль! А потом выяснилось, что
планета нашпигована самонаводящимися ракетами, не демонтированными со времен
последней мировой войны. И обитатели ее, вполне дружески настроенные, из кожи
лезли, чтобы уведомить нас об опасности. Но одна ракета все же сорвалась..
— И что дальше? — хмуро спросил Денис.
— Потом мы им помогли. Направили на планету взвод Звездного Патруля, и те
при помощи зондов-автоматов вынудили раскрыться все ракетные шахты.
— И их содержимое тотчас же стало взрываться, превращая несчастную планету
в радиоактивную пустыню? — исторг наружу весь свой сарказм Денис.
— Отчего же? Патролмены прекрасно знали, с чем имеют дело, и загодя
заморозили все боеголовки, — Кратов выждал паузу и присовокупил: — Когда я
говорю
заморозили
, то в самую последнюю очередь подразумеваю жидкий гелий.
Очень увлекательное было времяпровождение... — Прозрачные глаза его слегка
затуманились.
Стало ясно, что отпуска не предвидится. В отчаянии Денис опорожнил еще
стакан и, булькая содержимым желудка, отправился плакаться Маринке.
— Кстати, коллега... — мягко начал Кратов.
— Клавдий Розепкранц, доктор ксенологии, — многозначительным басом
отрекомендовался тот.
— ...отчего вы небриты?
— Занятно, — сказал Клавдий. — Меня уже кто-то теребил по этому поводу, и
не так давно. Видите ли, я хотел бы отпустить бороду. Я еще ни разу не видел
себя в бороде. Поиски, разнообразия.
— Это отклонение от стереотипа.
— Да...
Отклонения от стереотипа в облике субъекта, участвующего в
контакте, могут воспрепятствовать его нормальному протеканию
. Но ведь это
касается непосредственного контакта, который в нашей ситуации пока невозможен.
— Он может стать реальностью в любой момент.
— Полагаю, к этому моменту я успею избавиться от бороды. — Клавдий уныло
вздохнул. — Если понадобится, и вообще ото всех волос на теле.
— Выдумали тоже, — проворчал Кратов. — Злые птицы... Не бывает злого
разума. Объясните это на досуге вашему историку-диспетчеру.
— Как историк, он может иметь иное мнение на этот счет...
— Как историк, он знает: злым бывает только варварство и невежество.
— А табу на высадку?
— Табу! Вспомним Винде-Миатрикс III. Вспомним Берег Эрона Хиггинса.
Вспомним уйму других казусов. У нас, людей, тоже есть множество табу, и не все
они суть предрассудки. Например, не убивать себе подобных.
— Как раз это табу в свое время охотно нарушалось, — хмыкнул Клавдий.
— В периоды аберрации нравственности! Варварство и невежество. Сои разума,
который порождает чудовищ... Вы слыхали о сумасшедшей цивилизации Аафемт с
планеты Финрволинауэркаф?
— А кто не слыхал? — пожал плечами Клавдий.
— Я гам был трижды...
— А кто этого не слыхал?
— Вот там, например, нет табу на убийство себе подобных... Практически все
табу являются продуктами своего времени и своей культуры. И нарушения их в
период актуальности воспринимаются как преступления против нравственности.
— Стало быть, намереваясь опуститься на планету из космоса, да еще на
искусственном летательном аппарате, мы выглядим в глазах орнитоидов
беспардонными извращенцами, — снова развеселился и зафыркал Клавдий. — И это
наверняка связано с их способностью летать!
В эту минуту Денис находился напротив экрана, откуда на него участливо
глядела своими изумительно черными, слегка раскосыми глазами красавица Маринка.
Гордость ксенологического стационара
Моби Дик
, на связь с которой мечтали
выйти все диспетчеры окрестных орбитальных баз и миссий. Но Денис пользовался
исключительным правом изливать Маринке изболевшуюся душу. И на то были веские
причины. Так, по крайней мере, он считал.
Он положил руки на рамку видеала. Это помогло ему вообразить, будто он
приобнимает Маринку за плечи. В реальной обстановке вряд ли она позволила бы ему
подобную вольность, но расстояние в пять парсеков многое упрощало. На смуглых
плечах девушки блестели капельки воды — Маринка только что вдоволь набултыхалась
в бассейне. Потому что на стационаре был свой бассейн. И Денис отчаянно
завидовал тем, кто плавает в этом бассейне вместе с Маринкой. Она явилась на
вызов, даже не успев одеться и высушить волосы. Милая, черноглазая русалка...
Сейчас Денис хотел бы пожаловаться ей на злой рок, преследующий его по
пятам с тех пор, как он очертя голову кинулся следом за Маринкой в Галактику, в
диспетчеры — а был согласен даже в младшие подметалы, если бы только в районе
Моби Дика
нашлась такая должность. Затем он пожаловался бы на Клавдия, который
не интересуется ничем, кроме своих разлюбезных пташек. На самих злокозненных
птиц, которые не допускают ксенологов на планету. На Галактического Консула, что
заявился к ним на базу и наверняка всем устроит разгон:
Вешаться, шагом —
марш!.. Как висите, олухи?!
И, несомненно, больше всех влетит Денису. За то,
что он, историк, просочился в диспетчеры правдами и неправдами, а особенно
последними.
И он изо всех сил хотел бы отдалить тот момент, когда по традиции, в
завершение их бесконечных разговоров, ему придется сказать:
Я хочу к тебе
. И
услышать в ответ обычное:
Продолжай хотеть...
Планета Альбина — под этим именем она фигурировала в земной ксенологии —
была открыта разведывательным зондом-автоматом еще в 103 году. Цивилизация
Аскарвуоф, пославшая зонд и потому обладавшая исключительными правами на
колонизацию, нарекла планету, естественно, по-своему, но особенного интереса к
ней не проявила. Вся полученная информация об Альбине была передана в
Галактическое Братство. Более тщательное изучение картограмм планеты скоро
позволило сделать вывод о существовании там развитой биотехнологической
культуры. Вопрос о колонизации, таким образом, сразу отпал.
Зато немедленно возник естественный вопрос об интеграции этой новой
культуры в Братство.
После тактичного орбитального зондирования ноосферы Альбины были
расшифрованы перехваты местных информационных потоков. Альбинцы оказались
разновидностью высших форм птицеподобных. Что являлось изрядной редкостью среди
традиционных классов разумных рас, к каким относились инсектоиды, рептилоиды и
гуманоиды всех типов. По одной из гипотез, альбинской фауне изначально была
присуща троичная осевая симметрия, характерная, в частности, для земных
насекомых. Однако шестилапые ящеры и теплокровные, полностью господствуя на
суше, все же не эволюционировали в разумную расу. Им воспрепятствовал динамично
развивающийся бранч рептилий, у которых ведущая пара конечностей
трансформировалась в крылья. Возник обширный класс хищных птицеподобных, что
безраздельно царили в воздухе и постепенно подавили вес наземные формы. Искра
разума, как это обыкновенно и бывает, вспыхнула не у самых приспособленных
крылатых, которым не было равных в силе и скорости, а значит — не существовало и
стимула к усложнению мыслительного аппарата. Думать, спасаясь от гибели,
сражаясь за продолжение рода, научились мелкие твари, покрытые белыми — под цвет
альбинских известняков — перьями, с плотным, надежно уберегающим от жестоких
полярных морозов пухом. Со второй парой конечностей, снабженных цепкими
подвижными пальцами. В очередной раз в галактической истории рука породила
разум. Эти сильные, ловкие руки, прятавшиеся в густом нагрудном оперении, могли
держать изостренный камень, палку, могли создать любое оружие дли отражения
атак, а позднее — и для уничтожения более крупных, но безнадежно безмозглых
летающих плотоядцев...
На Альбине обнаружена была развитая сеть всепланетных коммуникаций, велись
ирригационные работы, воздвигались циклопические сооружения. Поскольку не было
зарегистрировано никаких свежих или остаточных очагов радиационного заражения,
высказывались предположения, что альбипцы счастливо миновали без каких-либо
пагубных для себя последствий этап утилизации ядерной энергии. Очевидно, местная
энергетика зиждилась на термальных источниках либо на использовании жесткого
излучения светила. Последнего здесь было в избытке.
Советом ксепологов было решено направить к Альбине миссию для установления
контакта. Люди как биологически достаточно близкая к альбинцам раса составили
основу миссии. (Справедливости ради нужно заметить, что немалую роль в этом
сыграла и энергичная политика Фреда Гунганга, тогдашнего куратора близких к
Альбине земных стационаров
Протей
и
Моби Дик
. В его активе тогда еще не было
успешных контактов с орнитоидами... Спустя некоторое время все это свалилось на
плечи Кратову.)
Проследив за созданием на орбите планеты постоянной ксенологичсской базы,
Кратов успел благополучно позабыть о ней за более неотложными делами. Он имел
основания полагать, что никаких осложнений там не предвидится. За минувшие с
момента открытия базы (с непременным разрезанием ленточек, битьем бутылок
шампанского о стены и употреблением оного же внутрь) полтора года он разрешил
два сложных межрасовых конфликта, установил контакт с негуманоидной цивилизацией
биостатов в системе Райская Птица XL (причем впервые в своей практике обошелся
без посредников)... Возвратившись в Парадиз, он вспомнил про Альбину и запросил
информацию о протекании контакта.
Известие о том, что контакта нет, его поразило.
Он узнал, что после бесплодных попыток достичь взаимопонимания все
ксенологи вернулись на стационары и получили новые предписания. На
законсервированной базе остались двое: заместитель начальника миссии Клавдий
Розенкрапц и диспетчер Денис Агеев. Был и третий — вертикальный рептилоид Топ.
Он вписал в отчеты миссии особое мнение, согласно которому альбинцы совершенно
не желают контакта, но опасаются возможных последствий своего решительного
отказа могущественным расам Галактического Братства и оттого воздвигают на пути
миссии всевозможные псевдотабу. Поставив себе за цель доказать это, Топ
проторчал на базе три месяца, после чего улетел на свою планету — якобы для
обобщения накопленного материала. Впрочем, им было заявлено категорическое
намерение возвратиться в самом ближайшем будущем.
Сгорая от стыда, Кратов перекроил свои планы, передал дела заместителю и
отбыл к Альбине. Попутно он учинил разнос директору стационара
Моби Дик
Россу
Дэйнджерфилду за длительное молчание о провале миссии, хотя и сознавал, что
значительная доля вины лежит на нем самом.
Всю дорогу до орбитальной базы он строил разнообразные гипотезы о причинах
неудачи, но ни одна не пришлась ему по вкусу.
— Послушайте, доктор Розенкранц, — сказал Кратов, — А этот Агеев — он и
впрямь историк?
Клавдий медленно увел взгляд в сторону и зацепил его за какое-то
малоприметное пятнышко на потолке.
— И впрямь, — сказал он после долгой паузы. — В прошлом. А теперь он
просто диспетчер, и неплохой. По крайней мере, не мешает работать.
— Чем же вызван такой крутой излом в его биографии? Ведь он же еще...
гм... сосунок.
— Личное, — нехотя обронил Клавдий. — В жизни многое бывает.
— Пожалуй, — согласился Кратов. — Доктор Розенкранц, я хотел бы
воспользоваться вашей аппаратурой.
— Сколько угодно. У нас прекрасные лингвары и мемоселекторы. Правда, я
научился обходиться без них. Все равно ничего путного они не подскажут.
Кратов плюхнулся в кресло перед пыльным экраном, несколько раз с
удовольствием крутнулся и только тогда запустил мемоселсктор.
— Графемы с Альбины хранятся в блоках с восемнадцатого по тысяча двадцать
шестой, — сообщил Клавдий. — Информационные перехваты — с двухтысячного...
Он немного постоял в дверях, попереминался с ноги на ногу и, видя, что
Кратов не обращает на него внимания, тихонько убрел к своим карточкам.
Мемоселектор с бешеной скоростью выдавал на экран серии образов, что были
приняты с планеты за полгода информационного обмена. Темп восприятия у альбинцев
был гораздо выше, нежели у людей, и Крагову приходилось напрягать зрение, чтобы
не упустить что-нибудь существенное. Но его выносливости хватило ненадолго.
Через час он сдался и перевел мемоселектор в режим группового логического
поиска.
Мигание экрана прекратилось и на нем стали возникать образы в порядке
своего поступления на детекторы орбитальной базы, параллельно с характеристиками
частот их появления в альбинских передачах. Одновременно чей-то нудный голос
декламировал предполагаемые смысловые толкования каждой графемы. Львиная доля
выдвинутых версий принадлежала Клавдию и Топу, причем мнения их, как правило,
были взаимоисключающи. Но, так или иначе, вскоре перед Кратовым предстала общая
картина контакта.
Вернее, картина отсутствия контакта.
Имел место парадокс: альбинцы откровенно — что подтверждалось перехватами —
выражали свою готовность к поддержанию связи с космическими пришельцами. Но на
просьбу разрешить посадку кораблю ксенологов реагировали странно. На детектор
обрушивалась лавина графем, недвусмысленно запрещавших вход в атмосферу планеты.
Состояние орнитоидов притом можно было охарактеризовать как натуральную панику.
Кратов разбил экран на
окна
и вывел в них образы, зарегистрированные в
моменты запросов на посадку. Этих образов были сотни, и он отобрал наиболее
часто повторяющиеся и, напротив, не повторившиеся ни разу. Обычно с помощью
такого приема удавалось прояснить закономерности в сериях. Хотя и трудно было
допустить, что доктор ксенологии Клавдий Розенкранц им не владел.
На одной из графем стилизованный контур корабля миссии — корабль этот все
еще торчал у запасного шлюза, безнадежно дожидаясь, когда же наступит его черед,
— соседствовал с изломанными в страшных корчах фигурками альбинцев.
На другой — зависший над поверхностью планеты корабль горел, затейливо
обрамленный геометрически правильными язычками пламени.
На третьей — он уже взрывался, разлетаясь равными осколками в стороны от
жирной точки, поставленной в центре взрыва.
На четвертой...
В общем, ничего приятного при входе в атмосферу кораблю не сулили. Его
боялись, его взрывали, он горел.
Взрывали... А может быть, он взрывался?
Кратов оставил на экране две графемы. В сериях они всегда предшествовали
взрыву. На первой была изображена похожая на пульку баллистическая ракета,
устремленная тупым носом в зенит.
Снова ракета — как на Винде-Миатрикс!..
На
следующей графеме она летела навстречу кораблю незваных гостей, и между ними
пролегала одна лишь жирная пунктирная линия.
А на третьей корабль непременно взрывался.
Повторение инцидента на Винде-Миатрикс III, на разгадку которого Григорий
Матвеевич Энграф убил прорву времени и потерпел фиаско, кабы не параллельные
работы по расшифровке?.. Но альбинцы никогда не воевали между собой. Их
цивилизация возникла и развивалась в одном регионе, у них не было устойчивого
дробления на племена, народы и государства, как на Земле и во множестве других
миров. И когда начапось распространение альбинцев по неосвоенным материкам и
архипелагам, они представляли собой социально однородную, вооруженную
техническими достижениями и высокой нравственностью разумную расу. У них не было
замаскированных и забытых шахт с самонаводящимися ракетами. Следовательно,
рисованная ракета, несущая гибель космическому кораблю, могла быть послана
только УМЫШЛЕННО.
Кратов наклонился вперед и медленно стер слой пыли с экрана. Он чувствовал
себя задетым за живое. Получалось, будто орнитоиды и в самом деле не желали,
чтобы на их планету высаживались ксенологи Галактического Братства. Была
высказана готовность обмениваться любой информацией, демонстрировалось самое
искреннее уважение к братьям по разуму...
Но при всем том недвусмысленно подчеркивалось, чтобы означенные братья
оставались на дистанции. И чем дальше, тем лучше.
— Маринка, — нежно позвал Денис. — Ну как ты живешь без меня?
— Прекрасно, — сказала девушка и улыбнулась. — А ты?
От звуков ее скрипично-высокого голоса Денисом, как и всякий раз, овладело
чувство радостного возбуждения. Разнообразная ерунда вроде строптивых орнитоидов
и грозного Галактического Консула мигом отступила на задний план.
— Я без тебя не живу, — сбивчиво, несвязно и обильно заговорил он. — Я без
тебя только существую. Как растение. Есть такие никому не нужные растения —
сорняки... К нам прилетел Кратов. Тот самый, со Сфази-са. Громадный мужик,
смотреть страшно. Сейчас он выписывает нахлобучку Клавдию. Ну в самом деле,
сколько можно здесь торчать?! По-моему, у Клавдия заскок на почве всех этих
графем, он же спит с ними, если вообще когда-нибудь спит. Но мы-то с тобой
нормальные, правда? Я, как и все, хочу иметь отпуск раз в две декады, хочу
плавать в одном бассейне с тобой, хочу хватать тебя за пятку, и чтобы ты
брыкалась и верещала. Как тогда... помнишь... Хочу нормального общения с людьми,
нормально одетыми и нормально выбритыми. Или хотя бы с нормальными бородами. И
чтобы не было между нами этого террариума, — он приложил ладонь к экрану видеала
так, чтобы она легла на маринкину щеку.
— Как там ваши пташки? — спросила Маринка, пропуская мимо ушей его обычные
излияния.
— Порхают. Грозят сбить нас баллистическими ракетами, вреднюги. Ну что бы
им не договориться с Клавдием? Или, на худой конец, со мной? Мы бы живо нашли
общий язык. А после слетали бы с тобой к нам в гости. Там очень красивый снег,
можно кататься на лыжах и одновременно загорать; лучше, чем в Альпах. Правда,
Топ — помнишь Топа? — запретил с ними разговаривать. Он думает, что все наши
неприятности — следствие шока. Мол, альбинцы нами шокированы. Они будто бы в
принципе не ожидали, что в космосе может обитать кто-то еще, кроме них. Они
будто бы вообще крайне впечатлительны и склонны ко всяким шокам, стрессам и
аффектам. И если мы заговорим с ними на их языке, они все там с ума посходят.
Будто бы для них это все равно, что вдруг заговорит дорога или облако...
— Так уж и посходят, — недоверчиво сказала Маринка.
Но недоверие это было наигранным, показным. Денис уже почувствовал, что
нет у девушки никакого интереса ни к альбинцам, ни к напрыгу Галактического
Консула, ни ко всему, о чем он тут болтает уже битых десять минут.
Что-то было неладно.
— Маринка, — сказал Денис. — Ты от меня прячешься.
— Я? Прячусь?! Вовсе нет. С чего ты взял? Вот же я.
— Тебе есть что мне сказать? — спросил он внезапно пересохшими губами.
Лицо ее качнулось, словно она хотела скрыться прочь от видеала. Потом она
подняла на него настороженный взгляд, и Денис отчетливо ощутил перед собой все
пролегающие между ними десять парсеков — бездонную, безвоздушную пропасть
мертвого холода.
— Я хочу к тебе, — произнес он заветное заклинание, охраняющее от всех
бед, от всех прошедших и грядущих разлук и потерь.
Если она сейчас скажет:
Продолжай хотеть
, то все в порядке, ему просто
померещилось...
— Почему ты не прилетел раньше? — спросила Маринка. Но это не было
вопросом, потому что в ее голосе звучало безразличие. — Ты там, а я здесь. И так
целую вечность.
— Три месяца, Маринка, — прошептал Денис, изо всех сил стискивая руками ни
в чем не повинный видеал. — Только три месяца... Я же все время рядом, я на
Земле все бросил, чтобы прилететь сюда за тобой... Неужели ты не можешь
подождать еще немного?
— Ждать, снова ждать, сто лет ждать, — сказала Маринка с раздражением. —
Вся жизнь — сплошное ожидание. Я устала.
— Я прилечу, — торопливо сказал Денис. — Вот прямо сейчас. Я все исправлю!
— Уже поздно, Денис. Завтра я возвращаюсь домой, на Землю. Насовсем.
— И я с тобой!
— Без тебя, Денис.
— Я все равно прилечу, — сказал он упрямо.
— Прилетай... попрощаться.
Видеал погас, будто задернулся дымчатой шторкой. С трудом, как великую
тяжесть, Денис убрал с него руки и перенес их к себе на колени.
Уже поздно, Денис. Прилетай попрощаться.
Проклятая база. Проклятые птицы. Проклятая Галактика.
Денис медленно, как сомнамбула, потянул атласную ленту с шеи — замысловатое
украшение распалось, расползлось...
Надо лететь. И немедленно. Здесь я никому
не нужен — ни Клавдию, ни, тем более, Кратову. Они чудесно обойдутся и без
диспетчера Они даже не заметят, что меня нет. А потом будь что будет. Пусть
выпнут из Галактики с самым громким треском и позором. Сдалась она мне. Плевал я
на нее, когда там не будет Маринки Работа найдется всюду. Главное — чтобы
Маринка не исчезала. Это самое главное в моей жизни это ее смысл, а все прочее —
пустяки. Что там она говорила. Уже поздно? Ни черта не поздно. Все еще можно
поправить. Ну что может связывать ее с кем-то, кто случайно, не по праву,
пиратски занял мое место за эти три месяца? Только одиночество. А со мной у нее
общая любовь, общая память, целая общая жизнь
В полуметре от Кратова возникла неестественно увеличенная видеалом
физиономия Клавдия — утыканная жесткой синей щетиной, в натуральном цвете,
объеме и звуке, распространяющая вокруг себя безысходность и уныние.
— Словарь альбинского языка составлен? — спросил Кратов
— Угу, — печально сказал Клавдий — Так называемый
континентальный
диалект, доминирующий на планете. Со второго по семнадцатый блоки мемоселектора.
— Были попытки прямого аудиокоптакта?
— Нет Топ не рекомендовал.
— Что так?
— Он занимался психологией альбинцев Наше появление, как он предполагал,
вызвало у них культурологический шок. Отсюда и запрет на высадку: они нас не
ждали и не готовы к тому, чтобы разговаривать с нами лицом к лицу Одно дело —
обмениваться сериями графем, и совсем другое — слышать вопрос и немедленно
подыскивать на него ответ...
— Отчего же немедленно? Можно и не спешить, была бы достоверная
информация. Все же будьте готовы, что мы рискнем, вопреки мнению коллеги Топа,
перейти от картинок к прямой речи
— Я-то давно готов И лиигвары готовы — Лицо Клавдия напряженно сморщилось,
будто резиновая маска — Послушайте, доктор Кратов. Мы тут одно время
теоретизировали — может быть, они хотят скрыть от нас что-то на поверхности
планеты? Может быть, им стыдно пускать нас к себе?
— Топ сообщил вам о наличии чувства стыда у альбинцев? — осведомился
Кратов.
— Отнюдь, — меланхолично произнес Клавдий. — Он и сам имеет о стыде чисто
теоретическое представление. И связывает его существование у людей с теми же
многообразными табу и комплексами, которых якобы лишена его раса... Но
подумайте; если бы лет триста назад кто-либо захотел войти в контакт с
человечеством, разве не было бы нам стыдно показать инопланетянам Землю, полную
оружия, концлагерей, голодающих людей?
— Вероятно, вы правы, — сказал Кратов. — Но это не причина, чтобы пускать
в пришельцев баллистические ракеты. А вот другой, более веский повод в ту пору у
человечества был. Социальная разобщенность. Земная цивилизация постоянно
делилась на противостоящие с оружием в руках лагери, и вдоль, и поперек — по
убеждениям, по религии, по цвету кожи. По элементарном скудоумию... И гости из
космоса с их галактической мудростью и мощью угрожали бы нарушить равновесие,
приняв ту или иную сторону. Это был очень серьезный повод, доктор Розенкранц.
— У альбинцев нет наших грехов, — поспешно возразил тот.
— И концлагерей тоже нет? Нам известны, например, так называемые
генетические резервации
у некоторых весьма развитых рас, и эти расы охотно
оправдывали перед Галактическим Братством их наличие. По сути же своей эти
резервации мало отличались от наших концлагерей...
— Нет у альбинцев никаких резерваций. Ни явно, ни скрыто. Мы в свое время
искали доказательства своим домыслам...
— Что ж, задача упрощается, — задумчиво сказал Кратов. — Но решения пока
нет. Хотя, конечно, приятнее общаться с расой, не скомпрометировавшей себя
концлагерями. Что же им тогда скрывать от наших паз?
Клавдий тяжко вздохнул, но не нашелся, что добавить.
Они торчат здесь не меньше трех месяцев, — подумал Кратов. — В
добровольном концтагере. В психологической резервации... За этот срок вряд ли
что может измениться в человеке, если дела идут хорошо, цель ясна и видны
перспективы. Но за то же время, когда ничего не выходит, на горизонте сплошной
туман и ни малейшего просвета вокруг, можно проклясть все и вся. Надломиться и
пасть. Обрасти щетиной и шерстью. Щетина, кстати, уже налицо... Почему в тот
момент, когда я вошел, Клавдий на четвереньках собирал рассыпанные карточки, а
Денис и не пытался ему в этом помочь? Конфликт, вызванный равнодушием одного и
агрессивностью другого? Равнодушие одного к агрессивности другого? Или
агрессивность одного в ответ на равнодушие другого?..
Это моя ошибка. Зря я набросился на директора Дэйнджерфилда. То есть, не
совсем зря, и все же... Нельзя было упускать Альбину из виду. Никакие более
важные и спешные, а главное — интересные дела такого прокола не оправдывают.
Следовало либо немедленно свернуть все работы и отозвать миссию вместе с унылым
Клавдием и издерганным Денисом, либо пойти на риск, чтобы раз и навсегда решить,
возможен ли настоящий контакт. И уж если это не поможет, спросить совета у
тектонов.
Как это сказал наш диспетчер с историческим прошлым? Злые птицы? Дикие
лебеди, что гонят по лесам и полям сестрицу Аленушку и братца Иванушку, белые
Демоны, посланники бабы-яги... Только в русских сказках бывает такой сдвиг
стереотипов: разве могут белые птицы быть злыми? По всем статьям им полагается
быть прекрасными и гордыми! Смотреть сказки Андерсена. И совсем другой коленкор,
если взять, к примеру, плотоядных стимфалид с медными перьями-стрелами...
Так вот: надо было еще три месяца назад окончательно прояснить, злые у нас
это птицы или просто в дурном расположении духа. А ждать, когда решение придет
само собой, бессмысленно. Достаточно лишь заглянуть во ввалившиеся глаза
Клавдия, увидеть неопрятную бородку, делающую его похожим на Спасителя в
изображении неореалистов. В таком состоянии, с таким больным, загнанным
взглядом, Клавдий просто не узрит выхода из тупика, даже если уткнется в него
своим унылым носом.
Давно пришла пора действовать. И действовать мы станем очень быстро.
— Как вы полагаете, доктор Розенкранц, — сказал Кратов. — Насколько
серьезны их угрозы?
— Это не угрозы, — буркнул Клавдий. — Это предуведомления.
— Я думаю, надо убедиться в этом окончательно. Клавдий медленно оттянул
большим пальцем ворот мохнатого черного свитера и глубоко вздохнул.
— Этого делать нельзя, — неуверенно сказал он. — Навязывание контакта,
нарушение Кодекса. И потом — баллистические ракеты...
— Что может сделать древняя керосинка, пускай и с ядерной начинкой,
современному космическому кораблю в состоянии полной защиты? И не будет никакого
нарушения Кодекса, поскольку мы лишь проимитируем подготовку к посадке,
произведя ряд безобидных маневров в атмосфере. И уж если они все же атакуют
корабль, мы разорвем контакт.
— Это авантюризм, — тихо сказал Клавдий. — То, что вы предлагаете,
называется провокацией.
— Это ксенологический эксперимент. Почти все ксенологические эксперименты
содержат элемент провокации. Это жесткая проверка на доброжелательность и
нравственную зрелость. Одно дело — демонстративные угрозы. Совсем иное — живым
пальцем нажать на реальную клавишу и шарахнуть в братьев по разуму вполне
материальной ракетой. Вы смогли бы пойти на такое, даже имея за спиной несрытые
столбы концлагерей, незаросшие братские могилы чудовищных войн и неостывшие
следы ядерных катастроф?
— А если у них есть более серьезные причины не допускать нас? — со слабой
попыткой вызова спросил Клавдий.
— Мне ничего не приходит в голову. Может быть, вы приведете пример?
— Ну куда вы спешите? — с отчаянием вымолвил Клавдий. — Нужен детальный
анализ. Нужны новые гипотезы на новом материале. Скоро вернется Топ, у него
светлая голова, длинный хвост и острый безжалостный ум...
— Три месяца, — сказал Кратов. — Вот сколько времени вы ожидаете нового
материала. Вот как давно улетел Топ с его острым хвостом и длинным языком
— Хорошо, — неожиданно сдался Клавдий. Видно, он просто не умел
сопротивляться. — Я понимаю: вы сторонник действия. Эта ваша известная концепция
— понимание через действие... Я ее не разделяю. Позвольте мне записать особое
мнение.
— Я не могу запретить вам иметь особое мнение, — пожал плечами Кратов. —
Было бы ненормально, если бы вы его не имели. И кто я такой, чтобы запрещать вам
хоть что-либо?.. Подготовьте корабль. Его поведет когитр.
Клавдий отвел глаза в сторону, где предполагалась панель состояния бортовых
систем. После долгой паузы он сообщил.
— Собственно, корабля-то у нас и нет.
— Как это — нет?
— Очевидно, он улетел, — терпеливо пояснил Клавдий. — Запасной шлюз, где
он был ошвартован, теперь свободен.
— Агеев? — холодно спросил Кратов — Этот ваш... историк?!
Растерянный взгляд Клавдия застыл, окончательно угас, будто провалился
внутрь запавших глазниц.
— О, черт, — сказал Клавдий — Ему же не совладать с управлением.
Резко отталкиваясь ботинками от пружинящего пола, временами сбиваясь на
бег, Кратов ворвался на центральный пост. Согнувшийся в три погибели над пультом
Клавдий поднял голову и сказал виновато:
— Связи нет. Не то он ее выключил, не то не знает, как включить Вероятнее
всего последнее Поэтому я даже не могу перехватить управление
— А что бортовой когитр?
— Он спит Я сам его усыпил. Чего ему было маяться бездельем столько
времени?
— Историк, — сказал Кратов. — Каким образом человек, не умеющий водить
корабли, оказался в Галактике?
— Кто мог ожидать? — Клавдий пожал плечами. — У нас никогда не было
дефицита драйверов. А системы орбитального комплекса он знал прилично Трудился
на совесть и другим не мешал работать... Разумеется, вскоре многие увидели, что
он не имеет драйверских навыков Пока здесь были люди, его потихоньку пробовали
учить Все же, мотивы, по которым он попал сюда, следовало признать
уважительными. И он, наверное, решил, что научился достаточно. А потом все
улетели на
Моби Дик
.
— Что это были за мотивы?
Клавдий невыносимо долго скреб свою щетину, затем еще раз пожал плечами и
наконец произнес
— У него на
Моби Дике
девушка. Ее зовут Марина. Марина Кемейа. У Дениса
к ней какая-то сумасшедшая привязанность.
Кратов сразу вспомнил ее. Пока Чудо-юдо-Рыба-Кит приноравливался к
стыковочным узлам стационара
Моби Дик
(по обычаю своему ворча и жалуясь на
неудобства), ему удалось перекинуться парой ничего не значащих слов с
молоденькой алеуточкой, черноволосой и черноглазой, с круглым серьезным личиком,
которая действительно звалась Мариной, действительно была хорошенькой и
действительно работала оператором на внешних каналах ЭМ-связи. Помнится, он даже
отпустил ей какой-то комплимент и пытался неуклюже скаламбурить на тему
если
один кит швартуется к другому киту, который же из них — китиха
.
— И что же, при своей... сумасшедшей привязанности он три месяца с ней не
виделся? — спросил Кратов.
— Агеев не умеет водить корабль, — с легким недоумением разъяснил Клавдий.
— А я не могу покинуть базу. Вдруг здесь что-то изменится или прояснится, а меня
нет...
— Так, — буркнул Кратов. — Дальше?
— От знакомых ксенологов, бывающих на стационаре, я имею сведения, что
несколько раз Марина возвращалась из отпуска с опозданием. Отсюда я делаю
заключение, что на Земле у нее появился некто... отличный от Агеева.
— С логикой у вас в порядке, — едва сдерживаясь, проговорил Кратов. — Ну,
к теме сумасшедшей привязанности мы еще вернемся... Что угрожает Агееву в данный
момент?
— В данный момент — ничего, — сказал Клавдий. — Но спустя примерно полчаса
он либо встанет на орбиту Альбины, после чего можно будет попытаться перехватить
его вашим кораблем...
— Либо?
— ...либо не встанет и упадет в атмосферу.
— И его собьют.
— Да, — ровным голосом подтвердил Клавдий. — Или, напротив, не собьют.
Зеленая точка корабля безвольно моталась по темному экрану пеленгатора,
едва не цепляя размытую кромку газовой оболочки планеты. Кратов прикрыл глаза,
чтобы успокоиться и сосредоточиться. Он представил себе, как Денис в
растерянности мечется по пустой кабине, бессмысленно давя на еще недавно
видевшиеся такими понятными и вдруг отказавшиеся повиноваться клавиши. В самом
деле — что может быть проще управления космическим кораблем? Только велосипед.
Забрался внутрь, запустил стартовые процедуры — и вперед... Корабль и в самом
деле тронулся вперед, но потом отчего-то заартачился, не пожелал отвернуть от
неотвратимо и страшно надвигающегося белесого пузыря Альбины, с ее строптивыми
орнитоидами... и баллистическими ракетами. И где же догадаться, что спасение — в
единственной, неприметной, притулившейся с краешку пульта кнопочке-скромнице с
идиотской пиктограммой
ухо
, о которой любой мало-мальски обученный драйвер без
напоминаний, на уровне рефлексов знает: это — святое, это связь, а связь — это
жизнь.
Я спишу на Землю всех, кто причастен к этой трехмесячной глупости, — думал
Кратов, цепенея от ярости. — Я вышвырну из Галактики этого долбогреба
Дэйнджерфилда за то, что он не дал мне знать о срыве альбинского контакта. За
то, что он позволил этому фанатику Клавдию четверть года безвылазно торчать
здесь и мариновать несчастного парня. За то, что он равнодушно смотрел, как
рушится счастье у двух живых людей — у Дениса и Марины — и не трезвонил во все
колокола. Еще, наверное, и веселился по этому поводу.
Я не знаю, что сделаю с самим Клавдием, но активным ксенологом ему не быть.
Такие не имеют права представлять человечество в Галактике. Потому что им
наплевать и на себя, и на тех, кто рядом. Такие, как он, нестандартны,
нехарактерны для человечества. Они могут сбрить бороду, выкрасить волосы,
укоротить нос, чтобы устранить отклонения от стереотипа в своем облике. Но куда
они денутся от отклонений в стереотипе нравственности?! Они делают вид, или даже
искренне убеждены, что живут наукой и для науки, и это — ложь. Они вообще не
умеют жить, их почему-то не научили этому в детстве. Пусть возвращаются на Землю
и учатся заново. Потому что жить можно только для людей!
Но тут и моя вина... Большая вина. Когда эти голубчики полетят прочь из
Галактики, наверняка кто-то из них это мне припомнит. Я виновен в том, что
слишком доверяю тем, кто меня окружает. Но сейчас мне уже нельзя все делать
самому. Тогда я просто ничего не успею. Поэтому я обязан исходить из того, что в
Галактике работают безупречно честные, беззаветно преданные Земле и ни в коем
случае не равнодушные люди. Честные — так оно и есть. Преданные — и это истина.
Последнее правило, к сожалению, выполняется не всегда...
Согбенный Клавдий продолжал гундеть в микрофон
Агеев, отвечай... Агеев,
отвечай...
— Перестаньте, — сказал Кратов. — Нужна связь с Альбиной Они наверняка
следят за кораблем.
Клавдий, не оборачиваясь, кивнул.
Кратов быстрыми, привычными движениями оживил детекторы и лингвары. Перед
его лицом одновременно вспыхнули два экрана один тут же выстрелил в него сериями
лихорадочно меняющихся графем, а на другом раскинулся медленно плывущий внизу
пейзаж Альбины
Господи, — подумал Кратов — Прости мне мой гнев Кто я такой, чтобы судить
и карать? Только сделай так, чтобы все обошлось. Хотя бы раз — без невинных
жертв... Да если все обойдется, я никого и пальцем не трону
.
— У вас хорошо получается, — неожиданно произнес Клавдий и фыркнул. — Вы
хотели ксенологический эксперимент Вы его получили
И снова скорчился над пультом.
Кратов прильнул к экрану. Среди острых скал, вершины которых прятались в
лохматых снеговых шапках, можно было различить контуры колоссальных
искусственных сооружений в виде усеченных конусов или неправильных кособоких
пирамид. Невысоко над зарослями корявых деревьев парили какие-то размытые тени.
— Что за дьявол! — пробормотал Кратов. — У них есть летательные аппараты?
Клавдий, напряженно щурясь, придвинулся ближе.
— Нет, естественно, — сказал он. — Зачем им?.. Вы видите самих альбинцев.
— С такой высоты?!
— Размах крыльев среднего альбиица — десять метров. Все познается в
сравнении. Это в отчетах их называют мелкой разновидностью орнитоидов. Здесь
встречаются пятидесятиметровые летающие хищники, нaпример, бронехвостые
цеппелины...
Кратов сконфуженно прикусил губу. Он даже не удосужился ознакомиться с
внешним обликом аборигенов. Ничего удивительного: весь этот контакт шел не по
правилам, наперекосяк и кувырком.
На соседнем экране продолжали мелькать уже известные панические призывы не
приближаться к планете и угрозы ракетного залпа в случае неподчинения запрету
Нужно начать переговоры, — подумал Кратов. — Убедить их, что это не
посягательство на их драгоценное табу, а досадная случайность... Да уж, проверка
на доброжелательность получилась классная. Это вам не отвлеченный эксперимент,
когда сам ты сидишь в удобном кресле, дрыгаешь ножкой и следишь, как пустой
корабль, управляемый когитром, играет на нервах у взбудораженных туземцев. Тут и
кресло вроде удобное — но сидишь в нем как на иголках! И не понять, у кого
больше натянуты нервы — у тебя или у этих самых туземцев. А все потому, что
одуревший от тоски мальчишка залез в кабину корабля и очертя голову кинулся
спасать свою любовь.
... Интересно, а я смог бы на такое решиться? Вот так, напролом, имея
полшанса на миллиард? Похоже, что нет. Когда уходила Юлия, я стиснул зубы и как
щитом прикрылся своей фальшивой гордостью. Когда уходила Рашида, я спрятался за
щитом ненужных воспоминаний. Когда уходила Ленка Климова, щитом мне послужил
кодекс чести Ордена плоддеров. Какие новые щиты я себе выдумаю в будущем? А этот
пацаненок, Денис, только и делал, что отшвыривал прочь все щиты и берсерком
бросался в сражение с судьбой. Что же, теперь ему погибать?!
— Вошел в экзосферу, — отвратительно спокойным голосом сообщил Клавдий.
Поздно, — подумал Кратов. — Не успеваем. Опять — не успеваем, звездоход.
Если они решат уничтожить корабль, сейчас самое время. Денис не совладал-таки с
управлением, и сработала программа самозащиты. Когитр спросонья сам повел
корабль на посадку. Но про ракеты когитр знать не может. И поэтому главное
защитное поле будет отключено
— Хватит. — будто со стороны, услышал Кратов собственный голос. — Катитесь
вы с вашими табу...
— Аудио контакт? — быстро спросил Клавдий
— Да!
Словарь альбинского языка — со второго по семнадцатый блоки мемоселектора.
Кратов выдал шнгвару команду языкового расширения. С легким шелестом ожил
синтезатор речи, на пружинящем стебельке поднялась черная головка микрофона и
закачалась, будто кобра перед атакой.
— Почему нет графем? — резко спросил Кратов.
Клавдий вскочил со своего места и навалился грудью на его плечо, тяжело
сопя. Почти минуту он молча таращился на пустой экран.
— Это ракета, — наконец выговорил он.
... Ракета всплывала над снеговыми полями. Сработанная по всем канонам
древней науки аэродинамики, длинная, изрыгающая пламя из дюз, хищной своей
устремленностью похожая на акулу...
— Ударить по ней, — пробормотал Клавдий. — Этими... как их? Бортовыми
фограторами. Тогда не станет ни ракеты, ни тех, кто ее послал. И мы спасем
Дениса. Они не выдержали проверки. Они действительно злые. Они атаковали нас.
— Злые, — сквозь зубы произнес Кратов. — Это понятно. Это их право — быть
злыми... на своей планете. А мы? Мы, добрые, сможем — фограторами?
— Я не могу, — эхом отозвался Клавдий. — Может быть, вы?..
Программа самозащиты швырнула корабль в сторону. Трудно было представить,
что сейчас творилось в кабине. Хаос и разруха... Если Денис не сообразил
закрепиться в кресле, ему крепко досталось. Может быть, даже покалечило. Но этот
отчаянный маневр сохранил бы ему жизнь. Однако альбинская ракета тоже была
снабжена программой, и она изменила курс, продолжая выцеливать жертву.
— Ну, говорите же! — прохрипел Клавдий и ткнул микрофон в лицо Кратову.
Тот поймал раскачивающийся черный шарик трясущимися пальцами.
— Не взрывайте корабль! — закричал он. — Это ошибка! Там человек!
Уничтожьте ракету!
Он прислушался.
Внутри лингвара зародился неясный шум, словно кто-то надсадно дышал после
долгого изнурительного бега.
— Помехи? — спросил Кратов шепотом.
— Нет. Это они отвечают.
— Чужой корабль, — слегка растягивая слова, спокойным голосом заговорил
лингвар. — Посадка невозможна. Вниз нельзя. Ракету убрать нельзя.
— Корабль должен сесть, — настойчиво сказал Кратов. — Иначе он погибнет.
— Вниз нельзя, — безразлично повторил лингвар. — Иначе мы погибнем. Нам
жаль. Простите.
— Кратов, — дохнул ему прямо в ухо Клавдий.
Уже все.
— Нам жаль, — бормотал лингвар. — Простите.
Это был настоящий контакт, — вдруг подумал Кратов. — Мы разговаривали и
понимали друг друга. Это самое ценное из того, что было достигнуто за вес время
работы альбинской миссии. Все остальное — шелуха
.
Но мальчишка по имени Денис проиграл свою схватку с судьбой. Он был убит
альбинской ракетой.
Вниз нельзя. Иначе мы погибнем...
Что они хотели этим сказать?
Огромные белые птицы. Злые птицы.
— Вы не будете больше ксенологом, — сказал Кратов. — Вероятно, вы
неглупый человек и с голоду не пропадете. Но ксенологом вам не быть.
Он стоял на пороге комнаты Клавдия, уперевшись одной рукой в дверной проем,
а в другой зажав скомканные карточки с графемами В комнате едва тлел
светильник. Никаких признаков комфорта, домашнего тепла, без чего немыслим
человеческий приют во всех уголках Галактики. Из мебели — только кресло и
откидная койка И женский портрет в простой рамке над столом. Кратов невольно
задержал на нем свой взгляд. Молодая темноволосая женщина в венке из полевых
цветов. Сестра? Невеста? Жена? Вряд ли. В любом из этих случаев связь Клавдия с
домом была бы прочнее, и он не смог бы торчать почти полгода в добровольном
отшельничестве на орбитальной базе. Скорее всего, мимолетное и наверняка
несчастливое увлечение.
Клавдий лежал на койке лицом к стене, подобрав ноги и обхватив себя руками
за плечи. Он молчал.
— Ваше равнодушие явилось одной из причин гибели Агеева, — продолжал
Кратов. — Вы знали, что у него назревает разрыв с любимым человеком. И вы знали,
что для него значит этот человек. Но вы и пальцем не пошевелили, чтобы помочь
ему. Он никак не мог отважиться настоять на своем отпуске. Потому что для него
немыслимо было оторвать вас от важного дела во имя своих личных интересов. Он
надеялся, что со дня на день, с минуты на минуту вы расколете альбинский орешек.
Он верил в вас! Откуда ему было знать, что вы не способны на это, что вы
зациклились на этих дурацких карточках со взлетающей ракетой, что они застили
вам белый свет?!
Кратов швырнул графемы на стол.
— Такие ошибки непростительны! Их просто нельзя допускать! Ваш кругозор
замкнулся на трех образах, вы уперлись в них, словно в стенку, и ни черта больше
не хотели видеть! Вы и меня ввели в заблуждение своей версией! И достаточно было
одной-единственной фразы в ходе скоротечного аудио контакта, чтобы все встало на
свои места:
Садиться нельзя. Иначе мы погибнем
. Вот и все!
Узкая спина Клавдия с торчащими под черным свитером лопатками раздражала
Кратова своей неподвижностью. Нестерпимо хотелось двинуть по ней кулаком, чтобы
он обернулся и выслушал обвинения в лицо, как подобает мужчине.
— Я бы хотел, чтобы вы обратили внимание на одну деталь, — сказал Кратов,
овладев собой. — Она настойчиво повторялась на всех без исключения графемах, в
том числе и на пресловутых трех. Пунктирная линия. Я тоже проглядел ее, но
только потому, что разглядывал ваши идиотские карточки не дольше двух часов. А с
Альбины регулярно поступали образы, где не было ничего, кроме поверхности
планеты, парящего корабля и двойной черты между ними. Вы не придали им особого
значения сразу, а позднее механически выбраковывали во всех своих рассуждениях.
Между тем, и овце понятно, что это — вполне отчетливое указание на барьер,
который нельзя пересечь искусственному объекту, опускающемуся на Альбину из
космоса... Кстати, был и такой образ: сквозь разрыв в этой двойной черте к
поверхности устремляются стрелы наподобие косого дождя. Он повторялся еще реже,
и вы тоже выбраковывали его. Ваша предвзятость, доктор Розснкранц, ослепила вас,
помешала верно истолковать наложенное альбинцами табу на высадку.
Кратов прошелся по комнате, засунув руки в карманы куртки и собираясь с
мыслями.
Как все глупо, — думал он. — Ну прилети я сюда хотя бы на декаду
раньше, и у этой истории со злыми птицами был бы другой конец, благополучный.
Мог ли я это сделать? Что там у меня было в прошлой декаде? Краткосрочное
посредничество в переговорах любимых моих сцифоидов с Шедара и арахноморфов
давно распространившейся по Галактике древней расы Офуахт. Обсуждение проекта
Катарсис V
в Совете астрархов. Нет, не мог, не мог...
— На высоте приблизительно в сорок километров над Альбиной находится
атмосферный слой газа, наподобие нашего озонового пояса. Его назначение то же
самое: укрывать от жесткого космического излучения. Но если мы могли позволить
себе дырявить озоновое одеяло реактивными самолетами, ракетами и фресковыми
выбросами, а потом сто лет латать его, то орнитоиды такой возможности не имеют.
Активность местного светила — не в пример нашему Солнцу... Очевидно, в
незапамятные времена они, как и мы, пытались пускать ракеты и баловаться с
ядерным оружием. Но при этом разрушался газовый щит, и проникавшее под него
сверхжесткое излучение выжигало на поверхности все дотла. Поэтому на Альбине до
сих пор нет ядерной энергетики и космической техники. Они отказались от этого —
крылатые, но прикованные к собственной планете тонким слоем газа... Конечно, у
них сохранились ракеты — против крупных метеоритов или даже назойливых гостей,
вроде нас. И шок был вызван не фактом нашего появления, как полагал Топ, а
страхом того, что мы так и не поймем, что нельзя нам пересекать пунктирную
линию... Они не желали убивать Агеева — потому что убийство противно природе
всякого разумного существа. Но и потому также, что ракета неминуемо оставит
пробоину в газовом щите. Однако рана эта несравнима с тем, что натворили бы в
атмосфере двигатели большого космического аппарата на реактивной тяге. И
орнитоиды уничтожили корабль еще в экзосфере. Кратов болезненно поморщился.
— Одного они не знали, — сказал он с горечью. — Что наши корабли
используют не реактивную тягу, а гравигенераторы. И потому не разрушают
атмосферу планет. Они просто раздвигают ее при посадке. Как пловец воду
ладонями...
Замолчав на полуслове, он осторожно приблизился к лежавшему Клавдию. Эта
странная недвижность... полная эмоциональная нейтральность... Может ли человек
так равнодушно выслушать свой приговор?
— Клавдий, — позвал он.
Молчание.
Кратов коснулся его плеча, и Клавдий опрокинулся на спину, продолжая
хранить все ту же скорченную, окостенелую позу. Его глаза были плотно зажмурены,
на пергаментно-белом лице пролегли бурые тени Неаккуратная поросль на щеках и
подбородке оказалась наполовину седой.
Кратов медленно протянул руку и взял из застывших пальцев Клавдия карточку,
одну из тех, что были рассыпаны на столе и по полу. На обороте торопливым рваным
почерком было набросано несколько фраз. Кратов поднес карточку к свету, чтобы
разобрать их.
Клавдий писал:
Озоновый слой. Нельзя разрушать. Гравигенераторы. Мне жаль.
Простите
.
Графема изображала поверхность планеты, зависший над ней корабль и
разделяющий их барьер из двойной пунктирной линии.
Кратов с усилием разогнул Клавдию руки и уложил их на груди. Накрыл его
пледом. Вышел из комнаты и тщательно прикрыл за собой дверь.
Его шаги были единственным звуком, далеко разносившимся среди безжизненной
тишины пустого орбитального комплекса. Кратову чудилось, будто ледяной ветер
дует ему прямо в спину, забирается под одежду, под кожу...
Но откуда здесь было взяться ветру?
— Здравствуйте, Кратов, — энергично сказал Топ.
Семеня короткими сильными ножками, рептилоид подошел — а казалось,
подкатил, — к столу, за которым сидел Кратов. Теперь его изящная головка едва
возвышалась над столешницей, а сам он походил на игрушечного голубого
крокодильчика с туповатым рыльцем и неестественно высоким лбом. Топ ловко
вскарабкался в кресло и удобно уселся, подглядывая на Кратова умными
глазками-пуговичками.
— Вы не поверите, — сказал Топ, — но я разгадал тайну Альбины. Мне удалось
достичь этого в результате обычного лабораторного анализа, а пользуясь вашей
шахматной терминологией — домашнего разбора отложенной партии. И вовсе не
обязательно было торчать здесь столько времени! Я хотел немедленно сообщить о
своем открытии Клавдию, но решил сделать ему сюрприз. Вместе со мной прибыла и
почти вся наша миссия, которая покинула Альбину три месяца назад. Полагаю, для
Клавдия это будет двойной сюрприз.
Кратов приподнял голову, прислушался.
— Понимаете, — продолжал Топ увлеченно. — Все дело в атмосфере.
Гоп считался хорошим специалистом в области прикладной ксенологии, и он
неплохо разбирался в человеческой мимике. Поэтому он замолчал, увидев лицо
Кратова.
— Все умные, — произнес тот. — Все обо всем рано или поздно догадываются.
Но почему-то чаще поздно, чем рано. В коридоре слышались разговоры, шум, громкий
смех.
Интерлюдия. Земля
— Послушайте, сударь, — сказал Кратов, прикрыв глаза, чтобы скрыть
раздражение. — Вы уверены, что ни с кем меня не спутали?
— Конечно, уверен, — ответил бесцеремонный недоросль, и в его детском
голоске неожиданно прорезались старческие сварливые нотки. — Вы же Галактический
Консул?
— До определенной степени, — ухмыльнулся Кратов.
— А я — Торрент. Уго Торрент, доктор социопсихологии. То есть не только и
не столько социопсихологии. А равно и социометрии, социодинамики и
социопластики. В общем, всего, что начинается с префикса
социо
... Вы —
Галактический Консул, а это, если не ошибаюсь, Марсель Дармон.
— Ошибаетесь, — холодно возразила Рашида.
Она сидела чуть поодаль, отвернувшись, опершись локтем о парапет и закинув
ногу на ногу так, что... Кратов слегка напрягся и сконструировал следующую
фразу:
разрез и без того легкой юбки полностью оголял тугое, бронзовое от
загара бедро
.
Звучит красиво, — подумал Кратов и дважды мысленно повторил эту фразу,
чтобы запомнить. — То есть, не так чтобы ново. Даже банально. Но мне нравится. И
как звучит, и как выглядит. Особенно как выглядит: сногсшибательно, и никак
иначе. Этот малыш должен бы уже валяться сраженный наповал. Я бы в его годы так
и поступил. Какого же дьявола он не валяется?..
Он тут же вспомнил, что именно
в таком вот щенячем возрасте именно он-то и не валялся у этих поразительных по
совершенству ног.
— Что вы оканчивали, юноша? — спросил он, снисходительно улыбаясь.
— Я? — удивился тот. — Ничего! То есть, формально можно считать меня
выпускником Сорбонны. Но стены этого древнего заведения я, скажем откровенно, не
подпирал. Просто я при помощи ментального программирования загрузил свой мозг
соответствующими дисциплинами, а затем прошел несколько тестов на
профессиональную пригодность. — Выдержав паузу и не дождавшись новых вопросов,
он уточнил: — Тест Иванова-Козинца, тест Логинова-Витмана... последний с
замечаниями... аналитическая программа
Оккам 141
. Иными словами, свидетельство
о допуске к исследованиям в перечисленных областях знания у меня есть. — Он
снова выжидательно помолчал. — Предъявить?
— Разумеется, — сказал Кратов безжалостно.
Юнец привстал в своем кресле, охлапывая себя по бессчетным карманам
долгополой жилетки, затем сунул руку едва ли не по локоть в наколенный карман
широченных клетчатых брюк, что придавали ему замечательное сходство с коверным
из старого цирка (соломенно-жесткие патлы и худая лошажья физиономия в крупных
веснушках усугубляли подобие), и двумя пальцами вытянул оттуда пластиковую
карточку. Кратов повертел ее и так и эдак, зачем-то поглядел на просвет (
Вот
тут, — засуетился Торрент. — Видите перфорацию?
) и вернул владельцу. Ему
потребовалось определенное усилие, чтобы придать лицу важный и понимающий вид.
— И как же я теперь должен с вами поступить? — спросил он, отхлебнув из
кружки.
— По справедливости, — с готовностью ответил Торрент. — То есть, дать
согласие на мое присутствие в вашем окружении... — Ом поерзал на сиденье и
неожиданно объявил, обращаясь к Рашиде: — Теперь я понял, кто вы!
— Блеск! — мрачно сказала Рашида. — В тот момент, когда я и сама не знаю,
кто я такая...
— Что ж тут не знать-то?! — радостно провозгласил юнец. — Вы Рашида
Зоравица!
— Не ожидала такой популярности, — проворчала женщина, а Кратов отметил
без особого удовольствия:
— Похоже, вы следили за нами.
— В этом не было необходимости. Просто я все о вас знаю. И выбор вариантов
был невелик.
— Хм! — Кратов, задумавшись, снова приложился к кружке. Пива оставалось
ровно на один глоток.
— Юлия Легат отпадает — вы не поддерживаете с ней контактов вот уже
шестнадцать лет, — энергично затараторил недоросль. — Если вам интересно, могу
сообщить, что ее союз с профессором Шилохвостом оказался удачен. — Рашида чуть
наклонила голову, прислушиваясь, чем впервые продемонстрировала хоть какой-то
интерес к этой чудовищной по своей нелепости беседе. — Командор Елена Климова
также отпадает — она вне Земли. Ее социальный статус существенных изменений не
претерпел... Инга Палахнюк — вероятность близка к нулю.
— Отчего же? — слегка севшим голосом спросил Кратов.
Торрент захихикал:
— Там сейчас и без вас бурный роман, если не ошибаюсь — пятый по счету за
этот год! Мартина Верихова — вряд ли. Нелли Гомес — не думаю. Ева-Лилит
Миракль...
— Чертов бабник! — тихо, но отчетливо промолвила Рашида.
Кратов шумно прочистил горло. Торрент замолк на полуслове и уставился на
него блестящими глазенками, в которых светился жгучий интерес исследователя.
Примерно так же мог бы смотреть палеонтолог на живого динозавра, ненароком
забредшего на лужайку его сада.
— Пожалуй, нет, — промолвил Торрент раздумчиво. — То есть, конечно, в
определенном прозаическом смысле... и все же не следует преувеличивать. Все
зависит от исходной базы для сопоставления! — Он внезапно исполнился энтузиазма.
— Скажем, в сравнении с вами...
— Так, так, — ободрил его Кратов.
— Может быть, ты захочешь узнать все от меня, а не от постороннего типа? —
кротко спросила Рашида.
— Я просто хочу сопоставить гипотезы и факты, — ухмыльнулся Кратов.
— К тому же, я не посторонний тип, — запротестовал Торрент. — Я серьезный
исследователь. Единственный в своем роде кратововед.
— Кто-кто?! — вскричала Рашида.
— А зачем бы я стал вас донимать, рискуя нарушить право личности на
неприкосновенность? Темой моей последней монографии была социальная реабилитация
изолированной личности, или, что звучит похоже, но отличается в нюансах,
регрессивная адаптация. Одно время я изучал статистику по плоддерам, где впервые
натолкнулся на вас. Потом я переключился на отставных работников Галактического
Братства, и в выборке снова оказались вы.
— Я не в отставке, — возразил Кратов. — Я в отпуске.
— Отпуск, отставка — какая разница!.. Важно то, что вы уже скоро два
месяца находитесь на Земле и не особенно помышляете о возвращении на Сфазис.
И действительно
, — подумал Кратов.
— Я счел, что для отслеживания социально адаптивных реакций личности нет
более благодатного материала, нежели вы. И стал изучать все, что связано с вами
и вашим окружением.
— Значит, и я тоже...
окружение
? — нахмурилась Рашида.
— Почему бы и нет? — безразлично пожал плечами Торрент. — Это звучит
обидно? Хотя, для женщины, которой домогались Эммануил Ровнер, Мартин Сумароков
и Роже Окценкнехт, причем одновременно и втуне — составляли, так сказать,
вздыхающее окружение...
— Это еще кто такие? — с живейшим вниманием осведомился Кратов.
— Э-э... я не помню, — быстро ответила Рашида.
— Вы, госпожа Зоравица, имели серьезные виды на сексуальный союз с
объектом исследования в 125 году, — с укоризной в голосе продолжал невозможный
тип. Рашида тихонько зашипела. — Вы присутствовали вместе с означенным объектом
в критической точке К-125-1...
— О, боже! — взвыл Кратов. — Критические точки?!
— Я потом покажу вам динамическую карту вашей личности... — отмахнулся от
него Торрент, снова обращаясь к окончательно растерявшейся женщине. — А в свеге
последних событий вы находитесь не просто в окружении объекта, но, говоря
фигурально, на расстоянии протянутой руки.
— Дьявол! — воскликнула Рашида. — Есть на этой планете уголок, где можно
спокойно и без посторонних глаз заниматься любовью с кем хочется?!
— Пожалуйста, — с готовностью сказал Торрент. — Где угодно, с кем угодно.
Просто так сложилось, что ваш нынешний сексуальный партнер мне интересен.
Стечение обстоятельств...
— Трагическое! — ввернула Рашида.
— В конце концов, никого ваш союз, кроме меня, не занимает. Да и меня он
привлекает главным образом, как уникальный факт взаимной регрессивной адаптации
двух социально удаленных объектов.
— Вот как это нынче называется, — хохотнул Кратов. — А ты все твердишь:
судьба, судьба...
— Не вижу ничего смешного! — отрезала Рашида. — Терпеть не могу, когда
заглядывают ко мне под одеяло... против моей воли!
— Поэтому-то я и здесь! — всплеснул руками Торренг. — Вот если вы дадите
мне разрешение на то, что называете
заглядывать под одеяло
, все нравственные
конфликты окажутся мгновенно исчерпаны. У многих известных личностей были
гораздо более бесцеремонные биографы! Я же отнюдь не собираюсь наблюдать за вами
в самые интимные моменты... хотя, если вы позволите... — Кратов застонал. —
Впрочем, не станем торопить события... а лишь присутствовать в почтительном
отдалении, не исключающем, впрочем, прямого контакта...
— Кратов, с этого часа ты всегда задергиваешь шторы! — потребовала Рашида.
— Достаточно меня уведомить... — наседал Торрент.
— Все, хватит, — сказал Кратов, и юнец поспешно закрыл рот. — У меня такое
ощущение, что я вдруг оказался в компании сумасшедших. Да и сам в одночасье
слегка повредился рассудком.
— Ну и напрасно, — сказал Торрент с обидой. — Наверное, вы думаете, что я
— какой-нибудь ветреный фигляр, которому нечем заняться?
— Вас удивит, насколько вы близки к истине, — пробормотал Кратов.
— Если на человеке клетчатые штаны, это еще не значит, что он клоун, —
изрек Торрент. — И коли я стал кратововедом, то это скорее моя беда, чем ваша. И
не моя даже, а всей современной социопсихологии... Вы скользите по этому миру,
диковинным образом не вливаясь в него, но и не отрываясь чересчур далеко. Вам, в
сущности, нет дела ни до социума вокруг вас, ни до себя в отношениях и
взаимодействиях с этим социумом. А я следую за вами и силюсь понять, отчего и
как это вам удается. Потому что некоторые так не сумели. И потерпели
нравственное фиаско!
— Надеюсь, в том нет моей вины?
— Зря иронизируете! Сейчас вам покровительствует фактор
запасной двери
.
Вам есть куда отступать, если вдруг наступит реакция отторжения. По крайней
мере, вы питаете такую уверенность... Между тем, не всякому удается так легко
вернуться в материнскую среду обитания, как вам. Древние говорили:
Нельзя
дважды войти в одну и ту же реку
. Человеческие сообщества на Земле и в
Галактике развиваются по разным законам, и даже в разных темпах. И когда вы
возвращаетесь, как вам кажется —
домой
, это оказывается весьма болезненной
процедурой. Рассогласование ваших ожиданий и реальных ощущений вас удивляет и
раздражает. Вы пытаетесь попять, что произошло, ищете причину в себе и не
находите. Тогда вы объясняете все обычным земным консерватизмом и на том
успокаиваетесь. И не видите, стараетесь не видеть, что на самом деле это ничего
не объясняет, что разрыв между вами и вашими родными, людьми близкими и
дальними, продолжает расти, и вас никто не понимает, и вы не понимаете ничего...
— Это я как раз понимаю, — сказал Кратов.
— В восьмидесяти процентах случаев полной реабилитации так и не
происходит. А в пяти процентах
походит до суицида! Что мы видим? — в голосе недоросля прорезались занудные
академические интонации — Человечество стремительно разделяется само в себе. В
недрах биологического вида
хомо сапиенс
зарождается подвид
хомо сапиенс
эктос
. Недаром уроженцы дальних неблагоустроенных колоний и искусственных
поселений уже называют себя
эктонами
и не питают сыновних чувств к
планете-прародительнице. Каковой не всегда, кстати, является Земля... Здесь, по
крайней мере, все понятно. Но и те, кто родился и вырос на Земле, а затем
пережил пору созревания личности вне человеческой среды, в замкнутых и расово
неоднородных сообществах Галактического Братства, как, например, вы, приобретают
видовые признаки
эктонов
. Попав же в естественную, казалось бы, среду
обитания, они всегда испытывают необъяснимый дискомфорт. И очень часто им
приходится наталкиваться на непонимание, а то и враждебность со стороны
доминирующего социума. Представителям разных подвидов трудно сосуществовать.
Что, к счастью, не всегда приводит к открытым конфликтам, но практически всегда
— к внутренним, латентным. А выражается в психологическом разладе и влечет за
собой самые неблагоприятные последствия. Те, кто может, покидают не принявшую их
нейтрально-враждебную среду и возвращаются в Галактик). Те же, кто такой
возможности лишен, находят другие способы самоизоляции. В том числе и суицид...
Если бы удалось выявить все механизмы отторжения и научиться их подавлять,
одновременно стимулируя процессы адаптации, разве это не послужило бы
универсальным целям формирования пангалактической культуры?
— Ух ты! — неопределенно сказала Рашида.
— Хорошо ты поешь
ну спляши, хоть раз nonpo6yй,
милая лягушка
промолвил Кратов.
— Между прочим, ваше пристрастие к старинной восточной поэзии — тоже
разновидность ментального эскапизма! — сообщил Торрент. — Отвратительное
квакающее земноводное — это, разумеется, я?
— Естественно, — негромко проронила Рашида.
— Объясните мне, Торрент, — сказал Кратов. — Почему вы занялись
социальными науками? А не эмбриомеханикой, скажем, или кулинарией?
— В известном смысле, вначале это была игра случая Л вот объясните вы мне,
почему вы, человек, выросший в сугубо заземленной среде, среди песков и
саксаулов, вдруг устремились к звездам?
— У нас в Оронго были очень ясные темные ночи, — сказал Кратов. — И еще:
Звезды в небесах
О, какие крупные!
О как высоко!
Мы с братом подолгу и часто глядели на эти звезды.
— И они казались вам далекими и недосягаемыми?
— Именно далекими и недосягаемыми.
— Я родился вне Земли, — сказал Торрент. — В замкнутом пространстве
скучной планетарной базы
Гиппарх
. Весь персонал которой состоял из двенадцати
человек и не менялся долгие годы. Каждым утром я видел одни и те же лица, слышал
одни и те же голоса, которые одинаковыми, стертыми от долгого употребления
словами говорили об одном и том же. Изо дня в день, изо дня в день… Большое
человечество казалось мне таким же далеким и недосягаемым, как ваши звезды.
— Ив один прекрасный день вы поняли, что это только кажется.
— И увидел выход из тупика, — кивнул Торрент, — за которым блистал
долгожданный фантастический мир моей мечты...
— И немедленно им воспользовались.
— Именно так все и было.
— А потом, когда выяснилось, что этот мир не такой уж блистающий и
желанный, было уже поздно.
— Ведь это был уже мой мир... — Торрент вдруг замолчал и широко распахнул
блеклые глазенки. — Вам не кажется, что мы чем-то похожи?
Рашида засмеялась и отвернулась.
— Известно ли вам такое имя — Стае Ертаулов? — спросил Кратов.
Торрент пренебрежительно оттопырил нижнюю губу: — Разумеется!
— Я хочу найти этого человека.
— это будет... непросто.
— То есть, невозможно?
— Я этого не говорил Невозможно найти человека, который давно умер. Хотя,
в свете последних экспериментов доктора Ли, и это препятствие вскорости может
оказаться вполне преодолимым... Ертаулов же, безусловно, жив. А значит, доступен
и локализуем.
— Мне до сих пор не удалось его... гм... локализовать
— Вы еще не до конца реадаптировались, — сказал Торрент высокомерно. —
Существуют информационные потоки, о которых вы не знаете. Существуют рычаги,
приведя которые в движение, можно понудить любого человека обнаружить свое
присутствие. Я найду вам Ертаулова. Он мне тоже интересен — как уникальный
образчик самоизолировавшегося квазиэктона
— А взамен вы попросите...
— Удовлетворите мое любопытство, — Торрент снова зарылся в собственные
штаны и спустя небольшое время добыл оттуда обычный кристаллик в оправке. —
Здесь вопросник для вас. Улучите минутку, повертите в руках... Инцидент на
Магме-10, а особенно его последствия. Какая-то странная распря со стрельбой и
мордобоем на какой-то странной Нимфодоре — кого ни спроси, никто и не слышал о
такой планете! — Кратов хмыкнул и приосанился, а Рашида изумленно вскинула
собольи брови. — Третий визит на Фирн... финр... на ненормальную планету с
безумным населением, сведения о чем отсутствуют в большинстве инфобанков, а в
Библиариумс Совета ксенологов укрыты под каким-то зверским кодом
конфиденциальности... Ведь в вашей биографии полно темных мест.
— Даже для меня самого! — сказал Кратов.
— Это не удивляет, — заметил Торрент. — Но, может быть, кое-что я смогу
вам объяснить. Расставить точки над отдельными буквами...
— Знакомое выражение, — встрепенулся Кратов.
— Вам известны мои труды?
— Я был немного близок с Дитрихом Гроссом. Который двадцать лет назад
наставил столько точек над разными буквами в моей судьбе, что я до сих пор не
могу прочесть некоторые слова...
И это тоже звучит красиво, — отметил он. — Жаль, что никто не оценит...
Он украдкой вздохнул и посмотрел на Рашиду, которая под его взглядом расцвела,
потянулась, как пантера, и приняла одну из своих невозможно притягательных поз.
А вот это и красиво, и всякий оценит!
— Ухожу, ухожу... — проворчал Торрент, вставая из-за столика.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Эпицентр I
1.
— Они проваливались в нуль-поток, словно в омут, и он сразу стал их
засасывать — торопливо и жадно. Нуль-поток был хуже омута, хуже самой поганой
трясины. Из трясины сохраняется какой-то, пусть самый малый, шанс выкарабкаться,
уцепившись за нависшую ветку, ущупав подвернувшуюся кочку... За что можно
уцепиться в экзометрии, на что опереться там, где ничего нет — самая пустая
пустота во вселенной? Кратову, окаменевшему в своем кресле, нуль-поток чудился
этаким библейским Левиафаном со средневековых гравюр, намотавшим чешуйчатое
беспредельное удавье тулово на теплые бока Чуда-Юда и прилаживавшимся, как бы
сподручнее заглотать его целиком... с чавканьем и присвистом. А покуда он
просто душил его, отнимая накопленную для экзометрального перехода энергию. И не
по
крохам, как это случается при короткой стычке с одиноко блуждающими
нуль-облачками, а сразу большими кусками. Хищно отъедая у Чуда-Юда месяцы и годы
его бесконечной жизни.
Но Чудо-Юдо-Рыба-Кит был молод и азартен, и он боролся за себя и за
хозяина. Заполнял эту самую пустую пустоту вокруг себя ориентированным
энергополем. Бултыхался и карабкался в им же созданном озерке нормально
заряженной материи, надстраивая самому себе спасительную ветку, лепя из подлой
трясинной жижи кочку-выручалочку...
Кратов, скорчившись в темном пузырьке кабины, снова и снова пытался
связаться со стационаром. Но ЭМ-связь гасла в нуль-потоке, таяла в нем, как
слабое эхо в бездонной пропасти.
Могу я помочь тебе?
— мысленно спрашивал Кратов у Чуда-Юда. Ответа не
следовало. Да и какой нужен был ответ?..
Биотехн боролся молча.
Кратов закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Извне до него не
доносилось ни единого звука — да и не могло быть никаких звуков! В кабине было
мягко и уютно, ни холодно ни жарко, даже не трясло. Смертельная схватка шла
неощутимо.
Уснуть, что ли?..
Кратов поежился. Уснуть не ведая, проснешься ли.
Глупо... Если Чудо-юдо-Рыба-Кит проиграет, никому и никогда не узнать, где нашел
свой конец Константин Кратов, он же Галактический Консул — как его величают
иногда братья по крови, по Земле-матушке. Те, кто постарше, — с легкой и незлой
иронией, ровесники — с дружеским уважением, а неоперившиеся птенчики — с широко
распахнутыми от восхищения и зависти глазищами. Его исчезновение станет одной из
великих тайн Галактики. Нуль-поток попросту растворит изнуренного биотехна,
разъест вместе с пассажиром. И унесется дальше. Ищи ветра в поле...
Ненавижу, — думал Кратов. — Сидеть в самом сердце отчаянной драки за твою
же жизнь и тупо, животно ожидать исхода, не пошевелив даже пальцем!.. Если бы
можно было выйти в круг, поплевать в кулаки и с разворота закатать врагу по
зубам — да только где у этого врага зубы?!
— Чудушко! — позвал он, уповая, что хотя бы словами посодействует
биотехну. — Рыбина! Ты должен победить. Ты должен...
Чудо-Юдо победил.
Нуль-поток выпустил их и канул мимо, прокатился вскользь, будто порыв
чужого леденящего ветра в теплой ночи. Родной, ласковый свет звезд проник в
кабину, отогревая оцепеневшего в смертной тоске человека. Медленно и грустно
кружась, как сорванный с мокрой ветки осенний лист, изнемогший Рыба-Кит
погружался в Млечный Путь.
— Как ты? — спросил Кратов.
— Устал, — прошептал Чудо-Юдо. — Не могу лететь. Надо отдохнуть...
— Может быть, все же дойдем до
Моби Дика
?
— Не дойдем. Устал. Надо спать, долго спать. И чтобы свет и тепло...
— Хорошо, дружок.
Кратов дождался, когда ожили замороженные нуль-потоком приборы, и дал в
пространство свои позывные. Кабина быстро наполнилась живыми голосами Галактики.
— Здесь корабль Звездного Патруля
Сиамский Кот
, командор Эммет
Палленберг. Если у тебя целы руки, протяни палец и нажми кнопку на видеале,
чтобы я мог видеть, в каком ты состоянии, братишка...
— Пассажирский лайнер
Саратога
, следую курсом Гранд-Лисе — Форпост 366,
могу притормозить и взять на борт пассажиров. У нас пустуют четыре каюты и не
хватает двенадцатого для игры в гига-покер...
— База астрархов в звездной системе... как бы это вам объяснить... в
общем, пятнадцать парсеков от вашего биотехна. Развлечений не обещаю, но до
ближайшего населенного вертикальными гуманоидами пункта непременно доставлю. Как
это у вас говорится... окей?
— Кратов! — услышал он сердитый зов Виктора Лермана, нового начальника
стационара
Моби Дик
, на который, собственно, он и спешил. — Где вы
запропастились? Ваш корабль прекратил подавать пеленг. Могу выйти навстречу...
— Не нужно, — откликнулся Кратов. — Мы вляпались в нуль-поток...
— В нуль-поток?! — взвыл Лерман.
— ...но благополучно выкарабкались. У нас все в порядке.
— Вы что — кого-то прихватили со Сфазиса?
— Нет, я один, — пожал плечами Кратов. Он тут же сообразил, что сказал
мы
о себе и биотехне, который лишь для него был другом, а для всей прочей
Галактики — обычным межзвездным транспортом. — Мой корабль растратил много
энергии. Мы отдохнем и часов через десять будем у вас.
— Что же ты мне голову дуришь? — рассердился командор Палленберг и унесся
по своим делам.
— Ну и напрасно, — посетовала
Саратога
. — У нас тут весело. Такие
девочки — зашатаешься и упадешь. Одна совсем зеленая, в смысле — зеленокожая...
— Любопытно, где вы намерены провести эти десять часов, — проворчал
Лерман. — Там же пустошь, задворки. Ну, да это ваше дело Временами я буду
развлекать вас своими выходами на связь Если, конечно, нет возражений.
Нуль-поток, надо же!
— До встречи, — сказал Кратов. Чудо-Юдо дремал.
— Пойдем к ближайшей звезде, — потормошил его Кратов. — Ляжем на планету,
если там будут планеты, где свет и тепло.
— Пойдем, — сонно пробормотал Чудо-Юдо. — Туда, где свет и тепло...
Низкое безоблачное небо этого чужого мира оказалось ясным и по-земному
голубым. Вдоль горизонта тянулись кряжистые серые сопки, на их склоны наползал
корявый иглистый кустарник. Грязно-бурый разлапистый мох был припорошен кисейным
снежком. В зените маячил тускло-желтый, в красноватой скудной короне, пятачок
солнца. Почему-то пахло несколько протухшим болотом... Кратов с хрустом
потянулся и выскочил из кабины. Прошелся колесом, но получилось не слишком-то
ловко — бухнулся в снег. И остался лежать, разметав руки
— Хорошо! — весело крикнул он в морозную пустоту — Свет и тепло!
Биотехну, привычному к абсолютному нулю вселенских бездн, здесь было и
взаправду тепло. Он с аппетитом впитывал лучистую энергию всей своей
залоснившейся кожей, распространяя из-под себя черные проталины. Кратов же скоро
озяб до мурашек.
— Повалялись, побездельничали, и будет, — скомандовал он себе и резво
побежал назад, в нагретую живым телом Чуда-Юда кабину. — И просмотрим-ка мы
почту, коли выдалась лишняя минутка...
Прежде чем отгородиться от холода и болотного духа защитным экраном, он
обернулся. Это было совершенно рефлекторное движение он внезапно ощутил на себе
чей-то взгляд.
Метрах в десяти от биотехна бугрилась темная, слегка припорошенная снегом
кочка. Заметив резкое движение Кратова, кочка встревоженно трепыхнулась. Теперь
стало очевидно, что никакая это не кочка, а живое существо, по внешности —
огромная бурая лягушка, покрытая длинным жестким волосом, свалявшимся на
загривке во встопорщенный гребень. Выкаченные глаза с тупым безразличием
наблюдали за пришельцем, а короткие мощные лапы вцепились в мшистую подушку — то
ли для вящей опоры, то ли для душевного успокоения, чтобы не удрать от страха.
У Кратова моментально пропало желание возвращаться в кабину, забылся и
озноб.
А ну, прекратить!
— мысленно прикрикнул он на себя, и предательские
мурашки между лопаток сгинули — не до них было. Кратов спрыгнул на снег, сделал
осторожный, но достаточно решительный шаг в сторону гостя. В ответ могло,
конечно, последовать и неожиданное нападение, но здесь Кратов целиком полагался
на свою реакцию Вдобавок, он всей спиной чувствовал безмерную силу напрягшегося
Чуда-Юда. Существо, между тем, не испытывало перед человеком особого смущения.
Быстро приподнявшись на полусогнутых лапах, оно ловким и совершенно лягушачьим
движением сместилось назад ровно на один шаг, и снова их разделял все тот же
десяток метров. Но прежде чем оно присело и заякорилось за мох, Кратов успел
высмотреть: вокруг выпуклого пузца аборигена была небрежно обмотана грубо
выделанная шкура.
Кратов неторопливым, расчетливо плавным движением — чтобы не спугнуть
гостя! — поднес к лицу наручный видеобраслет и вызвал Лермана.
— Послушайте, Виктор, где я нахожусь? — спросил он взволнованным шепотом.
— Потясающе, — усмехнулся Лерман. — Я ожидал узнать об этом от вас.
Вы можете немедленно запеленговать меня?
— Можем, — произнес Лерман и на миг пропал. — Я распорядился. Но что,
собственно, стряслось?
— Похоже на контакт...
Лерман удивленно поцокал языком и замолк. Кратов снова начинал зябнуть. Он
напряг мышцы, расслабил и в унисон прилившей к коже волне тепла нарисовал себе
красочную иллюзию, что-де нежится на приморском пляже (Эль Тамаринде...
Каанапали-Бич... Уайкики... или тот же Пуналуу с его черными песками...) и чуть
ли не изнывает от жары. Лягушкообразное существо сохраняло полнейшую
невозмутимость, редко помаргивая нижними веками. Из вдруг наползших на солнце
тучек очень некстати посыпал снег, крупные белые хлопья садились Кратову на
непокрытую голову, таяли и щекотными каплями сбегали за шиворот.
— Везет же вам, — наконец отозвался Лерман. — Забрось вас на старушку
Луну, вы бы и там нашли, с кем завязывать контакт.
— Никаких проблем, — сказал Кратов, постукивая зубами. — Я бы в два счета
приручил все дикое население базы
Нил Армстронг
... Но ближе к делу. Здесь
прохладно. Примерно как на старушке Луне, только без скафандра.
— Итак, звезда называется Церус. Под этим именем она занесена в Каталог
перспективных исследований Врэидивайна-Грумбриджа от 121 года Как следует из
сказанного, открыта она весьма давно и не нами, но детально не изучалась, а лишь
поверхностно зондировалась. Планеты при этом обнаружены не были По праву
пришедшего первым
система может быть колонизирована цивилизацией Хаффа,
система Гамма Компаса, и мы сейчас запросим у них подтверждение их намерений.
— Не надо никаких запросов, — сказал Кратов, постукивая зубами. — Просто
уведомите наших друзей с Хаффы, что в связи с открытием на планете... м-м...
Це-рус I разумной расы они утратили право на колонизацию системы.
— Наверное, еще и гуманоиды? — завистливо спросил Лерман.
— Нет, к сожалению. Скорее, лягушколюди. Знаете, как у Бэрроуза... или
Хауэрда... Но — довольно симпатичный парень.
— Или девушка... Прислать к вам ксенологов?
— Разумеется, но после того, как я получу согласие на контакт. Все
необходимое для предварительных беседу меня есть.
— Ну, как угодно... Что вы сейчас намерены предпринять?
— Пока только пробудить к себе симпатию хозяина Жаль, что он один.
Впрочем, это скорее разведчик, нежели хозяин...
— Почему вы гак решили?
Кратов не успел ответить.
Существо приподнялось с насиженного места — снег под ним протаял до мха, —
простерло волосатую лапу куда-то вбок, распахнуло внушительную пасть и сипло,
несолидно для своих размеров пискнуло. Потом проворно отбежало, переваливаясь и
вскидывая ноги с широкими трехпалыми ступнями, и опять прищипилось. Кратов
поглядел в ту сторону, куда его пригласили обратить внимание. И выругал себя за
неосмотрительность.
Целая стая мохнатых лягушек удобно расположилась полукругом возле Чуда-Юда
и спокойно изучала Кратова. В то время как он пялил глаза на разведчика и служил
идеальной мишенью для камня, копья, дротика, фогратора — словом, для любого
знака недоброй воли.
— А они, должно быть, миролюбивы, — пробормотал Кратов.
— Да что же вы все молчите?! — взорвался Лерман.
— Я не молчу. Я пытаюсь разобраться. Дело в том, что я совершенно не
воспринимаю их эмофон. Это плохо. Либо он генерируется в недоступной мне части
спектра, либо... либо они лишены эмоций в нашем понимании.
— Всякое разумное существо, осознанно интерпретирующее свои эмоции,
генерирует соответствующий фон, — пробурчал Лерман. — Даже плазмоиды. Даже
кристалломимы, не к ночи будь помянуты...
Кратов почувствовал предупреждение об угрозе, посланное биотехном, и
поспешно обернулся. Ковыляя на кривых мускулистых ногах, к нему приближался
огромный, ростом с человека, туземец. Он был закутан в грязную шкуру. Рот его
был распялен в шутовском подобии ухмылки, ноздри приплюснутого треугольного носа
подрагивали. В руках он легко нес длинную суковатую дубину.
— Ну вот вам, — сказал Кратов. — Кажется, мне предлагают дуэль.
— Кто?! — застонал Лерман.
— Полагаю, местный сатрап. Я же вторгся в его владения, и теперь мне
следует доказать этому князьку, что у меня есть основания для подобной наглости.
— Он сильно возбужден?
— Как камень, — мрачно промолвил Кратов. — Абсолютный ноль эмоций.
Князек остановился в нескольких шагах от Кратова и оперся о дубину,
пристально разглядывая соперника.
— Привет, — сказал ему Кратов. — Я пришел один, С голыми руками. — Он
показал пустые ладони. — С миром.
— Надеюсь, вы не намерены с ним драться? — опасливо спросил Лерман.
— Как раз напротив! Иначе он меня сочтет за труса и проходимца, и не
станет уважать. Кто же уважает труса? А уважение в контакте жгуче необходимо.
— Оружие-то у вас есть? — изнывал за несколько парсеков отсюда Лерман
— Откуда у меня оружие?! Я же летел к вам... А вот у него есть здоровенная
дубина и, как мне представляется, каменный нож.
— Я бы на вашем месте немедленно вернулся на корабль!
— Ну, на вашем месте я советовал бы то же самое.
— Найдите хотя бы дубину!
— Да, хороший дрын сейчас не помешал бы...
— Константин! — возопил Лерман. — Вы рискуете
— Не сердитесь, коллега. Но сейчас на меня нападут, а своими переживаниями
вы подрываете мой боевой дух... Конец связи.
Теперь Кратов остался один на один со своим противником, излучавшим
спокойствие, мощь и полную уверенность в собственном превосходстве. В
переносном, разумеется, смысле: на самом деле этот тип не излучал ничего даже
отдаленно схожего с эмоциями. Но тут не выдержал Рыба-Кит:
Внимание! Животное
хочет напасть, убью животное!..
—
Не смей! — мысленно рявкнул Кратов. — Это не
животное!
—
А что же это?
— опешил бедняга Кит. Он тоже не улавливал
эмоционального фона аборигенов.
— Ну же, я готов, — сказал Кратов князьку и сильно пихнул его в плечо,
твердое и холодное... как камень.
В тот же миг дубина обрушилась на то место, где он только что стоял. Кратов
охнул от стремительности этой атаки, взвинтил все свои реакции до предела и с
натугой поспел скользнуть под удар — за спину соперника, вне зоны его видимости,
рассчитывая поставить его в тупик. Это было ошибкой: следующий удар,
направленный в акробатическом изгибе назад, едва не поразил его. Кратов просто
не мог знать, что на затылке у князька окажется третий глаз — такой же
равнодушный и выпуклый, как и два передних.
Удары сыпались на него с немыслимой быстротой — вперед, в стороны и назад,
из самых неожиданных положений... Кратову помогало го обстоятельство, что князек
сражался, держа дубье обеими руками. Будь у него по сабле в каждой руке, как у
сарацина, незадачливому дуэлянту давно пришлось бы улепетывать. Куда бы он ни
кинулся, куда бы ни нырнул, он всегда оказывался в поле зрения противника.
Разъяренная мохнатая лягва, вставшая на дыбы, теснила его к плотному ряду
распаленных зрелищем болельщиков, а те привскакивали со своих мест, возбужденно
колотили по мерзлому мху передними лапами и хищно свистели собранными в дудочку
уродливыми ртами. Кратов уже не страдал от холода — от него валил пар.
Усталость пока не подступала, но и князек был неутомим, вот что тревожило...
Поединок грозил затянуться. К тому же, у Кратова не было панорамного
обзора, как у оппонента, и он не мог поручиться, что сзади на него не набросится
какой-нибудь княжеский прихвостень.
Вместо того, чтобы уклониться от очередного удара, Кратов сделал шаг вперед
и подставил под летящую в него дубину двуручный блок. Он рассчитывал, что князек
от неожиданности выпустит оружие. Однако тот держался цепко, и произошло иное:
дубина влажно хрупнула и переломилась, чувствительно огрев Кратова по плечу.
Князек с негодованием отшвырнул бесполезный обломок и ринулся на Кратова,
вытянув перед собой растопыренные пальцы. Он сразу же наткнулся на несильный
встречный удар в лоб, резко опрокинулся и замер на вытоптанном снегу. Теперь он
напоминал пожилую, видавшую виды жабу. Круглое брюхо князька часто вздымалось и
опадало. Но и Кратов весь был в мыле. Растирая ушиб на плече, куда сошлось
дубиной, он опустился рядом с поверженным вожаком лягушиного племени и спросил
задушенным голосом:
— Будем разговаривать мирно?
Тот подобрал ноги и сел, крутя башкой. Видимо, он не так часто проигрывал
поединки и теперь переживал новизну ощущений. Кратов неспешно огляделся. Вокруг
них сомкнулось кольцо зрителей, спокойно помаргивавших и по-прежнему без всяких
эмоций таращившихся на пришельца. Он с сожалением оторвался от снежка,
выпрямился и пошел прямо на оцепление, что разделяло его и Чудо-Юдо, и
лягушколюди молча расползлись. Должно быть, это были первобытно честные твари, и
не стоило в напряжении ждать внезапного удара в спину. Но до самой кабины Кратов
прилагал все силы, чтобы не обернуться — и так проявить малодушное недоверие...
Все это время Лерман добросовестно держал паузу. Но под конец не
утерпел-таки и вызвал Кратова, когда тот уже переоделся в легкий скафандр
конхобар комфорт
с подогревом, перекинул через плечо сумку с походном
лингваром
Портатиф де люкс
, двухсуточным рационом, прочими полезными вещами и
приготовился было выпрыгнуть на хрустящую свежей изморозью поверхность планеты
Церус I.
— Рассказывайте, — потребовал Лерман.
— Я победил, — горделиво сообщил Кратов. — Теперь он обязан меня уважать и
станет разговаривать на равных.
— Душевно рад за вас. Оригинальная манера установления преконтактных
связей: пробудить в партнере пиетет непринужденной вздрючкой... Но не лучше ли
заменить вас одного на десяток хорошо подготовленных., а главное — ничем иным
не зарабатывающих на хлеб и пиво ксенологов, а вам продолжить прерванное
путешествие в мои обьятия?
Кратов тяжело вздохнул. Его мучило раскаяние.
— Виктор, — сказал он виновато. — Не сердитесь на меня. Вы тоже ксенолог и
должны меня понять. Разве часто удается вот так запросто наткнуться на разумную
расу?
— Я это знал, — почти весело заявил Лерман. — Я чувствовал! В кон-то веки
посчастливилось залучить вас в гости. И тут, разумеется, просто обязаны были
подвернуться эти злополучные рептилоиды. Которые и на рептилоидов, наверное, не
похожи!
— Похожи, — промямлил Кратов. — Особенно издали. Хотя, скорее всего, это
амфибии.
— Ну что с вами поделать? Резвитесь. Не забывайте иногда выходить на связь
Да, и заведите себе дубину. Крепкую, чтобы не ломалась...
— А у него сломалась, — озадаченно сказал Кратов.
— То есть как сломалась? — опешил Лермам. — Во время боя — сломалась
дубина?!
— Именно так.
— Отчего? Надеюсь, не от соприкосновения с вашей головой?
— Вы переоцениваете мои достоинства, Виктор... Дубина была сырая,
трухлявая. Лерман напряженно засопел.
— А ведь это знак, — сказал он раздумчиво. — Некоторым образом, символ.
Что за резон ему было драться трухлявой дубиной?
— Действительно, — подтвердил Кратов. — И я об этом подумал... секунду
назад. Такой бутафорией не убьешь. В лучшем случае контузишь. Она просто
переломится о голову противника.
— Тогда все кристально ясно.
— Да, он не хотел меня убивать. И это тоже знак. Я нужен ему живым.
— Как специалист по контактам, — не утерпел Лерман.
Кратов задумался, барабаня пальцами по теплому боку Чуда-Юда. Он уже был
совершенно убежден, что никуда не улетит с Церуса I. В нем лавиной нарастал
наполовину профессиональный, наполовину чисто человеческий интерес: отчего
князек не желал уничтожить непохожего на все когда-либо им виденное,
отвратительного на внешность, дурно пахнущего синтетикой чужака? Это мало
характерно для примитивных рас, изначально агрессивных, и нетерпимых ко всему
инородному. И это наводило на размышления.
— Константин, — позвал Лерман. — Куда вы исчезли?
Кратов встрепенулся.
— Я здесь. Думаю.
— Полезное времяпровождение. Я хочу напомнить вам: если вы нуждаетесь в
помощи...
— Спасибо, коллега. Пока я не жду осложнений.
— Понятно, — с досадой сказал Лерман. Видно, он и сам был непрочь пусть
ненадолго, но позабыть о рутинных делах и с головой, как встарь, окунуться в
труднодоступную на его посту, но такую желанную полевую работу ксенолога. — Ни
цифры вам, ни буквы.
— Катитесь к черту...
Зачем все это мне? — корил себя Кратов. — В самом деле: на Моби Дике
меня ждут более серьезные проблемы, чем внеплановое наведение мостов с расой
разумных лягушек. Здесь прекрасно могли бы управиться и без меня. Получается,
будто в самый разгар текущих дел я нежданно-негаданно все бросил и удалился в
самовольный отпуск
. Он вспомнил, как злился на старших товарищей по Парадизу,
которые точно так же забывали обо всем на свеге, если подворачивалось что-то
по-настоящему увлекательное. Как пытался вернуть их на путь истинный. Как взывал
к чувствам долга и сшда, делая их работу за них. И как старшие, а следовательно,
умудренные жизненным опытом товарищи честно предупреждали его, что ксенология и
любопытство идут рука об руку, и ничего с этим поделать никому еще не удавалось,
не он первый. Так и вышло...
Хорош, однако, отпуск, если синяки остаются
, — подумал он, в слабой
надежде подыскать хоть какую-то индульгенцию своему заслуживающему всяческого
осуждения дезертирству с трудового фронта. И сразу же припомнил, как вес те же
старшие товарищи возвращались в Парадиз побитые, поцарапанные, иной раз — с
помятыми ребрами и вывихнутыми конечностями. И гордо демонстрировали ему свои
увечья как бы в оправдание и сочувствия ради. Но напрасно Сочувствие, как
правило, проявляла только милая женщина Руточка Скайдре...
Предаваясь подобному самобичеванию, он приближался к запорошенным слабой
поземкой, поджидавшим его в напряженной тишине разумным обитателям планеты Церус
I.
— Вы что — серьезно?! — спросил Кратов с раздражением.
Его, конечно же, не понимали.
Князек вытянул синие губы в трубочку и недовольно свистнул. Он не видел
веских причин для задержки. Да и не привык, наверное, сталкиваться с
неподчинением. Его скользкая лапа легла на плечо Кратову, и тот ощутил мягкое,
но настойчивое подталкивание.
— Ну-ну, не так скоро, — пробормотал Кратов.
Он опустился на корточки и заглянул в нору, куда его приглашали. Из
беспросветно черного отверстия диаметром не больше метра тянуло теплым запахом
болота. Дно лаза было покрыто слоем вязкой бурой жидкости, напоминавшей торфяную
взвесь. В кромешной тьме чудились отдаленные тяжкие вздохи и неясное
посвистывание.
— Я не хочу туда, — отчаянно жестикулируя, заявил Кратов. — Там темно! —
Он закрыл глаза ладонью. — Там грязно! — Он с содроганием окунул палец в мерзкую
слякоть и провел по чистому снежку у своих ног.
Князек зашипел. Он погрузил лапу в грязь и со всего маху шваркнул ею по
снегу. То ли передразнил Кратова в меру своего понимания иронии, то ли попросту
подчеркнул пренебрежение к подобного рода препятствиям. Затем ссыпался на
четвереньки и проворно убежал в нору, непостижимым образом вписавшись в ее
размеры со своим необъятным пузом. Спустя мгновение он выскочил оттуда и
отряхнулся, быстро подпрыгивая на месте.
— Я понимаю, что у тебя грязеотталкивающая шерсть, — сказал Кратов. — Но у
меня-то нет! И я привык к свежему воздуху.
Трехпалая рука хлебосольного хозяина потянулась к торчавшему из-за меховой
юбки каменному ножу.
— Только не надо эффектов на публику, — поморщился Кратов и поймал князька
за запястье. — Ты ведь еще не забыл, что я сильнее?
Тот равнодушно моргнул и попробовал высвободиться. Кратов подержал его
ровно столько, чтобы он осознал тщетность своих попыток, и только тогда
отпустил. Князек снова разразился шипением и резкими взвизгами, энергично
убеждая Кратова в настоятельной необходимости следовать за ним в нору.
— Вероятно, ты хочешь удивить меня роскошью своих чертогов, — хмыкнул
Кратов. — Я в восторге, это большая честь для меня...
Увы, его фонтанирующий сарказм сегодня явно некому было оценить... Мысленно
поскуливая от отвращения, Кратов опустил забрало шлема и перекрыл вентиляцию.
Резкая перемена внешности не произвела на князька и его вассалов ни малейшего
впечатления: они продолжали сидеть в полном безразличии, редко разевая огромные
рты (между тем как в подобной же ситуации одно из диких племен планеты
Яхтагеласу, посчитав Кратова за демона, в ужасе кинулось врассыпную в полном
составе, не исключая вождя, верховного шамана и старшего охотника, а один
простодушный феодал с Охазгеона, недолго мешкая, попытался срубить ему голову).
Кратов сделал глубокий вдох и подтолкнул князька к лазу. Тот резво юркнул в
темноту, и Кратов осторожно последовал за ним, с отвращением упираясь ладонями в
ослизлые стенки и скользя в жирно хлюпающей жиже.
Тяжек ты, хлеб ксенолога
, —
подумал он.
Через несколько метров путь пошел под уклон, и Кратов неудержимо поехал
вниз. Его отчасти успокаивало то обстоятельство, что впереди серым треугольником
маячила спина князька Раздался ленивый всплеск, и спустя мгновение Кратов с
разбегу вкатился в омерзительную вязкую жидкость, сразу скрывшую его с
головой... Здесь оказалось целое подземное озеро, которое нимало не
препятствовало лягушколюдям в их передвижениях, одновременно делая их жилище
недоступным для наружных врагов — будто такие существовали. Кратов немедленно
испытал удушье: в жидкости содержалось совсем мало растворенного кислорода, и
селективные мембраны скафандра, обычно не подводившие, на сей раз не
справлялись. Первым побуждением Кратова было всплыть, вздохнуть полной грудью,
очистить легкие от губительной углекислоты... но голова внезапно уперлась в
каменный свод. В мозгу заплясали веселые разноцветные кляксы, горло перехватили
спазмы. Бестолково шевеля конечностями, Кратов погружался в бездонную топь. В
маску с легким шипением начала поступать газовая смесь из критического
десятиминутного резерва (десять минут, чтобы прекратить панику, сориентироваться
в пространстве и времени, принять жизненно важное решение и с достоинством
отступить на заранее подготовленные позиции — или бездарно пропасть, буде
таковые позиции были изначально не предусмотрены и обратной дороги уже не
существовало; для прочистки мозгов газовый коктейль содержал стимулирующую и
весьма вонючую добавку, а для успокоения легкий транквилизатор в самой разумной
дозе).
Глупец, — вяло выругал себя Кратов. — Самонадеянный болван. Назад,
назад, прочь из этого мешка, на свет и воздух... Но неужели не помогут?!
Ему помогли.
Князек, почуяв — либо приметив третьим глазом — неладное, вернулся и сгреб
обмякшее тело Кратова подмышки. Сделав несколько мощных гребков ногами, он
вытолкнул обеспамятевшего гостя на выступавший из болота лысый клочок суши В
самом сердце подземной пещеры, где в полной недосягаемости, согреваемые горячими
испарениями, жили его соплеменники.
Разумные лягушки гордо величали себя
Уисс-уафф
— Земляными Людьми, как
перевел их родовое имя лингвар. Язык их был примитивен, скуден словами и сугубо
конкретен. По типу он был близок мертвым корнеизолирующим языкам Земли, не
имевшим словообразования и отражавшим отношения между словами нехитрым
примыканием либо специальными лексическими единицами. Большие тонкогубые рты
лягушколюдей складывались в трубочки, издавая при этом свистящие и шипящие звуки
различной высоты и длительности. Как и надеялся Кратов, прихваченной им с
корабля аппаратуры оказалось вполне достаточно, чтобы составить краткий словарь
языка Уиссуафф. На это понадобилось около пяти часов задушевного собеседования с
князьком, от которого требовались лишь добрая воля и максимум терпения. Того и
другого у хозяина болотного княжества было вдосталь. Он воспринимал процедуру
лингвистического анализа с величественным равнодушием, ничему не удивляясь и ни
от чего не отказываясь. Судя по всему, он располагал неограниченными ресурсами
свободного времени.
Наконец Кратов удовлетворенно вздохнул и с любовью погладил лингвар по
прохладному боку.
— Теперь мы вполне созрели, чтобы познакомиться, — сказал он. — Итак,
слушай, меня зовут Кратов.
Лингвар невнятно зашелестел, засвистел и фистулой повторил:
Кратов
Князек, сидевший по шею в болоте, отчаянно замигал, его выпученные глаза едва ли
не впервые с начала знакомства приобрели осмысленное выражение (Кратову даже
померещилась чахлая тень эмофона). Стайка его прихвостней с бульканьем
погрузилась в трясину.
— Как — тебя — зовут? — раздельно спросил Кратов.
Призвав на помощь все свое достоинство, князек запищал неподобающим его
богатырской стати голоском и ткнул пальцем в человека.
— Большая Дубина, — с выражением провещал лингвар — Вариант: Самая Большая
Дубина. Вариант: Дубина Дубин. Вопрос: почему говорит черный глазастый камень,
вариант: глаза в черном камне. Вопрос: разве у Человека в Лысой Шкуре пет языка.
— Я вложил свой язык в уста черного глазастого камня, — пояснил Кратов. —
Я чужой твоему племени и не умею говорить понятно для твоих ушей...
— Поправка, — вклинился лингвар. — Земляные Люди не имеют ушей. Они
воспринимают акустические колебания подглазными мембранами.
— Разрешаю поправку, — проворчал Кратов.
Снедаемый любопытством князек лег на живот и почти уперся носом в прибор,
стараясь разглядеть источник света и звука внутри него. Изыскания, однако же, не
препятствовали ему продолжать беседу.
— Человек в Лысой Шкуре — не человек, — сказал он
— Большая Дубина говорит правильно, — согласился Кратов.
— Человек в Лысой Шкуре — злой дух.
— Большая Дубина говорит неправильно.
— Человек в Лысой Шкуре — добрый дух. Кратов призадумался.
Ему вовсе не улыбалось выступать в роли материальной основы только
зарождающихся религиозных верований в этой первобытной культуре. Он не желал,
чтобы спустя несколько тысяч лет его нескладная фигура обнаружилась в местной
мифологии в виде демиурга или, что более вероятно, трикстера... Однако он
отдавал себе отчет в том, что подробное разъяснение способа, каким он явился на
Церус I, только укрепит вождя Большую Дубину в его заблуждениях. Что ж, время
для просветительской деятельности в этом мире еще не наступило.
— Большая Дубина говорит правильно, — со вздохом произнес. Не удержался и
добавил: — Почти.
К его неудовольствию, лингвар промолчал. Должно быть, в системе понятий
Земляных Людей не существовало эквивалентов для выражения половинчатых истин.
— Человек в Лысой Шкуре — добрый дух моего племени, — продолжал испытывать
Кратова на профессиональную пригодность лягушиный вождь.
Здесь можно было бы и согласиться. Но тогда мог последовать каскад вопросов
о генезисе доброго духа. Нельзя было отвергнуть и возможность того, что Кратову
пришлось бы назвать точное имя и титул умершего — или погибшего — предка,
которым он был в прежней жизни. А вдобавок и причину смерти. Некоторые
цивилизации были щепетильны в подобных вопросах и сурово наказывали
духов-самозванцев. Поэтому Кратов, скрепя сердце, ответил:
— Я добрый дух всех племен.
По-видимому, это был не самый удачный ответ.
На панели прибора впервые замигал индикатор интонационного дискомфорта, что
указывало на неудовольствие, раздражение, даже нескрываемую враждебность в
голосе собеседника.
— Вопрос. Человек в Лысой Шкуре — добрый дух и Каменных Людей, вариант:
Людей из Камня, и Водяных Людей, вариант: Подводных Людей, и Тех, Кто Живет в
Деревьях, вариант: Тех, Кто Прячется в Стволах. — Лингвар поднатужился и выдал
на пределе своей фантазии: — Вариант: Дриад... а также...
— Я пришел к твоему племени, — резко оборвал сетования Большой Дубины
насторожившийся Кратов.
А вот это был точный ход. Индикатор продолжал тлеть, хотя и не так ярко.
— Вопрос: Человек в Лысой Шкуре пришел помочь Земляным Людям.
— Да, помочь, сильно помочь! — выпалил Кратов, стараясь вернуть утраченное
благорасположение князька. И с удовлетворением отметил, что тот совершенно
успокоился.
— Земляным Людям нужна помощь доброго духа, — пояснил Большая Дубина. — У
них давно не было своего доброго духа.
— Большая Дубина не хотел убивать меня, — намекнул Кратов. — Он хотел
пленить меня.
— Человек в Лысой Шкуре говорит правильно. Земляным Людям не нужен мертвый
добрый дух.
Из этих слов и всего поведения хозяев можно было сделать весьма
занимательные выводы. Лягвы явно не ощущали глубокого религиозного трепета перед
потусторонними силами. Да и потусторонними ли? Дух вообще не воспринимался как
сверхъестественное существо. Он был смертен. Его не зазорно было поколотить.
Злой дух мог напакостить Земляным Людям, и тогда его, возможно, следовало
прогнать в тычки или убить. Добрым же дух, напротив, был полезен, и надлежало
заполучить его в союзники любыми доступными средствами. В том числе и окучив
трухлявым дрекольем по голове.
В таком случае, кем же был в их глазах сам Кратов как неопределенных
намерений и нравственных установок дух? Уродливой лягушкой в
лысой шкуре
,
способной на мелкие мистические услуги их племени? Мутантом-вырожденцем, без
жабр, но с экстрасенсорными качествами? Военным консультантом? Похоже, Большая
Дубина испытывал нужду в специалистах по ведению боевых операций, коли с такой
неприкрытой враждебностью отзывался о каких-то там Каменных Людях и... гм...
Дриадах.
Но Кратов, твердо решил попытать счастья под изначально принятой личиной
доброго духа всех племен.
— У Земляных Людей есть враги? — осведомился он.
— У Земляных Людей много врагов, — устами лингвара подтвердил Большая
Дубина. — Земляных Людей много, очень много. У Земляных Людей дом в каждой
сопке, в каждом болоте. Но врагов много, очень много, очень и очень много.
Вариант: видимо-невидимо.
— Большая Дубина — вождь всех Земляных Людей? — осведомился Кратов.
— Большая Дубина — вождь только здесь, — признался князек. — Другие болота
— другие вожди.
Что ж, — подумал Кратов. — Скромность — сестра не только таланта, по и
величия
. Слова Большой Дубины указывали на то, что термин
Земляные Люди
охватывал группу племен, переживающую тяжелые времена в затяжной войне против
более организованного и сильного врага, посягнувшего на их владения. Обычный
межплеменной конфликт, довольно просто регулируемый путем легко формализуемых
переговоров через посредников. А посредниками здесь, учитывая беспрецедентную
снисходительность Земляных Людей к инаколичию, мог выступить кто угодно, от
рептилоидов до людей.
— Я должен подумать, — сказал. Кратов.
— Пусть Человек в Лысой Шкуре думает, — великодушно позволил Большая
Дубина. — Но не долго.
Он сполз на брюхе обратно в теплую грязь так, что на поверхности остались
одни лишь глаза. Да и те понемногу смежились в дремоте... Кратов выждал, когда
князек уснет окончательно, отключил лингвар и вызвал Лермана.
— Что нового? — бодро спросил тот.
— Ничего, что было бы неведомо земной ксенологии, — сказал Кратов. — Это
разумные амфибии, внешне трогательно напоминающие близких нашим сердцам земных
квакш. Впрочем, они оснащены прекрасно развитыми теменными глазами, но и это для
нас не в новинку — вспомним старушку гаттерию. Они живут в подземных болотах,
куда пробиваются термальные воды и... гм... отдельные ксенологи. Их много — я
имею в виду, безусловно, аборигенов, — и они воюют, причем неудачно. Я думаю,
пора присылать миссию.
— Наконец-то, — с удовлетворением произнес Лерман. — Миссия уже готова.
Дайте ориентиры для высадки.
— Пусть ищут пеленг моего биотехна. Там неподалеку расположена гряда
сопок, у подножия которой есть лазы к местам обитания наших амфибий. Впрочем, я
лично встречу миссию в сопровождении местной родоплеменной знати.
— Как зовут вашего патрона?
— Большая Дубила.
— Я не спрашиваю вас об уровне его интеллекта, — мягко указал Лерман.
— Это имя.
— О! — воскликнул Лерман и захихикал.
Кратов с неудовольствием прислушивался к его веселью, не понимая, чем оно
вызвано. Потом до него дошло, и он вымученно улыбнулся.
— Да нет, он толковый мужик, — сказал он.
— Ну и отлично, — промолвил Лерман. — Миссия прибудет через двадцать
часов. Не делайте глупостей, Константин. Не ввязывайтесь в дуэли. На вашем месте
я вообще вернулся бы на корабль...
— На вашем месте я советовал бы то же самое, — парировал Кратов, и они
посмеялись еще.
В пещере было темно. Жирные испарения оседали на ткань
конхобара
грязными
потеками. Пахло тухлятиной. Однако Кратов чувствовал себя великолепно, восседая
на крохотном клочке относительно сухой тверди, в окружении зыбкой, напоминавшей
переваренный черничный кисель трясины с торчавшими оттуда головами Земляных
Людей. В конце концов, ему доводилось проводить переговоры и в более мерзких
условиях... Он сладко потянулся, повел затекшими плечами и врубил лингвар.
— Я помогу племени вождя Большой Дубины, — сказал он с воодушевлением.
Князек приоткрыл один глаз. — К вам придут такие же добрые духи, как и я. Много,
очень много добрых духов. И Земляные Люди будут спокойно добывать пищу вместе с
Каменными Людьми и...
Краем глаза он уловил слабое тление проклятого индикатора.
— Человек в Лысой Шкуре говорит глупые слова, — с раздражением отозвался
князек. — Вопрос: хочет ли он посмотреть, какую пищу добывают Земляные Люди.
Печенкой чувствуя, что допустил прокол, Кратов обернулся.
Его, привычного ко многому, едва не вывернуло наизнанку. Однако прежде чем
отвернуться и совладать с желудком, он успел все разглядеть в деталях.
Способность видеть в темноте и природная зрительная память сыграли с ним
злую шутку. Они намертво впечатали тошнотворную картину в его мозг.
На соседнем бугорке двое Земляных Людей, ловко каменными ножами,
разделывали тушу какого-то животного. Удаляли тускло-сизые внутренности,
отдирали пропитанную темной кровью шкуру от серых мышц... То, что осталось от
добычи, еще сохраняло свои очертания. При жизни это существо напоминало
гигантскую бесхвостую ящерицу, поросшую короткой игольчатой шерстью. Кратов
вспомнил, где видел эту шерсть: она покрывала грубо выделанные одежды князька и
его соплеменников. Подобравшиеся в агонии конечности жутко походили на
человеческие руки — главным образом из-за тонких пальцев с острыми
невтягивающимися когтями.
У самой кромки трясины валялась отрезанная голова. Лысая, с топорщившимся
на макушке кожистым гребнем. Один глаз был поврежден и вытек, зато другой
остекленело смотрел на Кратова с застывшим выражением ненависти и боли. Узкий
клювообразный рот был плотно сжат, а в заостренные книзу мочки ушных раковин
были вдеты большие серьги из полуограненных самоцветных камней.
Кратов провел трясущимися липкими пальцами по лицу. Ему было дурно,
скафандр душил, и никак не отступала гадчайшая внутренняя дрожь
— Кто это? — почти беззвучно спросил он.
Он вынужден был повторить вопрос для лингвара.
— Каменный Человек, — ответил князек. — Охотники убили среди скал и
притащили с собой. Вкусное мясо. Много вкусного мяса. Много теплой шкуры.
— Где живет Каменный Человек?
— Каменный Человек не живет. Охотники убили Каменного Человека Много
мяса...
— Да подавился бы ты своим мясом — прошипел Кратов
И быстрым движением заблокировал липгвар, чтобы не дать ему донести до
князька оскорбительную фразу
Спокойно. Надо все делать спокойно, звездоход. Что ты, собственно, ожидал
здесь увидеть? Вегетарианскую идиллию? Конечно, они убивают друг друга! А потом
жрут. Много мяса.
— Где живут другие Каменные Люди?
— В камнях Много камней — много Каменных Людей, — и Большая Дубина опять
съехал на излюбленную тему о мясе. Кратов, стиснув зубы, ждал, чем он закончит.
Князьку и впрямь скоро надоело бормотать одно и то же, и он стал выдавать
полезную информацию. — Много камней — много жилищ Каменные Люди делают жилища из
камней. По Земляные Люди ждут, когда Каменный Человек выйдет из жилища, долго
ждут. Потом убивают. Много Мяса.
Тусклый взгляд князька устремился мимо Кратова — на расчлененную добычу.
Назревал дележ, и Большая Дубина моментально утратил интерес к доброму духу
своего племени. Расплескивая вонючую жижу, он кинулся за персональной долей.
Низкие своды наполнились жирными шлепками: многочисленные обитатели подземного
болота спешили на пиршество. Кратов отвернулся, закрыл глаза, опустил забрало
шлема... За его спиной разумные обитатели планеты Церус I жрали мясо местной
охотничьей дичи. Эта дичь умела строить дома из камней и гранить самоцветы.
Две разумные расы на одной планете.
Случай небывалый, химерический. Низкий уровень развития обеих рас исключает
их мирное сосуществование. Поэтому амфибии будут охотиться на иглокожих ящеров,
пока те не придумают способ эффективной обороны. Ни ге ни другие, конечно, не
принимают во внимание разумность своих естественных врагов. Мохнатые лягвы хотят
есть, им нужна добыча, и наплевать, что добыча способна мыслить.
Придется вмешиваться, — думал Кратов. — Разъединять расы, возможно —
расселять в разные места. Хорошо бы — на разные планеты или, на худой конец,
материки. И следить, чтобы их пути не пересекались. По крайней мере, пока они
усвоят простую истину, что убивать братьев по разуму нельзя
.
Вождь Большая Дубина выполз на островок и прилег кверху брюхом. Его жабья
физиономия выражала сытое довольство. Так, во всяком случае, представлялось
Кратову, жестокими пинками гнавшему прочь от себя непрошенное, непозволительное
отвращение к партнеру по контакту.
— Добрый дух не просит своей доли мяса, — констатировал князек. — Это
хорошо. Добрый дух не жадный.
Кратова передернуло.
— Разве Земляные Люди не могут есть другое? спросил он.
— Нет, — уверенно сказал Большая Дубина. — Здесь нет другого, чтобы есть.
Только Каменные Люди. Они хитрые. Но охотники хитрее. И сильнее.
— Ты говорил о Водяных Людях, — напомнил Кратов.
— Водяных Людей нельзя есть, — веско произнес князек. — Можно умереть.
— Есть еще и...
— Здесь больше нечего есть, — повторил Большая Дубина. — Остальные едят
Земляных Людей.
Смутное подозрение закралось в голову Кратова, какая-то важная мысль, но он
не сумел зафиксировать ее и, чтобы не отвлекаться, отмахнулся от нее — до поры.
— Что нужно вождю Большой Дубине от доброго духа? — спросил он.
— Добрый дух должен сделать так, чтобы никто не ел Земляных Людей. Чтобы
Земляные Люди ели Каменных Людей каждый день. Чтобы всегда было много мяса.
— Тогда вождь Большая Дубина должен показать мне, где живут Каменные Люди.
— И добрый дух убьет Каменных Людей, — с удовлетворением сказал князек. —
Всех-всех!
— Тогда Земляным Людям нечего будет есть через много дней.
Князек ошалело заморгал. В недрах его толстокорого плоского черепа кипели
неслыханно интенсивные мыслительные процессы.
— Добрый дух сказал правильно, — наконец объявил он. — Надо убивать
Каменных Людей столько, сколько можно съесть сразу. Но я не покажу ему дорогу. Я
туда не пойду. Вопрос: зачем мне туда идти. Пойдут охотники. Один, один и один
охотник. Совсем глупые. Не могут говорить.
— Почему? — удивился Кратов.
— Не знаю, — равнодушно произнес князек. — Недавно родились. Ничего не
могут — только охотиться.
Кратов медленно перевел взгляд на черную грязь, лениво колыхавшуюся возле
его ног. Он представил себе обратное путешествие, и его снова чуть не стошнило.
На планете Церус I все еще тянулся день. Поросячий пятачок солнца так и не
стронулся с насиженного места в зените. Охотники вприпрыжку бежали на
полусогнутых лапах, оставляя на тонком снежке большие лягушиные следы. Кратов
едва поспевал за ними. При каждом шаге с него хлопьями осыпалась смерзшаяся
грязь.
Они миновали гряду сопок, пересекли ложбину, поросшую чахлым кустарником, в
котором отчего-то пришлось таиться и передвигаться чуть ли не ползком Затем
как-то неожиданно возникло большое незастывшее озеро, укрытое сизыми испарениями
отвратительного запаха. Противоположный его берег был неразличим в тумане, и
нельзя было исключить, что на самом-то деле никакое это не озеро, а застойный
морской залив. В колдовской тишине над рябистой гладью упруго и мощно
вздымались колонны пара — будто стадо китов подплыло к берегу и переводило дух
после долгого путешествия...
Здесь Кратов взбунтовался.
— Все, ребята, — прохрипел он и повалился на заледенелый песок. — Дайте
отдохнуть...
Охотники с разбегу пронеслись мимо. Затем их теменные глаза донесли до них
дополнительную информацию, и они, четко и слаженно развернувшись, словно
автоматы, воротились к распростертому Кратову. Над тем курился парок. Увидев над
собой тупые жабьи физиономии, Кратов чертыхнулся и врубил лингвар. Но охотники
молчали.
Совсем глупые... не могут говорить...
Они просто торчали кружком и,
часто моргая нижними веками, таращились на человека. Потом, как по команде,
присели на корточки и обратились в уже знакомые по первой встрече бурые кочки.
Оседавший на их шкурах снег не таял.
— Что выпучились? — проворчал Кратов. — Не ви-ди-те — добрый дух устал.
Или между местными божествами нет обычая уставать?
Он не дождался ответа и отвернулся от них к озеру.
Темная, ощутимо тяжелая вода пузырилась и пахла сырой нефтью. От озера
тянуло теплом. В густом мареве что-то гулко бултыхнулось, ударило по воде,
усиливая иллюзию китовьего присутствия.
Удочку бы сюда, — вяло подумал Кратов.
— Хотя кто знает, что за дрянь может здесь водиться? Водятся же в прекрасной
реке Амазонке жуткие твари вроде анаконд и жакаре...
Он покосился на охотников.
Те спокойно торчали на прежних местах не подавая признаков жизни — припорошенные
снегом, закаменелые. И мигали редко и очень согласованно.
Кратов почувствовал, что дыхание пришло в норму, и выпрямился, осторожно
разгибая ноющую спину.
... Метрах в десяти от себя он увидел торчащую из воды змеиную морду, с
одним-единственным выпуклым глазом точно посередине высокого чешуйчатого лба.
Глаз был недвижен. Он состоял из сплошного пронзительно-красного зрачка и,
казалось, распространял вокруг себя сияние. Словно маленький красный маячок в
тумане. Глаз этот плыл, растекался надвое и так же неспешно сливался воедино...
Кратов обмер.
Медленный озноб пополз по коже, будто внезапно отказал подогрев скафандра.
Где-то в животе зародился росток липкого страха и пустил свои подлые побеги по
всему телу. Хотелось крикнуть, но голос отказывался работать.
Бежать!
Но
вопреки приказанию ноги оттолкнулись от хрупнувшего песка и сами собой сделали
первый шаг к густой, в радужных пленках, мертвой воде. Кратов перестал ощущать
свое тело, которое внезапно зажило собственной, независимой от мозга жизнью и
начало эту самостоятельную жизнь с того, что стало с охотой выполнять чьи-то
чужие распоряжения.
Взбесившееся тело подковыляло на негнущихся ногах к самой кромке воды.
Кратов с болезненной ясностью понял, что в то мгновение, как только он вступит в
эту треклятую воду, он погибнет, он навсегда перестанет существовать как
личность, и эта истина очевидна и объективна. Отчего это произойдет, кто
завладеет им и с какой целью — он не представлял. Быть может, эта кошмарная
змеиная башка двинется навстречу, продолжая сковывать красным своим взглядом...
а затем вдруг набросится и сожрет. А может быть, и что похуже.
Погружаясь в вязкую пустоту небытия, уже не контролируя свои мысли и дела,
он краем глаза отметил для себя, что один из охотников как бы нехотя оторвал
задницу от земли и точным движением метнул дубину в страшный сияющий зрачок.
Змеиная башка со всплеском ушла под воду.
Кратов резко отшатнулся прочь. Словно оборвалась невидимая привязь, на
которой его только что тянули в чародейное озеро. Он проворно отбежал подальше и
плюхнулся рядом с охотниками.
Гипноз... — мельтешило у него в мозгу. — Причем
гипноз высшей пробы, телепатический, без словесных внушений, без помахиваний
руками перед носом. Убийство с первого взгляда...
На всякий случай он
разместился спиной к воде и вызвал Лермана.
— Что у вас новенького? — обрадовался тот.
— Скверная история, — сказал Кратов, зябко поеживаясь. — На планете обитают
по меньшей мере две разумные расы.
Лерман приумолк.
— Вы говорите — по меньшей мере, — наконец отозвался он. — Как прикажете
это интерпретировать?
— Мои покровители в свободное от контактов время заняты охотой на неких
Каменных Людей, которых я склонен относить к рептилоидам. Не знаю, насколько эти
рептилоиды высокоинтеллектуальны, однако же они носят украшения из обработанных
полудрагоценных камней. И строят хижины из валунов. Далее... — Он с опаской
покосился на озеро. — Меня чуть было не заманили в ловушку обитатели одного из
местных водоемов. Как вы полагаете, чем?
— Ксенологической проблемой первого рода, — не запозднился Лерман.
— Мимо.
— Силуэтом прекрасной девушки.
— Выдумали тоже... Гипнозом!
— Гипнозом?! Вас, тертого звездохода, опытного ксенолога?
— Им удалось парализовать мою волю, и если бы не своевременное
вмешательство моих спутников из племени Земляных Людей...
— А если бы они не пожелали вмешаться?!
— Вы упускаете из виду, что я для них желанный добрый дух. Меня надлежит
всячески оберегать. И потом — я везучий.
— Не верю я в такие категории: везучий, береженый! — вспылил Лерман. —
Думаете, легко мне сидеть у себя в тепле, в мягком кресле у видеала и ждать
известий об очередном покушении на ваше благополучие?!
— Виктор, Виктор... Нешто я мальчик несмышленый?
— Я борюсь с таким подозрением...
— Хорошо, вернемся к этой теме позже. У этих водяных обитателей налицо
громадный телепатический потенциал. И я не мыслю телепатии вне высокоразвитого
мозга. Вы чувствуете, как осложняется проблема?
— Еще бы! Амфибии у нас уже есть. Рептилоиды, по вашему заверению, скоро
будут. Кто же сидит в воде? Ундины? Или, как это называется у славян — русалки?
— Быть может, какие-нибудь ихтиоморфы. Или другой вид амфибий. Судя по
всему, именно их Большая Дубина обозначал термином
Водяные Люди
.
— А если мы строим неверную картину? Допустим, что ваши амфибии,
гипотетические рептилоиды и ундины — всего лишь ответвления одного и того же
таксона. Их внешние, далеко не достоверные, отличия обусловлены различными
условиями обитания. Вспомним Землю с ее человеческими расами. Светловолосые
славяне и африканские пигмеи суть один и тот же вид
Homo sapiens
... хотя
ксенологам Галактического Братства нелегко в это поверить.
— Как было бы все просто, правда? — вздохнул Кратов. — Но Большая Дубина
дал мне некоторые подробности здешнего биоценоза. Например: Земляные Люди
охотятся исключительно на Каменных Людей, которые не представляют для них ни
малейшей угрозы. Земляные Люди не боятся Водяных Людей, но и не проявляют к ним
гастрономического интереса, поскольку можно-де умереть. Мне пока неведомо, кого
предпочитают жрать Каменные Люди, как представляется — тоже Далеко не
вегетарианцы...
— Ну, по крайней мере, о вкусах Водяных Людей мы можем составить
определенное суждение. Они едят исключительно залетных ксенологов.
— О! — воскликнул Кратов. — Доктор Лерман, вы гений.
— Вот как? — изумился тот. — Я давно замечал это за собой, но вы первый
подтвердили мои подозрения вслух...
— Одно из двух — либо здесь круг замыкается, и русалки охотятся на тех же
пресловутых Каменных Людей, либо.
— Вот-вот. Гораздо более вероятно, что этот круг будет существенно
расширен. Ждите новых интересных, встреч, доктор Кратов! С какими-нибудь
Металлическими Людьми. Или Хлорно-Известковыми.
— Скажу по секрету: у меня такое чувство, что образ гуманоида в скафандре
для них не в новинку. Подумайте сами: примитивные племена вроде бы должны
отличаться острой нетерпимостью ко всему чужеродному. И когда я намекнул Большой
Дубине о своем добром отношении к прочим расам, у того вся шкура встала дыбом Но
ведь меня-то, ни на что ему известное не похожего, он принял с лапочками! И все
это странное, нехарактерное, я бы сказал — утилитарное отношение к фигуре
доброго духа
.
— Хотите мое мнение? — мрачно осведомился Лерман. — Если бы вы сейчас
оказались на
Моби Дике
, то есть в пределах моей досягаемости, я немедленно
упек бы вас под домашний арест. За вопиющее пренебрежение в собственной жизни.
Мой вам совет: вызывайте к себе свой звериный корабль и отсиживайтесь в нем до
прилета моих ксенологов.
— Хороший совет, Виктор. Даже отличный. Вы подлинный мастер давать советы.
Спокойной ночи, коллега
— У нас уже утро.
— А у нас по-прежнему полдень.
— Учтите, вы задолжали мне трое суток домашнего ареста. Впрочем, — голос
Лермана смягчился, — я простил бы вам пару суток, покажи вы мне своих
проводников... хотя бы через видеобраслет.
— Невозможно, Виктор. Слишком вы далеки от меня.
— Я и сам понимаю. Пусть вам послужит утешением, что мысленно я с вами...
Кратов поднялся, и охотники восприняли это как сигнал к продолжению
экспедиции. Они затрусили было вперед, но один из них — тот, что остался без
дубины — вдруг возвратился. Подобрал лежавшую на снегу сумку с лингваром и
легко вскинул ее на плечо. И с этим незамысловатым движением на миг сделался так
похож на человека, что у Кратова дрогнуло сердце.
— Спасибо, друг, — только и сказал он, пораженный.
Они вступили в лес
Искореженные стволы деревьев лезли из черной волглой земли к хмурому небу,
чтобы на огромной высоте разметаться беспорядочными венцами голых ветвей. Ни
единого листика, ни единой хвоинки — только черная нагая броня коры. Деревья
стояли редко, не напирая друг на друга, и слабый солнечный свет без труда
пробивался сквозь кроны, сплетенные в сплошную крупноячеистую сеть
Заколдованное царство, — подумал Кратов — Водяного мы уже видели. А здесь
только лешего недоставало. Да и есть он, наверное, только не прослышал покуда
про нас
Спины охотников маячили впереди Лягушколюди сноровисто лавировали, не
касаясь стволов, уклоняясь от низко опустившихся либо надломленных веток — как
опытные слаломисты. Тот, что нес на покатом плече кратовскую сумку, на бегу
нагнулся и подхватил длинный узловатый сук. Взвесил в лапе и, удовлетворенный,
приладил рядом с ношей.
Чуть поотставшему Крагову почудилось, что из-за дерева на мгновение
выступила приземистая фигура на раскоряченных ногах. И тут же растаяла, слилась
с черной корой, будто вошла в нее
Те, кто прячется в стволах
. Слабое эхо
чуждых, невразумительных эмоции коснулось его обостренных чувств. Нет, радушием
явно и не пахло Кратов резко остановится и окликнул охотников. Вряд ли они
понимали его слова, вряд ли могли верно истолковать интонацию. Охотники замерли,
даже не завершив очередного шага, словно механизмы, которым вдруг перекрыли
подачу энергии. Лишь головы слегка поворачивались, давая каждому из трех глаз
свой сектор обзора Потом лягушколюди шарахнулись в разные стороны, и Кратов
неожиданно для себя очутился в центре круговой оборонительной позиции
Охотники намеревались защищать его Может быть, таков был приказ вождя
Большой Дубины. Может быть, так издревле повелось, когда речь шла о жизни и
благополучии доброго духа, что покровительствовал племени. Сколько Кратов мог
припомнить из истории человечества и других цивилизации, за своих божков всегда
и всюду дрались насмерть
Пора вызывать Чудо-Юдо, — подумал он, прижимая сумку с лингваром к груди,
— За какие-то неполные сутки погибель угрожала мне чаще, чем за всю прежнюю
биографию
.
Они выскочили из-за каждого дерева, будто жили в них, прячась до поры, и
там, в безопасности и недосягаемости, выслеживая добычу. Князек лягушиного
племени назвал их
Те, Кто Прячется в Стволах
. А лингвар натужно и, как
выяснилось, невпопад опоэтизировал это обозначение, перекрестив их в
дриад
.
Дриадами здесь и не пахло, более всего эти твари напоминали сказочных чертей.
Такие же верткие, поросшие жесткой пегой щетиной, с длинными проволочными
хвостами, а на круглой глазастой и ротастой башке у каждого красовалась пара
ощутимо острых рожек
Их было не меньше двух десятков, и двигались они молниеносно.
Охотники взметнули свое дубье, и было страшно Ходить под удар этих корявых
кусков тяжелого дерева. Но черти с балетным изяществом уворачивались, потому что
существовали совершенно в ином темпе, нежели огромные и очень сильные, грозно
разевавшие редкозубые рты, но безнадежно медлительные Уиссуафф.
Волна пятнистых тел накатила на них и разом схлынула. Обхватив лапами
распоротый живот, у ног Кратова на парящую лесным теплом землю осел
лягушкочеловек — тот самый, что спас его у омута, что нес на плече его сумку.
Выпученные глаза быстро заволакивала смертная пелена. Тонкие губы неумело
собрались в дудочку, и едва различимый свист сорвался с них.
Добрый дух, —
бодро гаркнул лингвар. — Не помог. Надо было помочь
. Голова Земляного Человека
уткнулась в ботинки Кратова.
Кольцо чертей неспешно смыкалось вокруг него, теперь беззащитного, и лишь
особенный его облик пока удерживал их от новой атаки. Он чувствовал их
замешательство пополам с охотничьим азартом. Но замешательство с каждым шагом
улетучивалось, а азарт при виде легко доступной добычи нарастал...
Кратов поднял дубину одного из охотников.
Он проворонил-таки момент атаки, но сумел войти в нужный темп и даже
чуть-чуть опередить его. Преодолевая вязкое сопротивление воздуха, Кратов нанес
полукружный удар по головам нападавших, словно по частоколу. Он испытал
мстительное злорадство при виде кубарем разлетающихся в стороны врагов. Быстро
развернувшись на пятке к тем, что находились за его спиной, он вдруг обнаружил,
что оказался один. Будто ворох палой листвы порскнул прочь от порыва ветра — и
на поляне остались лишь изрезанные тела Земляных Людей... да еще
Кратов-победитель, готовый драться за свою жизнь до последней капли крови.
Жаждущий новой сшибки и люто разочарованный тем, что никто больше не хочет на
него нападать.
— Ну! — рявкнул он — Куда же вы, соколики?!
Кто-то суетливо ворочался под деревом, тихонько попискивая и стараясь
вжаться тщедушным телом в распяленные корни, в мох и грязь, лишь бы с глаз
долой. Маленький поджарый чертик, жестоко изувеченный во время схватки.
Добить!
— мелькнуло в мозгу пьяного от ярости Кратова.
Он шагнул на писк и шевеление.
Чертик воздел тощие лапки, будто моля о пощаде. Круглая серая головенка его
была проломлена и вмята, уцелел лишь один рожок. Блестящие пуговичные глазки
часто моргали, подрагивал утыканный жесткими усиками хоботок.
Да что же я... —
замер в ужасе Кратов. — Спятил?! Помочь надо!
Он присел на корточки, чтобы
получше рассмотреть рану.
И едва успел отпрянуть от жалящего удара в лицо.
— Дурень! — сердито воскликнул Кратов. — Я же спасти тебя хочу!
Но чертик уже затих, быстро коченея, на глазах теряя последние капли жизни
своего жилистого тельца. Тонкие, словно стальная проволочка, пальчики разжались
и выпустили на заляпанный кровью мох то самое жало, что едва не отплатило
Кратову за его смерть.
Заточенный до стеклянного блеска каменный нож.
Итак, четыре предположительно разумных расы в течение суток, до сих пор не
кончившихся. Расы между собой несовместимые. Одна вынуждена охотиться на другую,
игнорируя все прочие, в то время как ее самое выслеживает третья.
Замкнутый биоценоз с экологическими нишами, что сплошь забиты разумными
расами.
Это противоречило всему, что знал прежде Кратов о законах эволюции разума.
Обычно из множества биологических видов в силу тех или иных обстоятельств
стихийно выделялся один-единственный, которому разум был необходим, чтобы
уцелеть в борьбе за существование. Так произошло на Земле. Так происходило по
всей Галактике. Всюду и всегда. И уж этот вид начинал своей деятельностью
подавлять прочих конкурентов на его место на вершине экологической пирамиды.
Зачастую и уничтожать самым беспощадным образом, чтобы выжить самому. И так тоже
было на Земле.
Но чтобы параллельно сосуществовали несколько равно разумных видов!
Быть может, это лишь произвольно сделанное сечение здешней экологической
пирамиды... Но что же то да на ее вершине?
Кратов брел по лесу, волоча за собой сумку. Ему было тошно. Хотелось лечь и
не вставать больше. К тому же он выпил почти всю воду и сжевал половину запаса
концентратов. И хотя у скафандра все было в порядке с термоэлементами,
предательский нервный озноб уже угнездился где-то между лопаток.
Это мне одному не по зубам, — думал Кратов. — Надо ждать ксенологов. Сесть
в теплой и светлой кают-компании, выпить горячего — самого горячего на этой
планете! — кофе, и пораскинуть мозгами, что же мы можем сделать для этого
ненормального мира. Нужно много горячего кофе и много ясных мозгов. Голова —
хорошо, а много — лучше. Много голов... с серьгами из граненых самоцветов в
ушах...
Похоже, от переутомления у него начинался бред.
... Лес был чужим, враждебным. Он не хотел принять пришельца за своего. Он
даже не хлестал его ветками по лицу — брезговал, должно быть Только ветер стонал
в голых кронах на громадной высоте...
— Не могу больше, — сказал Кратов этому чужому лесу и присел, навалившись
спиной на черный, в вековых наплывах смолы ствол.
Глаза его закрылись.
... В голове кружились и вспыхивали картинки виденного, словно в волшебном
фонаре. Гудели отходящие в покое мышцы, липкая слабость зарождалась где-то
глубоко внутри, оттуда распространяясь по всему телу.
Не спать. — шевелилась
приблудная мысль. — Вызвать Чу-до-Юдо... Чудушко, ау-у... Не отвечает: чересчур
далеко, чтобы уловить мои квелые мысли. Тогда кликнем его по браслету... Поднес
добрый молодец к побитой роже браслет, свистнул-гаркнул... и встал перед ним
богатырский конь как вкопанный...
Но сил уже не оставалось, и рука, налитая
проклятой слабостью, до лица не дошла.
Кратов все же разлепил веки
Отовсюду, из-за деревьев, между кочек, к нему струился плотный белый туман,
всплескивая фонтанчиками и бурунясь уже возле самых ног.
Туман — значит сырость... Кратов поднатужился и подобрал ноги. Но язычок
белого киселя yпруго толкнул его в колено и пополз по бедру, теплый и тяжелый
Вот же гадость...
. Кратов смахнул его с ноги, по язычок не обиделся и
вернулся. Настырный такой язычок, если чего захотел, так непременно добьется...
и он снова пополз по ткани скафандра, а другие такие же язычки обтекали ствол со
всех сторон, мягко, но настойчиво ложась на спину, на плечи, втягивая в себя
руки, словно болотная трясина, словно желе... Скользкое щупальце смазало Кратова
по щеке и перевалилось ему на грудь, нырнуло в сумку похозяйничать, захлестнуло
ее белой пленкой, под которой немедленно затеялось активное шевеление и
бурление. И неожиданный покой поглотил усталое тело Кратова, потому что никто и
ничем ему особенно не угрожал... а что до резвящегося вовсю белого месива, то
пусть его резвится... ползает по скафандру, обнюхивает, ищет что-то... вреда от
него никакого, пошарится себе и уйдет своей дорогой... все едино выше плеча оно
не поднимается, слизким коконом собравшись вокруг, волнуясь и пуская пузыри... а
вот ему уже и наскучило это развлечение, и тесто сползло, расступилось и,
умиротворенно чавкая, побулькало прочь, белыми ручейками заструилось по земле,
пропало, ушло между корней, и нет ничего, как ничего и не было...
И тогда Кратов очнулся.
Он чувствовал себя превосходно, и в мыслях не было раскисать, разнюниваться
— а уж тем более вот так бездумно валяться под деревом, разметав конечности.
Я же хотел вызвать Чудо-Юдо
, — вспомнил он, пружинисто вскакивая на ноги
и поднося к лицу браслет... точнее, то место, где ему положено было находиться.
Сам браслет на запястье начисто отсутствовал.
Ошеломленный Кратов торопливо огляделся. Что-то блеснуло во взъерошенном
мху подле его ног. Браслет-то, что от него сохранилось: горстка пластиковых и
керамических деталюшек. Да еще брелок-дракончик из черного дерева, странная
память о поземельях сумасшедшей планеты Финрволинауэркаф.
Кратов присел, чтобы рассмотреть поближе, что же стряслось с его
браслетом... и почувствовал, как по спине и подмышками мягко разошлись швы его
непроницаемого для всех видов внешних воздействий
конхобара комфорт
. Все еще
ничего не соображая, он сунулся в сумку, и его пальцы коснулись чего-то
несуразного, ощетинившегося бестолково торчащими усиками мертвых мнемосхем. Это
были останки лингвара
Портатиф де люкс
, некогда умного и надежного прибора,
теперь же обратившегося в пародию на первые эксперименты юного техника.
Прошло еще несколько минут, наполненных суетливыми метаниями и
перетряхиванием содержимого сумки, прежде чем Кратов, придерживая подбородком
расползающийся в лоскутья скафандр, внезапно осознал, что из всей его экипировки
совсем исчезли металлические элементы.
Чертово тесто, — подумал он, роняя из
рук бесполезную сумку. — Какая-то металлоядная тварь с диким метаболизмом. Без
шума и суеты сожрала весь мой наличный металл и удрала. Гадина...
А спустя мгновение он понял, что остался без связи. Совершенно один на
холодной, враждебной планете, битком набитой разумными плотоядцами, готовыми
убить его, загипнотизировать, запороть каменными ножами. Один — безоружный,
голый и физически опустошенный.
И наконец наступила ночь.
Кратову казалось, что он возвращается — уверенно-скоро и правильной
дорогой. В конце-то концов, он не так уж и далеко убрел от Чуда-Юда!... Но хотя
лес, как и ожидалось, закончился лысой равниной, однако памятного озера, где его
могла приманить сияющим взглядом страшная змеедева, не оказалось. Тогда Кратов
решил идти вокруг леса, надеясь рано или поздно набрести на знакомую местность.
Между тем, темнело гораздо скорее, чем хотелось бы, а холод лез вовсю через
растрескавшиеся подошвы ботинок, некогда сработанные из металлопласта, вползал
между разошедшихся швов
конхобара
. Кратов сцепил зубы и ускорил шаг, не
переставая воображать, что вокруг него теплая июльская ночь и ему жарко, жарко,
жарко... Он с удовольствием побежал бы, но знал, что тотчас же лишится обуви — а
хождение босиком по снегу не слишком-то его соблазняло.
Чудо-Юдо! — звал он мысленно. — Откликнись, Рыба...
Но биотехн молчал:
слишком велико было до него расстояние.
Над вершинами деревьев лениво всплыла луна — маленькая, тусклая,
пыльно-красного цвета. Не было ни ветра, ни снегопада. На темно-лиловом небе
понемногу разбрелись тучи и россыпью проступили чужие созвездия. Ландшафт
преобразился, обрел колдовской вид. На этой зачарованной равнине хорошо
всевозможным ночным чудищам подстерегать добычу. Например, одинокого,
задыхающегося от усталости и отчаяния ксенолога. Напасть на него, повалить,
впиться клыками в горло и мигом высосать всю кровь...
Кратов потряс головой, чтобы избавиться от наваждения. Но детские страхи,
ненадолго отлетев, тут же вернулись с удесятеренными силами. Ведьмы, черти,
упыри из полузабытых сказок обступали маленького перепуганного человечка,
неровным шагом пересекавшего припорошенную снегом и подсвеченную слепой луной
равнину. Они крались по его следу, хоронились за бугорки, таились между деревьев
недалекого леса. Они алчно щелкали зубами и облизывались раздвоенными змеиными
языками, с которых капала ядовитая слюна.
Кратов остановился.
Надо обернуться, — подумал он, ожесточенно загоняя назад, в подсознание,
эти дурацкие страхи. — Осмотреться, доказать себе, что я один, в целом мире
один. И никому я здесь не нужен. Все давно спят — и мышата, и ежата... По ночам
разумному существу полагается спать. А здесь дураков нет. Ну, то есть, буквально
ни единого дурака! Спит великий вождь Большая Дубина, пуская пузыри жабьим ртом.
Спит на заваленном вековой тухлятиной дне озера красноглазый змей, и ему снится
добыча, которая ушла от него — как представляется, до поры до времени. Спят в
своем лесу резвые чертики, забившись в укромные дупла или в норы между корней.
Спят незнакомые покуда ящеры, на ночь вынув тяжелые серьги из ушей. Даже подлая
гадина, питающаяся металлом, и та обожралась и спит. Так что надо, надо
обернуться...
Три смутные тени в сотне шагов от него. Серые, едва приметные на снегу.
Аморфные, расплывчатые. Уловив движение Кратова, они припали к земле, затаились
в расчете на то, что он их не видит.
— Эй! — крикнул Кратов сдавленным голосом.
Тени еще плотнее вжались в землю. Но теперь совершенно отчетливо стало
заметно, что они и лежа продолжают красться за ним — ползком, тайно, скрытно.
Страх захлестнул Кратова, судорогами опутал руки и ноги. Он был не один в
этой глухой ночи, не один... Вскрикнув, Кратов бросился бежать — не разбирая
дороги, спотыкаясь о невидимые кочки, теряя обломки подошв.
Три серые тени приподнялись над снегом и неслышно заскользили следом.
Кратов упал, ткнувшись лицом в хрустящий обжигающий наст. Он тут же вскочил
на ноги, но падение отрезвило его, заставило возобновить прерванную цепочку
мыслей.
Ну уж нет, — подумал он, стирая грязь с лица. — Смешно мне, звездоходу,
плоддеру, погибнуть здесь, на утлой заснеженной планетенке. После всего-то
пережитого! Смешно и стыдно. Будем драться, господа призраки!..
Тени по-прежнему торчали за его спиной, по пядям сокращая расстояние. На
открытое нападение они покуда не отваживались. Видно, опытные были ночные
охотники — ждали, пока жертва выдохнется окончательно и свалится сама.
Кратов огляделся, успокаивая дыхание. Лес остался по левую руку, и до него
было дальше, чем до серого сопочника, что неясным силуэтом громоздился у
горизонта. Очертания его показались Кратову знакомыми: у подножия такого же
сопочника он распростился с Большой Дубиной. Искать спасения нужно было именно
там. Он двинулся к сопкам и, в очередной раз обернувшись, нашел, что
преследователи постегали. Должно быть, не хотели нарываться на неприятности с
Земляными Людьми. Однако и не уходили совсем. Просто прилегли на снежок,
прикинулись, будто их и нет. Скрадывали...
Кратов прибавил шагу, напряженно вглядываясь в темноту. Скоро ему стало
понятно, что встречи со старыми знакомыми, лягушколюдьми, не предвидится. Все
едино он лишился главного своего союзника в переговорах — лингвара... На склонах
сопок чернели просторные провалы пещер. На лягушиные лазы это мало походило. Кто
мог обитать в этих холодных, открытых всем ветрам пещерах, оставалось только
догадываться. Может быть, Каменные Люди?!
Нога Кратова с хлюпаньем вошла в упругое месиво. У подножия сопок стлался
белесый туман, по ближайшем рассмотрении оказавшийся знакомым металлоядным
тестом. Его здесь было целое море, и это море бурлило, пузырилось, выбрасывало
ленивые протуберанцы, сползая на равнину из пещер.
Первым побуждением Кратова было повернуть прочь. Но он припомнил, что
встреча в лесу не причинила ему вреда. Если не считать того обстоятельства, что
он лишился всякой связи с внешним миром. Теперь у него нечем было поживиться, и
тесто отпускало его, едва задев ноги скользкими равнодушными щупальцами.
Что-то хрупнуло под ногами Кратова. Потом еще... и еще. Он застыл на месте
и огляделся.
Сквозь тонкий слой причмокивающего месива проступал обглоданный добела
скелет.
Ничего человеческого в скелете не было, да и быть не могло. Плоские, почти
закрученные в спираль ребра, негнущийся хребет, две короткие многосуставчатые
лапы, выходившие из одного сочленения, приплюснутый череп с тремя пустыми
глазницами и разверстой ковшеобразной пастью. Шарахнувшись, Кратов едва не
споткнулся о другой остов, в котором он без труда опознал лягушкочеловека Вокруг
него валялись сотни скелетов — хорошо сохранившиеся, накопившиеся здесь за
многие годы. А у самого входа в пещеру Кратов увидел бурую лохматую массу. Это
был полуразложившийся труп невиданного еще существа, которое громадой, статью и
шкурой сильно напоминало обычного земного медведя
Что собрало весь этот паноптикум здесь? Или кто? И отчего все они умерли?
Ведь не кисель же этот гнусный задушил их в своих ласковых обьятиях.
Черный зияющий провал, до которого нескольких шагов не добрел мохнатый
зверь, безлико и равнодушно смотрел на Кратова. Заманчиво было одним махом
преодолеть последние метры и скрыться в этой спасительной на вид темноте от
зловещих преследователей. Которым почему-то не улыбалось приближаться к
заботливо укрытому одеялом из живой булькающей плазмы кладбищу. Может быть, они
просто были лучше информированы? Что, если внутри пещеры внезапно обнаружится
некий грозный хозяин, нарочно нагромоздивший здесь костяки своих жертв для
устрашения непрошенных визитеров? Кратов напряг изрядно отупевшие от холода и
усталости чувства. Ничего. Пещера казалась мертвой, заброшенной, тогда как за
спиной маялись в нетерпении три ночных призрака, и мысли у них насчет Кратова
были весьма и весьма неприятные Мысли? Да, конечно. Мысли отчетливые и ясные.
Чему уж тут особенно удивляться?
Можно было, разумеется, и не искушать судьбу. Так и проторчать до рассвета
на этом терминаторе, между загадочной, малопонятной покуда пещерой и вполне
реальной, осязаемой опасностью сзади. Кто знает — если они, к примеру, сугубо
ночные животные, то с восходом солнца непременно уйдут прочь, до следующей ночи.
Но к утру Кратов гарантированно обратится в сосульку, и никакие воображаемые
картины июльского зноя не помогут ему избежать этой бесславной участи.
Иссыхать
в псаммийской пустыне гореть в огненном смерче на Магме-10 а умереть-таки от
спокойного ночного заморозка на каком-то там Церусе 19. Нет, я так не желаю. В
пещере никого нет, может быть — там даже не так холодно, как снаружи, а если я
найду какой ни на есть мох или валежник, забытый прежними постояльцами, то
проведу ночь в комфорте. Так что будем думать, что все эти бедолаги передохли не
выдержав нравственных испытаний при встрече с киселем-металлоядцем. Именно так и
будем думать, пока не придумаем чего-нибудь получше. А пока я хочу туда, внутрь,
и будь что будет — только без фокусов. Ну, звездоход, смелее
Он осторожно перешагнул через останки лохматого неудачника и вступил-таки
под своды пещеры…
...этот его шаг внезапно вытянулся в пространстве и времени в
бесконечность, нога вырвалась из белесой массы с гулким, размазанным в морозной
пустоте и теперь лениво стекающим в ничто, угасающим чмоканьем... нога
вырвалась и продолжала свое движение по микрону в минуту, и одна минута тоже
распростерлась на века и никак, никак не могла смениться следующей, будто не
хотела уступить ей место в этой мимолетности, именуемой миром, Галактикой,
вселенной, не желалось ей бесследно кануть в небытие, откуда нет и не может быть
возврата никому и ничему, ибо каждая пылинка, каждый атом под звездами и
туманностями — неповторимы, и неповторимы именно в силу своей мимолетности,
благодаря все той же минуте, набившимся в нее секундам и терциям, и нельзя, к
сожалению, сказать: остановись, мгновенье, ты прекрасно! — не остановится,
унесется прочь, в недосягаемость, а так порой хочется, но нe выходит... и вдруг
— вышло! удалось! остановилось и тянется, тянется, и никак не оборвется, только
вот понять бы, в чем же прелесть этого мгновения, и есть ли в нем хоть какая-то
прелесть, быть может, и нет в нем ничего прекрасного, и узнать бы тогда, кто же
приказал ему остановиться...
...а в мозгу вдруг лопнул, словно запущенный нарыв, забурлил горячий
вулкан, извергся на волю потоками лавы, и лава эта сплошь состояла из мыслей,
мысли были ее природными элементами, ее атомами, им тесно было внутри потоков,
им недоставало места даже в мозгу, и они норовили вырваться прочь, зажить
собственной, вольготной, независимой жизнью, овеществиться, воплотить,
воспарить, существовать не импульсами в пятимиллиметровой оболочке серого
вещества, а отстраненно, над этой тюрьмой-мозгом, пусть даже и бестелесно... и
они толкались, ссорились, спорили между собой тысячеголосо и сердито, они
противоречили себе и всему миру, они выпростались из ярма сознания и были сами
себе хозяевами, раскололи разум на фрагментики, словно на анклавы, и каждый этот
анклав решал свою проблему, и что самое-то занятное — находил миллионы решений,
и все правильные, и пусть каждое последующее решение было правильнее
предыдущего, это ничего не меняло, и можно было бы без особого ущерба
остановиться на предыдущем, но анклавы в радостном, сверкающем, упоительном
бешенстве свободы и раскованности измышляли все новые и новые решения, рвались
напролом к совершенству и абсолюту — и находили совершенство и абсолют, чтобы в
следующий блистательный миг ниспровергнуть все к чертям и лететь дальше, дальше,
дальше, и потрясенный мозг никак не мог вернуться к первозданности, он застыл,
оцепенел, капитулировал перед хаосом, ничего не мог с ним поделать, и если бы
где-то удалось запомнить, отложить про запас хотя бы миллиардную долю
отброшенных идеальных решений... но не осталось ни единого незанятого бушующими
анклавами клочка памяти, все сто процентов работали вовсю, и отвергнутые решения
немедля стирались, уничтожались без сожаления, потому что их негде было
сохранить, и эта безумная мозаика взрывалась гениальностью, упивалась ею и
бешено неслась вперед, раздирая несчастный мозг своими междоусобицами и распирая
изнутри не такую уж и прочную черепную коробку...
...при расщеплении кварка выделяется импульс протоэнергии мощностью в
миллиард с лишним... инвариантность ксенологических транзакций предполагает,
что... вероятнее всего, тут подошла бы идея рациогена... неверно, что
произвольное движение по оси времени невозможно, все дело в... и Руточка Скайдре
посмотрела на него через плечо, и было в ее взгляде... концепция рациогена
подразумевает... релаксация гравитационных полей приводит в мгновенному
экзометральному прокалыванию без каких бы то ни было... по поводу рациогена
уместно предположить, что...
В лицо Кратову полыхнуло ослепительно-синим, и жуткая круговерть
оборвалась. Импульсы от позабытых за глобальными проблемами зрительных нервов
наконец-то пробились к изнемогшему сознанию, и оттуда поступила слабая, едва
различимая команда тревоги. Отчужденное было за ненужностью тело очнулось от
столбняка, зажило...
И шарахнулось прочь.
Следующий разряд ударил в то место, где Кратов только что стоял.
Колонна синего огня преграждала вход в заклятую пещеру. Змеящиеся отростки
выкидывались из нее на склоны сопки, прожигали в наледи черные сухие дорожки,
били в корчившееся от неудовольствия тесто, сметали прочь вросшие в землю
скелеты.
Кратов увяз ногой в костище, споткнулся и упал.
Тонкое жгучее щупальце прыгнуло за ним вслед и цапнуло за плечо, едва
прикрытое лохмотьями скафандра. Мир снова взорвался — но уже не мыслями, а
болью.
Оглушенный, наполовину парализованный Кратов покатился под уклон. Торкнулся
пылающим лицом в спасительно холодный наст и пополз прочь — подальше от
страшного, бушующего урагана молний.
Куда я?.. — внезапно проступило в его сознании. — Там же смерть. И позади
— смерть... всюду смерть...
Как в бреду, как в кошмаре, он ощутил мягкий, но настойчивый толчок в
спину. Сильные лапы перевернули его. Подсвеченное синим адским пламенем небо
чужепланетной ночи на миг склонилось над ним и тут же пропало. На Кратова
надвинулась поросшая седыми лохмами звериная морда. Маленькие глазки налились
кровью, распахнулась розовая клыкастая пасть.
— Уэхх! — дохнула она в лицо Кратову, — Уарр уэхх!..
И продолжала надвигаться и распахиваться все шире и шире.
Интерлюдия. Земля
Между стволов гигантских араукарий (здесь их называли
пиныо ду Парана
)
блуждали вязкие, кажется, — даже различимые взглядом потоки многообразных
ароматов, запахов и того, что с величайшей деликатностью можно было назвать
амбрэ
. Аромат источали диковинные цветы, что пестрели вразнобой на обширных
ухоженных газонах. Запахи принадлежали игрушечным ресторанчикам и кафе,
ютившимся в тени царственных деревьев. Откуда бралось остальное, можно было
только гадать. Не то от некоторой части особенно экзотических растений (скажем,
чудовищных размеров раффлезия, которую они имели сомнительное удовольствие
лицезреть и обонять третьего дня на Суматре, воняла как самая последняя падаль,
и выглядела примерно так же — но сюда ее, кажется, никаким ветром не занесло),
не то от людей... По дорожкам из белого камня неспешно фланировали небольшие
компании весьма легкомысленно одетых — а правильнее сказать: изобретательно
раздетых! — людей. Ничего не помогало. Можно было раздеться до пределов
общественного приличия, как поступало большинство (включая Кратова, в его
безыскусных джинсовых шортах и тропической рубашке, завязанной узлом на животе).
Можно было обнажиться вовсе (подобно стайке истомленных девиц на одной из
лужаек). Растворенный во влажном воздухе жар был беспощаден. Невидимый и
желанный, где-то вдалеке негромко и ровно шумел Атлантический океан.
— Скорее бы солнце село, — томно сказала Рашида. — И лучше бы мы поехали
на Родригуди Фрейтас, или в залив Итаколоми, как нас и звали. На худой конец, в
музей Сантос-Дюмона. А еще лучше, остались бы в отеле.
— Ну уж нет, — запротестовал Кратов. — Поласть в эту сказку и торчать
взаперти?!
— Лучше бы мы вернулись на Адриатику, — продолжала привередничать Рашида.
— Такое же солнце, так же тепло, а море несравнимо лучше. И вообще, если тебе
нужна сказка, следовало бы лететь в Копенгаген...
В одной руке у нее был веер из плотных пальмовых листьев, который она
раздобыла у торговца сувенирами. Другой она по-хозяйски обнимала Кратова за шею.
Проходившие мимо мужчины, вне зависимости от возраста, заглядывались на нее.
Кратову это нравилось: всегда приятно сознавать, что твоя спутница —
сногсшибательно красивая женщина. И потом, впервые за многие дни никто не
таращился на него... Исключение составляли, пожалуй, лишь дети, которых сильнее
всего привлекали спавшие на газонах кверху пузами большие кошки. Кошек можно
было гладить — разнеженные и заласканные, они не реагировали.
— Я тоже хочу! — объявила Рашида.
— Гладить, или чтобы тебя гладили? — не удержался он.
Рашида сделала вид, что пропустила это мимо ушей. Отпустившись от Кратова,
она скинула сандалии и босиком пробежалась по газону до ближайшей зверюги.
Кратов терпеливо ждал, пока она, присев на корточки, о чем-то разговаривала с
хладнодушно раскинувшей лапы кошкой сиамского окраса и величиной с доброго
сенбернара.
— Вы как две сестры, — сказал он, когда женщина вернулась.
— Знаешь, как они называются? — спросила Рашида, обуваясь. — Спальные
кошки. Это такая особая разновидность. Генетический материал пумы или рыси, с
вливанием кровей домашней кошки, попытка воспитать поведенческий стереотип
собаки...
— Откуда у тебя такие познания?
— У меня были очень разнообразные и просвещенные знакомые... Спальные — не
потому, что они все время спят. Это на них можно спать. Можно положить голову им
на бок вместо подушки. Тепло, и благотворное животное биополе. Очень полезно
детям и старикам. У моего отца есть такая.
— Помню, — сказал Кратов. — Ее зовут Ламия.
— Ах, да...
— Есть такая забавная планета Эльдорадо, — промолвил Кратов. — Там
боготворят кошек. Но не таких монстров, понятное дело, а обычных дворняжек.
Бытует даже выражение:
клянусь кошкой
'
— Самое время рассказать мне про Эльдорадо.
— Тебе бы там понравилось. На редкость шалопутный мир. Мир игроков и
авантюристов. Мир вспыльчивых мужчин и ветреных женщин. Я провел там несколько
удивительных месяцев...
— И, конечно же, у тебя там была ветреная женщина?
Кратов помолчал.
— У меня там была фея, — сказал он, бледно улыбаясь.
Рашида ущипнула его за локоть.
— Чертов бабник, — проговорила она. — Почему же ты расстался с ней?
— Это долгая история.
— Я никуда не спешу...
Кратов отвел взгляд и вдруг сообщил вне какой-либо связи с прежним Быстрая молния!
Сегодня сверкнет на востоке,
Завтра на западе…
— Ты удивишься, — промолвила Рашида, — но, в сущности, Копенгаген ничем не
отличается от Рио, от Абакана, или от Танджункаранга. — Кратов саркастически
хмыкнул, но ничего не сказал. — Небольшие особенности архитектуры, обусловленные
различиями в климате. Преобладание среди туземцев той или другой расовой группы.
Под Абаканом можно встретить медведя, но вряд ли найдешь гавиалового крокодила.
На Суматре все наоборот. В остальном же... Повсюду тебя примут, накормят, напоят
пивом
Карлсберг
и уложат спать в отдельном номере четырехзвездочного отеля. А
если ты не любитель
Хилтонов
и
Метрополисов
... Не знаю, как нынче обстоят
дела в Галактике, но из любого уголка этой планеты ты можешь добраться до своего
дома за три-четыре часа.
— Это я уже отметил, — сказал Кратов. — Но я ничего не имею против пива
Карлсберг
в баре
Хилтонам... где-нибудь на склоне Джомолунгмы.
— Я хочу сказать, что ни один уголок этого мира не обязан быть
захолустьем.
— И ни одна женщина не обязана быть уродиной... — пробормотал он себе под
нос.
— Что? — переспросила Рашида.
— Так, ерунда... Это слова одной удивительно некрасивой женщины.
Некрасивой настолько, что нельзя было глаз отвести.
— Она была действительно некрасива?
— Ну, это ей хотелось, чтобы все считали ее уродиной и жалели. Разве
бывают некрасивые женщины?.. Просто у нее все было... чересчур контрастно. И
всего много.
— Какая-нибудь бегемотообразная толстуха?!
— Наоборот, худая до звона в ребрышках. У нее были огромные глаза, рот до
ушей и гигантский нос.
— И ты с ней...
— Ну разумеется...
Рашида, сморщившись от усилия, снова попыталась его ущипнуть.
— Отрастил мясо, — проворчала она. — Не ухватить... Я-то имела в виду, что
любое странствие рано или поздно становится утомительным. Однажды тебе
покажется, что ты уже все повидал в этом мире.
— Пока бог миловал, — сказал Кратов безмятежно.
— Все равно. Если ты что-то ищешь — ты ищешь это напрасно.
— Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, — улыбнулся
Кратов, — и нет ничего нового под солнцем
. Но на самом деле — есть. И под
солнцем, и по ту его сторону. В особенности по ту сторону... Нужно прожить очень
много лет, чтобы рассуждать, как Экклесиаст.
— Или прожить немного, но так же бурно, как я. На Земле для меня не
осталось ничего неожиданного...
На зеленой лужайке с небольшим фонтаном сидел странный человек. То есть, в
нем самом ничего странного не было: сидел себе и сидел. Удивление вызывал
витавший над ним голографический фантом. Он изображал собой ярящегося
чешуйчатого монстра, с клыкастой слюнявой пастью и выкаченными буркалами.
Крючковатые конечности алчно простирались в сторону прохожих. Над монстром
трепетала радуга с призывом: Чужики, прочь с Земли
. Молодая парочка,
поплескавшись водой из фонтана, вступила с хозяином фантома в беседу. Детишки,
мальчик и две девочки, с визгом уворачивались от хваталищ.
— Чужики... слово какое противное. Пойдем и мы, узнаем, что он хочет, —
предположил Кратов.
— Не надо, — сказала Рашида, нахмурившись. — Что он хочет, написано на
этой дурацкой вывеске. Ты ни в чем его не убедишь. Только расстроишься... Это же
метарасист.
— Я могу убедить кого угодно и в чем угодно, — небрежно возразил Кратов. —
Это моя профессия.
— Ты никогда не имел дела с фанатиками.
— Я имел дело даже с маньяками!
— Но ты не встречался с земными образчиками!
— Мы оба встречались. Двадцать лет назад, на минитрампе класса
гиппогриф
, бортовой индекс пятьсот-пятьсот
...
— Все равно не хочу. Я люблю только радостные аттракционы.
Кратов вдруг развеселился.
— Знаешь, кого символизирует это нелепое чучело? — спросил он.
— Тебя, — не замешкалась Рашида. — И таких, как ты.
— Тоссфенхов. только в совершенно неуместной чешуе! Нет у них никакой
чешуи. Тоссфенхи — мирные, деликатнейшие существа, очень близкие нам по образу
мышления и нравственным ценностям. Знатоки музыки и поэзии, тонко чувствующие
юмор, большие жизнелюбы. Я почти год жизни провел в их обществе.
— И ты с ними... — начала Рашида.
— Нет! — воскликнул Кратов. — Нет! Вот этого — не было! К тому же, тоссы —
гермафродиты!
— Тебя это остановило бы? — с иронией осведомилась эта ведьма.
Она вдруг сделалась чрезвычайно озабоченной.
— Пойдем, — Рашида схватила Кратова за руку и почти поволокла в сторону
заметного даже из-за исполинских араукарий здания Тауматеки. — И поживее!
— Что стряслось? — поразился тот. — Мы, кажется, туда вовсе не собирались!
Мы хотели просто погулять в окрестностях, ни в коем случае не заходя внутрь...
— Я передумала, — быстро сказала Рашида. — Я простая ветреная женщина,
каких у тебя полно было на Эльдорадо...
Кратов все же успел оглянуться на бегу. Он сразу же понял, что побудило
Рашиду изменить свои первоначальные намерения.
К потному метарасисту поступью палача, изгнанного из заплечных дел гильдии
за излишнюю жестокость, и тем же выражением на лошадиной физиономии, приближался
доктор социологии Уго Торрент. Изможденный, всклокоченный, в необъятных шортах
со множеством карманов и все той же жилетке до колен.
Аллея закончилась, просто и естественно сменившись величественной
колоннадой, накрытой массивным цилиндрическим сводом — последние деревья
соседствовали с первыми колоннами из перевитых металлических струн. На громадной
высоте, между ребрами полукруглых арок, носились птицы. В промежутках между
колонн на одинаковых постаментах из черного мрамора покоились разнообразные
аллегорические фигуры.
— Вот это я уже где-то видел, — сказал Крагов, указывая на вздыбленную
тварь, очень похожую на безгривого льва, о шести тяжелых лапах с перепонками и
при раскидистых лопатовидных рогах.
— Там написано, — пожала плечами Рашида. Кратов присмотрелся.
— Ну конечно! — воскликнул он. — Это же Титанум. Скульптор, понятное дело,
неизвестен... У них эти звери — вроде наших девушек с веслом, на каждом шагу. В
городах, посреди пустынь, даже на дне моря!
— Самое время рассказать мне про Титанум.
— Что про него рассказывать? Это же планета Федерации...
— Ты не поверишь, но это я еще помню...
— ... слетай и посмотри.
— Будь ты проклят, Кратов! Я двадцать лет не покидала Земли!
— И это я тоже видел! — он бросился к следующей скульптуре из древнего,
некогда девственно-белого, а теперь подернувшегося старческой прозеленью, камня.
Скульптура изображала шестилапого ящера с уродливой плоской головой и
гребенчатым хвостом. — Я даже привозил такую с Уэркаф по просьбе Института общей
ксенологии. Неужели они сбагрили сюда мой подарок?!
— Гляди-ка, вон еще один гад о шести конечностях, — удивилась Рашида.
— Это я не видел, — сказал Кратов. — Какой-то цурахкут со Схамагги. А
может быть, — он призадумался, —
цурахкут
— это имя скульптора...
— Похоже, иметь две руки и две ноги в вашей Галактике считается дурным
тоном, — заметила Рашида.
— Отчего же. — возразил Кратов. — Такие, как у тебя, — только
приветствуется.
— Я сейчас умру! — она притворно закатила глаза. — Не прошло и двадцати
лет в окружении многоногих монстров, как этот человек научился говорить
комплименты!
— Дьявол, я даже не знаю, где это — Схамагги!
— Ты не обязан знать все.
— Да, но все же хотелось бы... — Кратов рассеянно прочитал табличку под
следующей фигурой. —
Уншоршар с планеты Оунзуш
. Никогда бы не подумал, что на
Оунзуше что-то уцелело после штурмовиков Черной Руки.
— Самое время рассказать мне про Оунзуш. — терпеливо промолвила Рашида.
— Собственно, рассказывать нечего. Была такая планета, населенная умными и
добрыми пауками Офуахт...
— Бр-р-р! — поморщилась женщина.
— Потом на нас напали агрессоры.
— Агрессоры — в наше время? В нашей Галактике?! Что еще за агрессоры?
— Ну, какие у нас могут быть агрессоры, кроме эхайнов...
— Кто такие эхайны?
— Зубная боль, — усмехнулся Кратов. — В общем... планета, конечно,
осталась. Но теперь там нет ни пауков Офуахт, ни этих вот уншоршаров, которые
были у них ездовыми животными, ни даже самого захудалого червяка. Впрочем,
кажется, уншоршар попал сюда до того.
— Ни за что не поверю, что можно уничтожить все живое на целой планете!
— Я тоже не верил, пока не увидел собственными глазами... Правда, то был не
Оунзуш.
— Есть что-то, чего я о тебе не знаю? — тихо спросила Рашида, тревожно
заглядывая ему в глаза.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — вздохнул Кратов.
Они шли молча, без особого любопытства разглядывая высеченные из камня,
вырезанные из дерева, отлитые из металла образы все более удивительных созданий.
— А вот это ты где-нибудь встречал? — наконец нарушила молчание Рашида.
Кратов непонимающе уставился на монументальную композицию из трех нагих
тел, застывших в неестественно напряженных позах, одинаково мускулистых,
обративших к небесам одухотворенные лица.
— Неужели Кристенсен?! — ахнул он.
— Он самый, — засмеялась Рашида, ч — Да ведь это должны были быть мы!
— Ну нет! — протестующе всплеснула руками женщина. — Где я возьму такие
бицепсы и брюшной пресс?!
— Ты — в хорошей форме, — сказал Кратов. Рашида прищурилась, чуточку
притушив полыхание синих глаз.
— Это тогда, в ресторане
Ангел-Эхо
, я была в хорошей форме, — промолвила
она. — А сейчас я — в отличной... Но таким зверовидным пресмыкающимся я не была
никогда.
— К тому же, все трое — мужеска пола, — заметил Кратов
— Так значит, это не
Устремленные в небо
? — приглядевшись, разочарованно
спросила Рашида.
— Нет. Это
Последние титаны
.
— То-то я смотрю, они на небо таращатся. — сказала Рашида — Ждуг, наверное,
что их папочка Зевс молниями отстегает!
— Мы пришли, — промолвил Кратов. — Что дальше. Рашуля?
... Таумгпека, что в переводе с древнегреческого означало
хранилище тайн
,
таковым и являлась. Это был самый большой в населенной людьми части мироздания
музей удивительных и зачастую до сих пор не постигнутых находок, галактическая
кунсткамера. Экспозиция Тауматеки превышала даже Вхилугский Компендиум, коим так
кичились древние нкианхи, лишь отчасти уступала Згохшулфскому Музею
галактических культур и, разумеется, вряд ли могла соперничать со Сфазианским
Экспонаториумом. Первые экспонаты были доставлены в старое здание (фундамент
которого еще сохранился кое-где под стенами современного комплекса) почти двести
пятьдесят лет назад, в эпоху бурного освоения Солнечной системы.
Здесь еще можно было увидеть последние сохранившиеся камни из двадцати пяти
килограммов реголита, доставленных Армстронгом и Олдрином на Землю из первой
лунной экспедиции.
Здесь же был выставлен первый, он же последний, он же единственный добытый
венерианский левиафан, самое большое живое существо в мирах Федерации — правда,
в виде скелета, поскольку рыхлая плоть чудовища никакой консервации не
поддавалась.
Отпечаток четырехпалой ладони в бронированной перчатке на окаменевшей
маастрихтской глине мелового периода.
Точно такой же отпечаток, обнаруженный внутри каверны на Каллисто.
Расплющенные страшным ударом, разъеденные кислотными дождями и ядовитыми
ветрами Харона, совершенно не поддающиеся идентификации останки неизвестного
звездолета.
Чучело пантавра в натуральную величину с планеты Арнеб-3, а рядом —
препарированная буйная головушка гренделя-пилигрима оттуда же.
Удивительные, не вписывающиеся ни в какую таксономию (не то флора, не то
фауна, не то черт-те что) обитатели Жующих Туннелей с планеты Хомбо, вполне
живые и энергичные, несмотря на враждебные по определению условия обитания.
Слоистые минералы с Уадары.
Красный пирошит с планеты Пирош-Ас. А. также черный пирошит и синий
пирошит.
И еще адова прорва всего.
Сюда стекались чудеса и диковины со всех уголков исследованной, исследуемой
и подлежащей исследованию Галактики. Здесь можно было найти ответы на еще не
заданные вопросы, а по большей части — задавать и задавать нескончаемые вопросы
без особенной надежды когда-либо узнать ответ...
Теперь циклопический комплекс Тауматеки нависал над ними всей своей
громадой. Необозримый снаружи, внутри он должен был оказаться еще просторнее
(хотя бы потому, что на десяток этажей уходил под землю). Ворота в несколько
человеческих ростов были зазывно приоткрыты
— Ну вот, — сказала Рашида. — Видит бог, мы не хотели. Мы думали только
пройти мимо. Оказаться в Рио и не отметиться возле Тауматеки — это было бы
фальшиво. Но внутрь мы никак не собирались Это как испытание воли, проверка
характера на излом.
— У нас еще есть шанс выдержать это испытание, — заметил Кратов.
— Согласись, что теперь, на самом пороге, поворачивать назад просто глупо!
Кратов неопределенно пожал плечами.
Уже внутри, в янтарном тускловатом свете, в струях животворной прохлады,
перед недоступным самому разнузданному воображению костяком венерианского
левиафана, Рашида вдруг тихонько засмеялась.
— Кажется, ты опять затащил меня, куда и хотел! — сказала она.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Эпицентр II
— Надо признать, мне здесь не слишком нравится, — сказал Лерман. — Не
планета, а пустошь. Все вымерзло до хруста...
Энграф промолчал. Он стоял по колено в снегу, нахохлившись, и кутался в
роскошный меховой плащ не по росту. Во время перелета его с отвычки слегка
укачало, так что на душе у Григория Матвеевича до сих пор было муторно.
— Кратовский биотехн нашелся только вчера, — продолжал Лерман. — Он
лежит... или стоит, аллах его разберет... в трех километрах от нас, по ту
сторону сопок. На попытки гравиволновой и телепатической связи не откликнулся. —
Энграф по-прежнему безмолвствовал, и Лерман рискнул предположить: — Может быть,
он неисправен? Или — как это бывает у биотехнов — подох?
— У сфазианских биотехнов так не бывает, — проворчал Энграф. — Они не
ломаются и не дохнут Ну разве что угодят сдуру в центр какого-нибудь...
астрального катаклизма.
— Мы не отважились к нему приблизиться. — смущенно произнес Лерман. — Кто
знает, что он там решит о нас... Еще врежет разрядом, приняв за личных врагов
своего хозяина.
— Безосновательно! — Григорий Матвеевич чувствовал себя ужасно, и
некомпетентность собеседника оптимизма ему не подбавляла. В его голосе
прорезались противные менторские интонации — Биотехны этой модификации
изначально ориентированы на доброе расположение к вертикальным гуманоидам. То
есть к нам с вами. Не на четвереньках же вы к нему подползете. Думаю, сейчас ему
и впрямь не до ваших визитов вежливости. Он находится в ожидании телепатического
контакта с Кратовым и все свои ресурсы направил на достижение этой цели. А иные
сношения с окружающей средой прервал как отвлекающие и ненужные. Это чрезвычайно
самоотверженное животное... Надо ожидать, что приблизительно через два дня он
взлетит и самостоятельно начнет прочесывание планеты с воздуха в поисках
Кратова.
— А нельзя ли убедить его взлететь пораньше?
— Нельзя, — лязгнул Эмграф. — Он так запрограммирован.
— И кто выдумал эти программируемые инстинкты — сокрушенно сказал Лерман.
— Наши старшие братья гилурги, — усмехнулся Григорий Матвеевич. — Можете
направить им претензию Только не удивляйтесь после, если они персонально для вас
выведут биотехна вообще без инстинктов. Представляю, — мученически бледный лик
Энграфа ожил, — как вы намаетесь с этим ублюдком!
Лерман тоже кисло улыбнулся.
— Знать бы, есть у нас эти два дня или нет, — сказал он. — Кратов пропал
позавчера утром. По его словам, на планете в момент его последнего выхода на
связь был полдень. Это произошло сразу после того, как он открыл третью разумную
расу.
— Эти самые... э-э... водоплавающие?
— Да. Наши переговоры носили весьма сумбурный характер, ибо Кратов был под
впечатлением своего мимолетного контакта с третьей расой. По его предположениям,
это были ихтиоморфы или еще один вид амфибий. К сожалению, сообщить координаты
своего местонахождения он не удосужился.
— А вы, коллега, не удосужились об этом полюбопытствовать, — ввернул
Энграф.
— Моя вина... Но Кратов выходил на связь каждые два часа, всегда был
совершенно спокоен, уверен в собственных силах, ироничен — ну, вы знаете его
лучше меня... Ничто в его поведении не предвещало... осложнений. Из его слов я
заключил, что он каким-то образом очутился на берегу некоего водоема.
— Ногами, небось, пришел, — язвительно предположил Григорий Матвеевич.
— Мы сделали космосъемку окрестностей. Озер здесь не так много. Но
накануне прошел снегопад, и не осталось никаких шансов обнаружить следы.
Поскольку Кратов упомянул о своих спутниках, выручивших его в минуту опасности,
можно предположить, что он в сопровождении Земляных Людей отправился на
прогулку.
— Прогулка! — сердито хмыкнул Энграф. — Я действительно неплохо знаю
Кратова и могу вас заверить, что он шел искать вторую расу. Этих самых... э-э...
рептилоидов с сережками. Не в его характере ждать подмоги и уступать пальму
первенства. А на третью расу он
налетел попутно. И если мы выведаем у сеньора Великой Дубины...
— Большой Дубины, — почтительно поправил Лерман.
— ...охотничий маршрут к каменным хоромам рептилоидов, то сможем точно
установить, у какого озера побывал Костя и где именно бесследно исчез.
— Земляные Люди на контакт пока не идут, — сказал Лерман и нахмурился. —
Закупорились в своих норах и носа не кажут. Мои ксенологи сделали рейд в поисках
других поселений этих амфибий — там все обстоит еще хуже. На них дважды
нападали.
— Надеюсь, жертв нет?
— Одному расквасили нос, не считая мелких царапин и синяков...
— Меня интересуют последствия упомянутого рейда для Земляных Людей!
— Ну, эти-то как раз остались вполне удовлетворены результатом. Еще бы:
обратили злокозненных пришельцев в постыдное бегство!
— Нападали... — задумчиво промолвил Энграф. — Это что же — не проявили
интереса к гостям, в отличие от Большой Дубины?
— Именно так, — подтвердил Лерман слегка растерянно.
— А какое оружие они при этом употребляли?
— Никакого.
— Ни каменных ножей, ни деревянных палиц?
— Абсолютно ничего.
— Гм... — Энграф выпростал руку из складок плаща, сунул ее под капюшон и
почесал затылок. — Видел я этих амфибий. То, что они накинулись на чужаков, мне
отчего-то более понятно, нежели эти дипломатические ухищрения... вроде
трухлявого дубья ограниченной боевой мощности. А как вам?
— Я не задумывался над этим, — сказал Лермам осторожно — У меня сейчас
одна мысль — как разыскать Кратова
— Костя Кратов, наверное, тоже думал о другом. Да и когда ему было строить
социометрические модели в этой карусели?! Три разумных расы. Правда, две из них
— предположительно разумные. И все наперегонки едят друг дружку
Лерман молча пожал плечами.
— И тем не менее, коли мы не проясним ситуации. — продолжал Григорий
Матвеевич, — мы ничего не добьемся. И Костю не найдем, и аборигенам не поможем Я
предлагаю следующий план действий. Если, разумеется, у вас, как у руководителя
миссии, нет своих соображений — Лерман энергично замотал головой. — Установить
за биотехном постоянное наблюдение и, буде он вознамерится пуститься на поиски
хозяина, неотступно за ним следовать, сохраняя при этом почтительное расстояние.
Он найдет Кратова — если уж он не найдет, то и никто не найдет... До того
момента, иначе говоря — немедленно, выслать во все отдаленные области материка
небольшие мобильные группы по три-четыре человека. Если не хватит народу, можете
вызвать с других стационаров, все будут рады помочь, да и порастрястись
заодно... Их задача — предпринять активные попытки вступить в контакт с
племенами Земляных Людей. При малейшем неудовольствии со стороны туземцев —
попытки сии оставить, ограничась нанесением местонахождения племени на карту, и
переходить к следующему участку. Если контакт налаживается — сделать то же
самое, но с необходимыми реверансами. На другие расы, буде таковые встретятся,
не отвлекаться — только отмечать на карте. Работать от края к центру, то есть от
побережья к нам. О ходе операции постоянно информировать меня. Через вас,
коллега, разумеется. Далее... Вы встречались с Кратовым визави?
— Не так часто, как хотелось бы
— Найдите среди вашего персонала толкового ксенолога, внешне достаточно
схожего с Кратовым. Напомню вам физические характеристики Галактического
Консула: возраст тридцать семь лет, рост — два с небольшим, вес — сто тридцать,
телосложение демонстративно атлетическое. То бишь, одну мышцу можно отличить от
другой, как на анатомическом атласе, а не как у нас с вами. Хотя вряд ли его там
раздевали... Светлый шатен, лицо широкое, глаза серые, в отраженном свете
кажутся зеленоватыми. Обратите особое внимание на глаза — это важнейшая
характеристика. Когда найдете, пришлите ко мне на инструктаж.
— Ну, это несложно, — загадочно сощурился Лерман и приблизил видеобраслет
к лицу. — Доктор Сидящий Бык, это директор Лерман. Будьте любезны, подойдите к
нам.
Когда тот приблизился, Энграф на некоторое время от изумления утратил дар
речи. Ему захотелось протереть глаза.
— Вы что, заранее такого подобрали?! — наконец осведомился он у Лермана,
донельзя довольного произведенным эффектом.
Ксенолог Сидящий Бык стоял перед ними, спокойно изучая Григория Матвеевича
ледяными серыми глазами. Тому живо припомнилась их первая с Кратовым (но отнюдь
не последняя) междоусобица по поводу милой женщины Руточки Скайдре, затюканной
капризами мужского населения Парадиза. Так и чудилось, что сейчас последует
холодное перечисление очередных претензий... Но Сидящий Бык просто молчал и
глядел на потрясенного Энграфа сверху вниз.
— Я предполагал, что на первом этапе контакта с Земляными Людьми нам
потребуется двойник Кратова, — сказал Лерман. — И, чтобы не тратить времени на
подбор кандидатуры, обратился в Канадский институт экспериментальной
антропологии.
— Так это человек-2? — прошептал ему на ухо сконфуженный Энграф. — То-то я
гляжу, имя какое-то странное...
— Можете говорить вслух, — равнодушно произнес Сидящий Бык. — Как в
третьем лице, так и обращаясь непосредственно ко мне. Все равно я слышу.
Обсуждение вопроса о моем происхождении меня не шокирует.
— Представьтесь, коллега, — попросил Лерман с тайным предвкушением.
— Мое имя — Сидящий Бык. Я принял его в память об одном из вождей
объединенного войска индейских племен сиу и шайенов, в ходе войны за
золотоносные холмы Блэк Хиллз уничтоживших 25 июня 1876 года Седьмой
кавалерийский полк под командованием генерала Кастера над рекой Литл Биг Хорн.
Почему-то именно этот факт вошел в историю в связи с именем вождя Сидящего Быка,
хотя несколько раньше те же войска нанесли поражение основным силам захватчиков,
в составе пятнадцати эскадронов кавалерии и пяти рот пехоты под командованием
генерала Крука. Это наша традиция — принимать индейские имена в знак уважения к
земле, на которой мы родились. Иных родителей у нас нет. По происхождению я
человек-2. Прошел специализацию в области звездной навигации, экзобиологии и
прикладной ксеносоциометрии для участия в ксенологических миссиях Галактического
Братства. Дополнительно адаптирован для миссии на планете Церус I в качестве
двойника доктора Кратова.
— Изумительно, — пробормотал Григорий Матвеевич. — Тогда вы, очевидно,
знаете свою роль и без моего суфляжа?
— Мне неизвестно, какую программу действий вы предполагали мне предписать.
Но я думаю, что мне следует появиться в окрестностях поселения Земляных Людей в
скафандре
конхобар комфорт
, идентичном тому, что был на докторе Кратове, и
фактом своего присутствия побудить вождя Большую Дубину к возобновлению
контакта. При мне должен быть лингвар типа
Портатиф де люкс
, с помощью
которого я в кратчайший срок должен буду изучить язык Земляных Людей и выяснить
у них маршрут, которым доктор Кратов ушел на поиски второй разумной расы
— У меня ощущение, что вы битый час разыгрываете передо мной спектакль, —
нахмурился Энграф. — Причем свое либретто из каких-то соображений пытаетесь
искусно выдать за мое!
— Да нет же, — возразил Лерман. — То есть, отдельные ваши указания я
предвидел и просто хотел убедиться в их разумности. Но тактику концентрического
поиска я не предусмотрел.
— За каким чертом я сюда летел... — буркнул Григорий Матвеевич.
— Я могу начать действовать? — сдержанно осведомился Сидящий Бык.
— Да, разумеется... коллега, — промолвил Энграф и, выждав, когда тот
удалился, спросил: — Как вы с ним обходитесь? Должно быть, непросто иметь в
составе миссии такого... э-э… союзника?
— А как вы срабатываетесь с коллегами по Галактическому Братству? —
полюбопытствовал Лерман. — Те и вовсе не люди, ни по естеству, ни по психологии.
— Не знаю, не знаю, — Энграф с сомнением покачал головой. — Не человек. Но
и не робот. А Бог весть что...
— Скорее, человек, — уверенно заявил Лерман. — И даже с чувством юмора.
Правда, оно у него весьма своеобразное, и в отличие от нас, так сказать — людей,
он принципиально избегает оттачивать его на окружающих. И вообще почитает юмор
за низшую компоненту своего интеллекта. Может быть, не без оснований?
— М-да... — Григорий Матвеевич поежился. — Мы с вами здесь ведем дискуссии
о человеческой природе, а Костя Кратов сгинул в безвестности.
— Это я виноват, — помрачнел Лерман. — Нужно было убедить его никуда не
отлучаться с корабля.
— Не убивайтесь, коллега. Вы ничего бы не достигли, поставив перед собой
эту нереальную задачу. — Энграф на мгновение вновь погрузился в воспоминания. —
Он никогда и никому не уступал права на собственный поступок.
В кают-компании, куда они вернулись погреться, царило деловитое
возбуждение. Энграф, давно уже не окунавшийся в суматошную атмосферу
ксенологических миссий, с плохо скрытым любопытством прислушивался к отрывистым
переговорам на бегу между бойкими юнцами, что не вылетали еще высокого ценза, но
работу свою знали на совесть. Несколько раз его вежливо, но настойчиво
отодвигали.
Чей это дедушка?
— услышал он за спиной малопочтительный шепоток.
Говорят, патриарх четвертой разумной расы...
—
Нет, серьезно! Я где-то видел
этого Николу-угодника
—
Скорее, Гэндальфа Серого...
Григорий Матвеевич
вскинулся было с негодованием, но сдержался: во-первых, по его представлениям
Гэндальф был обладателем солидной бороды. А во-вторых, эти сопляки вряд ли могли
знать, как зовут козла в Парадизе.
Я работаю на Сфазисе скоро тридцать лет, а Костя Кратов — два года, — с
грустью думал Энграф, — Но его узнают в любом уголке Галактики. Вокруг него
мгновенно образуется вакуум известности. Поначалу ему нравилось, хотя он и
стыдился в том сознаться. Потом ему надоело, а еще позже стало угнетать. Как
надоело однажды мне... Меня тоже узнавали, а теперь забыли и толкают локтями.
Хорошо, хоть извиняются при этом...
Все внимание было нацелено на квадрат местности неподалеку от поселения
Земляных Людей, куда сейчас неспешной раскачивающейся походкой двигался Сидящий
Бык.
— Чертовщина, — промолвил Энграф. — У него даже осанка кратовская!
— Готовили специалисты, — со значением сказал Лерман. — В деталях, вплоть
до старых ожогов. Что было, наверное, лишним. Там это быстро... — Не
оборачиваясь, он спросил у дежурного наблюдателя: — Мониторы?
— В воздухе.
— Дайте максимум на сопки.
Черные, с подмерзшей утоптанной грязью вокруг, лазы, что вели к подземному
болоту, наплывом увеличились во весь экран.
— Тишина, — пробормотал Лерман сердито.
— По-моему, там что-то копошится, — с сомнением заметил Энграф.
— Просто нам очень хочется, чтобы там что-то копошилось... Пойдемте пить
чай, Григорий Матвеевич. Если возникнет что-нибудь интересное, нам сообщат.
Они успели дойти только до дверей.
— Здесь Сидящий Бык, — разнеслось по кораблю. — Я у цели. Земляные Люди
появились из потайного хода за пределами обзора с мониторов и приближаются ко
мне. Впереди, по всей вероятности, вождь. Он вооружен дубиной и каменным ножом,
но настроен мирно. Эмофон, как и ожидалось, не сканируется... Если хотите
полюбоваться, переместите мониторы к северу. Следующий сеанс через полчаса.
— Похоже, ваш план работает, — сказал Лерман.
— Не морочьте мне голову, — отмахнулся Григорий Матвеевич и кивнул на
соседний экран.
Там видна была четкая шеренга еще со вчерашнего вечера готовых к взлету
новеньких четырехместных гравитров.
— Здесь паршиво, — сказал Бубб, почесывая грязным когтистым пальцем между
лопаток. — Жрать нечего. Днем холодно, шерсть в такие сосульки смерзается, что с
подстилки не встанешь. Завшивели с ног до макушек. Ты бог, ты и сделай так,
чтобы нам было хорошо. А мы на тебя молиться будем.
— Какой я бог, — устало отмахнулся Кратов. — Ты и сам прекрасно знаешь. Ты
же с головой самец.
— С головой, — согласился Бубб. — Со вшивой.
Тут он растворил жуткую пасть и заржал так, что в темном углу зашевелились
полусонные самки и тоненько заскулил, запричитал детеныш.
— Цыц! — рявкнул Бубб, и шевеление испуганно улеглось. — Так и живем, —
продолжал он, развернувшись к Кратову всем корпусом. Шеи у него не было, круглая
голова прочно вросла в мощные плечевые мышцы. — В грязи, без радостей, без
удобств. Одни страхи... Что скажешь, бог?
— Еще раз назовешь меня богом, получишь по рогам, — пообещал Кратов. —
Понятно тебе, вождь трепаный?
Бубб снова хохотнул. Это он понимал. Что-что, а силу здесь все понимали
безоговорочно. К тому же, он имел повод оценить боевые качества Кратова при
первом же знакомстве. Вместе с двумя следопытами он крался за ним до самого
Огненного Капища. А потом оттащил подальше от растревоженных молний и,
склонившись над ним, полумертвым от боли и страха, спросил не без ехидства.
Ну
что, раздолбай? Получил свое, дурень?
. А в ответ заработал жестокий удар под
ребра и угодил в мертвый удушающий захват, и лишь подоспевшие на подмогу
следопыты уберегли его от серьезных увечий. И долго еще не могли подступиться к
сопротивлявшемуся в беспамятстве Кратову, пока тот не сомлел окончательно.
— Ты сильный, — сказал Бубб уважительно. — Ты странный. Кто ты? Леший тебя
разберет...
В полумраке под вонючими шкурами сердито забормотали, забубнили заговоры от
дурного глаза, от злой силы, от леших и упырей Бубб собрался с духом и
презрительно плюнул на просочившийся сквозь хворостяные завалы тусклый солнечный
зайчик.
— Срал я на леших! — объявил он, храбрясь. — Пусть только сунутся. Я тоже
сильный!
— Сильный Бубб, сильный... — угодливо зашелестели по углам сидевшие
истуканами молодые самцы. — Бубб срал и на леших, и на упырей. Бубб на всех
срал... Бубб умный, хитрый...
— Вот, — с удовлетворением изрек Бубб. — Не бог ты, говоришь? А сам на
черном звере спустился с неба Одет не по-людски. Болотом не пахнешь, рыбой не
пахнешь, змеей не пахнешь. Третьего глаза у тебя нет, это как понять?! Нет, ты
мне уши не заплетай, не здешний ты. То вообще ничего не говорил, только
похрюкивал чудно. А то по-нашему заладил, да так, что слушать — не
переслушать... Вот ты сказал: получишь, мол, Бубб, по рогам. А у меня никаких
рогов и нет. Выходит — ты мне их додумал. Это что же — ты додумывать горазд
почище моего?
— Это я просто так сказал, — смутился Кратов. — В шутку.
— Нет такого слова —
шшутхха
, — веско заметил Бубб. — У вас там, на
небе, может, и есть, а в нашей дерьмовой грязи нет. Слушай, а вдруг ты мне
снишься? Вдруг я только хочу, чтобы ты был? — Он помолчал, соображая. — Нет, не
снишься — сны так больно не дерутся. А чего ты в Огненное Капище сунулся? Тебе
туда зачем?
— Низачем. Я от вас хотел укрыться.
— Уэхх, — сказал Бубб — Дурень. Стали бы мы тебя есть такого, жди дольше
Будь ты болотник или скальник — тогда, конечно, заели бы, уж не обессудь А того,
что нам неведомо, мы не трогаем Нас мало Передохнем еще от твоего мяса — кто
самок от леших оборонит? Пропадать им, что ли? Жалко... Они раньше красивые
были, самки-то гладкие, шерсть серебристая, пуховая. Это они сейчас завшивели,
когда нас всякая нечисть в берлоги загнала. А прежде-то ты и сам, небось, не
погнушался бы, потягал бы наших самочек...
— А что это такое — Огненное Капище? — в сотый раз попробовал с разбегу
одолеть барьер запретной темы Кратов.
— Опять ты за свое, — проворчал Бубб — Да ну его в дерьмо, Капище это...
Давай лучше слова придумывать. Здорово у тебя получается Я иной раз гляжу перед
собой и чувствую, что слов мне недостает, а придумать ума нет. Вроде голубое — а
не голубое. Зеленое — а не зеленое. На самку погляжу, захочется ей хорошее слово
сказать, а на языке одна дрянь да пакость мельтешит. Ну и бухнешь ей, бывало, с
досады-то. Между рогов, хэхх... А ты только глянул — и сразу нужное слово
говоришь. Откуда у тебя их столько? А еще врешь, будто не бог...
— Я не Бог. Просто мой язык богаче твоего. Потому что старше. В моем мире
было много языков, некоторые умерли, некоторые слились воедино, как ручейки в
реку.
А реки текут в море, и все их капли — в морских волнах. Так и мой язык...
— Это верно. У нас, Длинных Зубов, одни с Тупыми Топорами слова. А те, что
за лесом живут, Грызопяты, только ругаются по-нашему. Ну, а скажем, Пескоеды,
что на побережье обосновались... Я вот думаю: может, мне выучить твой язык? И
тогда мне легче жить будет. Тогда я сразу придумаю, отчего нам поначалу хорошо
было, а теперь стало хуже некуда.
— Ты все таишься от меня, — укоризненно промолвил Кратов. — Про Капище не
говоришь. С чего все ваши беды начались, молчишь. Как я тебе помогу?
— Никак, наверное. Ты один. Это ты сейчас немного в силу вошел, а еще
третьего дня лежал дерьмо дерьмом. Что ты сможешь, один-то?
— Я буду не один. Уже сейчас нас должно быть много здесь. И все сплошь
такие же, как я. Ищут меня, наверное... а я с тобой тут в слова играю.
— А вдруг не такие? Ты же сам говорил, что сперва хотел помочь болотникам.
Потом пожалел скальников и пошел к ним, да тебя лешие остановили. А ну как твоим
дружкам болотники больше потянутся? Или, скажем, русалы? Срали они тогда на
нас...
— Нет. Бубб. Ты не понимаешь. Мы жалеем вас всех. Мы понимаем, что вы в
беде. Мы хотим, чтобы все вы жили хорошо. И не ели друг друга.
— Как так? — хмыкнул Бубб. — Что прикажешь нам есть? Траву? Или тебя? Я
тебя есть не стану, и не уговаривай, сдохну еще...
— А ты думаешь, болотникам хорошо живется? Они тоже мне жаловались. На
вас, наверное. А скальникам разве приятно, когда ич болотники скрадывают?! Ты
умный, Бубб. Но и болотники тоже умеют думать, правда — слов у них совсем мало.
— Хэхх... Я знаю. Лешие вокруг берлог кругами ходят, между собой аукаются.
Сидишь, бывало, слушаешь и понимать начинаешь... Страшно это, Хрра-тов. Страшно,
когда все умные. Идешь на охоту, а сам думаешь: ведь и за тобой кто-нибудь да
охотится! Нет, не жизнь это.
— Расскажи мне про Огненное Капище, Бубб. Мне кажется, я смогу вам помочь.
— Далось тебе это Капище! Нет, зря мы тебя вытащили. Лежал бы себе в
киселе, морозил бы косточки... А пойдем-ка в угол, не то перепугаем всех своими
разговорами.
Кратов приподнялся на локтях и пополз следом за Буббом. волоча
парализованные ноги. Странно получилось: молния задела плечо, а отнялись ноги.
Правда, утром ему почудилось легкое покалывание в кончиках пальцев. Но потом все
прошло, и снова он вынужден карабкаться по загаженному полу огромной берлоги,
будто передавленная гусеница... Бубб выждал, пока Кратов устроится на новом
месте, и подоткнул под него вытертую до лоска шкуру.
— Я тогда детенышем был, — сказал он, примащиваясь рядом. — Ты не
поверишь, но добыть болотника было мне проще, чем почесаться. Выйдешь, бывало,
на охоту, а он сидит на снегу и гляделками лупает. Ты к нему, а он сидит. Ну, и
без хлопот подберешься вплотную, да и хватишь дубиной. Между рогов... И лег на
солки туман — густой, плывучий, шагу ступить невозможно. День лежит, ночь
лежит... Мы с Ггахом, соутробником моим, на дерево вскарабкались посмотреть — а
возле сопок из тумана струи бьют под самые облака. На третий день шаман плясать
пустился. Наплясался, упал и говорит: туман долго лежать будет, нужно охотникам
наощупь добычу искать. Не найдут — все с голоду пропадем. Охотники встали и
ушли в туман. К ночи только двое вернулись ни с чем. А наутро еще двое, тоже
налегке. Встретили, говорят, болотника. Только приправились его добыть, а он
прыг-скок, и удрал. Они догонять — а там болотников целая стая. И, не поверишь,
все с дубинами. Как затеялись наших колошматить...
— Откуда же взялись эти умные болотники?
— Подожди, не перебивай, не то забуду, с чего начал... Шаман-то наврал:
через два дня туман схлынул, весь в сопки ушел. Обрадовались мы, на радостях
шамана съели, чтобы впредь не блажил попусту. Ну, думаем, сейчас добычи
натаскаем, с болотниками поквитаемся. Пошли на охоту, да лесом. А там нас лешие
и прихватили. И ножами пороть! А ножи у них — не то что когти, сам знаешь... И
откуда они только взялись? Нет, мы всегда знали, что, мол, живут в лесу
гварюш-ки, от всех прячутся, да так ловко, что и не углядишь Безобидные, траву
да ягоды едят. Вот эти-то тварюшки и загнали нас в берлоги, так что уха не
высунешь, только по ночам.
— Но Капище-то здесь при чем?
— Уэхх уххарр! Да не было раньше никакого Капища! Были пещеры как пещеры —
мы там зимовали как-то, да не понравилось: задувает сильно. Потом сосед наш по
долине, Гаухх из Тупых Топоров, под кладбище их приспособил. В них-то и
поселился этот липучий туман. До сих пор иногда по лесу блудит, ищет чего-то.
Вреда от него никакого, только противно, как он тебя щупает за всякие места. Но
к пещерам стало не подступиться. Подойдешь — а тебя огнем в харю... Я молодой
был, тоже хаживал, да вовремя отвернул. Болотники, скальники туда совались, как
ровно тянет их что — все полегли. Даже русалы несколько раз приползали,
ходить-то они не горазды. А в прошлое полнолуние Ггах заволновался:
Не могу,
говорит, я больше так. Пойду ума наберусь и додумаюсь, как нам из этого
убожества выцарапаться...
Тоже там остался.
— Что значит — ума наберусь? — насторожился Кратов.
— А то и значит! — рыкнул Бубб. — За умом все туда тянутся. Как подходишь
к Капищу, так будто в башке свет зажигается. Слова всякие сами собой рождаются.
А уж если до входа доберешься — так мудрецом из мудрецов сделаешься, никто тебе
не страшен будет. Да только попробуй после эту мудрость оттуда унести!.. Ггах не
унес. Болотники не унесли. По слухам, один скальник чуть было не унес на нашу
погибель, да лишку ему перепало: по дороге свихнулся и обратно в Капище свернул.
Ну, дважды счастье никому не улыбается... Надо, Хрра-тов. меру своим силам
знать. Я вот унес сколько смог, и то теперь мучаюсь, слов мне недостает. А ты
без ног остался, хоть и поумнел.
— Не поумнел я, Бубб. И нет в Огненном Капище никакой мудрости. Там что-то
другое... Может, туман этот ползучий способствует, но если есть у тебя умишко,
то на пороге пещеры он обостряется запредельно. Весь ты превращаешься в сплошной
ум, работающий на бешеном напряжении. И у меня такое чувство, будто тогда, стоя
у входа в Капище, я нашел разгадку всех ваших бед. Хоть и не знал даже твоей
истории.
— За то ногами и расплатился, — заявил Бубб. — Знаешь, да из берлоги не
вынесешь! А я — своими словесными муками. Иной раз в голову такое лезет — не
объяснишь что. А тем более — зачем. Вроде обычные слова, а так ловко встанут,
что переставлять жалко и хочется бормотать их без устали. Я своим самкам
рассказал — они обрадовались, решили, что я новый заговор придумал от леших. Ну,
разозлился я, конечно, разогнал их по углам... Охотникам да следопытам рассказал
— те ни лешего не поняли. Вот послушай:
Эй вы, нечисть,
В землю вас по уши!
Я вам спою сейчас, —
Порадуетесь, поплачете
Со мною вместе.
— Я знаю, что это такое, — улыбнулся Кратов. — Никакой это не заговор, Бубб
Это называется
стихи
. Послушал я тебя и вспомнил одного нашего древнего поэта.
Поэт — все едино что шаман, словами колдовство наводит. Только не злое... Звали
его Татибана Акэми. Было у него:
Слышу за окном
Завыванья демонов —
Ночью нынешней
Им от счастья слезы лить,
Слушая мои стихи.
— Стиххи, оххно... — проворчал Бубб. — Опять новые слова! Никакой башки не
хватит, чтобы все запомнить. Знал бы ты, как я с тобой намаялся, когда ты
бредил! Из тебя, как из обожравшегося дерьмом дурака, так и перли эти диковинные
слова. Особенно одно, не выговорить никак...
— Ну, и что за слово, Бубб? — рассеянно спросил Кратов.
— Погоди, язык нужно за ухо завернуть, как у болотника какого... Рра...
ррхи... тьфу, леший!.. Ррах-хиосс...
— РАЦИОГЕН?!
Кратову на миг показалось, что мозг его снова, как тогда, на пороге
Огненного Капища, взрывается изнутри озарением истины.
Рациогеп
Он вскинулся на локти, пытаясь встать — острая нервная боль искрой
скользнула вдоль позвоночника. В глазах зарябило. Переполошенный Бубб попятился
в дальний угол берлоги и растерянно присел на закемарившего охотника, что стерег
вход... Пока он награждал того увесистыми оплеухами за ротозейство, попутно
вымещая на нем раздражение за свой нечаянный испуг, Кратов лежал, закрыв глаза и
стиснув зубы. Снова и снова посылал мысленный приказ безжизненным,
бесчувственным своим ногам, требовал подчиниться — хотя бы на чуть-чуть выйти из
предательского одеревенения!
— Вот что, Бубб, — прохрипел он, обессилев. — Я должен добраться до своих
друзей. Это спасение — мое и ваше.
— Должен... — передразнил тот. — Ходок из тебя — как из меня пловец. Сами
мы тебя больше на себе не потащим — лешие запорют на полдороге. Лежи себе,
думай! Может, что путное надумаешь, ты же думать горазд.
— Да не могу я лежать, пока вы тут жрете один другого! — застонал Кратов.
— Ну, подлые, я заставлю вас слушаться! Заставлю!..
И он снова набросился на свои мертвые ноги, обливаясь холодным потом от
приступов боли,
— Бубб, гляди! Согнулась... в колене!
Но тот сидел, отвернув мохнатую морду к прогнившей куче валежника, зажмурив
теменной глаз, и бормотал заговор собственного сочинения — от трусости и
Душевного смятения:
Хозяйка Черная Земля,
Освободись от снега,
Своими силами со мною поделись,
Чтоб не свернуть мне,
Впереди завидев свет...
Услышав шаги в пустом коридоре, Григорий Матвеевич оторвал тяжелую с
недосыпу голову от жесткого валика дивана. Это был Лерман, и вид его тоже
оставлял желать много лучшего. Никто на кораблях миссии не мог спокойно спать и
нормально питаться в последние дни, и тут не помогали ни уговоры, ни приказы, ни
даже угрозы в двадцать четыре часа списать к дьяволу из Галактики на Землю.
— Вернулись два гравитра, — сказал Лерман тусклым голосом. — Из тех, что
ушли в концентрический поиск. То же самое...
— Что биотехн?
— Торчит на месте. Никаких признаков жизни.
— Земляные Люди?
— Тайм-аут. Сидящий Бык донимал расспросами Большую Дубину десять часов
кряду, пока тот не повалился на бок и не отключился. Ему-то что, ни заботы ни
труда... Сидящий Бык вынужден был возвратиться — началась пурга. Ничего нового
вызнать ему не удалось. Кратов с тремя охотниками ушел к Каменным Людям... и
растворился в воздухе.
— В самом деле, откуда Большой Дубине знать, чем закончилось это
путешествие? Занятно, не правда ли: вождь Сидящий Бык интервьюирует вождя
Большую Дубину! — Энграф заворочался в своем мохнатом плаще, который он
употребил в качестве пледа, и сел. — В Парадизе встали все дела, — сообщил он
печально. — У Кости был непростой и отнюдь не легкий характер, но теперь
обнаружилось, что именно этой ложки горчицы нам и не хватало в нашей
повседневной амброзии... Гунганг с Рошаром теребят меня о ходе поисков каждые
два малых сфазиаиских интервала. Бурцев грозится прилететь сюда на подмогу...
— Это хорошо, пусть прилетит, — ввернул Лерман.
— ...или потребовать технического содействия чуть ли не у тектонов. Собачья
чета демонстративно отказывается принимать пищу — будто чуют что-то, паршивцы! Я
здесь валяюсь, как бревно... — Григорий Матвеевич прищурил один глаз. — А
давненько вы, коллега, не услаждали мой слух новостями от Полищука, как вы
находите?
(Ксенолог Полищук, бывший звездный разведчик, во главе группы
профессиональных следопытов ушел по охотничьему маршруту Земляных Людей к
каменным домам загадочных рептилоидов — второй разумной расы.)
— Ну, до цели они еще не добрались, — пробормотал Лерман. — О результатах
судить преждевременно...
— Нашли что-то? — цепко спросил Энграф.
— Нашли, — неохотно сознался Лерман. — В лесу на охотников, как видно,
напали. Кто именно — или что, — пока не установлено. Кратова среди останков нет.
— Среди останков! — взъярился Григорий Матвеевич. — Почему я должен
вытягивать из вас каждое слово?
— В пятистах метрах от побоища Полищук обнаружил брошенную сумку с
лингваром и видеобраслет. Приборы в жалком состоянии... не приборы даже, а
горстка разрозненных деталей. В общем, Кратов по каким-то причинам остался без
связи. Один, на чужой планете. И ему нужно было как-нибудь пережить ночь.
— Пять ночей, — обронил Энграф.
— Кратов — опытный звездоход, — торопливо сказал Лерман. — У него большой
опыт работы в самых сложных условиях.
— Вы забыли напомнить мне, что он шесть лет отзвонил в плоддерах. Такое
ощущение, будто вы меня утешаете... Не стоит, я прекрасно понимаю, что значит
пять ночей голышом на чужой планете. Тоже, знаете, сиживал... Пожалуй, Полищуку
нет смысла придерживаться охотничьего маршрута. Кратов не дошел до Каменных
Людей. Он должен был постараться вернуться к биотехну.
— Полищук продолжает поиски в окрестностях леса.
— Пусть продолжает. Какие-то следы обязаны остаться... — Григорий
Матвеевич потряс взлохмаченной головой. — Если мы не разыщем Костю Кратова,
будет очень плохо.
Лерман стоял перед ним чуть ли не навытяжку и не знал, что сказать. Ему и
самому было тяжело. На огромной завьюженной планете потерялся человек. Все эти
поисковые группы — что снежинки в гуляющей над материком уже вторые сутки
буранной круговерти. Что они могут? Что может он, Виктор Лерман? Только сжимать
кулаки да клясть себя за бессилие, в котором он ни капельки не повинен!
— Наша гипотеза подтверждается, — произнес Энграф, зябко кутаясь в плащ. —
За пределами весьма узкого региона Земляные Люди признаков рассудочной
деятельности не проявляют. Вспышка массового интеллекта отчего-то ограничена
областью радиусом примерно в пятьсот километров. Загадочный ксенологический
феномен... Возможно, мы проглядели какой-то неучтенный природный фактор, и все
эти первые, вторые и энные разумные расы суть тривиальные мутанты. У нас на
Земле в очагах радиации еще и не то бывало. Чернобыльские крысы, североморские
кальмары... Я далек от намерения распространять наш горький земной опыт на иные
миры, но аналогия достаточно прозрачна. Как тут у вас холодно, коллега...
— Радиационный фон не превышает среднепланетарного уровня, — сказал
Лерман. — И мне кажется, здесь нечем дышать от жары.
— Вам и вправду кажется, вы еще мальчик против меня, вас кровь греет... А
радиация может оказаться и ни при чем, это я в качестве иллюстрации к своим
досужим домыслам.
Лерман вздохнул и отошел к пульту кондиционирования. Терморегулятор был
вывернут почти до предела.
— Хотите выпить, Григорий Матвеевич? Дня разгона крови? У меня припасена
бутылочка
Камю
— специально к визиту Галактического Консула.
— Когда Консул прибудет, мы с вами живо ее уговорим. Прямо из горла...
Лерман вздохнул еще раз, потянулся, чтобы врубить терморегулятор на
максимум, и в этот миг его кольнуло в запястье. Экстренный вызов... Не подавая
виду, он спокойно завершил движение и так же спокойно повернулся к замотавшемуся
в свои меха Энграфу.
— Пусть так и будет, Григорий Матвеевич. Отдыхайте. Пойду-ка я на
центральный пост, вдруг да что прояснится.
— Идите, коллега, — покивал тот. — Только убедительно прошу: не делайте из
меня китайского болванчи-ка, не держите ничего за скобками.
Лермап проворно отвернулся, чтобы дотошный старец не углядел признаков
смущения на его лице, вышел в коридор и лишь тогда поднес видеобраслет к губам:
— Здесь Лерман.
— Здесь Шебранд. Биотехн только что поднялся в воздух.
— Проснулся-таки, бестия!.. Не выпускайте его из виду, но и не мозольте
ему видеорецепторы, или что там у него. Как он себя ведет?
— Довольно уверенно. Такое ощущение, что он знает, куда лететь...
Я иду за тобой
.
Кратов открыл глаза.
В серой мгле берлоги бесшумно двигались плоские, будто вырезанные из бумаги
силуэты Племя Длинных Зубов жило обычной ночной жизнью. Самки кормили детенышей.
Охотники без большого рвения собирались на промысел. У входа дремал страж с
заостренным дрекольем. В центре этой маленькой затхлой вселенной восседал Бубб
и вершил таинство общения с предками. Взрыкивая и угрожающе скалясь, требовал от
них содействия в наказании врагов и добыче пропитания. Те, кто был свободен,
почтительно внимали.
Яуже близко
.
Кратов узнал этот негромкий, родной голос, услышанный его внутренним
слухом, словно родившийся в его сознании, но ему не принадлежащий.
Чудо-Юдо искал своего хозяина.
— Бубб!
Огромный мохнатый зверь развернулся к нему массивной тушей и свирепо
зыркнул налитыми кровью зенками.
— Никто не может вякать, когда я говорю с духами1 — проревел он.
— Заткнись, — сказал Кратов по-русски (это было короче, нежели идиома
засунь свою шелудивую лапу себе в рот и подавись ею
).
Бубб не понял его слов, но прекрасно сориентировался в интонации.
— Ты же видишь, я занят, — пробурчал он. — Мы почти договорились. Старина
Ггах уже обещал было запугать леших, чтобы они среди ночи высыпали из своих нор
как оглашенные. Тут-то мы их и прихватили бы...
— Прекрасно. Я ненадолго оторву тебя от приятных бесед с покойниками. Мне
нужно уходить.
— Ххарргх! — Бубб снялся-таки с обычного своего места и вразвалочку
приблизился. — Я хочу это видеть! Я давно не веселился! На чем же ты собрался
ходить? У тебя только две руки, а ног, считай, нету. Ты умеешь ходить на руках?
Или ты поскачешь на… — и он объяснил, на чем именно.
Охотники оживленно заухали, заколотили просторными ладонями по стылой
земле.
— Он поскачет! Как безлапый болотник! Бубб повеселится, и мы тоже!..
— Нет, — сказал Кратов терпеливо. — Я не пойду на руках. Я не поскачу. Ни
на руках, ни на зубах, ни на том, о чем ты никогда не забываешь. Меня понесешь
ты. А еще четверо этих остолопов пойдут сзади, как охрана... За мной летит мой
друг.
— Как это —
летит
? — спросил Бубб непонимающе. — Что это такое?
— Он очень быстро бежит по воздуху. Как туча, только намного быстрее. И
сам он похож на маленькую темную тучу...
— У тебя такие друзья? — нахмурился Бубб
— Так ты понесешь меня?
Бубб молчал, постукивая чудовищным волосатым кулаком по колену.
Я уже рядом
.
— Ты уйдешь, — сказал наконец Бубб. — И тебя не станет. Как будто это был
хороший сон о том, чего никогда не происходит. Есть этот поганый, загаженный,
голодный мир. И есть другой, где никто не гадит под себя, когда лень подняться.
Где незачем жрать друг дружку, когда больше нечего жрать. Где любой детеныш
знает столько слов, сколько не знаем все мы вместе. И где самки покрыты мягкой и
чистой шерстью, задницы у них в течение ста ударов сердца подрагивают от шлепка,
а в сиськах булькает столько молока, что можно накормить здоровенного охотника.
Хomeл я согреться у костра твоего,
А он оказался болотным огнем.
Хотел я спросить, не покажешь ли путь,
A голoc твой обернулся порывом ветра.
Да и сам я — лишь тень самого себя…
А теперь мне пора проснуться и выкинуть эта из башки, чтобы она не болела о
том, чего не бывает.
— Но я вернусь, — проговорил Кратов — Есть в твоем мире что-то, чем я могу
поклясться, что не лгу?
Похожая на узловатое полено лапа коснулась его головы Когти с лязгом
сомкнулись и дернули. Кратов зажмурился от боли и зашипел
— Скорее подставляй сухую ветку, — пробормотал он. — У меня искры сыплются
из глаз
Бубб поднес к губам пучок его волос и дунул
— Теперь ты вернешься, — промолвил он убежденно — Стало быть, твой друг
похож на тучу и носится по воздуху, как эта шерсть? Я хочу это видеть.
Сердце у Лермана ухнуло в самые пятки.
— Шебранд! — шепотом закричал он — Только не потеряй мне его, не то я тебя
сожру заживо! Связь через центральный пост
— Ясно Сильный боковой ветер со снегом, и смеркается, гравитр болтает, как
елочную игрушку
— Меня это не интересует, Шебранд! Меня интересует исключительно биотехн.
Он едва удержался, чтобы не сорваться на бег, и вместо этого на цыпочках
двинулся в сторону центрального поста Перед его носом с лязгом растворилась
дверь Розовощекий молокосос в нашивках ксенолога четвертого класса радостно
заорал
— Командор Шебранд сообщает
Лерман запечатал ему рот широкой ладонью и впихнул обратно в пост. Затем
тщательно закрыл за собой дверь и негромко, но внятно сказал, обведя всех
ледяным взглядом
— Если кто-нибудь еще хочет поорать, пусть поднимет щупальце, и я
по-доброму, чтобы не портить биографию, спишу его из миссии к сатане, не в
двадцать четыре — в два часа. Пусть летит на Землю, в пустыню Сахару, и дерет
там глотку в свое удовольствие. Вы превратили миссию в конкурс вокалистов, в
детстве изнасилованных медведями. Разговаривать нормальными голосами, без
мелодраматических подвизгов. Энграф не должен ничего слышать, ему и без того
плохо Что ты хотел мне доложить, мальчик, повернулся он к смущенному, с
пламенеющими ушами, ксенологу.
— Шебранд только что сообщил, что биотехн пошел на снижение, — промямлил
тот. — Пока вы читали нотацию, командор, он, должно быть, уже сел.
— Если он действительно сел, буду просить у тебя прощения, — обещал
Лерман. — И разрешу орать сколько вздумается. Связь с Шебрандом, живо!
Ксенологи молча расступились, пропуская его к видеалу.
— Почему нет изображения?
— Темно, и буран...
— Говорит Шебранд. Биотехн плюхнулся на пузо на опушке леса. Мы зависли над
ним на высоте пятидесяти метров. Так что вполне возможно, что он нас видит. Но
иначе мы не увидим его...
— Шебранд, не отвлекаться на лирику! Что происходит на опушке?
— Ничего не разобрать, сильная поземка. Различаю лишь верхнюю часть
корпуса биотехна. Прошу разрешения включить прожекторы!
— Разрешаю! Можешь даже снизиться еще, но не молчи!
— Прожекторы помогают неважно. Похоже, что биотехн открыл люк. В боку у
него дыра, оттуда бьет свет, и если это не люк, тогда я не знаю что и сказать...
Возле деревьев кто-то копошится. Снижаюсь, чтобы разглядеть.
— Шебранд, разрешаю посадку!
— Сесть не могу, боюсь расколотить гравитр. К биотехну движутся две
фигуры, совершенно бесформенные. На Кратова ни одна не похожа. А вот на медведей
сильно смахивает. Откуда здесь могут взяться медведи? Нет, это не медведи...
Кажется, один медведь тащит другого.
— Как реагирует биотехн?
— Спокойно. Продолжает держать люк настежь.
— Кратов! — сказал Лерман убежденно. — Будь он похож хоть на черта, но это
Кратов!
— На черта похоже очень мало, на медведей — больше. Первый проник в кабину
биотехна, второй остался снаружи, лететь не собирается, отступает под прикрытие
деревьев. По-моему, там их целый медвежий выводок... Биотехн погасил свет — а
может быть, закрыл люк, не видно. Вик... директор Лерман! Биотехн забрал Кратова
и взлетел! Не мог же он, в самом деле, забрать медведя!
— Шебранд, ты мне сейчас дороже сына! Следуй впереди биотехна, указывай
ему дорогу, сигналь во всех диапазонах, веди его к нам!
— А он поймет?
— Если не поймет биотехн, поймет Консул!
Лерман обернулся. Первым, что бросилось ему в глаза, было сияющее от
удовольствия лицо юнца-ксенолога.
— Командор, вы обещали...
— Как тебя зовут, малек?
— Ксенолог четвертого класса Всеслав Жайворонок!
— Да, да, я прошу у тебя прощения, ты просто не мог не заорать в ту
минуту... Отныне ты обладаешь исключительным правом драть глотку в любое время
суток на кораблях ксенологических миссий, приписанных к моему стационару.
— Ура-а! — завопил молокосос.
— Ну достаточно, заткнись. — Лерман снова склонился над микрофоном: — Всем
кораблям миссии, всем фавитрам на поверхности планеты! Включить прожекторы и
позиционные огни, во всех диапазонах передавать позывные.
Здесь корабль
Галактического Братства
. Обеспечить безопасную посадку гравитру Шебранда и
биотехну Кратова. Группе Полищука — прекратить поиск и возвращаться. Конец
связи. Конец операции. Все
Темный экран видеала прорезали пылающие лучи прожекторов и скрестились на
посадочной площадке В потоках света бешено плясал буран. Крутясь в снежной
заверти подобно мотыльку в урагане, снижался гравитр а следом за ним черной
тучей солидно, устойчиво план провал Чудо-Юдо-Рыба-Кит.
В этот миг Лерману померещилось, будто намерно прокатывающимися волнами
снега мелькнула призрачная фигура в развевающемся плаще
— Кто-нибудь выходил наружу? — спросил он с тревогой
— Наши все на борту
— Вот сумасшедший старик, — проронил Лерман — Его же сдует!
— Разрешите подстраховать? — снова встрял настырный малец
— Брысь отсюда — рявкнул Лерман. Мгновение спустя он понял, что ему нужно
сделать
— Всем кораблям миссии, всем гравитрам, — объявил он — По моей команде
включить изолирующее поле и накрыть посадочную площадку. Внимание ПОЛЕ!
Корабль вздрогнул, словно его походя задел прошагавший мимо великан.
Бесчинствовавшая снаружи метель вдруг оборвалась, как отрезанная. Плеснул кверху
последний порыв заблудившегося на освещенном пятачке ветра, взметнулся рой
снежинок и лениво, умиротворенно осел на вросшие в сугробы приземистые корабли.
И стало видно, как Григорий Матвеевич Энграф и раддер-командор Шебранд
ведут под руки, бережно поддерживая с двух сторон, закутанного в смерзшиеся
звериные шкуры Галактического Консула Кратова.
— Я не могу ждать ни минуты, — сказал Кратов упрямо. — Если вам лично
недосуг, так и признайтесь, я сам все сделаю.
Он сидел в глубоком кресле, по самые уши закутанный в плед, и с недовольным
видом смотрел на заснеженную равнину за окном.
— Экий вы торопыга, Костя, — усмехнулся Энграф и чихнул. — Вам лишь бы
действовать, безразлично чем — руками, ногами ли... Я пробыл на планете десять
минут и подхватил настоящий, без дураков, насморк, а вы составляли ей счастье
своим присутствием в течение недели без малого. Так что лежите, набирайтесь сил
— Да не могу я лежать, когда они каждую минуту поедом едят друг друга! — В
такт своим словам Кратов пристукивал кулаком по подлокотнику. Григорий
Матвеевич раньше не знал за ним такой привычки и теперь с любопытством следил,
не заденет ли он при этом сенсорную панель. Тогда кресло могло бы пуститься по
комнате вкруговую, а то и вовсе вытряхнуть седока на пол. Наверное, вышло бы
забавно. — Это же бедствие планетарного масштаба, я с таким еще в жизни не
сталкивался!
— И это говорит человек, побывавший на Финрволинауэркаф.
— И на Сарагонде, кстати, тоже — в самый разгар генетической чумы.
— Все же, не надо драматизировать, Костя. Вот взгляните сюда, — Энграф
включил в идеал.
— Что это? — встрепенулся Кратов, лихо разворачивая кресло.
— Карта материка, на котором все мы имеем сомнительное удовольствие
пребывать. Да, совсем небольшой клочок суши, не ожидали, наверное? Вам удалось
высадиться почти в его геометрический центр. Белой звездочкой отмечено, где мы
находимся. А зелеными кружочками разрозненные поселения так называемых Земляных
Людей, сиречь двоякодышащих вертикальных семигуманоидов
Амфипнеймус сапиенс
эректус церусианус кратови
.
— Уж и название придумали, — буркнул Кратов.
— Это они мигом, хлебом не корми — дай систематизировать... Вообразите,
Костя, ксенологи Лермана за считанные часы предприняли массированные усилия по
наведению контактов во всех этих поселениях! Красными галочками обозначены
успешные исходы этой акции... Тут я умолкаю и с интересом жду вашей реакции.
— Здесь какая-то ошибка, — пробормотал Кратов, багровея. — Что же,
выходит... Нет, это невозможно! Только три десятка успешных контактов?
— Да, Костя, всего три десятка, и даже чуть меньше. И все — в радиусе
пятистах километров от места вашей посадки. Далее: чтобы всемерно ускорить
отработку версии о локальном очаге разумности, я рекомендовал игнорировать все
прочие расы. Но разве же эти сорванцы преминут нарушить приказ?.. Одна из групп
схулиганила и попыталась завязать контакт со второй предположительно разумной
расой, что условно именуется Каменными Людьми и окрещена нашими прыткими
систематиками
Литохтонус сапиенс церусианус
и, естественно,
крагови
. Вот
здесь, за пределами очага... Что вам подсказывает ваше ксенологическое чутье,
каков был результат?
— Мне подсказывает не мое чутье, а ваша интонация..
— Правильно. Контакта не было. И никаких украшений из самоцветных камней —
тоже. Все эти Земляные, Каменные, Водяные и прочие — за границами очага они
неразумны. Какой отсюда воспоследует вывод?
— Ведь я подозревал это...
— Мы имеем дело не с эволюционно обусловленной разумностью, а с
наведенной. Вспышка интеллекта на Церусе I — не ксенологический феномен, а всего
лишь редкая мутация, спровоцированная неким естественным фактором, в эпицентр
которого вы столь удачно вляпались. Фактор этот идентифицировать мы не смогли.
Пока — не смогли. Далее: все эти виды,
вразумившиеся
в силу печального для них
стечения обстоятельств, в природных условиях образуют, как очевидно, жестко
замкнутую экосистему. И потому, как вы фигурально выразились, едят друг друга
поедом. Но если повсеместно в этом можно усмотреть лишь наглядную демонстрацию
принципов естественного отбора в дарвиновском смысле, то в нашем пресловутом
эпицентре сей прискорбный факт обретает трагическую окраску.
— Я вынужден согласиться с вами, Григорий Матвеевич. Почти во всем..
Кроме одного.
— Что же это за
одно
?
— Мы столкнулись не с природным фактором.
— Вот как?
Кресло подкатило к окну, заложило вираж и вернулось на центр комнаты.
— Вам должна быть известна концепция рациогена.
— Рациогена? — переспросил Энграф и несколько раз обстоятельно чихнул. —
Рациогена, гм... Известна — не самое подходящее слово. То, что вы скромно
величаете концепцией, сорок лет назад обрело очертания реальности и серьезно
обсуждалось в научных кругах Земли. Некий доселе непризнанный талант по имени
Тун Лу объявил, что в ближайшее время экспериментально докажет возможность
искусственного возбуждения разума в любой материальной субстанции естественного
происхождения. Пока велись дискуссии, хорошо это или плохо, он сконструировал
установку для наведения разума и успешно испытал ее на верных страдалицах во имя
науки — морских свинках. Эта установка занимала два этажа Института
экспериментальной антропологии и после первых экспериментов пришла в негодность.
Поговаривали, что не без помощи оппонентов Тун Лу... Ну, оппонентов-то у него
было предостаточно, хотя и союзники сыскались. Разве не заманчиво почувствовать
себя этаким демиургом, человекотворцем? Так вот, Тун Лу назвал свой аппарат
рациоген
, сиречь
порождающий разум
. Но на Земле эксперименты Тун Лу были
осуждены, рациоген демонтирован, а сам ученый вскоре увлекся биотехнологией и
там сильно преуспел. А знаете, почему противникам рациогена легко удалось
одержать верх над приверженцами?
— Откуда же мне знать?!
— Потому что, закончив эксперименты, Тун Лу уничтожил разумных морских
свинок, которые к тому времени уже сформировали свою вторую сигнальную систему.
— А вы уверены, Григорий Матвеевич, что Тун Лу втайне не продолжал свои
опыты? — спросил Кратов с непроницаемым лицом.
— Абсолютно. Были приняты надлежащие меры, и дальше Земли эта адская игра
не ушла. Правда, время от времени в разных уголках Галактики вспыхивали
аналогичные споры о праве на дарение разума. Но, как вы помните, привилегия
дарить, а значит — и отнимать разум издревле принадлежала богам. А мы все здесь
далеко не боги — хотя бы потому, что богам было наплевать на людей, а мы жалеем
даже морских свинок.
— Получается, кто-то в нашей Галактике независимо от нас пришел к мысли о
рациогене и воплотил ее в реальность.
— Костя, вы увлеклись. Ну зачем вы придумали себе этот рациоген на Церусе?
Что нам, других забот не хватает?
— Я не придумал его. Мне десятка шагов не достало, чтобы потрогать его
руками.
— Вы переутомились, устали. А если принять во внимание ваше буйное
воображение...
— Жаль, что вы не беседовали с вожаком племени Длинных Зубов, пятой
разумной расы на этой планете. Когда уляжется пурга, я вас непременно
познакомлю. Его зовут Бубб, и он от скуки, а иногда — от страха, сочиняет
пятистишия, вроде древнеяпонских тапка. Он был свидетелем водворения рациогсна
на Церус I. Произошло это примерно сорок лет назад...
— Сорок лет назад?!
— Да, как раз в то время, когда вы вели дискуссии о божественных
привилегиях, идущих в руки грешному человечеству. До этого дня Земляные Люди
или, как их называют сородичи Бубба, болотники действительно были неразумны.
Как, вероятно, и Каменные Люди, и Те, Кто Прячется в Стволах. А затем вдруг все,
разом, мгновенно — поумнели!.. Я даже знаю, где находится этот рациоген и как
охраняется. О защите его от местных обитателей хорошо позаботились: мощное
эпергоразрядное поле, металлоразрушающая плазма — на случай, если кто-то
додумается до громоотвода... В нашем эпицентре бедствия есть точно установленный
гипоцентр — его сердце. Холодное, но отменно здоровое, и уже пятый десяток
бьющееся без намека на аритмию!
— Из ваших слов, Костя, следует, будто на Церусе и до рациогена
существовал разум?
— Да, эти самые млекопитающие, что неторопливо, но уверенно, своим путем
шли к цивилизации. Может быть, стихов в ту пору они не слагали, но язык уже
создали. Хороший язык, содержательный. Я изучил его без всяких лингваров за
сутки. Не поленитесь, слетайте за пределы эпицентра на побережье, там живет
племя Пескоедов, такие же неглупые ребята, что и Длинные Зубы, и Тупые Топоры...
А теперь вся эта раса деградирует, потому что добыть болотника стало непросто.
Да и лешие, как они называют Тех, Кто Прячется в Стволах, загнали их в вонючие
берлоги и не дают уйти с заклятого места. И поэтому нужно остановить этот
рациоген, чтобы прекратить наконец нескончаемую бойню...
— Заменив ее на большую охоту Длинных Зубов? Вспомните Тун Лу. Он ощутил
себя богом, бесстрастным вершителем судеб, и потому убил разумных морских
свинок.
— Никого я не хочу убивать. Но разум нужно заслужить, выстрадать,
завоевать! А не получать запросто, как новогодний подарок, тем более, когда не
знаешь, как им распорядиться...
— Вам, Костя, явно симпатичен этот стихотворец Бубб. И потому вы готовы
защищать его монополию на разум. Другие-то чем перед вами провинились? В
ксенологии нельзя руководствоваться эмоциями, особенно субъективными. Боги тоже
имели любимчиков, холили, осыпали благодеяниями. И безжалостно преследовали всех
прочих... Сейчас мы не можем остановить рациоген — ибо тем самым мы одним махом
уничтожим и несколько разумных рас. А это геноцид, Костя... И откуда в вас
уверенность, что история, поведанная Буббом, не выдумана им скуки ради? Как у
него с фантазией?
— Нормально. Я встречал людей, у которых дело обстояло хуже...
— Вот видите! Я склонен предполагать, что в
дорацигеновские
времена на
Церусе вообще не было разума. Наши ксенологи летали на побережье, и никаких
Пескоедов им не повстречалось...
— Побережье большое, — упрямо возразил Кратов.
— Так или иначе, вопрос о ситуации на Церусе I я выношу на обсуждение в
Галактическом Братстве.
— Тогда уж заодно исследуйте и возможную связь между рациогеном Тун Лу и
рациогеном Церуса I. Григорий Матвеевич помолчал.
— Вы предполагаете, что... — начал он осторожно.
— Угу, предполагаю. Допустим, что некая высокоразвитая цивилизация,
вероятнее всего — не входящая в Галактическое Братство, решила испытать
концепцию рациогепа сразу в двух контрольных точках. Точка первая — Церус I, где
рациогеп был применен по прямому назначению, как генератор наведенной
разумности. Точка вторая — Земля, опыт в среде окрепшего, давно
сформировавшегося разума. Насколько я знаю, Тун Лу додумался до практической
реализации рациогена внезапно, на голом месте. Эта идея возникла у него и только
у него, потому что фундаментальные научные предпосылки просто отсутствовали. Как
будто он заглянул кому-то... постороннему через плечо, или ему подсказали...
Этот второй эксперимент сорвался, так как Тун Лу не знал, что рациоген может
служить и усилителем интеллекта. А эффект был бы потрясающий! — Кратов не глядя
пробежался пальцами по сенсорам, и кресло резво крутнулось на месте. — Нечто
сродни тектоновскому
многовекторному мышлению
. Должно быть, каким-то образом
инициируются дополнительные нейронные связи в мозгу... Кому-то было занятно
увидеть, что получится, когда человечество внезапно и стремительно, ломая и
круша законы эволюции, обратится в расу, интеллектуально превосходящую все, что
было до сих пор в Галактике. В расу супертектонов.
— Смиренно склоняюсь перед вашей фантазией, Костя, хотя порой она
принимает весьма причудливые формы. Думаю все же, что Тун Лу пришел к созданию
рациогена самостоятельно — хотя здесь я, конечно же, руководствуюсь
исключительно аптропоцентристскими, настроениями. Но вы не правы: идея эта
носилась в воздухе, и совпадение наверняка случайно. Тем более, что я не
разделяю вашего мнения об интеллектуальном первородстве Длинных Зубов и иже с
ними. Но проверить следует... А сейчас я покидаю вас, Костя. Вам нужно воздать
должное сну. Как ваши ноженьки?
— Ходят, болезные. — Кратов привстал, опираясь на руки. Его лицо
задергалось от напряжения. — Правда, это пока... неприятно. Но уж во всяком
случае, сидеть на печи, дожидаючи калик перехожих, подобно Илье Муромцу, я не
намерен.
— Понятно... Кстати, вы помните, что командор Лерман обегдал вам трое
суток домашнего ареста? Так вот, он свое обещание готов исполнить, А сутки на
Церусе, как вам уже ведомо, гораздо более продолжительные, нежели на Земле или,
скажем, в Парадизе.
— Он и убить меня как-то обещал, — хмыкнул Кратов.
— Дабы вы неукоснительно блюли постельный режим хотя бы некоторое время,
он поместил вас в одну каюту с надежным и несговорчивым стражем, который будет
предупреждать ваши желания и... гм... поползновения.
— А вот это, судари мои, уже посягательство на свободу передвижения!
— Отнюдь. Всего лишь рекомендации медиков.
— Подождите, Григорий Матвеевич. Я подозреваю, сейчас вы собираетесь
неторопливо, обстоятельно обсудить церусианский прецедент на Совете ксенологов и
принять какое-то осторожное решение...
— Именно так, Костя, я и хочу поступить.
— Но, независимо от исхода обсуждения, можно же начать работы по
разъединению рас! Сселить Длинных Зубов и родственные им племена из эпицентра
бедствия — иначе это и не назовешь. Допустим, на побережье... Хотя нет, это
узенькая полоска суши, там им будет тесновато, начнутся междоусобицы с
Пескоедами. А на другие материки?
— Боюсь, Костя, что не смогу вам это обещать. Есть маленькая, но весьма
неприятная планетографическая подробность. Материк, который мы удостоились
попирать ногами — кстати, в честь первооткрывателей звездной системы его
предложено назвать Хаффия... так вот, он единственный здесь. Избытка альтернатив
Церус I нам не предоставил. Есть еще какие-то утлые архипелаги, разрозненные
островки. Да что-то крупное на южном полюсе.
— Но почему бы не туда?
— Среднесуточная температура минус восемьдесят Цельсия, снежные смерчи,
полное отсутствие растительности. Все остальное — ледяной океан... Церус I
оказался чересчур холодной планетой, Костя, чтобы было где разгуляться эволюции.
— Выходит, я неосознанно повторил маршрут создателей рациогена... — Кратов
хлопнул себя по лбу — Ну конечно же! В условиях неопределенности Чудо-Юдо всегда
выбирает для посадки геометрически и центр наибольшего по площади участка суши.
Такая в нем заложена программа. И у тех — тоже...
— Ну что ж, Костя, я констатирую тот факт, что вы были просто обречены
открыть этот рациоген. Буде он, разумеется, существует в реальности. С чем вас и
поздравляю. Хотя не с чем особенно поздравлять...
— Он существует. Пока...
— Вы что-то сказали, друг мой?
— Нет, ничего.
В дверях Григорий Матвеевич задержался.
— Костя, — произнес он. — Простите мне старческое любопытство, а кто ваши
родители?
— Родители? — Кратов с трудом оторвался от размышлений. — Как кто? Мама и
папа... Мама — биолог, селекционер. Ольга Потоцкая,
банановый звездо-цвет
— ее
рук творение, не слыхали?
— О! — сказал Энграф вежливо, хотя понятия не имел ни о каких
звезд о
цветах
.
— Впрочем, сейчас она скорее теоретик, педагог. А отец... Кем он только не
перебыл! Как говорят,
искатель себя
. Да я его почти не знаю. А зачем вам?
— Да так, безделица...
Энграф вышел в коридор, продолжая испытывать мучительное ощущение того, что
этот юнец знает о рациогене гораздо больше, чем кто-либо на всем Церусе и вообще
в радиусе ста парсеков вокруг.
Григорий Матвеевич волновался. Справедливости ради следовало заметить, что
внешне его взбудораженное состояние никак не проявлялось. И тем не менее,
внутренне он дрожал крупной дрожью и старательно прятал от посторонних глаз свои
руки. Рукам настоятельно необходимо было за что-то уцепиться или на худой конец
что-то разорвать в клочки.
Предки в подобных случаях рекомендовали раскокать
пару тарелок из бьющегося фарфора, — с иронией подумал он. — Для снятия
стресса... А нынче посуду производят исключительно противоударную, термостойкую
и черт-те какую, совершенно не заботясь о нервах людей. Так что, братец,
давай-ка исцелися сам...
Он стоял как бы на дне вывернутого наизнанку амфитеатра. Над ним уступами,
сходясь где-то под потолком, поднимались ряды светящихся и темных экранов, и с
каждого экрана был на него устремлен внимательный взгляд. Его положение уже в
который раз — ровно по числу Советов ксенологов, проведенных за годы
деятельности на Сфазисе, — пробудило в нем бредовую ассоциацию с гладиатором,
напряженно ожидающим от публики решения своей судьбы. И часто он ловил себя на
мысли, что невольно высматривает устремленные книзу большие пальцы...
Но о больших пальцах, равно как и остальных, речи здесь и быть не могло —
зачастую за полным отсутствием таковых. Да и взгляды, в перекрестии которых он
находился, не всегда посылались глазами. Некоторые экраны казались мертвыми — а
значит, они работали в режиме приема-передачи в ином, чуждом человеческому
зрению спектре. Григорий Матвеевич украдкой покосился на группу видеалов в
нулевом секторе, которые обычно не светились. Они были зарезервированы за
Советом тектонов и, как правило, оставались безразличными к принимаемым здесь
решениям Тектоны доверяли ксенологам.
За спиной Григория Матвеевича в мягких креслах, расположились секретари
представительства Федерации планет Солнца. Рошар, в неизменной хламиде, излучал
ледяное спокойствие, развалясь в вольготной позе и как бы ненароком бросая
подчеркнуто скучающие взоры ни вперившиеся в него экраны. Гунганг же весь
нацелился вперед, подобравшись, нервно стискивая и распуская огромные кулаки.
Григорий Матвеевич глубоко вздохнул, чтобы подавить в эмбрионе потаенно
подкравшееся желание чихнуть (церусианский насморк исподволь напоминал о себе,
несмотря на все принятые милой женщиной Руточкой Скайдре меры профилактики).
Ксенологу чихать не полагается, — промелькнула не подобающая торжественной
минуте мысль. — Вот так чихнешь — а кто-нибудь из собеседников расценит это как
тягчайшее оскорбление достоинства представляемой им здесь цивилизации...
Как ни
странно, именно эта фривольная мыслишка непонятным образом помогла ему мгновенно
успокоиться.
— Я прошу разрешения открыть Совет ксенологов Галактического Братства, —
сказал он и пробежал глазами по рядам вспыхнувших голубых огней одобрения.
— Возражений нет, — зазвучал скучный голос когитра-секретаря. — На Совете
представлено восемьдесят Два члена Галактического Братства, проявивших
заинтересованность в обсуждении предложенной проблемы. За ходом обсуждения
наблюдают представители Совета гилургов, Совета астрархов и Совета тектонов...
Энграф не удержался и внимательно посмотрел на видеалы тектонов. Да, они
были слепы, как обычно, но над каждым горел индикатор активности.
— Группа ксенологов Федерации планет Солнца вынесла на обсуждение Совета
ксенологов следующую тему, — продолжал когитр. — Очаг наведенной разумности на
планете Церус I звездной системы Церус, в дальнейшем — ОНР-Церус. Существование
в ОНР-Церус искусственного генератора наведенной разумности, условно именуемого
рациоген
. Необходимость и возможные последствия уничтожения рациогена для
восстановления естественного хода эволюционного процесса на планете.
Формулировка проблемы возражения не вызывает.
— Прежде чем мы приступим к обсуждению, — сказал Григорий Матвеевич, — я
хотел бы задать Совету прямой вопрос — в надежде получить на него такой же
прямой ответ. Не проводилось ли членами Галактического Братства экспериментов с
рациогеном? С другими, аналогичными средствами глубокой стимуляции мыслительной
деятельности? Не делалось ли что-либо в близких к этой проблематике областях,
что могло привести к образованию ОНР-Церус в виде непосредственного либо
побочного следствия?
— Комментарий Совета тектонов, — сообщил секретарь. — Галактическое
Братство никогда не проводило никаких работ в звездной системе Церус.
— Очевидно, первооткрывателями системы Церус являемся мы, — заговорил
представитель Звездной Ассоциации Хаффа, напоминающий крупного розового богомола
с ярко-голубыми глазам и — глобусам и на стебельках. — Именно наш зонд-автомат
проследовал мимо главной звезды и передал на Хаффу тот объем информации, который
считается достаточным для получения права на колонизацию системы. Но планет он
не обнаружил, и поэтому мы не проявили интереса к углубленному изучению Церуса.
Было это четыреста хаффианских орбит или сто тридцать три и три в периоде земных
года тому назад. Разумеется, никаких работ ни на Церусе I, ни в его окрестностях
мы не вели. Более того, рациогенез входит в перечень научных тем, запрещенных к
исследованию и разработке в пределах Звездной Ассоциации Хаффа. В свете
последних событий мы с изрядным облегчением отказываемся от каких бы то ни было
прав на систему Церус...
— Из прозвучавшего мы можем сделать твердый вывод о том, что Галактическое
Братство не имеет никакого касательства к ОНР-Церус, — подытожил Григорий
Матвеевич, и по амфитеатру прокатилась волна голубых вспышек. — Я прошу
разрешения вкратце изложить Совету суть проблемы, хотя все его участники и были
заранее ознакомлены с материалами по Цсрусу I.
Восемь земных дней назад корабль-биотехн Константина Кратова, сотрудника
представительства Федерации планет Солнца при Галактическом Братстве, попал в
мощный нуль-поток и вынужден был совершить кратковременную остановку для
восполнения энергоресурсов на ближайшей планете
голубого ряда
... Справка:
термин
голубой ряд
заимствован из профессионального сленга Звездных
Разведчиков и обозначает планеты, обладающие массой в пределах от восьми десятых
до полутора земных, азотно-кислородной атмосферой с соотношением основных
компонентов три к одному, перепадом абсолютных температур от двухсот сорока до
трехсот градусов... Такой планетой оказался Церус I. Корабль Кратова опустился
на единственном материке, в силу заложенных в него программ-инстинктов избрав
местом посадки в ситуации неопределенности точный геометрический центр участка
суши. Я обращаю на это обстоятельство особое внимание, ибо тем самым Кратов
невольно повторил маршрут неизвестных нам создателей рациогена, также наметивших
для своего эксперимента центральную область материка.
Покинув корабль, Кратов практически тотчас же вступил в неожиданный
для него контакт с разумной расой двоякодышащих семигуманоидов, называвших себя
Земляными Людьми Мы же условно именуем их
первой разумной расой Церуса
. От них
Кратов узнал о наличии нескольких других рас, с которыми они находятся в тесных
экологических отношениях. Ему довелось видеть останки некого существа
рептилоидного типа, при поверхностном осмотре которых он сделал вывод о
предположительной разумности этого биологического вида, иначе —
второй
разумной расы
. Отправившись на ее поиски, он подвергся гипнотической агрессии
со стороны одного из обитателей местных водоемов, что также убедило его в
наличии у них сложного высокоорганизованного мыслительного аппарата. Отнести к
какому-либо типу эту загадочную
третью разумную расу
нам пока не удалось. В
лесу Кратов и сопровождавшие его охотники из Земляных Людей были атакованы
существами, которые располагали примитивным, но хорошо обработанным оружием. Они
были идентифицированы Кратовым как
четвертая разумная раса
. В схватке
спутники Кратова погибли. Пытаясь найти обратную дорогу, он лишился средств
связи и поддержки контактов в результате встречи с активной металлоразрушающей
плазмой. Ему удалось обнаружить место скопления этой плазмы, а также впервые...
— Григорий Матвеевич на мгновение задумался. — Впервые испытать на себе
воздействие гипотетического церусианского рациогена, одним из элементов защиты
которого и являлась эта плазма, а другим — энергоразрядное поле, едва не убившее
Кратова. Он был обречен на гибель, если бы не счастливый контакт с
пятой
разумной расой
— крупными млекопитающими, которых лично Кратов склонен считать
единственной эволюционно обусловленной, естественно разумной расой на Церусе I.
Я окончил изложение фактов.
Григорий Матвеевич позволил себе наконец расслабиться, нащупал свободное
кресло позади и сел.
— Каким образом удалось установить границы очага наведенной разумности?
— Мы попытались войти в контакт со всеми поселениями первой расы на
материке. Ни один из контактов за пределами ОНР-Церус удовлетворительных
результатов не дал. Поведение Земляных Людей на побережье резко отличается от
того, что продемонстрировали нам партнеры Кратова по контакту. К сожалению, не в
лучшую сторону... Не нашла подтверждения разумность вне границ очага и второй
расы.
— А в границах?
— Контакты пока не установлены: их целесообразность находится в прямой
зависимости от решения, какое будет принято Советом.
— Значит ли это, что вы будете настаивать на уничтожении рациогена?
— Нет, не значит. Лично я не выработал еще точки зрения на проблему.
Доктор Кратов же, напротив, целиком убежден в необходимости скорейшего
прекращения вмешательства извне в эволюцию разума на Церусе I.
— Действительно ли мы имеем дело с рациогеном? Нет ли здесь другого,
естественного фактора? Нам известны случаи мутагенного изменения мыслительного
аппарата у неразумных в природном состоянии живых субстанций. Да и все мы —
продукт определенных мутаций...
— У меня не возникало и мысли о рациогене — до беседы с Кратовым. Он
изложил мне бытующую среди племен
пятой разумной расы
историю о внезапных
переменах в их образе жизни. Случилось это якобы сорок земных лет тому назад.
Вблизи от геометрического центра материка расположен сопочник с необитаемыми
пещерами. С той самой поры в пещерах концентрируется упомянутая плазма, вход в
них защищен полем, а подступы усеяны останками представителей всех рас,
населяющих эпицентр. Согласно поверью, они стремятся туда за мудростью... Сам же
Кратов у входа в пещеру испытал колоссальное обострение мыслительных процессов,
нечто вроде известного нам эффекта
многовекторного мышления
. И тогда же он и
сумел извлечь из тайников своего мозга неведомо как осевшее там понятие
рациогепа
!
— Откуда оно могло попасть в мозг доктору Кратову?
Действительно, откуда? — подумал Григорий Матвеевич с легким
раздражением. — Будь у меня еще несколько дней, уж я бы это выяснил. Я бы
разговорил самого Кратова... или докопался до всех скелетов в его платяных
шкафах! А похоже, у него там целый анатомический театр
. Вслух же он сказал:
— Концепция рациогена обсуждалась на Земле. Примерно все те же сорок лет
назад, то есть еще до рождения Кратова. Впоследствии этот термин фактически
вышел из употребления, потому что изыскания в данной области у нас были
запрещены. Либо Кратов случайно получил доступ к закрытым источникам информации,
либо столь же случайно услышал о рациогене от ныне живущих участников дискуссии
тех лет... Есть множество естественных объяснений.
— Вы не допускаете возможности пробуждения у Кратова генетической памяти?
— Вполне допускаю. Но его родители, насколько нам известно, были далеки от
этой темы. Кратов же не просто употребил термин
рациоген
. Он имеет достаточно
полное представление о концепции рациогена в целом. Уместно предположить
существование некого
пароля
, то есть информационного пакета, передаваемого
рациогеном о своем генезисе в мозг разумного существа, попавшего в зону его
прямого воздействия. Этот
пароль
не мог быть верно интерпретирован
представителями церусианских рас... которые покуда не накопили научного
тезауруса. Но у Кратова он немедля пробудил соответствующие ассоциации и получил
смысловую нагрузку от сработавшей генетической памяти... Впрочем, я хотел бы
ограничить свои гипотезы на этот счет естественными причинами, вроде уже
упомянутой мною утечки информации. Поскольку реальный механизм действия
рациогена на мыслительный аппарат человека мне, увы... или к счастью, неведом.
— Комментарий Совета тектонов, — вмешался секретарь. — Тектоны предлагают
вести обсуждение сложившейся на Церусе I ситуации, исходя из допущения, что там
действительно существует рациоген. По сведениям Совета тектонов предположения
ксенологов Федерации планет Солнца обоснованны.
— Если там не окажется рациогена, — промолвил Григорий Матвеевич, — то все
мы вздохнем с облегчением и уж наверняка будем знать, как поступать в
дальнейшем.
— Еще один вопрос вне обсуждения. Где сейчас находится Константин Кратов?
Его участие в Совете было бы весьма полезно.
— Доктор Кратов по-прежнему на Церусе I. Он перенес тяжелую травму и не
совсем здоров. От участия в дискуссии он отказался, мотивируя это плохим
самочувствием и полной, непоколебимой уверенностью в своей правоте.
— Хм! — послышался чей-то возглас.
Григорию Матвеевичу не потребовалось даже искать его источник. Виавы,
иовуаарп или згунна... Большинство гуманоидных рас Галактического Братства
выражало свои эмоции примерно одинаково...
Кратов дождался, когда дыхание его молчаливого соседа выровнялось, и
осторожно погасил плафон в изголовье. Затем медленно опустил ноги на пол. Так же
неслышно выпрямился — подлая искра снова стрельнула вдоль позвоночника, но все
же ноги держали, и держали надежно. Он подхватил заранее аккуратно сложенную
куртку и двинулся к двери. Главное — чтобы этот здоровенный угрюмый парень с
непонятно знакомым лицом ничего не услышал. Ну, впечатления тертого звездохода
он, надо отметить, не производит, и все-таки...
— Куда вы?
Кратов замер на полшаге.
— Мне нужно, — сказал он спокойно.
— Все, что вам может понадобиться, находится вон за той шторкой, —
промолвил сосед и бесшумно, как ночной хищник, поднялся со своей койки. Кажется,
первое впечатление было обманчивым. — А самое необходимое для вас — это хороший
сон. Очень прошу вас вернуться и лечь.
— Я здоров, — произнес Кратов и направился к выходу, уже не таясь. — В
конце концов, я имею полное право на свободу передвижения...
Сосед одним легким броском опередил его и взялся за дверную ручку.
— Вам необходим отдых, — сказал он, постаравшись придать своему
бесцветному голосу всевозможную убедительность. — Я не могу вас выпустить, так
как это угрожает вашему здоровью.
— Приказ Энграфа? — зловеще спросил Кратов, чувствуя, как все его
самообладание бесследно улетучивается. — Или, может быть, самого Лермана? Вы
что, стеречь меня приставлены? Я под арестом?!
— Отнюдь нет... — начал было сосед, но закончить не успел.
Кратов нанес ему очень быстрый удар в солнечное сплетение, одновременно
отступая, чтобы успеть подхватить падающее тело... Ему показалось, что кулак
врезался в чугунную плиту, а затем его руку мягко, но цепко перехватили, дернули
куда-то вбок. Без малейшего усилия противник спеленал Кратова его же
конечностями и, оторвав от пола, словно тряпичную куклу, понес на койку.
— Простите меня, коллега, — сказал он. — Я вынужден противодействовать
вашему натиску...
Бережно уложив Кратова, он слегка вдавил его в матрац и отпустил, а сам
присел рядом.
— Куда же вы рветесь? В вашем-то состоянии... Мне действительно было
предписано любым допустимым способом пресекать все ваши попытки покинуть это
помещение. Вы только что перенесли паралич нижних конечностей, были на грани
психического срыва. А случись что с вами? Снова искать, рискуя десятками
человеческих жизней? Сумасбродство...
— Так они знали, что я захочу добраться до рациогена, — сказал Кратов и
засмеялся. — Мое поведение становится предвосхитимым, а это обидно...
— Рациоген? — переспросил сосед. — Что это такое?
— Я где-то видел твое лицо, — сказал Кратов, приподнявшись на локте — Мы
встречались?
— Разумеется. В зеркале. Я ваш двойник.
— Двойник? Зачем?!
— Вообще-то я человек-2. Меня попросили принять ваш облик для скорейшего
успеха в переговорах с вождем Большой Дубиной.
— Ну и как? — удивился Кратов. — Помогло?
— Вполне.
— Никогда не знал, что я так сутулюсь и шаркаю ногами при ходьбе... Как
тебя зовут, отражение?
— Я же говорил вам при первой встрече. Сидящий Бык, в память о...
— Помню. Один из тех, кто подчистую вырезал кавалерию генерала Кастера.
Оскальпированы были все, кроме самого генерала — очень уж отважно он сражался...
Надеюсь, мне тоже удастся сохранить свой скальп?
— Что?!
— А какое у тебя уменьшительно-ласкательное имя?
— Простите, вопрос не понятен, — двойник выглядел озадаченным.
— Ну, друзья-то тебя как называют?
— Среди коллег меня принято называть полным именем, — сдержанно произнес
Сидящий Бык.
— Очень уж громоздко. Впрочем, в детстве я тоже играл в индейского вождя,
но звали меня Шаровая Молния... Как же так — ты живешь среди людей, и обзавелся
только коллегами?
— Теперь понимаю, — удовлетворенно покивал Сидящий Бык, — Вы пытаетесь
вывести меня из равновесия. Все эти ваши намеки на якобы имеющую место нашу
отчужденность. Вся эта нарочитая демонстрация якобы плохо скрываемой
ксенофобии... Напрасно, коллега. Во-первых, не мы отстранены от вас, а вы
всячески брыкаетесь, не желая видеть в нас своих сородичей, кровных братьев —
пусть даже двоюродных. А во-вторых, пробудить во мне отрицательные эмоции крайне
трудно: я хорошо адаптирован к окружающей человеческой среде. К среде, которая
нас пока не принимает, исподтишка почитая не то за роботов-оборотней, не то за
биотехнов. И тем самым вынуждает нас вырабатывать в качестве защитной реакции
собственную, отличную от человеческой, закрытую систему взаимоотношений... Ну, и
в-третьих, я знаю, что лично ваша ко мне антипатия — всего лишь игра. Вы
известный ксенолог, а ни одно профессиональное сообщество не обладает такой
высокой толерантностью, как ксенологи. Нигде люди-2 не находят такого понимания
и участия, как в ксенологических миссиях... Болит рука-го? — спросил он с
неожиданной заботой.
— Ерунда, — проворчал Кратов и помогал в воздухе отбитой кистью. — В
училище у нас был спецкурс по катэда. Это традиционное японское искусство
переносить боль. Ты прав, двойник. Я хочу разозлить тебя, вынудить утратить
бдительность хотя бы на мгновение, чтобы ускользнуть из твоих нежных железных
лап. Мне позарез нужно на планету!
— Почему бы вам не дать немного поработать другим?
— Я должен убедиться, что там, в пещерах, действительно спрятан рациоген.
И если он существует.
— Рациоген... Вы во второй раз произносите это слово. Оно как-то связано с
гипотезой о наведенной разумности?
— Непосредственно. Тебе ничего не говорит имя Тун Лу?
— Это создатель некоторых базовых принципов, что лежат в основе технологии
производства людей-2. Он умер десять лет назад. Но при чем здесь Тун Лу?
— Так, ни при чем. Мне кажется, что я обнаружил тот искусственный фактор,
который привел к возникновению наведенной разумности. И я хочу его уничтожить.
— Уничтожить?! Но ведь как раз в этот момент вопрос о тактике контакта на
Церусе I решается в Совете ксенологов Галактического Братства!
— Они будут решать очень долго. И я не знаю, что именно они там решат.
Ксенологи, как правило, существа осторожные, это только во мне сильны еще
звездоход-сорвиголова и отчаянный штоддер... Скорее всего, они убедят друг друга
оставить все как есть, дабы не порождать необратимых последствий. А ведь то, с
чем мы здесь столкнулись — не разум! Он достался всем этим первым, вторым и
прочим расам незаслуженно, он свалился на них непосильным гнетом! Они не готовы
быть разумными, потому что по чужой воле перескочили сразу через несколько
пролетов эволюционной лестницы! На что разум Земляным Людям? Чтобы все время
думать о мясе, мечтать о мясе, изобретать новые способы добычи мяса. На что он
лешим? Чтобы скрадывать и безжалостно уничтожать сородичей Бубба из племени
Длинных Зубов, которые на порядок уступают им в быстроте реакции, а потому
беззащитны перед их тщательно изостренными ножами! Вот сейчас, может быть — в ту
самую минуту, когда Эиграф убеждает Совет ксенологов отнестись к положению на
Церусе I со всей трепетной осторожностью, а ты зажал меня в свои клещи, эти
самые лешие вспарывают животы самкам и детенышам пятой и единственной разумной
расы. А ведь они, эта пятая раса, шли верным путем, они уже стихи начали
сочинять!
— Но как вы можете брать на себя право судить, какой путь к цивилизации
верен? А вдруг эти ваши Длинные Зубы — тупиковая ветвь? Вдруг они, миновав
стадию стихосложения, изобретут нечто такое, что взорвет всю Галактику, сотрет
ее в астральную пыль? В то время как горячо нелюбимые вами лешие, уничтожив всех
претендентов на экологическую нишу, впоследствии обогатят пан галактическую
культуру шедеврами живописи и литературы...
— Да, Бубб, сочиняющий стихи, мне более близок, нежели Большая Дубина,
помышляющий только о большой жратве! Но дело не в этом. Не я пустил вразнос
эволюционную машину на Церусе. Кто-то другой, до меня... Но я хочу хотя бы
попытаться вернуть ее на круги своя, пусть даже у меня не получится! Я хочу,
чтобы они заслужили право на разум — все эти неправедно разумные расы, добыли
его в честной борьбе с природой! Вспомни дорогу человечества — разве была она
прямой и легкой? Сколько вариантов разума было отброшено прежде, чем появился
Человек разумный? Все эти муравьи, осьминоги, дельфины, наконец — гигантопитеки
и неандертальцы!.. И если то, что булькает в их черепных коробках — подлинный
разум, то, поверь, его ничем не погасить. Рациоген может лишь исказить
справедливую расстановку сил, что он и делает уже сорок лет... Вот я и хочу
уничтожить его, пока не поздно, пока это эпицентр эволюционной ошибки, а не
эпицентр массовой бойни!
— Вы устали, коллега Кратов, — промолвил Сидящий Бык. — Вы горячо говорили
и, должно быть, потратили на это много сил.
— Вес только и твердят мне: устал, устал... — в сердцах сказал тот. — При
чем тут моя усталость, когда на Церусе I каждую секунду творится беда? Да если
нужно будет, я ползком доберусь до этого чертова рациогена.
— Мне понятны ваши чувства. Но вы берете на себя чрезмерную
ответственность. Вам ли вершить судьбы цивилизации на этой несчастной планете?
— Я знаю, какая ноша мне по плечу. А судьбы вершить — не моя задача. Я
просто хочу помешать тем, кто присвоил себе право ломать эти судьбы!
— Но вы бросаете вызов Галактическому Братству, пренебрегая мнением Совета
ксенологов. Ведь вы, помнится, уже провели шесть лет в добровольном изгнании...
— Если меня обвинят, я снова уйду в плоддеры. Пусть, не разучился еще
работать руками и рисковать головой... Но, по крайней мере, буду знать, что
сделал все как нужно. Я не бог. Я не равнодушен.
Кратов помолчал.
— Послушай, Сидящий Бык, — вдруг сказал он. — Прости меня.
— Простить? — медленно переспросил тот и, неловко шевельнув локтем,
ненароком смахнул со столика в изголовье брелок в виде деревянного дракончика —
единственное, что уцелело от старого видеобраслета Кратова после встречи с
металлоядной плазмой. — Простить... За что вас прощать?
Он нагнулся, чтобы поднять брелок, и в этот момент Кратов обрушил на его
затылок сомкнутые в замок кулаки, вложив в этот удар весь свой вес и все свое
отчаяние. Сидящий Бык молча ткнулся лицом в пол. Кратов соскочил с койки,
перевернул его на спину.
Ты что, плоддер хренов, спятил?! — подумал он в
панике. — Только смертоубийства тебе недоставало...
Но человек-2 дышал свободно
и ровно, как если бы внезапно погрузился в глубокий сон. Глаза его были
прикрыты.
Хорошая реакция на вырубание. Мне бы такую...
Кратов переступил
через него, подобрал куртку и скользнул за дверь.
Как только он вышел, Сидящий Бык открыл глаза и встал. Подбросил на ладони
брелок и зачем-то сунул в карман. Привел себя в порядок, пригладил волосы.
Стянул со своей койки плед, скомкал и уложил на место Кратова, накрыв сверху
другим пледом и придав этой композиции некоторый объем. Затем ушел к себе в угол
и лег.
Спустя какое-то время на его запястье тихонько пискнул браслет.
— Это Лерман. Как там наш, гм… больной?
— Все хорошо. Кажется, уснул. Хотите поговорить с ним?
— Нет, не стоит его тревожить. Пусть отдыхает. Он очень устал на этой
планете
— Вид у него и в самом деле утомленный, — согласился Сидящий Бык и
усмехнулся непонятной своей усмешкой.
Кратов торопливо шел по коридору, на ходу натягивая куртку.
Где бы
раздобыть скафандр? — думал он — Ну, фогратор у меня есть, хотя не помешало бы
что-нибудь потяжелее. Однако на худой случай обойдусь и этим
. Он достиг уже
конца коридора, когда дверь кают-компании сдвинулась, и появился крупный,
свирепого вида человек в костюме с нашивками раддер-командора. Светлая курчавая
борода его воинственно топорщилась. Завидев Кратова, он мигом утратил свою
суровость и расплылся в радушной улыбке
— А, пропавший без вести — сказал он. — Здравствуй, Кратов! Как дела,
Кратов? Как здоровье? Ноги ходят? Или еще не ходят? Вроде бы ходят, а?
Кратов молчал, трудно соображая, как ему поступить.
— Меня зовут Шсбранд, — продолжал тог — Не помнишь? Я тебя на себе тащил,
да еще этот дедушка, Энграф. Да разве тебе вспомнить. Ты же себя тогда не
помнил, где уж тебе меня запомнить. Постой, — вдруг насторожился он — Ты же
вроде бы лежать должен?
Если он поднимет трево! у
— Или ты не Кратов? — засомневался Шебранд — Может быть, ты — Сидящий Бык?
Или ты не Сидящий Бык?
— Разумеется, я — Сидящий Бык, — убрав из голоса все оттенки, раздельно
проговорил Кратов. — Неужели нас можно спутать?
— То есть, еще и как можно, — сконфузился Шебранд — ты извини меня, очень
уж вы похожи. Может быть, тебе неприятно... Я-то думал, ты — Кратов. Ну, а коли
ты Сидящий Бык, тогда извини...
Кратов холодно кивнул и целеустремленно пошагал в направлении тамбура. Ему
казалось, что Шебранд продолжает глядеть вслед, и он прилагал неимоверные
усилия, чтобы не обернуться. Если он — Сидящий Бык, то с какой стати ему
оборачиваться?.. Но за спиной лязгнула другая дверь — должно быть, Шебранд
позабыл о нем и ушел по своим делам.
Повезло... Повезет ли дальше? И вообще — надо бы шевелиться проворнее.
Допустим, Шебранд между прочим обронит в разговоре: встретил, мол, Сидящего
Быка, а принял за Кратова, похожи — спасу нет!.. И тут Лерман подскочит на
месте, как ужаленный: что значит — встретил, когда они оба спят в одной каюте?!
До самого тамбура ему никто не попадался. Но проникнуть в гермозону со
скафандрами он не смог — не знал кода.
Вернуться, разыскать Шебранда? Мол,
извини, дружище — я ваш код подзабыл, память у нас, людей-2, нетвердая... —
Кратов с досадой стукнул кулаком по замку. — Или шут с ним, со скафандром? Как
там, снаружи — улеглась эта лютая пурга? Отступать мне, собственно, уже
некуда...
— Закрыть переходник, — скомандовал он автоматам. — Открыть люк.
— Вы без скафандра, — забубнил динамик. — Наденьте скафандр. Наденьте...
— Выполнять! — рявкнул Кратов.
Диафрагма люка бесшумно разошлась, и холодный воздух Церуса I весело,
напористо ворвался в тамбур, нырнул Кратову за шиворот, походя прихватил
болезненно занывшие ноги...
Ничего, звездоход! Где наша не пропадала? А везде
пропадала. Да не пропала... Перебежками — да прорвемся...
— Чудушко! — позвал Кратов. — Ко мне, Китенок! Темная туша биотехна,
перекрыв на миг унылый предзакатный свет, рухнула в сугробы.
— Летим отсюда, — сказал Чудо-Юдо-Рыба-Кит. — Здесь плохо По ночам мороз.
А я уже отдохнул. Мы же куда-то летели с тобой...
— Изворчался, — с нежностью произнес Кратов. — Холодно ему! Абсолютный
нуль ему нипочем, а на Церусе он замерз. Не хнычь, скоро улетим. Далеко-далеко1
Только вот одно дельце сработаем.
— Садись, — пригласил Чудо-Юдо. — Поскорее. А то простудишься.
Кратов нырнул прямо из тамбура в придвинувшуюся почти встык родную, уютную
кабину. Первым долгом он извлек на свет фогратор, проверил батареи.
— Набери высоту, — приказал он. — И малым ходом — вдоль леса...
То, что происходило на Совете ксенологов, уже слабо напоминало
неторопливую, слегка чопорную игру в вопросы-ответы, с которой начиналось
обсуждение. Реплики, процеженные через едва поспевающие за ними лингвары, —
чтобы привести их к доступному для понимания собеседников виду, — сыпались со
всех сторон. И когитр-секретарь чудом ухитрялся ввинчиваться со своими
комментариями в микроскопические паузы, вызванные необходимостью синхронизации
восприятия дискуссии всеми ее участниками. Ведь каждый из них не только говорил
на своем языке, но и жил в собственном времени... Всеобщее одобрение в виде
плотного узора из голубых огней вспыхивало все реже, гораздо охотнее мнения
дробились. По долгу инициатора обсуждения Григорий Матвеевич старался увидеть
каждого выступающего, крутил головой, как угорелый. И к исходу третьего часа
почувствовал, что у него отнимается шея.
— Я знаю не только нашу мифологию, — медленно, с расстановкой излагал
гуманоид-згунна из системы Альгораб VIII. Лицо его, с гигантским носом и высоким
впалым лбом, напоминало статую с острова Пасхи, и Энграфу отчего-то чудились
пренебрежительные нотки в лишенном обертонов синтезированном голосе лингвара. —
Я знаю мифологию землян и многих других рас Как вышло, что практически
повсеместно существует миф о божественной каре? Боги, желая наказать, отнимают
разум. Кто мы — боги, чтобы своей властью отнимать разум у разумных, даже если
он оказался для них непосильной ношей? И за что мы хотим наказать несчастных
обитателей Церуса I?
— И есть ли у нас право наказывать их, и вообще кого-либо в нашей
Галактике? — подхватили его мысль в другом секторе. Григорий Матвеевич живо
повернулся. Кто там у нас любитель кидать реплики с мест?.. Конечно же, нкианх,
и вполне знакомый. Доктор Аурзогбэт Триста Двадцать Восьмой. Косит хитрющими
своими глазами и, кажется, даже улыбается безгубым ртом.
— Так может быть, у нас вообще нет никаких прав?! — запротестовали
ветроносцы из газовой системы Росс 154. Ажурные купола их переливались всеми
оттенками багрового и трепетали. Зрелище было завораживающее...
Но любоваться
мы будем в другой раз
, — остановил себя Энграф. — Оказаться от всякой
деятельности, разогнать астрархов и гилургов, свернуть работы по формированию
пангалактической культуры... А ведь именно нашей активности мы обязаны тем, что
сейчас можем видеть, слышать и понимать друг друга!
— Коллега несколько утрирует... — обронил згунна.
Коллеги! — мысленно возопил Григорий Матвеевич. — Именно коллеги!
Ветроносцы в Совете представлены профессионально-ориентированной колонией, так
что уж будьте любезны!..
— Отнюдь, — спокойно откликнулась колония. — Просто нам вспомнился другой
расхожий миф, послуживший источником для целых философских течений. Тоже из
божественного спектра: можно обрести абсолютное могущество, но нельзя пускать
его в ход, если хотя бы одному живому существу во вселенной оно будет обращено
во вред. К счастью, мы еще не достигли абсолюта и можем направлять наши
совместные усилия на благо как всей Галактики, так и отдельных ее частиц, вроде
планеты Церус I...
— Да и что такое разум? — поддержал закованный в черную броню, клешнястый
и пучеглазый габхэйд, обитатель заболоченных, почти что жидких планет
тройной звезды Талифа. Григорий Матвеевич тотчас же вспомнил, что бывавший там
Бурцев по возвращении сказал, скорчив унылую физиономию:
Молочные реки,
кисельные берега. Причем буквально и повсеместно
. И толком не смог объяснить,
как габхэйды обходятся со своей архисложной, тончайшей техникой руками без
пальцев. — Почему мы так трепетно, благоговейно к нему относимся? Разве это не
объективный естественный процесс, обусловленный вполне формализуемыми
химическими и физическими реакциями в наших мыслительных аппаратах? Кстати,
довольно тривиально моделируемый. Нагляден в этом отношении пример человечества,
гостеприимных организаторов нынешнего Совета. Они научились создавать своих
людей-2, полностью и даже с некоторыми усовершенствованиями воспроизводящих
образ и подобие своих прародителей, прежде чем управлять звездными процессами.
Что легче: погасить звезду или создать себе подобное?
— Комментарий Совета астрархов, — проскрипел секретарь. — Погасить звезду,
равно как и зажечь звезду, равно как и корректировать орбиты любых космических
тел, неизмеримо сложнее... Комментарий Совета гилургов: они предлагают снабдить
все небесные тела программами-инстинктами, обратив их таким образом в
сверх-биотехнов, и тогда задача управления звездными процессами сведется к
достаточно простым телепатическим командам.
Шквал голубых огней.
— Да, мы можем гасить звезды и формировать материю из рассеянных
элементарных частиц и полей, — отозвались вегропосцы. — Мы можем создавать живые
существа и наделять их разумом. Разве не способны мыслить повсеместно
распространенные биотехны? А те же люди-2 землян и их аналоги в других
цивилизациях? Мы уже достигли в своей деятельности высот, ранее доступных лишь
богам и демиургам. Мы управляем практически всеми мыслимыми физическими
процессами. И коль скоро разум — такой же физический процесс, то мы можем и
должны управлять им Это неизбежно!
— А имеем ли мы право на это? — спросил доктор Аурзогбэт Триста Двадцать
Восьмой Судя по лукавому выражению его рептильего лика, в таком праве он не
сомневался, но хотел не дать остыть дискуссии. — И хотят ли того разумные
обитатели Церуса I? Быть может, следует спросить их, пожелают ли они добровольно
отказаться от разума — если они сумеют осмыслить наш вопрос и дать столь же
осмысленный ответ. В последнем случае было бы уместно отложить нашу дискуссию на
срок достаточный, чтобы те, чью судьбу мы столь самонадеянно пытаемся решать,
приобрели свое мнение на этот счет
— Другими словами — отказаться от любого вмешательства в ход событий на
Церусе I?
— Возможно, и так.
— Подозреваю, коллеги, ч то по истечении такого срока — а он предвидится
достаточно протяженным, — ни одна разумная раса Церуса I не захочет отказаться
от разума, — заговорил смуглолицый виав. От человека его отличала, — и то очень
условно! — разве что прическа
морской еж
В молодости Григория Матвеевича она
считалась последним криком моды, и земные ландшафты в ту славную пору пестрели
ежами
всех цветов и размеров. Стыдно вспомнить, но и сам он какое-то время...
Потом мода сменилась, но у виавов это как было, так и есть — признак социального
статуса
полной ответственности
. — Это все равно что обратиться с аналогичным
предложением к любой цивилизации из числа членов Галактического Братства даже
если внезапно выяснится, что она есть также продукт искусственного воздействия
на ее эволюционный процесс в доисторические времена...
— Не исключено также, что к моменту, когда мы сочтем приемлемым явиться на
Церус I за ответом на наш вопрос, там не останется уже ни одной разумной расы...
— ввернул насмешник-нкианх.
Новая голубая волна.
— Прошло уже три часа, — нетерпеливо зашептал Гунганг, склонившись к уху
Григория Матвеевича. — А мы столь же далеки от решения, как и до начала Совета.
Или даже дальше, чем были. Они еще и острить ухитряются!
— Пусть выговорятся, — шепотом же ответил Энграф. — Если мы затеем
голосование сейчас, мнения разделятся.
— А вы-то что решили для себя, коллега? Эиграф промолчал, сделав вид, что
не расслышал.
— Вне зависимости от хода обсуждения, — заявил плазмоид из системы Конская
Голова (после каждой законченной фразы возникали непродолжительные паузы —
лингвар выравнивал темпы восприятия), — наше сообщество хотело бы поднять вопрос
о допустимости подобных экспериментов — мы имеем в виду рациоген и весь диапазон
аналогичных исследований. Как бы любопытен в научном аспекте ни был результат,
последствия его всегда остаются за пределами нравственности. Здесь необходимо
четкое разграничение между этой проблематикой и уже имеющимися у некоторых
цивилизаций разработками в области биотехнологии. И такое разграничение
достаточно очевидно. Биотехны, люди-2 и так далее — это частица нашей науки и
культуры, они не поставлены в прямую зависимость от природы и не нуждаются в
экологических нишах. Они созданы нами, мы же даровали им разум, и мы же приняли
на себя ответственность за их благополучие. Иногда это достигается ассимиляцией
искусственной разумной расы в среде естественного ее прародителя, есть и другие
пути. И совершенно иное дело, когда объектами, а точнее — жертвами такого
эксперимента становятся субстанции природного происхождения, находящиеся в
значительной зависимости от законов биоценоза, как это имеет место на Церусе I.
Наше сообщество настаивает на осуждении, а также, если Совет ксенологов сочтет
необходимым просить о том тектонов, на запрещении всякого вмешательства в
естественные процессы эволюции разума.
— Было бы полезно залучить на наш Совет создателей церусианского
рациогена, — сказал богомол из Звездной Ассоциации Хаффа. — Послушать их мнение.
Посмотреть на них. Просто спросить их — зачем они это сделали?
— Комментарий Совета тектонов. В самое ближайшее время будут предприняты
шаги к тому, чтобы установить происхождение церусианского рациогена — если факт
его существования получит обоснованное подтверждение.
Рошар тихонько задел плечо Энграфа.
— Мне только что сообщили с Церуса I, — сказал он негромко. — Кратов ушел
из-под контроля.
— Что значит — ушел? — опешил Энграф. — С ним же был его двойник... как
бишь его?..
— Кратову непонятным образом удалось сделать Сидящего Быка союзником, и тот
отпустил его. Остановить Кратова сейчас уже невозможно. Он находится где-то в
районе тех злополучных пещер. Либо он погибнет при попытке уничтожить рациоген —
в чем я сомневаюсь, — либо... В общем, все решится с минуты на минуту. Это не
ксенолог, а сумасшедший.
— Или провидец, — пробормотал Энграф. — Впрочем, одно другому никогда не
противоречило... У нас есть свободные каналы связи?
— Разумеется Весь тридцать шестой сектор. Отключить?
— Ни в коем случае. Наблюдайте за ним, Батист.
Когда я доберусь до цели, мозг у меня снова, как тогда, расколется на
тысячи враждующих кланов. Сообразить, что надо будет предпринять дальше, я уже
не смогу. А я должен пройти внутрь, сквозь эти чертовы молнии, увидеть рациогеп
и шарахнуть по нему из фогратора. Не уничтожить — так хотя бы привести в полную
негодность. Чтобы никто никогда не смог его восстановить... И действовать я
должен автоматически, рефлекторно, потому что моему сознанию в эти минуты будет,
к сожалению, не до тела. Вошел — увидел — выстрелил. Как Юлий Цезарь какой...
Вошел — увидев — выстрелил.
Вошел — увидел — выстрелил.
... Если, конечно, смогу увидеть. Глаза-то, они тоже работают через мозг, а
мозг у меня будет в отказе. И это очень досадно, потому что мне хотелось бы
увидеть этот рациоген. Увидеть — и запомнить на всю жизнь, на что нынче почерка
эта дрянь. И я буду бороться с ним в его последнюю минуту, чтобы отвоевать хотя
бы участок мозга для себя, для своих глаз, для своей памяти. Ну, а не
совладаю... Значит, цепочка команд упрощается: вошел — выстрелил, вошел —
выстрелил... Еще ведь и войти надо, под нескончаемым огненным ливнем Ну, что
загадывать наперед? На месте разберемся.
Вошел — выстрелил.
Вошел — выстрелил.
И — нехудо бы — увидел...
Вот они, заклятые пещеры! Белеют костищем неудачливых искателей чужой
мудрости. Не за тем вы ходили, братцы, и не той дорожкой. К мудрости у каждого
свой путь — если только она ему впрямь так нужна, что жить без нее никак.
— Вниз, Рыбуля!
Ага, заволновалась, закипела, тварина... Почуяла лакомый кус, фонтаны
завыбрасывала!? Ну нет, нынче я с тобой поквитаюсь. За себя, за этих бедолаг!
— Киг, атакуем плазму!
Биотехн встрепенулся Ни разу еще не слышал он от хозяина такого приказа, от
неожиданности едва не попросил повторить. Но сработали программированные
инстинкты подчинения — и короткие импульсы искаженного гравитационного поля
вдавили белесое бурунящееся месиво в камень, вмяли его, расплескали и разметали
в клочья.
Может, и по пещерам — так же? До чего просто — срыть их под
основание, перемолоть в щебенку Кстати, откуда я взял, что рациоген будет
торчать на виду, словно волшебная лампа в ожидании Аладдина? Его вполне могли
замаскировать либо снабдить дополнительной защитой от шустрячков вроде меня.
Пусть. Я должен войти в пещеру и увидеть его своими глазами — если, конечно, мне
вообще что-то увидится в этот миг...
— Кит, хочешь еще энергии?
— Не хочу, я уже отдохнул...
— Сейчас у тебя появится возможность подзаправиться впрок. Как только я
покину тебя, по мне ударит энергоразрядное поле. Ты должен не допустить его до
меня, заглотать с лапочками, чтобы ни один разряд не перепал мне. Иначе я
погибну!
— Так бы и сказал. А то — энергия.. Мне свою деть некуда!
Вошел — выстрелил. Вошел — выстрелил. И — независимо от этого —увидел.
Кратов спрыгнул на обнажившееся каменное подножие сопочника, изъеденное
лежавшим здесь недавно плазменным одеялом, обратившееся в трухлявую губку.
Раструб фогратора чутко покачивался на уровне груди, палец лежал на клавише
пуска.
Кто бы знал, что мне еще сгодится на что-то умение стрелять не
раздумывая? После Псаммы я так надеялся, что с годами оно выветрится из меня,
как ненужная дурь — потому что всегда, в любой ситуации, все-таки нужно думать
до выстрела, а не после... У меня и теперь еще есть время подумать — до того,
как я кинусь эту огненную свистопляску, не зная даже, что там, под пологом
молний-охранительниц. Может быть, я заблуждаюсь? Может быть, я уподобляюсь злому
гению Тун Лу? Ведь лишить мыслящее существо разума — все равно, что убить его.
Право отнимать разум исстари принадлежало богам... А я не бог. Я человек.
Грехов у меня хватает. И даже Бубб в конце концов признал меня обычным
существом, из плоти и крови — тем более, что плоть моя в ту пору была куда как
немощна. Я хочу помочь тебе, Бубб, ты-то наверняка поймешь меня и оправдаешь. Но
я не враг и всем остальным. Просто вы, ребята, получили нежданный подарок,
разум для вас — что костыли. Нет, походили на костылях — и довольно, дальше
топайте своими ногами...
...необходимость прекращения искусственного вмешательства в становление
цивилизации на Церусе I для нас совершенно очевидна. Однако мы позволим себе
высказать опасение, что длительный период такого
интеллектуального
стимулирования
не пройдет бесследно для квазиразумных существ на планете.
Должны наблюдаться остаточные явления. И если после демонтажа рациогена
сохранится хотя бы одна полноценно разумная раса, ей придется выдержать нелегкую
борьбу за место под солнцем.
— А если не сохранится? Нам неизвестно, что было в этом мире до рациогена.
И сейчас мы вместо того, чтобы приступить к неспешному и кропотливому
распутыванию этого ксенологического узла, намереваемся разрубить его!
— Следует признать, что промедление здесь недопустимо. Оно, как выразился
коллега, также за пределами нравственности. Ежечасно Церус I становится ареной
все новых трагедий, масштабы которых мы просто не представляем в силу недостатка
информации. А накапливать такую информацию просто нет времени. Нужно принимать
решение, и немедленно.
— Влияние рациогена нужно пресечь, и это бесспорно. Л затем мы должны
бросить все усилия на то, чтобы исследовать последствия его длительного
воздействия на обитателей Церуса I. И, буде в том возникнет необходимость,
помочь им вернуться в нормальное русло эволюции, не считаясь ни с какими
затратами ресурсов.
— А вы отважитесь разрушить рациоген, не имея предварительного прогноза
этих последствий!? Быть может, они окажутся губительными для планеты! Сорок лет,
несколько поколений живых существ, подавление наведенным разумом эволюционно
приобретенных инстинктов! Лишившись разума и утратив инстинкты, все эти расы
будут обречены на гибель! Из планеты разумных Церус I превратится в планету
безумцев!
— Разве мы знаем цели, с какими был установлен рациоген? Не исключено, что
его появление устранило неведомую нам планетарную катастрофу. Наша главная
ошибка — в том, что мы заранее приписываем анонимным создателям рациогена
безнравственные цели. Но давайте исходить из той аксиомы, что всем без
исключения цивилизациям нашей Галактики, как членам Галактического Братства, так
и еще неизвестным, органически присущи добрая воля и благородные побуждения! Мы
даже можем построить модель такой катастрофы, избежать которой позволил бы
только рациоген.
— Если гипотетическая угроза и существует, то нет оснований думать, что
объединенные усилия Галактическою Браютва не позволят устранить ее более
нравственными средствами. Мы должны отвечать за чужие ошибки. В Галактике некому
больше исправлять их, кроме нас. Самим фактом существования Галактического
Братства мы приняли на себя всю полноту ответственности за судьбу каждого
обитателя каждой из миллионов планет нашего островка мироздания. Если это не
так, то в нашем пангалактическом содружестве нет смысла. Объединенные Звездные
Системы Плеяд предлагают приступить к юлосованию по вопросу о немедленном
уничтожении рациогена!..
— В голосовании нет необходимости, — раздался усталый человеческий голос со
стороны видеалов сектора тридцать шесть
— Жив! — сказал Григорий Матвеевич. — Уцелел! Ай да плоддер!
— Прошу подождать, — встрепенулся секретарь. — Подключаю к Совету
ксенологов резервный канал. Проверка готовности. Готовность есть. Можете
продолжать.
Кратов кивнул. Его осунувшееся, в пятнах копоти, лицо больше походило на
терракотовую маску. На спутанные непокрытые волосы медленно оседали крупные
снежинки.
— Меня зовут Константин Кратов. Так вышло, что я первый столкнулся с
наведенным разумом Церуса I. Я прожил там несколько дней и ночей — то есть
больше, чем кто-либо во всем Галактическом Братстве. И понял, что должен им
помочь. Немедленно, не теряя ни мгновения, любой ценой. И пусть какие угодно
последствия — для них... и для меня тоже. Потому что хуже, чем есть, уже не
будет. Рациоген на Церусе I действительно есть. Был. Теперь он уничтожен.
— Вы видели его? — подался вперед Энграф.
— Я очень хотел увидеть его, — усмехнулся Кратов. — Но здесь он одержал
надо мною верх... Я постарался, чтобы от этой адской машины ничего не
сохранилось. Он сопротивлялся. Он хотел подчинить себе мой разум. И если бы я
мог еще хоть чуточку мыслить в ту минуту, то не совладать бы мне с соблазном
осторожно остановить его... изучить, разобрать... запечатлеть. а потом
воспроизвести! Но он ничего не мог поделать с другой машиной, в которую была
вложена одна-единственная программа — уничтожить его.
— Каковы последствия? Вы успели оценить их, пусть приблизительно?
— Думаю, что да. На Церусе I больше нет разума. Экран погас.
— Григорий Матвеевич, — позвал Рошар. — Хотите посмотреть на живого бога
из машины?
Энграф непроизвольно повел взглядом в том направлении, куда указывал Рошар.
Над каждым из слепых видеалов нулевого сектора горел ясный голубой свет
— Что бы это значило!? — задумчиво спросил Григорий Матвеевич. — Как вы
полагаете, Батист?
Кратов побывал на заколдованном озере. Постоял на берегу, зажимая нос от
вонючих испарений и вглядываясь в туманные фонтаны над мертвой зыбью, пока не
замерз. Никто не явился из свинцовых вод, чтобы зачаровать его гипнотическим
горящим взором. Никто не бултыхался в стлавшемся понизу клочковатом мареве. Да и
колдовства никакого не ощущалось. Озеро как озеро, только что на редкость
грязное...
В долине ему повстречался заплутавший болотник. Он сидел, вжавшись в снег,
и тупо моргал нижними веками. Рядом валялась суковатая дубина. Кратов окликнул
его, показан пустые ладони, пошел навстречу. Болотник продолжал торчать на
месте, не сводя с него выпученных глаз. Потом лениво оторвался от насиженной
проталины и медленно, по-жабьи, отпрыгнул в сторону, задев лапой никчемную
дубину. И снова застыл кочка кочкой.
Теперь Чудо-Юдо-Рыба-Кит нес Крагова на лесную опушку, где несколько дней
назад принял его в свое чрево из сильных мохнатых лап стихотворца Бубба.
Лаз в берлогу был по-прежнему завален сплетенным хворостом. Кратов
осторожно толкнул его ногой.
— Бубб — позвал он. — Ты здесь?
Из полумрака не донеслось ни единого звука. Кратов выждал немного и
броском, чтобы опередить удар дрекольем по затылку, нырнул внутрь. Никто и не
собирался перехватить его при входе. В берлоге было пусто и холодно. Кратов
стоял посреди этой пустоты и холода и чувствовал, что и сам замерзает. Не телом
— душой...
А когда он повернулся, чтобы уйти навсегда, груда небрежно спиханных в угол
шкур зашевелилась, и из-под нее выглянула знакомая страховидная физиономия.
— Кто?.. — прохрипела она.
— Бубб! Ты не узнаешь меня?!
— Не вижу... — сипел тот. — Захворал я... Ближе подойди, может — разгляжу.
В голове у меня круговерть.
— Я — Кратов, ты меня здесь выхаживал, к летающему зверю провожал!
— Ты разве живой еще? Я думал — тебя твои дружки сожрали. Больных да
увечных всегда жрут. Меня вот чуть не сожрали, да раздумали — вдруг еще встану?
Жалко меня жрать — знаю много.
— Да что с тобой?
— Лешие вчера напали. Один меня по башке сильно огрел, едва последние
слова не вышиб напрочь. Нынче все на охоту убрели. Самок с детенышами в новую
берлогу упрятали. А я лежу здесь в дерьме один, слова пересчитываю, чтобы не
растерять. Не помогает — расползаются куда-то, змеищи... Худо мне, Хрратов, как
бы не помереть. А помирать неохота, недужить — и того сильнее. Ведь сожрут меня,
и слова мои сожру г. вместе со мной, вот что обидно... Заговоры все позабыл,
какой из меня теперь шаман?
— Бубб, дружище, я помню все твои заговоры наизусть!
— Правда? — обрадовался тот. — Подожди-ка...
Он заворочался в своих шкурах, застонал, мотая головой в коростах
запекшейся крови. Потом с трудом сел и вытащил из-под себя здоровенный лоскут
тонкой древесной коры.
— Нож тут где-то был — ворчал он, шаря вокруг — Запропастился к лешему. А,
вот. Давай-ка расскажи мне заговор от брюшной маеты, а я его себе на коре нарежу
для памяти Что это у тебя с глазами? Хворь какая? Ты ко мне близко не садись,
мне своих болячек достает, и так ни лешего не вижу, да чтобы еще из глаз
потекло.
— Это не хворь, — сказал Кратов — Это у нас бывает иногда, от сильной
радости
— Чудной вы народ, — проговорил Бубб укоризненно — Все-то у вас не как у
людей. Да леший с вами, живите как знаете. Ну, давай начинай.
Интерлюдия. Земля
— Инцидент имел место, когда по земному летоисчислению шел примерно 1450
год, — сказал Спирин. — То есть, Колумб не то что еще не открыл Америку, а был
довольно-таки молодым человеком и, говоря образно, ходил под стол пешком. Здесь,
где мы сейчас имеем несравненное удовольствие беседовать, отправляли свои
нехитрые языческие культы в полной гармонии с матушкой-натурой индейцы
тупи-гуарани, а также тупинамбас и тупиникинс. А на Москве княжил Василий
Темный, таковым прозываемый за увечье уже года четыре
— А наши земли рвали в клочья османские турки и Габсбурги, — нетерпеливо
прервала его Рашида — Мы оценили ваш энциклопедизм.
Спирин довольно захохотал и попытался поцеловать ей руку — женщина ловко
увернулась. Очень невысокий, неопределенного возраста (где-то от шестидесяти до
ста двадцати), кругленький, подвижный, с короткой курчавой бородой, он выглядел
настоящим любителем жизни, искателем удовольствий и развлечений. Которому самое
место в Рио, но вряд ли — в этом пандемониуме, в инфобанке Тауматски, где он
занимал маленькую келью на шестом подземном этаже. Мог бы вытребовать и большую,
но, по его словам, терпеть не мог голых стен. Свободные же пространства
крохотной клетушки легче было наполнить кристаллотеками, древними инкунабулами
из бумаги и пластика, пыльными мемографами и мемоселекторами, таинственного вида
статуэтками, похожими на диковинные кораллы, пустыми пивными банками в
экзотических наклейках, объемными макетами звездных систем с застарелой паутиной
между планетарных орбит, хрустальным кубком в форме банановой грозди, с облезлой
надписью
Призеру регионального первенства штата Пернамбуку по древолазанию
(один банан был отколот — возможно, вследствие использования приза для бития по
чьей-то довольно твердой голове, — и валялся рядышком), засохшей веткой
пальмы-карнауба в естественном восковом налете, искусственным чучелом
ястреба-гарпии и размалеванными по-боевому черепами, из которых по меньшей мере
два человеку явно не принадлежали. Остаток места был отдан столу в
консервативном стиле, на котором громоздились вна-вал разноцветные листки с
рукописными заметками, большому видеалу и двум креслам для посетителей. В одном
теснился Кратов, согнувшись вдвое, чтобы не стукаться головой о полку с
черепами, и стараясь не жестикулировать. В другом сидела Рашида, по обыкновению
своему красиво закинув ногу на ногу, с тлеющей сигаретой в пальцах изящно
заломленной руки. Сам хозяин умостился на простеньком крутящемся табурете с
подлокотниками, где и вертелся много и с удовольствием, как бы невзначай
прихватывая Рашиду за голое колено.
— Обожаю, — промурлыкал он. — Когда приходят и чем-то интересуются, когда
есть чем удовлетворить этот интерес... а в особенности, когда удастся разозлить
хорошенькую женщину!
— И все же, Мануэль Габриэлевич, — сказал Кратов благодушно. — Об истории
человечества давайте в другой раз. И предупреждаю: гневить конкретно эту женщину
очень опасно. Может изурочить.
— Могу, — подтвердила Рашида, стряхивая пепел в хрустальный кубок.
— Ну извольте, — вздохнул Спирин. — Вот вам факты. Корабль назывался
Азмасфох-Вэлвиабэтха
, что можно перевести на земные языки примерно как
Пронизывающий все пространства
. Он принадлежал империи Тахамаук и следовал с
их планеты Птэриш на их же планету Окхшеоб.
— Хм! — вырвалось у Кратова.
— Самое время рассказать об империи Тахамаук, — сказала Рашида, с
неудовольствием покосившись на него.
— Тахамауки — это, барышня, очень древняя гума-ноидная раса, — промолвил
Спирин. — Пожалуй, древнейшая среди человекоподобных. Их чрезвычайно высоко чтут
в Галактическом Братстве за колоссальный вклад в науку и культуру вселенского
содружества. Когда-то они были фантастически пассионарны. За несколько тысяч лет
космической экспансии они освоили, а на заре своей истории попросту завоевали! —
обширные обитаемые пространства. Без всяких, заметьте, экзометральных переходов,
единственно с применением субсветовых флотов! Оттого-то их кораблям и даровались
столь претенциозные имена. К упомянутому же периоду времени тахамауки уже в
значительной степени утратили прежнюю мобильность и не без труда управлялись с
неоглядной империей. Между прочим, некоторые их колонии сейчас обрели суверенный
статус и порой непросвещенными исследователями почитаются за самостоятельные
цивилизации. Например, Доуген, Згунна, Гледрофидд, да и упомянутая Окхшесб,
впрочем...
— Ну, мы-то, верно, происходим не от этих ваших... томагавков, — сказала
Рашида.
— Что не делает нам большой чести, — промолвил Спирин. — Забавно, но в
моей молодости был период, когда я и мои сверстники имели несказанную дерзость
именно так и называть эту великую расу. Но, поверьте, топор войны эти существа
зарыли еще до того, как на Земле произошло Разделение, то есть очень давно.
— Но это же была империя! — заметила Рашида.
— Это и сейчас империя, — кивнул Спирин. — Пускай и утратившая — довольно
безболезненно! — некоторую часть своих колоний. И во главе ее пребывает весьма
просвещенный и талантливый монарх.
— Как это может сочетаться с их древностью и, как вы говорите, мудростью?
— пожала плечами Рашида. — Монархия — это варваризм...
— Ну, не знаю, — возразил Спирин. — Кому как нравится. Для кого-то
административные функции — тяжкое бремя ответственности. А для кого-то, как для,
тахамауков — объект эстетического совершенствования. Монархия — это, черт дери,
красиво... И как вы себе представляете выгоду от военных действий, в ходе
которых объект раздора полностью уничтожается? — Он развернулся к видеалу. — Не
желаете ли изучить
Отчет о полномасштабных испытаниях тяжелого орбитального
дефлагратора
? Или
Отчет о применении гравитационного дисруптора в планетарных
масштабах
?
— Что это такое? — спросила Рашида
— Это некоторые системы космического вооружения, которые, были разработаны
тахамауками примерно & ту эпоху, когда люди воевали кремневыми ножами и
дубинами. Разработаны, испытаны и навечно запрещены к употреблению. Орбитальный
дефлагратор вызывал цепную пирогенную реакцию в кислородосодержащих атмосферах,
в результате чего на какое-то время планета превращалась в огненный ад — пока не
выгорало все, что могло гореть. А гравитационный дисруптор разрывал силы
сцепления между корой и мантией в теле планеты, и та превращалась в очень
большой и совершенно голый камень неправильной формы...
— Помнишь уншоршара с планеты Оунзуш? — негромко спросил Кратов.
Несмотря на жару, проникавшую даже в заповедные недра Гауматеки, Рашида
поежилась.
— Вопреки звучному имени,
Пронизывающий все пространства
был простым
грузовиком, — сказал Спирин (Кратов и Рашида переглянулись). — Как это и было
принято, вели его автоматы, но за грузом посменно присматривали двое... э-э...
суперкарго. Да, да, я знаю, что на транспортниках полагается один суперкарго, но
это же тахамауки... Путь лежал неблизкий, с одного края Галактики на другой, и
когда один бодрствовал, второй находился в гибернации. Хотя весь курс пролегал в
экзометрии, такой полет отнимал несколько недель, а тахамауки — рачительные
хозяева личного времени...
Азмасфох
даже по их меркам был весьма велик:
пятнадцать тысяч метров в длину и полторы тысячи в максимальном диаметре.
— Это что, раса гигантов? — поразилась Рашида.
— Рост среднего тахамаука — три метра, — с наслаждением объявил Спирин.
Видеал за его спиной немедля изобразил портрет очень худого и нескладного на вид
существа, в просторном сером наряде, похожем на комбинезон на пару размеров
больше, чем следовало, Длиннорукого и сутулого. Изможденное лицо с высоким
морщинистым лбом украшено было огромным печальным носом и запавшими карими
глазами без зрачков. Кратову доводилось по долгу службы встречаться с
тахамауками визави: в жизни они выглядели гораздо бодрее — Гравитация в их мирах
дозволяет им роскошь быть гигантами... по нашим меркам. Ну, для тахамауков
суденышко было серийным, а между тем в те славные времена их корабли были самыми
крупными искусственными объектами, проникавшими в экзометрию. Поэтому нет ничего
удивительного, что жертвой нападения стал именно грузовик тахамауков.
Все развивалось по сценарию, вам обоим прекрасно известному. Резкое
торможение, потеря ориентации, частичные разрушения и неуправляемый полет к
черту на кулички. Один из суперкарго, тот, что был в гибернации, сразу погиб.
Второй попытался бороться за сохранность груза, свою жизнь и свою честь — а он
действительно рисковал ею по обычаям империи: гам считалось дурным тоном
пропасть без вести, не завершив дел по передаче наследства и титулов! Автоматы
пострадали не так сильно, как можно было ожидать, и совсем уж по счастью
невредим оказался бортовой компьютер.
— Компьютер? — переспросил Кратов рассеянно. — Какая-то счетная машина?
— Не совсем. Это архаичное название электронно-механических прототипов
наших когитров. То, что было на
Азмасфохе
, имело более прогрессивную
элементную базу, но не являлось когитром, поэтому я лишь использую термин... Вот
упрощенная схема грузовика, — Спирин эффектно размашистыми движениями выступал
на сенсорной панели код, и на экране видеала возникли очертания экзотического
овоща, не то огурца, не то баклажана, самых совершенных форм. — Гравигенная
секция расположена в центре... грузовые отсеки позади, впереди и частично
снизу... а вот это центральный пост. — В унисон с его словами овощ вскрывался,
демонстрируя свое содержимое. — Удар был один, и пришелся он вот сюда... то есть
накрыл жилые помещения, большею часть груза и вскользь — генераторы. Хотя есть
основания полагать, что главной целью его был все же источник экзометральных
возмущений. Сиречь генераторы.
— Почему? — быстро спросил Кратов.
— Всему причиной конструктивные особенности кораблей тахамауков. Сами
генераторы упрятаны в сердцевине корабля, между тем как их эмиттеры выведены
далеко наружу и шлейфом охватывают грузовые отсеки в передней части корпуса. Вот
это вздутие — главная гроздь эмиттеров. ЭМ-зверь польстился именно на них.
— ЭМ-зверь? — удивилась Рашида.
— Абсолютно условное обозначение той твари, что атаковала корабль
тахамауков. Согласитесь, что как-то ее нужно было обозначить!
— Почему же зверь? — не отставала женщина.
— Потому что известно, что экзометрия обитаема. Доказано очень давно.
— Кем? — выжидательно осведомился Кратов.
— Что значит — кем?! — растерялся Спирин. — Я не знаю — кем... Это, если
хотите, аксиома. Просто все знают, что экзометрия обитаема.
— Давайте на мгновение допустим, что я этого не знаю, — сказал Кратов. —
То есть, трудно допустить, что я не подозреваю об обитаемости экзометрии: все
же, у меня есть корабль-биотехн. Я просто хочу получить историческую справку.
— Хорошо, давайте таковую справку наведем, — промямлил Спирин и
развернулся к видеалу всем корпусом. За его спиной Рашида строила Кратову
презрительные гримасы и совершала жесты самого уничижительного свойства. —
Гм-м... Э-э... Вот! — встрепенулся наконец Спирин. —
Бюллетень экзометрической
физики
, издание Института физики пространства-времени и сопространств при
Сфазианском Экспонате-риуме за 105 год — по нашему летоисчислению, разумеется
Детальными исследованиями, проведенными с помощью вышеуказанной модели
ЭМ-сканера, было установлено существование в экзометрическом сопространстве
мобильных объектов конечной массы и устойчивой формы, что выразилось, во-первых,
в равномерных, неволновой природы, искажениях структуры сопространства, а
во-вторых, в торможении и рассеянии сканирующего импульса, каковое явление
впоследствии было обозначено как экзометрическое отражение
. Таким образом,
математическая теория неоднородности экзометрического сопространства,
предложенная Атмиагутидом и Инхаомтом еще в 55 году, нашла свое неожиданное
практическое подтверждение...
— Кто сии? — справился Кратов, успокаивающе поглаживая приунывшую Рашиду
по плечу.
— Атмиагутид, Иэльхи-ккап Ам-ваа, — прочитал Спирин. — Родился в 40708
году по нкианхскому летоисчислению, покинул материальный мир, иначе говоря —
умер, в 43005 году, что соответствует нашему 97 году. Выдающийся ученый в
области полиметрической математики и физики сопространств, один из создателей
теории неоднородности экзометрического сопространства, а также нескольких
теоретически непротиворечивых моделей ретротемпорального прокалывания.
— это что, машина времени? — усмехнулся Кратов.
— Что-то вроде того... Инхаомт, Асвиш-фуор Ивда-лудх. Родился в 40750
году, покинул материальный мир в 43050 году, то есть приблизительно в нашем 102
году. Тоже выдающийся, и в тех же областях познания, как представляется —
ближайший ученик, соратник и сподвижник Атмиагутида. Вы удовлетворены?
— До некоторой степени, — сказан Кратов. — Пускай будет зверь... Что же
получается? Если я что-то понял из той наукообразной беллетристики, что вы
давеча процитировали, то не так давно нкианхи испытывали некий прибор, условно
именуемый
ЭМ-сканером
. И на порождаемые им возмущения в экзометрической ткани
реагировали некие предположительно живые твари. То есть бросались на треки от
этих возмущений, как черт на грешную душу. Тем самым выдавая свое до той поры
ото всех скрытое существование.
Спирин кивал ему в унисон, но лицо его с каждым словом делалось все более
озабоченным
— То, что эти зверюги себя проявили во плоти, оказалось подтверждением
какой-то умозрительной теории, возникшей в нкианхских же головах тоже весьма
недавно...
— Я уже все понял, — поспешно сказал Спирин.
— ...между тем, как первое документальное свидетельство о нападении
ЭМ-зверя на корабль Братства состоялось гораздо раньше. За несколько веков до
того, как доктора Атмиагутид и Инхаомт сообразили, что коли есть сопространство,
так наверняка в нем кто-то должен пастись и щипать травку.
— Ужасно! — воскликнула Рашида. — Запомнить, а главное — повторить эти
языколомные имена с первой же попытки!..
— Приведенная вами цитата убедительна, — заключил Кратов, — но не
иллюстрирует ничего, кроме поразительного эгоцентризма нкианхов, не
удосужившихся порыться в исторических хрониках Галактического Братства. Хотя мы
с вами, пожалуй, первые, кто их в том может уличить,
— Здесь какая-то нестыковка, — сказал Спирин. — Телега впереди лошади.
Может быть, мы что-то напутали с летоисчислениями... хотя вряд ли. Нужно
поискать более глубокие отсылки.
— Поищите, поищите, — сказал Кратов. — Возможно, наткнетесь и на другие
замечательные исторические казусы.
— Что вы хотите сказать?
— Только то, что история исследований экзометрии, или как это обозначено в
вашем инфобанке,
экзометрического сопространства
, покрыта флером недомолвок и
лакун.
— Вам это, я вижу, не очень-то нравится, — заметил Спирин.
— А вам?
— Тоже не по душе.
— И правильно. За недосказанностями зачастую таятся мрачные дела.
— В экзометральной навигации-то? — спросил Спирин с недоверием. — Корабли
Братства столько лет бороздят его вдоль и поперек, что там уже и места не
осталось для малейшей кляксы мрака... Э, бросьте вы! — вдруг отмахнулся он. —
Наверняка изрядное количество исторического материала попросту утрачено за
давностью. Кому три тысячи лет назад могло прийти на ум, что двое.. пардон, трое
теплокровных вертикальных гуманоидов вдруг захотят докопаться до изначальных
истин?!
— Когда и кем был совершен первый ЭМ-перелет? — полюбопытствовал Кратов.
— В 680 году до нашей эры. Космический крейсер пкианхов
Пернатый хищник
с тремя испытателями на борту, командир экипажа — трехфлаговый адмирал Юлли
Юлтусф, — быстро ответил Спирин. Он внезапно преисполнился веселья. —
Какие-нибудь там ассирийцы осаждают Иерусалим и рушат стены Вавилона. Какие-то
туманные киммерийцы вкупе с урартами, о которых только разве что я и помню,
лупцуют каких-то фригийцев. И вся эта шатия-братия и знать не знает, что в это
время где-то за пологом звездного неба адмирал Юлтусф и его соколы...
— А вы говорите,
утрачено за давностью
, — усмехнулся Кратов. — Это вам
не скифские письмена, не библиотека Ивана Грозного. Это вам Вхилугский
Компендиум... Ладно, пока ограничимся констатацией факта, что найти черную
кошку в светлой комнате легко, но поймать очень сложно — особенно, если она не
хочет к вам на руки. Что нам стало известно об ЭМ-зверях? Что они реагируют на
треки экзометральных возмущений. Особенно когда это солидные треки, вроде того,
что оставил
Азмасфох
или ЭМ-сканер нкианхов. Что их можно подманивать и
ловить. Во всяком случае, такова официальная версия происхождения
кораблей-биотсхнов вроде того, которым пользуюсь я... Вот только любопытно, как
это выглядит на практике!
— На практике, коллега, это выглядит примерно так, — окончательно
развеселился Спирин, отечески похлопывая Рашиду по ноге. — Я делаю запрос в
инфо-банк того же, скажем, Компендиума. Нельзя ли-де мне ознакомиться с
технологической программой промыслового лова ЭМ-зверей, каковая была
разработана, успешно испытана и осуществлена высокочтимыми коллегами нкианчами?
Отчего же нет, отвечают мне. Делается это так. Строится
кусинус-альфа-омега-векторная гравитационная сеть с тензорными проседаниями в
кутангенс-бета-гамма-сопространство и укладывается в сопроникающие
минус-гармопические прогообласти. Не понимаете? Ну, речь идет о системе
координат, что позаимствована из пока еще слабо доступной человечеству области
знаний, а именно: из ультра-инфра-грависпазматической парафизики. Что, даже не
слыхали? Ну, и плюньте, не забивайте себе мыслительный аппарат... Тем все и
оканчивается Вся наша беда в том, что до сих пор не нашелся еще человек, из
плоти и крови, с парой ног и парой рук, кто бы всякий раз на их сочувственные
вопросы отвечал: да нет, все в порядке, чего тут не понять — элементарная ультра
— и ифра-грависпазмэтическая парафизика, продолжайте пожалуйста...
— М-да, — неопределенно сказал Кратов. Он поерзал в кресле, и ему на
колени тотчас же свалился череп. — Ультра, стало быть, иифра... Ну, и чем же
закончилась эпопея
Азмасфоха
?
— Как я говорил, расположение эмиттеров ввело ЭМ-зверя в заблуждение, —
сказал Спирин, — и он не нанес кораблю того урона, на который явно рассчитывал.
Поэтому оставшемуся в живых суперкарго пришлось экстренно прервать полет и
выброситься в субсвет. Процедура выхода из экзометрии выглядела предприятием
рискованным, но все же удалась. После чего подоспели спасатели, и все
закончилось наилучшим образом... если не считать гибели одного из тахамауков.
— Poor Yorick, — пробормотал Кратов, рассеянно вертя череп в руках.
(
Бедняга Иорик
(англ). Вильям Шекспир. Гамлет) — Кстати, отчего он погиб? Что
там было — перегрузки, разгерметизация, отказ гибернационной техники?
— Сейчас посмотрим, — сказал Спирин. Его брови снова поползли кверху. —
Забавно... То есть ничего забавного в смерти, разумеется, нет, но... несчастный
та-хамаук погиб от кровоизлияния в мозг. — Он пожевал губами и с кривой усмешкой
прибавил — Такова официальная версия.
— А тот, что уцелел? — спросил Кратов. — Наверное, сошел с ума?
— С чего вы взяли?! — удивился Спирин. — Впрочем... — На его чело
набежала тень. — Дьявол, — сказал он энергично. — Такое ощущение, что вы пришли
сюда тыкать меня носом в дерьмо!
— Это не так, — мягко возразил Кратов.
— Суперкарго Нфебсгнехп действительно был отстранен от дальнейших полетов
по медицинским показаниям У него наблюдались галлюцинации, расщепление личности,
приступы глубокой депрессии...
— Стае, — чуть слышно проронила Рашида.
Расставание получилось довольно скомканным. Спирин уже не вел себя так
оживленно, как это было вначале. По всему видать было, что ему не терпелось
остаться наедине со своим видеалом и пропадать все доступные источники
информации вдоль и поперек, пока нежданно возникшие смутности не рассеются, как
утренний туман. Кратов оставил ему личный номер и поспешил прочь. Ему тоже
хотелось на свет простор.
— Ой! — вдруг сказала Рашида.
— Что случилось? — насторожился Кратов.
— Ничего страшного.
И лишь когда они поднялись наверх, удалились от лифта на изрядное
расстояние и уже проходили мимо макета корабля Молчащих в одну десятитысячную
естественной величины, Рашида пояснила:
— Он меня ущипнул.
— Ущипнул? — не поверил Кратов. — Тебя?!
— Угу. За мягкое.
— А где у тебя мягкое? — невинно полюбопытствовал Кратов.
— Везде! — рявкнула Рашида. — Это у тебя где ни хвати, всюду гранит и
сталь, а я женщина...
—
Женщина устроена так, что она вся мягкая и влажная...
— пробубнил себе
под нос Кратов. — Больно?
— Не очень... — Рашида вдруг разозлилась: — Я же не девочка, чтобы меня
щипать! Я зрелая женщина, у меня любовники были его лет! И что ты имел в виду,
говоря, что я влажная?! Не забывай, что я ипженер-навигатор Звездной Разведки в
отставке! И я еще помню, как тормозить потоотделение!
— Хочешь, я вернусь и отломаю ему клешни? — смиренно спросил Кратов.
— Я потому и промолчала сразу, что не хочу... — Рашида поглядела на
корабль Молчащих. — Про них я тоже еще помню По крайней мере, с ними все ясно.
Летят себе и летят. Ни с кем не желают разговаривать. Это их право. И, скорее
всего, это обычные грузовики-автоматы каких-нибудь переразвитых аутсайдеров.
Например, тех же эхайнов.
— Видно, сегодня день такой, что все морочат Друг дружке голову, — сказал
Кратов в пространство. — Так ты все же знаешь об эхайнах?
— Об эхайнах, Костя, знают все, — веско пояснила Рашида — Даже этот тип...
под сенью мопстрика. Что вот есть такие эхайны. Но что такое эхайны, и зачем они
нужны — знают немногие. Например, ты. Ведь ты знаешь?
— Знаю, — потупился Краюв.
— Что они такое?
— Головная боль.
— Зубная, — строго поправила Рашида. — А зачем они нужны?
— Низачем! — заверил Кратов с охотой. — Абсолютно низачем!
— И все же ты упорно не желаешь рассказать про эхайнов даже мне, своей
женщине... Что же ты требуешь от нкианхов, которые о тебе даже не подозревают? С
какой стати они станут делиться с тобой, абсолютно незнакомым теплокровным
вертикальным гуманоидом, своими сокровенными тайнами?
— Но мне не нравятся эти тайны! — сказал Кратов. — Не хочу я никаких тайн
в фундаменте Галактического Братства! Не хватало еще, чтобы этот замечательно
устроенный, светлый храм, в котором есть место всем, включая меня, тебя... и
даже того типа... вдруг покосился, а то и рухнул! Ну скажи: на кой черт нхианхам
тайны?
— На кой черт тайны человечеству? — пожала плечами Рашида. — Неужели ты
столь наивен, чтобы надеяться, будто я не заметила, как ты скис, когда Спирин
ляпнул про Разделение?
— Ну и скис, — сказал Кратов оправдывающимся тоном. — Ничего сладкого в
том нет. Очень досадный и неприятный факт в нашей истории. Причем в истории
древнейшей. И самое в нем досадное, что люди-то здесь как раз ни при чем, а
отдуваться приходится в первую очередь им...
— И это как-то связано с эхайнами, — усмехнулась Рашида.
— Угу.
— И с феями на Эльдорадо.
— Господи, дай мне передышку, — кротко промолвил Кратов, обратив глаза к
сводам Тауматеки. Над его головой в белесом тумане парило чучело калейдоплануса,
стремительного и трудноуловимого обитателя верхних слоев юпитерианского
атмосферного бутерброда.
Если вдруг откажут защитные поля и этот змей-горыныч
рухнет оттуда нам на головы, ничего даже отскребать не придется, — внезапно
подумал Кратов. — И уж более идиотской смерти не вообразить. Это если небеса
вдруг решат, что передышки давать мне не следует, а напротив, и в дальнейшем
надлежит подвергать разнообразным испытаниям. Впрочем, это же можно будет
расценить и как то, что они-таки откликнулись на мою мольбу и удовлетворили ее.
Самым радикальным способом. Вздор: как поля могут отказать?! И все же...
береженого бог бережет
. Он взял Рашиду за локоть и повлек прочь из зоны
возможного поражения, разглагольствуя на ходу: — Мне не следовало быть
инфантильным дураком двадцать лет назад. Я полон раскаяния в своей глупости и
гордыне. Нужно было взять эту демоницу в жены. И испортить ей жизнь, как она
портит ее мне сейчас,
— Конечно, — согласилась Рашида. — Так и следовало поступить. Хотя ты и
без того не сделал жизнь мою медом.
— Коли уж мы здесь, — поспешно сказал Кратов, — может быть, погуляем между
этих чудес и диковин?
— У тебя назначено еще кому-то? — насторожилась Рашида.
— Нет! — Кратов замахал реками. — Клянусь чем угодно!
Они стояли у вросшего в тысячелетний гранит покореженного механизма, ни с
чем привычным и понятным не сходного. Табло над экспонатом утверждало, что оный
механизм был обнаружен четвертой марсианской экспедицией вскоре после их высадки
в Меридиаиии, извлечен из скальных пород и доставлен на Землю, где
продолжительное время соблюдался в архивах НАСА в обстановке строжайшей
секретности.
Вот видишь, — сказала Рашида. — Никто не любит выставлять напоказ
собственное невежество.
— Ничего в этой железяке нет такого, из-за чего следовало ее скрывать, —
возразил Кратов. — Да, разумеется, никаких других материальных следов внеземных
культур на Марсе больше не находили. Ни в Меридиании, ни в Умбре, ни в Море
Сирен. Ни тогда, ни сейчас, когда по Морю Сирен шастают дикие туристические
группы, а в Меридиании новобрачные устраивают групповые медовые месяцы... На
Марсе никогда не было цивилизации А эту штуку здесь потеряли стародавние
визитеры Галактического Братства во время промежуточного финиша или вынужденной
стоянки для ремонта...
— Разве трудно было уточнить? — вскинула собольи брови Рашида. — Кто, мол,
наведывался к нам на Марс и посеял свой агрегат?
— Да кто ж помнит-то?! — воскликнул Кратов. — Одно время Солнечная система
была как проходной двор. Кто здесь только ни побывал, не отметился! Нкианхи
были. Тахамауки практически не вылезали. Кристалломимов заносила нелегкая. — Он
вдруг оживился. — Лет этак пятнадцать назад мы с Фрицем Радау сделали привал на
Харибде Но не на той, что в системе Мирфака, а на той, что крутится вокруг
Электры Речь идет не об Электре из Плеяд, а о другой Электре. — Он почувствовал,
что сейчас окончательно запутается, и махнул рукой. — Ладно, не в том суть... И
у нас потерялся экскаватор-автомат. То ли у него самопроизвольно включился
задний ход. То ли я врубил да забыл... И он потихоньку убрел в заросли А
хватились мы его уже в полусотне парсеков, в глубокой экзометрии. Не
возвращаться же было! — Кратов конфузливо помотал головой. — Ох, и вставили же
нам клизму на плоддерпосте, семиведерную, с битым стеклом!.. Нет у нкианхов было
что-то иное. Не было им нужды скрывать свое невежество. Вообще трудно обвинить в
невежестве расу, открывшую способ проникнуть в экзометрию.
— Может быть, при этом они открыли и что-то еще, — не сдавалась Рашида. —
Но ЭМ-павигацию и ЭМ-связь они сделали всеобщим достоянием. А это
что-то
предпочли похоронить в своих архивах.
— Такое умозаключение настолько очевидно, что не может быть верным...
Зачем? Чтобы тысячелетиями жить в постоянном страхе разоблачения?! Неужели эта
случайная неувязка в спиринском инфобанке, который был им составлен, можно
сказать,
на колене
... и, не исключено, на чужом... заставит тебя усомниться в
честности и открытости одной из самых почитаемых галактических рас?!
— У всех есть свои скелеты в шкафах, — сказала Рашида.
— И черепа на полках, — засмеялся Кратов. —
А глаза-то косят!
— вспомнил
он старца Серапиона.
— У кого? — обеспокоилась Рашида.
— Не бойся, не у тебя. У нкианхов...
Перед ними на постаменте из розового мрамора располагался и функционировал
экспонат, известный как
Титанийская Модель
, он же
Объект ТМ
. В Тауматске он
находился уже лет сто, и все это время непрерывно действовал. В каковом
состоянии, по всей вероятности, пребывал и на протяжении долгих веков до того,
как был обнаружен среди руин исчезнувшей цивилизации Титанума. Энергию для
своего функционирования он черпал неизвестно откуда, неудобств от трения
бесчисленных деталей и воздействия атмосферы не испытывал. То есть являлся
практически вечным двигателем во плоти. Разобрать его и не пытались из понятного
опасения невозможности повторного запуска. Скопировать же, напротив, пытались
многократно и с равным неуспехом. Объект ТМ, несомненно, был уменьшенной моделью
чего-то еще более невообразимого и удивительного, о чем строились самые
фантастические догадки. Согласно одной из гипотез, означенная модель
воспроизводила в миниатюре скрытые, до сей поры неизученные и трудно поддающиеся
осмыслению внутренние механизмы планеты-артефакта Фипрволинауэркаф. Отсюда
следовало, что-либо прежние обитатели Титанума и являлись строителями оной
планеты, либо основательно ее устройство исследовали и ухитрились, в отличие от
людей, как понять, так и смоделировать. Дру1ая гипотеза утверждала, что взорам
первопроходцев Титанума явлена была действующая модель мироздания во всем его
многообразии и красе, со всеми значительными галактическими объектами и
инфостранственно-временными взаимодействиями. Вывод: cгинувшие прототитаниды
были цивилизацией поистине вселенского масштаба, знали мироздание как свои
предположительно шесть пальцев и потребляли Объект ТМ и ею не сохранившиеся до
возрождения Титанума аналоги в качестве глобусов. Или же в строительстве
указанного мироздания принимали живейшее участие, сохранив на память некоторые
рабочие наброски. В последнее Кратову, например, верилось с трудом, но у этой
гипотезы находились и более благодарные последователи...
— Почему она не накрыта колпаком? — требовательно спросила Рашида. — А
если я захочу потрогать?
— Да на здоровье! — хмыкнул Кратов. — Эта вещица несколько тысяч лет
провалялась в рухнувшем подвале так называемого Дома Эшеров под грудой
истлевшего хлама. Потом се
потрогали
ковшом тяжелого скрепера, да и гусеницей
тоже. Несколько десятков лет тому назад один из ее первых исследователей изнемог
рассудком в тщетных потугах понять и охватить. И во временном умопомрачении
прикоснулся к ней кувалдой. Как видишь, ей это не повредило
— Тогда, конечно, я ее трогать не стану — сказала женщина. — Что за
интерес это делать, если не будет ответной реакции?
— Прототитанидам нет дела до мелкого копошения муравьев на их могилах. —
размышлял Крдтов — Даже их механизмы игнорируют наше присутствие. Нас для них
попросту не существует. Наши временные пласты не пересекаются. Может быть,
потому Модель и неуязвима, что мы видим лишь ее npocтранственно-временную тень,
проекцию на нашу вселенную.
— Ты сам все это придумал?
— Угу. Прямо сейчас.
Рашида молча смотрела на мельтешащие деталюшки и вспыхивающие между ними
огоньки.
— Это как вызов нашему самолюбию. — наконец сказала она. — Чтобы мы не
мнили о себе слишком много. Это как усмешка мертвеца.
— Ты чересчур впечатлительна, — заметил Кратов. — На самом деле
прототитаниды вряд ли задумывались о нас. Как мы не забиваем себе голову
заботами о тех, что придет после нас. И куда, кстати, придет. Потому что это
будет уже не наш мир. Не наша вселенная И мы даже не в сипах придумать ей имя.
Не говоря уже о том, чтобы представить себе ее устройство. Наверное, даже
тектоны пасуют перед такой задачкой Да у них и без того полно хлопот...
— Плохая мысль собрать все это в одном месте А вдруг это фрагменты
мозаики, которую нельзя складывать? Вдруг ее нарочно разрушили и раскидали по
углам и закоулкам Галактики до нас те, кто знал, к чему это приведет? И однажды,
когда все квадратики и кружочки лягут на свои места, все и произойдет?
— Что — все?
— Ну, совсем все. — Нет, я не смог бы с тобой прожить всю жизнь, —
усмехнулся Кратов — Эти зловещие пророчества... Это мрачное созерцание теней,
отбрасываемых даже самыми светлыми предметами... С тобой кто угодно станет
мизантропом. А я по натуре безудержный оптимист
— Как давно ты гляделся в зеркало? — удивилась Рашида. — Оптимистов с
такой каменной физиономией не бывает.
— Ты никогда прежде не встречала живого оптимиста Вокруг тебя всегда
вращались унылые личности. Унылые от собственного несовершенства Отчаявшиеся
завоевать твое тело и душу личности. Только в таком окружении ты могла сиять и
ослеплять.
— Встречала, — возразила Рашида. — Его звали Стае Ертаулов.
— Пока он был оптимистом, он хватался за все юбки в пределах досягаемости.
Тебе будет неприятно это слышать, но ты была лишь одной из них. А уж потом...
как я понимаю... он мог быть либо один, либо с тобой. И ни с кем больше
— Кратов, — сказала Рашида. — Зачем ты хочешь сделать мне больно, Кратов?
— Вовсе не хочу. Я только пытаюсь превратить тебя в оптимиста. Этот мир не
так враждебен, как притворяется. Скорее, он равнодушен, что уже неплохо. И не
нужно выеживать все свои иголки, чтобы никому и ничему не взбрело на ум
причинить тебе вред. Правильнее будет дружески похлопать вселенную по плечу,
рассказать ей анекдот, и она охотно посмеется вместе с тобой.
— Бог знает что ты несешь, Кратов! — возмутилась Рашида. — Ты похлопаешь
вселенную по плечу, а она возьмет и отъест твою панибратскую руку! Вместе с
твоей глупой башкой, забитой анекдотами...
— Хочешь еще одну гипотезу о Титанийской Модели? — весело спросил он. —
Никакая это не модель. Детская игрушка, вот что это такое! Головоломка для
развития пространственного воображения. Если соберешь ее как нужно, она оживет и
замигает красивыми огоньками. Давным-давно лялька собрала ее и, как это бывает с
ляльками, утратила к ней всякий интерес. Забросила под кроватку в ящик с другими
игрушками и забыла. А головоломка до сих пор старается, работает и мигает.
Выказывает одобрение сообразительной ляльке...
— Ну тебя к черту, Кратов!
Они миновали стену, с точностью до царапин и сколов воспроизводившую фрески
из подземных лабиринтов Финрволинауэркаф. Кратов давно видел указатели и хотел
бы избежать свидания с этим местом в обширной экспозиции Тауматеки, но не
удалось... Сцепив зубы, он с трудом отвел глаза от зеленокожей трехглазой
русалки, что сквозь года, сквозь бездну тринадцати лет, посылала ему свою
неуловимую, зазывную и безумную улыбку. Он и не знал, что с тех пор кто-то
отважился повторить его маршрут. Не только повторить, но и доставить в Тауматеку
живые свидетельства того, что не все виденное им в недрах планеты-машины было
болезненным бредом...
Перед фресками стояли пятеро в открытых, сильно облегающих нарядах,
напоминающих акробатическое трико или комбинезоны для подводного плавания. О
чем-то негромко переговаривались — долетавшие обрывки фраз были непонятны и в то
же время удивительно знакомы. Рашида с тревогой сжала Кратову локоть, заглянула
ему в лицо:
Что с тобой, Костик?
Он не ответил, напряженно ожидая, когда
кто-нибудь из странных незнакомцев обернется. Словно уловив его мысли, один
обернулся — движение было нечеловеческим... иная пластика, иначе прилаженные
мышцы... хотя все остальное казалось неотличимым. Обычное лицо... едва заметная
сглаженность черт, неуловимо несхожий разрез глаз...
Иовуаарп.
— Вам нравится? — осведомился он, приветливо улыбаясь.
Кратову потребовалось значительное усилие, чтобы сбросить оцепенение.
— Не очень, — сказал он извиняющимся тоном, постаравшись придать своему
голосу естественную окраску. — Я не поклонник авангардизма.
— Авангардом это назвать трудно, — промолвил иовуаарп. — Этой картине,
точнее — оригиналу картины, что хранится в недоступном для посетителей месте,
почти пятьсот лет. Она старше, чем
Явление Христа народу
, не говоря уже о
Черном квадрате
Малевича или
Над городом
Шагала... Здесь написано
Пещерная
русалка
. Это неправильное название.
— А как правильно?
— Картина называется
Сон угасшего чувства
. И автор тоже известен.
— Наверное, это нетрудно будет исправить, — предположил Кратов.
— Разумеется. Это как раз тот случай, когда все можно исправить.
Иовуаарп коротко кивнул — движение выглядело немного птичьим. — и
присоединился к созерцающим фрески товарищам
— Самое время рассказать про Уэркаф. — проговорила наконец Рашида, до сей
поры озадаченно безмолвствовавшая. — Между прочим, и Торрент этого желает.
— Его интересует моя третья миссия, — горестно усмехнулся Кратов. — Первые
две общеизвестны.
— Вот и расскажи про третью миссию.
— Не хочу. Это было... фиаско
— Но никто не может все время побеждать!
— Если бы я побеждал хотя бы один раз из двух! Если бы...
— И что это был за странный разговор с этими эльдорадцамн? Так и мерещатся
подводные течения, второй и третий смыслы, какие-то туманные намеки на известные
лишь вам двоим обстоятельства…
— Во-первых, это не эльдорадцы, — сказал Кратов. — На Эльдорадо, хорошая
моя, живут такие же люди, как и мы с тобой. А это вообще не люди. Это иовуаарп.
и живут они у черта на рогах, в звездной системе Эаириэавуунс. И даже не пытайся
повторить это название с первого раза, у меня тоже не получалось...
— Я и не пытаюсь, — пренебрежительно дернула плечом Рашида.
— Во-вторых же, никакого подспудного смысла в этом диалоге не было. Как я
полагаю... Этот иовуачрп видел меня в первый и последний раз. Он ни о чем не мог
знать или даже подозревать.
— А было?
— Что — было?
— О чем знать и подозревать?
— Видишь ли... Есть обстоятельства, связывающие между собой планету
Финрволинауэркаф, бесконечно далекую от нее цивилизацию Иовуаарп и, э-э… меня. В
узких ксенологических кругах они хорошо известны По негласному соглашению сторон
широкой огласке не предаются, хотя никакой тайны не составляют. И
обстоятельства эти — болезненны Так, по крайней мере, было до недавнего времени.
Но диалог, коего безмолвным свидетелем ты стала, дает мне право заключить, что в
наших отношениях завершается некий этап
— Это хорошо или плохо?
— это естественно.
Тот случай, когда все можно исправить
… Картины
обретут свои настоящие названия и авторов. Искусствоведы будут счастливы
Популяризаторы ксенологии вздохнут с облегчением: им не нужно будет больше
изобретать фигуры умолчания. Иовуаарп смогут открыто гулять по планете Уэркаф
И.. все, пожалуй.
Ах, если б вновь
с пряжей клубок тот
минувшего нам намотать!
Если б ушедшее
вновь нынешним стало!
Остальное, увы, остается непоправимым. Рашида тихонько погладила его по
руке.
— Пойдем домой, Крагов, — попросила она. — Чем дольше мы бродим в этой
кунсткамере, тем мрачнее ты становишься. Скоро ты превзойдешь даже меня. Слишком
большой кусок твоего прошлого связан со всем этим...
— Я думал, что стану здесь перебирать яркие праздничные графин, со всякими
там лыжными курортами, тропическими пляжами и альпинистскими лагерями,
извиняющимся тоном сказал Кратов. — А получилось что-то вроде копания в затхлой
гробнице. Где из каждого угла на тебя таращатся столетние пауки. Да пыльные
мумии так и норовят свалиться в твои объятия.
— Ты умеешь очень красиво говорить некрасивые вещи, — заметила Рашида.
— Лучше я буду говорить тебе красивые комплименты.
— Начинай прямо сейчас.
Кратов призадумался. Кажется, он переоценил свои силы.
— Это непросто, — сообщил он. — Слова блекнут перед реальностью. И
давай-ка лучше выберемся на свет, а то мы, похоже, заблудились. Куда бы мы не
пошли, я всюду вижу перед собой этот левиафаний хребет.
— Так и должно быть, — заверила его Рашида. — Эта была очень большая
тварь. Она способна заполнить собой всю Тауматеку. Поэтому ее уложили колечками,
как рольмопс. — Она безразлично поглядела на какую-то звериную морду, нарочито
неряшливо высеченную из бурого песчаника. — Это что?
— Не знаю, — пожал плечами Кратов. — Откуда мне знать? Все же, кое-что в
этой Галактике происходит без моего участия...
Они снова брели по араукариевой аллее, с трудом раздвигая тугие струи
горячего воздуха. День перевалил за половину. Скоро жара должна была немного
спасть. И где-то в черной бразильской ночи их ждали неутомимые и неизбежные
жернова беспрерывного карнавала. С песнями и плясками. С самыми расстроенными
гитарами и самыми легкомысленными нарядами. С непременными вином и любовью.
Боязно было даже подумать об этом сейчас.
— Я хочу есть, — объявила Рашида лениво.
— Отними мышку у вон той спальной кошки, — так же размеренно ответил
Кратов. Рашида посмотрела.
— Это не мышка, — сообщила она. — И не крыска, если сделать поправку на
масштаб... Это пирожок. Надкушенный.
— Пойдем лучше на пляж, — предложил Кратов. — Я буду спать, уткнувшись
носом в песок. Ты будешь купаться и флиртовать с мулатами. Это для меня ты всего
лишь экзотическая южная красотка. А для них ты — белая славянская женщина,
загадочная душа и запретный плод. — Он помолчал, с некоторым напряжением собирая
воедино плавящиеся и растекающиеся мысли. — Там и поедим.
Истомившийся метарасист лежал у ног своего чудища, накрыв лицо шляпой. В
бессильно откинутой руке была зажата большая бутылка пепси.
— Я все же открою ему глубину его заблуждений, — мрачно сказал Кратов.
— Не смей, — устало обронила Рашида.
Она попыталась задержать Кратова, уцепившись за руку, но промахнулась и в
изнеможении села на травку.
Волочь ноги, Кратов приблизился к демонстранту. Откашлялся — реакции не
последовало.
— У тоссфенхов нет чешуи, — произнес он как бы между прочим.
Шляпа чуть сдвинулась, открывая печальный мутный глаз.
— Господи, еще один, — сказал метдрасист сиплым голосом.
— Кто — еще один? — не понял Кратов.
— Радетель за истину. — пояснил тот, прилагая усилия, чтобы сесть. — Что
вы все ко мне пристали? Не видите, человек хочет спокойно изжариться...
буквально полчаса назад явился один странный тип, отрекомендовался доктором наук
и потребовал убрать с моего прекрасно изготовленного фантома чешую. С какой это
стати я буду лишать его чешуи? Мне она двух бессонных ночей стоила! Я же его
собственными руками, как дитя любимое, холил и пестовал, генерировал и
отлаживал. В конце концов, я имею право на вымысел! Отнеситесь к этому как к
шаржу, как к метафоре, а не как к точной копии! Копиям место в Тауматеке... А
теперь еще и вы! — Он пригляделся. На его потном лице вдруг проступило выражение
гордой неприступности. — Впрочем, вам извинительно. Вы же оттуда, — он ткнул
пальцем в добела раскаленные небеса. — Или оттуда, — палец устремился в сторону
циклопических стен Тауматеки, — что, в общем, одно и то же. Чужелюб...
Кратов, кряхтя, опустился рядом с ним на землю.
— С чего вы взяли? — спросил он устало.
— В следующий раз, — мстительно произнес мета-расист, отодвигаясь, — когда
захотите слиться с толпой, позаботьтесь о гриме. Чтобы закамуфлировать свой
зеленый загар. И не забывайте потеть... как все нормальные люди.
— Что значит
наметанный глаз
! — сказала издали Рашида.
— Вы женщина этого человека? — спросил метарасист.
— Правильнее сказать: он мой мужчина.
— Глупо и опрометчиво.
— Это почему же?
— Потому что у вас не будет детей... — Мегарасист обратился к Кратову. —
Вам уже не так мало лет, любезный. Может быть, у вас есть дети?
— Нет, — покачал головой Кратов несколько обескураженно.
— И не будет. Вы слишком долго были вне Земли, чтобы думать о таких
простых вещах, как семья. Вы слишком долго общались с мужиками. Инобытие отбило
у вас охоту к продолжению рода, подавило самые естественные ваши инстинкты.
— Ну почему же... — Кратов начинал злиться, потому что понимал: он упустил
инициативу в этом идиотском диспуте.
Рашида вдруг залилась обидным смехом.
— Спроси-ка, есть ли у него самого дети! — подначила она.
— Какое это имеет значение? — отмахнулся метарасист.
— Еще и как имеет! Будь у вас дети, вы не валялись бы здесь, как экспонат
Тауматеки, не втиснувшийся в экспозицию. Вы бы занимались их воспитанием.
— Благополучие расы важнее...
— Да вы просто болван! — воскликнула Рашида. — Разве можно с вами серьезно
спорить? Анастасьсв вас не похвалит... А вот у нас будут дети, — объявила она. —
Столько детей, сколько я захочу от этого мужчины. С которым вы никогда и ни в
чем не сравнитесь... жалкий импотент.
— Рашуля, — сказал Кратов с укором. — Ты излишне раскована в своей
аргументации...
— Но он же глаз не может оторвать от моих ног! — продолжала буйствовать
женщина. — От его взглядов у меня останутся синяки на бедрах! Он просто завидует
тебе, и таким, как ты. Потому что ты большой и сильный. Потому что ты повидал
столько, сколько ему и не снилось, с его убогим воображением неудачника! Потому
что тебя любят самые красивые женщины Галактики!
Метарасист вдруг просветлел.
— Но вы тоже не потеете, мадам! — сообщил он торжествующе.
— Зато вас можно выкручивать, как тряпку, — фыркнула Рашида. — Только это
вам не поможет. Зорче глядите, сударь. Не то, не ровен час, проглядите, что еще
кто-нибудь вероломно не потеет втайне от вас... И, если уж на то пошло, не
мадам, а мадемуазель! Идем, Кратов. Мне не стало весело. А я говорила, что люблю
только радостные аттракционы.
— Хорошо, — сказал Кратов, вставая. Метарасист проводил их тусклым
взглядом.
— Мы победим, — выдавил он наконец, вскинул два растопыренных пальца и
снова лег, накрывшись шляпой.
— Что ты так набросилась на беднягу? — спросил Кратов, когда они отошли. —
В конце концов, у него есть право на нелюбовь к инопланетянам, ко мне... даже к
тебе!
— Да, это его право! Но как можно призывать к нелюбви других?! Я еще
поняла бы, увещевай он меня любить кого-то или что-то... но не наоборот! И
потом, — фыркнула она, — ты, профессионал, специалист по уговорам, выглядел не
слишком-то убедительно...
— Ты оказалась права, — вынужден был признать Кратов. — Я редко имел дело
с фанатиками. И, как правило, дело завершалось потасовкой. Потому и фанатик, что
не поддается уговорам... Но сегодня у меня нет настроения для рукопашной.
— Еще бы! Ты просто прихлопнул бы этого сморчка!
— Ты несправедлива. Ты совершенно его не знаешь. Быть может, это добрый и
душевный человек.
— это импотент! — запротестовала Рашида — Все фанатики — импотенты!
— Один мой знакомый называет себя фашистом. Хотя он, конечно же, никакой
не фашист, а овощ с того же огорода. Просто ему отчего-то приглянулось это
мерзкое слово... Это добрый и душевный человек, если его не задевать за больное.
— Вот-вот!
— И к тому же, у него куча детей от разных женщин.
— Ни за что не поверю!
— Ну так я вас познакомлю!
— И он сразу же начнет на меня пялиться бараньим взглядом и тайком от тебя
хватать за разные места... Все бесполезно, такова природа фанатизма. Никто от
хорошей жизни не станет делиться своей ненавистью с посторонними. Когда человек
живет плохо, он становится фанатиком. Когда народ живет плохо, возникает
фундаментализм. Но сейчас-то почти все живут хорошо!
— И какой же вывод?
— А такой, что у этого типа что-то неладно со здоровьем. И скорее всего —
с эндокринной системой. Вот он и злится на всех. на тех голых девиц — что они
могут себе позволить красиво лежать на травке голышом, но не захотят, чтобы он
прилег рядышком. На меня — что я одинаково хороша что нагая, что в одежде. —
Кратов промычал нечто утвердительное, — но иду мимо него с тобой, а не мимо
тебя с ним. На тебя — что ты не потеешь и плевать на него хотел... Но попробуй
он публично ненавидеть окружающих, ему ненавязчиво предложат отдохнуть и
полечиться. И уж никакого интереса к своей убогой персоне он не вызовет Вот он и
взъелся на инопланетян.
— Ну, инопланетянам и дела нет до его антипатий...
— Зато нам есть дело... То есть, конечно, нам с тобой как раз дела-то и
нет. Но вдруг кто-нибудь да и обратит на него неравнодушное внимание...
— Поверхностно, — сказал Кратов. — Неосновательно. Ничего ты не понимаешь
в хар-р-рошем, обстоятельном, замшелом фанатизме
— Ты много понимаешь!
— Немного, — согласился он. — На эту тему недурно было бы побеседовать с
покойным Олегом Ивановичем Пазуром. это был настоящий фанатик, не чета
нынешним...
— Он всех нас хотел похоронить тогда, — сказала Рашида с непонятной
интонацией.
— И все же ты пришла с ним проститься.
— И я его простила... Смотри-ка! — Рашида вдруг едко захихикала.
— Что, снова Торреит? — спросил Кратов, оборачиваясь
Возле метарасиста сгрудились блистательные иовуаарп и, деликатно
жестикулируя, что-то ему объясняли. Судя по всему, они пытались втолковать ему
отличия между его призрачным гадом и реально существующими тоссфенхами.
Метарасист стоял на четвереньках и затравленно озирался.
— Скажи мне, Кратов, — промолвила Рашида. — Вот мы с тобой бродим по этому
ужасному, знойному Рио. А перед этим рыскали по самой дикой сибирской тайге.
Завтра отправимся куда-нибудь еще...
— Завтра, после карнавала, мы проспим до обеда, — возразил Кратов, — а
потом двинем в музей Сантос-Дюмона, как ты и хотела.
— Не перебивай... Ты нашел меня, когда я хотела быть одна. Ты поманил
пальцем, и я прилетела, как девчонка на первое свидание. Ты потребовал, чтобы я
показала тебе последний известный мне приют Стаса...
— Насчет того, кто и кого нашел и поманил, вопрос спорный, — попытался
спорить Кратов без большой надежды на успех.
—... А потом взял подмышку, как куклу, и тащишь за собой по белу свету... И
я покорно исполняю нее твои прихоти и фантазии.
— Ты преувеличиваешь. Прихоти и фантазии в основном исходят от тебя...
— Но почему это? Почему ты нашел меня спустя столько лет, когда почти все
забылось? И почему я позволила тебе вить из себя веревки — я, о скверном норове
которой ходят легенды?!
— Во-первых, тебе это нравится. Тебе всегда этого хотелось. И сейчас ты
получаешь то, о чем мечтала эти двадцать лет. Разве не так?
— Вздор!
— А во-вторых...
— Ну, договаривай!
— Во-вторых — я не знаю.
— Я убью тебя, Кратов!
— Нет, в самом деле... — Он остановился, положил ей руки на плечи,
притянул к себе. — Я боюсь.
— Ты? Боишься? Разве такое возможно?! И чего же ты боишься, человек-танк?
— Я не понимаю того, что происходит. Я лишь могу предполагать. Какие-то
смутные догадки, какие-то гени... Я хватаюсь за любую соломинку. Я даже на
Торрента готов положиться Хотя, наверное, уж лучше бы я сел на кактус... Я
надеялся, что мне поможет Спирин. Кто знает, быть может, он и помог, только я
еще этого не понял... Я думал, что мне поможет встреча с тобой и со Стасом.
Потому что... загадка таится в том, что случилось с нами тогда, в экзомстрии.
— Загадка?! Но ведь все закончилось, все было ясно, все было ясно эти
двадцать лет!
— Это не было ясно ни единой минуты. И... я неточно выразился. Тогда, на
борту
гиппогрифа
, действительно все закончилось. А мы трое... нет, четверо...
покинули гибнущий корабль и унесли загадку с собой. Она в нас. И мы можем
разгадать ее, если соберемся вместе. Жаль только, что четверть ее невозвратимо
утрачена, унесена Пазуром в могилу.
— Ты так говоришь, и я тоже начинаю бояться, Костя...
— Может быть, я просто спятил, — принужденно засмеялся Кратов. — Может
быть, спятили все тектоны, что низвергли меня с небес на Землю-матушку. Может
быть, и нет ничего. Но... ты же все слышала сейчас, у Спирина. Нкианхи что-то
скрывают. А это значит: тектоны что-то скрывают. Или о чем-то не знают... если
такое возможно. И пытаются укрыться от своего незнания за ложью и
дезинформацией. И нас хотят уберечь от удара, который мы испытаем, когда вдруг
обнаружим, что есть кое-что, чего не знают даже тектоны! Представляешь, что с
нами будет, когда внезапно выяснится, что тектоны чего-то не знают?! — Он
зажмурился, на лбу проступили неконтролируемые капельки пота. — Я чувствую, что
скоро найду ответ. Найду его с вашей помощью. И до той поры, а уж тем более —
когда это случится, — лучше нам всем держаться вместе...
— Значит, Стас тебе нужен не потому, что ты хочешь ему помочь, а как один
из фрагментов рассыпавшейся мозаики?
— Опять про мозаику, — усмехнулся Кратов. — Которую раскидали по белу
свету от греха подальше... Да,
Стас мне нужен для этого. А заодно — и чтобы ему помочь.
— И меня ты просто держишь при себе, как собачку или кошку?
— Да.
— Чтобы я, однажды объявившись, никуда не пропала? И была под рукой в
нужный момент, когда придет пора собирать мозаику?
— Да.
— И поэтому ты развлекаешь меня днем, и спишь со мной ночью?
— Нет! Вот это — нет и нет!
— Костя... — всхлипнула Рашида. — Ты меня сейчас раздавишь... ты делаешь
мне больно... я нос расплющу о твою грудь!
— Э... гм... — послышалось неподалеку. Междометия звучали как бы смущенно,
хотя на самом деле это была фальшь от начала до конца.
Рашида резко отстранилась, и даже отступила на несколько шагов, нервно
поправляя сбившуюся прическу.
— Опять эти зрители, — проворчала она.
— Если вы обо мне, — заметил доктор социологии Торрент, как всегда,
похожий одновременно и на Дуремара, и на Паганеля, и на всех чертей сразу, — то
я подошел только что. В отличие от полутора десятков посторонних и совершенно
случайных наблюдателей в окрестностях. И если я понимаю, что это всего лишь
специфическая ваша манера сглаживать эмоциональный дискомфорт в общении со своим
сексуальным партнером, то они-то уж наверняка вообразят невесть что...
— Что случилось? — спросил Кратов грубовато.
— Вот вы злитесь, — промолвил Торрент укоризненно. — А я вам Ертаулова
нашел.
— Стаса? — ахнул Кратов. — Где он?!
— Скажите, господин Кратов, — уклончиво осведомился Торрент. — вы читали
бессмертный роман классика английской литературы Герберта Джорджа Уэллса
Остров
доктора Моро
? Или вы даже о таком и не слыхали?
— Слыхал. — ответил Кратов нетерпеливо. — Не читал. И кино не смотрел. А
зачем мне это?
— А вот зачем, — сказал Торрент.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Пришедший первым
— Ваш ход, мастер!
Кратов открыл глаза. Оказывается, он успел задремать за то время, пока
противник обдумывал, куда бы ему двинуть свои войска. И даже увидел какой-то
сон, припомнить который, конечно же, сейчас вряд ли смог бы.
— Я переместил Зеленого Колдуна на черное поле в секторе 1025, а Красную
Даму — на лужайку перед замком Трех Секретов, — любезно пояснил Шойкхасс.
— Сильный ход, — заметил Кратов. — Вы поставили меня в затруднительное
положение.
Слова были необязательны и пусты. Просто чем-то нужно было заполнить
образовавшуюся паузу.
— Тактика игры и заключается в том, чтобы беспрестанно ставить противника
в затруднительное положение.
— Скорее — это одно из многих маленьких удовольствий игрового процесса...
Шойкхасс выпростал из переплетения золотистых нитей, что образовывали
вокруг его тела некое подобие кокона, верхнюю конечность и нарисовал на своем
лице контуры улыбки. В ксенологии это именовалось корявым термином
мимиграфика
. Как и у всех тоссфепхов (экономя фонетические усилия, люди
величали их когда унижительным прозвищем
тоссы
, а когда ласковым
тосики
— в
зависимости от контекста), его яйцевидный, туго обтянутый молочно-белой
блестящей кожей череп начисто лишен был мимических мышц.
— В наших мирах Зеленого Колдуна чаще называют Дремлющим Богом, — сказал
Шойкхасс. — Кажется, у людей есть пословица: не будите спящего тигра...
— Собаку, — поправил Кратов. — Наши дома спокон веку охраняли
млекопитающие. Хотя, возможно, у какого-то из народов, населяющих Землю и
планеты Федерации, в пословице фигурирует именно тигр. Существовали нации,
которые боготворили тигров, а собак употребляли в пищу. Какая угроза может
исходить от бульонного мяса?.. К рептилиям же мы питали извечное недоверие.
— Вот как? — Длинный, оканчивающийся заботливо изостренным когтем палец
начертил вертикальные линии в тех местах, где у людей находились брови. — В
таком случае, вы и со мной должны чувствовать себя настороже.
— Так и есть. Разве можно чувствовать себя непринужденно за игровым полем
с таким соперником, как вы, советник Шойкхасс?
— Нельзя, — согласно покивал тот. — Я не позволю вам расслабиться.
Малейшая оплошность — и вы в Зоне Забвения.
Кратов покосился на Зону Забвения. Там уже прохлаждались две его фигуры —
боевой единорог и малый сфинкс.
— Ничего, — сказал он, — У меня еще есть в запасе дватрикстера.
— Один, — безжалостно напомнил Шойкхасс. — У вас остался только один
трикстер. Первого вы использовали позавчера, на Эфирном Поле.
— Да, я забыл...
— Вы не забыли. Вы просто решили проверить меня. Вы не доверяете
рептилиям. А мы ничего не слышали о млекопитающих вот уже несколько миллионов
лет.
— И тут явились мы...
— И тут явились вы.
— ...и все опошлили, — Шойкхасс стремительно очертил скабрезную ухмылку: он
неплохо знал земные анекдоты, а чувство юмора, хотя и достаточно своеобычное,
было у него почти человеческим. — Эволюция — дама капризная. Ей нет нужды всюду
следовать одним путем. Как и вашей Красной Даме...
— Кстати, и вашей Пурпурной Леди...
— На Земле динозавры вымерли, а рептилии деградировали. На Тоссханне все
сложилось иначе.
— А ведь наши миры так похожи!
— Просто удивительно... Поэтому мы оба здесь.
— Исключительно поэтому.
Это была удивительная беседа. Они обменивались куртуазными репликами,
цепляя одну за другую, нанизывая слово на слово, словно плели нескончаемое
кружево из малозначащих событий и образов. Как будто в этом гигантском,
совершенно пустом зале одновременно творилось две игры, и не разобрать было, где
прерывалась одна и продолжалась другая. Красная Дама перемещалась в меловой
период и приканчивала на корню стада ничего не подозревавших динозавров. Орды
Чингисхана огнем и мечом прокатывались по черным и белым полям, чтобы сгинуть
без следа в Зоне Забвения. Под высокими сводами порхало эхо экзальтированных
спичей Гитлера и Сталина, перемежаемое стуком фигур по игровому полю...
Шойкхасс, совсем по-человечески заложив пару конечностей (кажется, среднюю) за
спину, убрел в дальний конец зала, где за стрельчатыми окнами можно было видеть
медленно разворачивающийся внизу зеленовато-голубой шар в тонком ореоле
атмосферы. Кратов тоже оторвал седалище от кресла и неспешно обошел сложившуюся
композицию по периметру.
Бросить бы все к чертовой матери, вернуться на
стационар Протей
, залезть в горячую ванну... выпить холодного пива... уснуть и
видеть сны. И пускай Пурпурная Леди сама подкараулит Красную Даму в укромном
уголке Эфирного Поля и выцарапает ей зенки
.
— Однако же, неплохая мысль, — буркнул он под нос.
И пихнул эту распутную бабенку в пурпурной мантилье в сторону Трех
Секретов.
— Так, что у нас? — быстро спросил Моргенштерн.
— Пурпурная Леди скрадывает Красную Даму возле замка Трех Секретов, — с
трудом ворочая языком, сказал Кратов. — Зеленый Колдун прет к Свирели, как танк.
Боюсь, мой Дождевой Маг его упустил
— Я тоже этого боюсь... — Моргенштерн запустил пальцы под жидкую бородень
и почесал шею, — Наша прошлая домашняя заготовка себя не оправдала Чертов ящер.
А где вы оставили второго единорога и малого сфинкса?
— Единорог утомлен и жует сено в хлеву на ферме Двенадцати Сосен. А малый
сфинкс загадывает свои загадки призракам в Зоне Забвения.
— Ничего, — сказал Моргенштерн без особой уверенности. — Еще не все
потеряно, У вас ведь есть трикстер
— Но позиция не так плоха, чтобы пускать ею в ход.
— Мы и не станем этого делать... до поры. Мы что-нибудь придумаем... с
Дождевым Магом.
Моргенштерн поманил пальцем — к видеалу, воспроизводившему позицию, как ее
оставили игроки перед уходом на перерыв, подкатил когитр в необычной для такого
рода техники форме шара. Гроссмейстер прихватил его с собой прямо с Земли,
отказавшись от услуг местных кладезей мудрости
Бен Бецалель и его верный
маленький Голем...
— подумал Кратов. Натан Моргенштерн и впрямь походил на
легендарного пражского раввина — если бы тот вдруг оставил опасное баловство с
чернокнижием и на старости лет решил предаться радостям жизни Кратов постоял над
этой неразлучной парочкой, скептически обозревая мелькавшие на экране сценарии
поведения Дождевого Мага. По его скромному разумению, это был тупиковый ход
событий. Впрочем, сейчас он соображал настолько мало, что вряд ли годился
Моргенштерну не то что в советчики, а и в мальчики для подавания прохладительных
напитков. Поэтому он просто торчал позади, как декорация (а вернее сказать: как
большой, в натуральную величину, насквозь глиняный и очень тупой Голем),
усиленно моргая свинцовыми веками, и дожидался, пока не появится Урсула н не
заберет его в свои владения.
Урсула не запозднилась, молча взяла его за локоть и повлекла за собой. Они
шли пустынными коридорами
Протея
, и никто не попадался им навстречу. То ли все
были заняты своими делами, то ли сказано было не путаться под ногами, то ли по
локальному времени была глубокая ночь. Распахнулась белая дверь (
Повелитель
Туманов перемещается на белое поле
, — автоматически отметил Кратов), заботливые
руки подхватили его, во мгновение ока избавили от одежды, уложили — ложе было не
мягкое, и не жесткое, а в самый раз
Подождите, — попытался было протестовать
Кратов, — мне нужно поговорить с Данбаром
. Но сопротивляться Урсуле он был не в
состоянии и в лучшие времена.
Спаты
— просто прикрикнула на него эта колдунья
и легонько ткнула ладошкой в лоб. Как будто заботливо подтолкнула его, стоящего
на самом краю пропасти беспамятства.
И ему не оставалось ничего иного, как ухнуть в эту пропасть вниз головой.
Голова налита была чугунной тяжестью и прекрасно справлялась с ролью гири
Он закрыл глаза...
И тут же открыл.
По крайней мере, ему так показалось.
Но вместо Урсулы в изголовье уже сидел, аккуратно уложив пузо на колени,
директор
Протея
Фергус Данбар. Огромный и уютный, в окладистой русой бороде,
при располагающей к доверительным беседам лысине в венчике из пышных русых
кудрей, как всегда в ковбойке с закатанными рукавами и просторных джинсах на
помочах и с расстегнутой верхней пуговицей. И, как всегда, смотрел на него с
нескрываемым любопытством
— Однажды вы объясните мне, зачем ксенологу такие мышцы, — сказал он
— Никто не рождается ксенологом, — улыбнулся Кратов. — Как наши дела,
Фергус?
— Безнадежны, — отвечал тот с ангельской улыбкой
— Так же, как и вчера?
— И даже еще хуже
— Аминь...
Кратов пружинисто вскочил сразу на обе ноги Данбар слегка посунулся назад,
поглядывая на него, как на расшалившегося теленка, — и подошел к видеалу,
имитировавшему распахнутое настежь окно. Сквозь наивные ажурные занавесочки
пробивалось живое, теплое свечение плывшей под стационаром планеты. Полтыщи
километров до прекраснейших бескрайних лугов, поросших густой зеленой травой, до
изумительних лесных массивов с изобилием целительной хвои, до спокойных теплых
морей с прозрачными изумрудными водами...
— Материковая Аркадия, — сказал Кратов. Данбар привстал со своего кресла,
заглядывая ему через плечо.
— Угу, — согласился он. — Жемчужное море, Берег Русалок.
— Они назовут это по-другому.
— Да уж наверное...
— Я даже знаю как. Я видел их карты.
— Не надо, — попросил Данбар. — Не хочу я слышать эти названия... в
которых одни шипящие да свистящие.
— И не станет в Галактике планеты по имени Сиринга, — безжалостно
продолжал Кратов. — А появится планета по имени Хиуссоахасас.
— Прекратите, Констатин! — сказал Данбар. — Что за нужда вам травить
душу?!
— Азарт обостряет чувства, — промолвил Кратов. — А злость — сестра азарта.
— Не хватало, чтобы вы обозлились на целую разумную расу, — проворчал
Данбар. — Если бы разведчики тоссфенхов пришли сюда первыми, мы бы и слыхом не
слыхали про эту планету.
— Но они не пришли первыми. Они пришли одновременно с нами. И я не хочу
отдавать им Сирингу.
— А уж я — то как! — вздохнул Данбар.
— И я даже не могу как следует на них разозлиться!
— И я тоже.
— Вы нашли мне то, о чем я просил?
— Угу. — Данбар выудил из нагрудного кармана ковбойки кристаллик в золотой
оправке и перебросил Кратову. — У вас широкий спектр интересов. Я даже не
поленился и сам все это просмотрел. Ни одного упоминания о рептилоидах вообще и
тоссфенхах в частности!
— В середине XXI века человечество серьезно полагало себя одиноким во
вселенной, — пояснил Кратов. — Перед ним стояли совершенно иные проблемы.
— Счастливцы! — Данбар вздохнул еще горше. — Не ведать о тоссах и считать,
что есть какие-то проблемы!
— Ганс! — окликнул Кратов.
Долговязый, угрюмого вида драйвер в мешковатом комбинезоне и шелковой
куртке поверх всего (на спине был вышит беснующийся золотой дракон с вываленным
алым языком), остановился и спросил грубовато:
— Ну, чего еще?
— Поди-ка сюда.
Ганс утолкал руки в карманы и вразвалочку приблизился.
— Ну? — буркнул он без особенного радушия.
— Летал? — строго осведомился Кратов.
Драйвер внимательно изучал гладкую, без видимых изъянов, поверхность
потолка. Когда ему наскучило это занятие, он переключил внимание на пол у себя
под ногами.
— Я задал вопрос, — свирепо напомнил Кратов.
— Ну, летал, — чуть слышно проронил Ганс.
— Засранец, — энергично сказал Кратов. — Орел хренов. Из Галактики нешто
хочешь вылететь?
— Еще чего, — проворчал тот.
— И ведь вылетишь. И не то обидно, что вылетишь, хоть и драйвер ты, по
отзывам, не самый скверный. А то, что репутацию ты нам запятнаешь. Опачкаешь,
можно сказать, перед лицом партнеров по контакту все живые души, что есть на
Протее
, своим беспримерным раздолбайством.
Ганс уперся взглядом в дальний конец коридора, ничему не возражая.
— Садился? — продолжал дознаваться Кратов.
— Нет, — прошептал Ганс.
— Врешь
— Богом клянусь.. .
— Да ты в бога не веришь.
Драйвер обиженно вскинул подбородок:
— Я, блин-оладья, добропорядочный христианин, православный!
— Ладно, раб божий, — смягчился Кратов. — Где хоть летал-то?
— Где, где... — пробубнил Ганс. — Где всегда... над Аркадией.
— Еще где?
— Ну, еще над Огигией немножко.
— Тебя кто-нибудь видел? Я имею в виду — из патруля тоссов?
— Меня и наши, блин-оладья, не увидят, — горделиво заявил Ганс.
— А сам-то что видел?
Драйвер мечтательно прикрыл глаза.
— Красиво там... — промолвил он после продолжительной паузы.
— Это я знаю, что красиво. А как красиво? И что красиво?
Ганс снова зажмурился. Его обычно мрачная физиономия сделалась совершенно
детской.
— Очень красиво, — ответил он. — И все красиво.
— Иди уж, православный, — хмыкнул Кратов.
Драйвер с видимым облегчением нырнул в ближайшую дверь. Кратов посмотрел на
часы: до истечения тайм-аута ему оставалось сорок минут. А он уже отдохнул,
набрался сил, получил указания от гроссмейстера Моргенштерпа (вопреки ожиданиям,
тот все же придумал, как реанимировать увядшего было Дождевого Мага и усилить
позиции Пурпурной Леди), испортил настроение хулигану-драйверу и еще располагал
изрядным запасом свободного времени. Он не спеша двигался по коридору в сторону
гибкого переходника, соединявшего
Протей
со стационаром тоссфенхов (тот носил
гордое имя
Эштапсаптеокх
, что переводилось как
Закованный в угольно черную
чешуйчатую броню
и примерно соответствовало действительности). Навстречу ему
попалась стайка молодняка, в которой добрую половину составляли ксенологи,
значительная часть приходилась на долю резервных операторов, а остальные были
положительно незнакомы. Юнцы и юницы, как им и положено, галдели на все голоса.
Завидя Кратова, они почтительно приумолкли и расступились.
— На гильотину, доктор? — участливо спросил кто-то.
— На нее, родимую, — в задумчивости ответил Кратов.
— Как там единорог? Не отдышался еще после Грота Девяти Черепов?
— Да уж скоро отдышится Позади него прозвучало негромкое:
— Мягко вам грохнуться, доктор.
Кратов рефлекторно вскинул над головой два растопыренных пальца. И уже
свернув за очередной поворот, вдруг понял, что его проводили традиционным
плоддерским напутствием
Определенно, в этой Галактике ничего нельзя было утаить от
любопытствующих...
За поворотом его поджидал Том Ван Тендер, комиссар Звездного Патруля.
Стоял, заложив большие пальцы за широкий кожаный ремень, широко расставив ноги в
голубых форменных брюках, заправленных в высокие сапоги, соблюдая на
морщинистом, темном от
загара тысячи звезд
лице выражение полного равнодушия
— Вам бы платок на шею. Том, — сказал Кратов. — и два кольта за пояс. А
вместо шлюза позади вас хорошо смотрелся бы добрый салун, с выпивкой, девочками
и мордобоем.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Вам Тендер. — И, если можно, звезду шерифа
на грудь. Мне об этом уже говорили.
— Кто же это такой проницательный? — сдержанно изумился Крагов.
— Вы, сэр.
— Возможно... Что-то случилось, Том? — Можно сказать и так. Мы засекли
два легких катера тоссов. что намеревались снизиться ниже контрольной
зоны над Огигией.
— И, разумеется, сбили, — понизив голос, предположил Кратов.
— Нет, сэр, — невозмутимо возразил Ван Тендер. — это запрещено уставом
Звездного Патруля и протоколом о всеобщем моратории на углубленные исследования
планеты Сиринга от десятого марта сего года. Мы воспрепятствовали нарушению
контрольной зоны посредством вытесняющего маневрирования, а после известили об
инциденте командора Шхеактэушха и советника Шойкхасса. Я счел, что и вам будет
небесполезно знать об этом... в вашей игре.
— Вы поступили правильно, комиссар, — с чувством сказал Кратов.
— Благодарю вас, сэр.
Кратов испытующе поглядел на комиссара
— Послушайте, Том, — сказал он. — А как там наши драйверы — не пошаливают?
Ван Тендер выдержал красноречивую паузу.
— Пет, сэр, — наконец ответил он, не моргнув глазом. — Такое вряд ли
возможно. Наши драйверы относятся к заключенным соглашениям и протоколам со всей
возможной ответственностью.
— Разумеется... — брюзгливо сказал Кратов и повернулся, чтобы уходить.
— Мягко вам грохнуться, сэр, — с чистым сердцем пожелал ему Ван Тондер.
И ты, Брут
, — подумал Кратов, салютуя двумя распяленными пальцами.
Уже возле самого шлюза, за которым заканчивалась территория Федерации и
начиналась нейтральная зона, его встретил директор Данбар. К его обычному наряду
довольно неожиданным образом добавился галстук.
— Доктор Кратов, — сказал он значительным голосом. — Разрешите
представить вам наших гостей с Земли.
И совершил рукой изысканный жест в сторону двух незнакомцев, что без
большой храбрости выглядывали из-за его широкой спины.
— Шлыков, Герман Александрович, — поклонился, выходя на свет, невысокий,
ухоженный, весь составленный из разнообразных округлостей молодец, примерно
одних с Кратовым лет. Его безукоризненный кремовый костюм слабо гармонировал с
рабочими интерьерами
Протея
. Длинные светлые пряди гладко зачесаны назад, на
лице застыла благожелательная улыбка. — Я представляю информационное агентство
Пданетариум
. Это одно из крупнейших агентств Федерации...
— Ева-Лилит Миракль, — бесцеремонно прервав его, назвалась худая,
угловатая девушка в бесформенном длинном свитере из разнопестрой пряжи, из-под
которого торчали голые острые колени (на правом колене имела место свежая
ссадина). Черные проволочно-жесткие волосы были всклокочены и, кажется, неважно
вымыты. Запавшие черные глаза глядели неприветливо и настороженно. Над большим
ртом без следов помады топориком нависал огромный для такого узкого личика нос.
Голос был хриплый, как бы простуженный. Рядом с лощеным Шлыковым эта девица
смотрелась сущей ведьмой. — Информационное агентство
Экстра-Террестриал
. — При
этом имени Шлыков состроил едва приметную брезгливую гримасу. — Знаете такое?
— А как же! — соврал Кратов. — Добро пожаловать, — прибавил он без
особенного энтузиазма.
— Человечество проявляет большой интерес к событиям вокруг Сиринги, —
сказал Шлыков. Похоже, он загодя приготовил этот спич. — Наше здесь присутствие
тому порукой.
Планетариум
в моем лице желал бы получить эксклюзивную
информацию из первых уст. Как вы знаете, на Земле по-разному относятся к тому,
что происходит в межзвездном эфире. Наша цель — убедить их, что люди, работающие
в Галактическом Братстве, не забывают и об интересах родной планеты...
— Пожалуй, на этом наше знакомство с доктором Кратовым прервется, —
вмешался Данбар. — Сейчас он направляется на очередной раунд переговоров с
представителями наших коллег тоссфенхов. А уж вернувшись, ответит на ваши
вопросы со всей присущей ему откровенностью.
— А можно мне с вами? — насморочным басом спросила Ева-Лилит.
— Нет, нет, — поспешно сказал Данбар, опережая изготовившегося было
продемонстрировать
присущую ему откровенность
Кратова. — Сейчас мы с вами
посетим смотровую площадку, где можно полюбоваться красотами Сиринги в
натуральных цветах и объемах,
Кратов кивнул журналистам и набрал на кодовой панели длинную комбинацию из
символов графического астролинга Диафрагма люка бесшумно разошлась, открывая
проход в нейтральную зону
— Константин, — сказал ему вдогонку Данбар — Мягко вам грохнуться
— Сильный ход, — сказал Шойкхасс раздумчиво — За ним чувствуется большой
опыт и глубокие познания в комбинаторной теории. Наверняка за этим стоит
господин Моргенштерн...
— Вы знакомы? — спросил Кратов, уходя от прямого подтверждения
— Заочно Лет восемь назад мы даже сыграли одну партию по ЭМ-связи. Это
было прекрасно и чрезвычайно утомительно На каждую транспозицию уходило по
два-три заката.
— Я не покажусь бестактным, если полюбопытствую об исходе той игры?
— Мы прекратили партию где-то на середине Каждый из нас полагал, что его
позиция ведет к успеху К тому же, мы оба довольно откровенно применяли тактику
блефа — а это требует чрезвычайной осмотрительности и предполагает личный
контроль за ходами оппонента — и уже запутались, кто и где сплутовал Эти игры по
галактической сети — весьма дорогое удовольствие.
— А как у нас обстоят дела нынче? Ведь вы, я полагаю, не отказались от
блефа раз и навсегда?
Шойкхасс нарисовал саркастическую улыбку, как он ее понимал, один уголок
рта приподнят, другой опущен
— Тактика блефа строится на убеждении противника, что никакого блефа нет и
в помине Угадайте с двух раз, что я отвечу на ваш вопрос?
Кратов хохотнул.
— И примите к сведению, что к моменту отказа от продолжения партии у
каждого из нас на руках было по меньшей мере четыре трикстера, — продолжал
тоссфенх. — Какой нормальный гроссмейстер в здравом уме станет вести честную
игру с такими фигурами?! У нас же с вами, как мне представляется, не больше
одного. Или я ошибаюсь?
— Тактика блефа предполагает, что я с пеной у рта пущусь заверять вас в
вашей прозорливости, — резвился Кратов.
Рептилоид навис над игровым полем. Все три пары его рук раздумчиво
шевелились над замком Трех Секретов.
— Что вы замышляете, мастер? — рассуждал он. — К чему эти эволюции вашей
Пурпурной Леди? Ведь это же цвета ей явно не присущие и не подобающие...
— На этом и строится комбинация, содержание которой я вам не открою ни за
какие коврижки. Вам же знакомо неудержимое влечение к контрастам, если угодно —
к катахрезам и оксюморонам. Раса тоссфенхов никогда не питала пристрастия к
зеленому и голубому. Ваши цвета — красный и песочно-желтый. Цвета тоссханпских
ландшафтов и растительности. На Уссхесайсе и Эссиухше, как мне известно,
примерно та же затейливая гамма...
— Вы прекрасно осведомлены о будничных реалиях наших миров.
Кратов едва удержался, чтобы не брякнуть:
Благодарю вас, сэр
.
— Это моя работа, — скромно заметил он.
— Я слышал, что у людей предпочтения все же не в пример шире, — сказал
Шойкхасс. — Закутанная в хлорофилловую вуаль Земля. Красный Марс. Черная Венера.
Желто-зеленая Амрита. Серо-стальной Титанум. Пепельная Магия и дождливо-голубая
Эльдорадо... Люди способны привыкнуть к любому небу и любой тверди. Страсть к
разнообразию и боязнь рутины — в их крови. Красного, кстати сказать, цвета...
Отчего же они так рвутся заполучить еще одну Землю? Или с той, первой, у них
неладно? Она неизлечимо больна, и людям необходимо привычное глазу, заранее
обустроенное местечко для отступления?
— Ваши информаторы преувеличивают недуги моей родины. Земля не так
благополучна, как нам хотелось бы По кризис, кажется, миновал, и планета на пути
к выздоровлению. Серо-желтые пятна лишаев-пустынь возвращаются в естественные
пределы, а в перспективе должны и вовсе исчезнуть. Я и сам вырос среди степей и
песков, но сейчас там, где прошло мое детство — зеленые сады. Что же до еще
одной Земли... Сиринга и вправду похожа на Землю. И мне больно было бы думать,
что этот прекрасный мир кому-то придет в очень умную голову перекроить по своему
усмотрению. Содрать с него одежды из зеленого шелка и напялить грубый красный
балахон.
— Вернее было бы сказать: красные доспехи рыцаря... Нас не страшат долгие
и тяжкие труды, если они ведут к ослепительной цели. В этом заключен
удивительный парадокс нашего менталитета. Вы должны знать, что три наших мира
давно и серьезно перенаселены. Чего не скажешь о мирах Федерации... Побывайте на
Тоссхапне, где зародилась наша раса. И вы увидите, на какие чудеса
изобретательности способен разум, чтобы отвоевать себе жизненное пространство.
Посетите Эссиухш, чтобы узнать, с чего мы начинаем и куда придем. Тоссфенхи —
терпеливая и трудолюбивая раса. Но мы не питаем страсти к перемещениям в
пространстве.
Мы домоседы. Иное дело — вы, люди. Темпы вашей галактической экспансии
достойны уважения. Они поражают и кое у кого вызывают настороженность. Подумать
только: расстояние от Земли до Тайкуна, ее удаленнейшей колонии, составляет
тридцать тысяч световых лет! Ваши корабли носятся по просторам вселенной, как по
волнам маленького внутреннего моря! Прыжок с одного края мироздания на другой
для вас обычное дело, каботаж! Что вам Хиуссоахасас? Так, случайная находка,
сколько их еще будет? Он даже не слишком выгодно расположен, в стороне от
излюбленной вашей трассы Земля — Титанум. Между тем, с нами все обстоит иначе.
Мы ждали эту планету. Мы вычисляли ее и целенаправленно искали. Пригодная для
обустройства и заселения планета в каком-то десятке светолет от метрополии — это
сущий дар богов нашей неспешной, основательной в поступках расе...
— Я размышлял на эту тему в минуты досуга, — кивнул Кратов. — Быть может,
мы с вами, уважаемый советник, играем не в те игры. Чем строить друг другу козни
на Эфирном Поле да загонять иллюзорные фигурки в Зону Забвения, не лучше ли нам
обсудить некий совместный взаимовыгодный проект, в котором тоссфенхи бы
выступили управляющим началом, а люди — движущей силой?
Шойкхасс подрисовал своим глазам иронический прищур.
— Вы предлагаете сделку? — спросил он.
— Ничего дурного в том не вижу.
— Я что-то упустил в игровой позиции? Мне она не кажется проигрышной для
вас... в настоящий момент
— Я и не собираюсь капитулировать. Более того: я абсолютно уверен в
победе, потому что вы еще не знаете силы моего трикстера.
— Да знаю я! — рептилоид сразу четырьмя руками совершил отметающий жест.
Что недвусмысленно указывало на его внутреннее волнение.
— Скажем, мы могли бы силами нашей Звездной Разведки в обозримые сроки
найти планету, целиком отвечающую вашим представлениям о благополучии, в
пределах разумной досягаемости для ваших колонистов, и передать цивилизации
тоссфепхов... на необременительных для обеих сторон условиях.
— Планетарная концессия?
— Она самая И даже с правом выкупа имущества, сиречь планеты, спустя
некоторое время.
— И что же это будет за срок?
— Скажем, тысяча земных лет... или вдвое меньше. Как договоримся,
— В чем же ваша выгода?
— Скажем, две сотые части добываемого сырья.
— Это все?
— Обучение наших специалистов вашим технологиям терраформирования.
— Допустим. Что еще?
— Клянусь хвостом святого Итсеасша — практически все!
— Вы даже посвящены в тайны нашего пантеона, — одобрительно покачал
матовым черепом Шойкхасс. — И кажется мне, я знаю, о чем идет речь.
— Это секрет полишинеля. Разумеется, о Паворе.
— Вы так и не решились начать его колонизацию сами?
— Ну, права на Павор заявлены надлежащим образом и давно утверждены. Эта
планета наша со всеми се потрохами... а мы до сих пор не ведаем, что у нее за
потроха. Руки не доходят.
— Руки не доходят — или опасаетесь прокола, как на Псамме?
Кратов помолчал, внимательно разглядывая лицо-маску рептилоида. Тот даже не
пытался придать окостенелым чертам хоть какое-то выражение.
Кажется, в этом
уголке Галактики все знают о моем плоддерстве...
— И это тоже, — сказал он наконец. — Мы вложили в Псамму диких размеров
средства, которые пошли прахом. Но у Павора есть громадное преимущество, он
необитаем.
— Значит, там есть проблемы с атмосферой?
— Не более существенные, нежели на Уссхесайсе двести лет назад...
— Неплохо. Вы сбываете с рук повисший мертвым грузом мир, получая с того
постоянный доход натуральными продуктами и технологиями. Взамен вам достается
любезный вашему сердцу
голубой ряд
, да еще рычаг для политического контроля
над целой цивилизацией.
— Мы никогда не злоупотребляли политическим контролем. Такого рода рычаги
не созданы, чтобы ими баловались.
— Это правда. Даже когда на Ггейгтуу сменился режим правления, вы не
напомнили о своих правах: на две их лучших планеты. А спокойно продолжали
получать свой процент...
— Вот видите, мы — расчетливые и сдержанные партнеры.
— Это и есть ваш второй трикстер, о котором вы оговорились в прошлую нашу
встречу?
— Скажем так: это один из моих вторых трикстеров.
— Буду с вами откровенен. Меня вполне устроила бы такая сделка. Меня — как
состоятельного аристократа, обладателя значительной недвижимости как на
Тоссхапне, так и на Уссхесайсе. Еще одна планета не изменит моего имущественного
и сословного положения. И я не имея права объявить о согласии с ходу, отложу его
оглашение до следующего раза. Мне тоже нужно посоветоваться со своими
консультантами... — Шойкхасс поиграл пальцами возле висков, будто раздумывая,
какую же ему мину обозначить на сей раз. И, наконец, изобразил узенькие лукавые
глазенки. — Ну, а если я предложу такую формулу: концессия на Павор — одно, а
спор за Хиуссоахасас — другое? Давайте отделим пиво от мух. Ведь мы, как и вы,
тоже непрочь выйти из этой ситуации с двумя мирами в кармане вместо одного!
Будете ли вы огорчены настолько, что откажетесь от. дальнейших переговоров о
Паворе?
— Я буду огорчен, — мрачно сказал Кратов. — Но, конечно же, не настолько.
Не стану же я, в самом деле, шантажировать целую расу!
— На это я и рассчитывал. — Пальцы Шойкхасса изобразили лукавую ухмылку. —
Но, дабы эта психологическая пилюля не показалась вам чересчур юрькой, напомню:
не я принимаю окончательные решения. Возможно там, наверху, решат, что... э-э...
голубь в небе не так хорош, как чижик в руках.
— В небе положено быть журавлю, — поправил Кратов.
— А в руках — просто чижик, или таки чижик-пыжик? Я не настолько сведущ в
земной фауне, как желал бы.
— Воробей, — мстительно добавил Кратов — Чижик-пыжик занят иным. Пьет
водку.
— А, помню! — оживился Шойкхасс. — Пьет, а как же! Из фонтана, кажется...
Но вернемся же к игре. Мне не нравятся ваши маневры возле моих фаворитов. Не
затем ли вес это затевается, чтобы отвлечь мое внимание от каких-то еще более
неприятных интриг в удаленных секторах? Вроде Двенадцати Сосен или Вулкана
Страстей? Не несется ли кто наперерез моему Зеленому Колдуну из области Теней
Прошлого? Или... — он сплел сразу двадцать своих пальцев над головой в некое
подобие
кошачьей колыбельки
, — уж не придумали ли вы, как выпростать своего
боевого зверя из Зоны Забвения?!
— А разве такое возможно? — спросил Кратов самым бесхитростным тоном.
— В этой игре возможно все, мой друг... — Тоссфенх разогнулся и встретил
Кратова прямым взглядом — глаза в глаза. — Вот сейчас я сделаю очередной ход,
который поставит вас в тупик... а в это время какой-нибудь из бесчисленных ваших
кораблей наткнется на точно такую же планету... как вы это называете...
голубого ряда
. Хотя правильнее было бы говорить:
зеленый ряд
. Ведь вы души
не чаете в хлорофтле, это фундамент вашего метаболизма... Так вот: наткнется ваш
разведчик на эту планету-близнец и беспрепятственно предъявит на свою находку
право
пришедшего первым
! И окажется перед вами на весах целых две планеты
голубого ряда Как поступите вы тогда? Пожертвуете ли вашими убеждениями?
Отдадите нам Хиуссоахасас, чтобы поскорее заняться тем, что само идет в руки?
Или продолжите эту изнурительную игру в Пришедшего Первым?
— Послушайте, советник, — осведомился Кратов. — А у вас самого — сколько
трикстеров в загашнике?
— Марк, все материалы по Павору — мне на ладонь, и очень быстро!
— Через полчаса, — сказал торговый атташе Марк Ларокк, кругленький,
лысоватый и немного пучеглазый
— Хорошо. Я буду у Урсулы. А если она к тому времени меня убаюкает —
положите в изголовье.
— Есть сложности, — вздохнул Ларокк, уложив руки на пузике. — Павор по
праву
пришедшего первым
является собственностью частной компании.
— Разве его нашла не Звездная Разведка?!
— Увы, звездоходы не вездесущи... Первыми на Павор набрели вольные
охотники из
Гала-Никель
. Кратов обхватил голову обеими руками.
— Это как раз та проблема, которой мне сейчас недоставало для полного
счастья, — объявил он.
— Если хотите, я займусь ею, — предложил Ларокк.
— Хочу, — сказал Кратов. — За тридцать процентов агентского
вознаграждения.
— Мне и двадцати достаточно. Я окручу эту парочку из спортивного интереса!
— Тихо, тихо, — Кратов сделал предостерегающий жест. — Тоссы еще не
подтвердили своего энтузиазма.
— А куда они денутся! — пренебрежительно фыркнул Ларокк.
— Марк, вы что-то знаете? — насторожился Кратов. — Я имею в виду: что-то,
чего не знаю я, но знаете вы, и еще тоссфенхи?
— Вы тоже могли бы знать, если бы углубленно занимались мониторингом
сырьевых ресурсов... Когда парни из
Гала-Никель
набрели на Павор, то поначалу
прыгали до потолка, а чуть позже желали бы лечь на грунт. На планете
подтверждено около двухсот открытых месторождений трансуранов, в числе которых
чрезвычайно редкие элементы, например — нептуний, и даже лукашиний и шаламовий в
форме устойчивых изотопов. А что творится в его недрах, одному богу известно,
— Кажется, я сболтнул советнику Шрйкхассу лишнее, — проворчал Кратов. —
Павор вполне пригодится нам самим.
— Подождите, я не закончил. В
Гала-Никеле
сразу поняли, что в одиночку
такое чудище не разработают. А держать его в кармане для коллекции экономически
неэффективно. Они объявили вначале закрытый тендер на долгосрочную аренду
Павора, потом открытый — о котором маркетологи Тоссханна просто обязаны знать —
но, видать, пожадничали, и в результате остались ни с чем. Вдобавок, Звездные
Разведчики очень удачно для Федерации и самым роковым образом для
Гала-Никеля
набрели на Сильван, который меньше Павора, ближе к накатанным магистралям и
обладает слабой кислородосодержащей атмосферой, после чего акции Павора упали
практически до нуля. Я думаю.
Гала-Никель
немного покочевряжится для вида, но
согласится. За скромную арендную плату в один процент.
— Я запросил два процента.
— И правильно сделали. Один процент — это пространство для торга, да и
наши с вами комиссионные.
— Сорок процентов комиссионных ваши, — сказал Кратов, — и оставьте все
материалы по Павору у себя.
— Отчего вы не пьете, Константин? — спросил Шлыков, поднимая к свету
шарообразный бокал. — Это лучшее красное вино урожая 133 года.
— Мне сейчас нужны кристально ясные мозги, — сказал тот. — И я даже не
знаю, где такие взять.
— Bы противник алкоголя?
— Скажем так: не самый ярый поборник. В большинстве житейских ситуаций
предпочитаю пиво. Хотя несколько раз... — Кратов поперхнулся, углядев в масляных
глазках журналиста охотничий блеск. — Ну уж нет, — усмехнулся он. — Я скорее
разоткровенничаюсь перед советником Шойкхассом, нежели перед Вами!
— И напрасно. Живая черточка в забронзовелом облике не помешает.
— Ну, я неподоходящий объект для публичного интереса.
— А кто же тогда подходящий?
— Если вы пробудете на
Протее
еще декаду, я представлю вас Шойкхассу.
— А, этому ящеру... Поймите, Костя: моей аудитории неинтересны ящеры. Ну
что любопытного может быть в инопланетянине?! То, что у него чешуйчатая кожа и
четыре руки?..
— У тоссфенхов нет чешуи, — терпеливо возразил Кратов. — Их эпидермис
напоминает прекрасно выработанную искусственную крокодиловую кожу. Например,
производства фирмы
Кастро Кокодрилсс Кубанос
. И у тоссфенхов шесть рук. И две
ноги.
— Да хоть двадцать, — отмахнулся Шлыков. — Это банальное преумножение числа
сущностей сверх необходимого. Уильям Оккам, четырнадцатый век. Куда более
занятно выглядит сам конфликт, в эпицентре которого мы находимся. Ваши прогнозы?
Возможно ли вооруженное противостояние между людьми и ящерами?
— Ах, вот оно что... Вы соскучились по театрам военных действий? Пепел
Хемингуэя стучит в ваше сердце?
— И соскучился, — согласно покивал Шлыков. — И пепел стучит. Место
журналиста — рядом с паленым мясом. Это тоже трюизм, но ничего более свежего в
нашем ремесле еще не изобрели. Вы хотите, чтобы на вас обращали благосклонное
внимание?
— Хочу, — честно признался Кратов.
— Вы хотите, чтобы простые обыватели, попирающие земную поверхность и
никогда от нее не отрывавшиеся, с сочувствием отнеслись к плодам ваших трудов?
— Просто мечтаю.
— Ну, так поймайте их на крючок, возбудите в них интерес. Напрасно
рассчитывать на сочувствие, если у вас тут ничего не происходит. Я торчу здесь
уже сорок восемь часов, а никто никому далее в морду не дал! Этот ваш шериф...
комиссар Ван Тендер... суконным языком, с самой постной физиономией, какую
только можно себе вообразить, рассказал мне, что на прошлой декаде патруль
ящеров едва не сбил нашего летчика. Подхожу к означенному летчику...
— К Гансу, небось? — ухмыльнулся Кратов.
— К нему самому. Спрашиваю: ну как ты? Небось, пальцы тянутся к гашетке —
свести счеты с обидчиками? А он: какие еще, блин-оладья, обидчики? Это вы,
блин-оладья, о ком? О ящерах, говорю, о рептилоидах. А он: это где вы тут видели
ящеров? Ну как же, говорю, а тоссы разве не ящеры?! А он: какие же они ящеры,
когда мы с ними, блин-оладья, пиво пьем в нейтралке, да анекдоты о феминах
травим? Кратов засмеялся.
— Да уж, — сказал он. — Когда руки заняты банкой пива, стрелять
несподручно.
— Я его спрашиваю: но ведь что-то тебе в них наверняка не нравится! А как
же, отвечает, есть у них одна паскудная особенность. Какая же? Рук, говорит,
много, в покере легче мухлевать!
— Что же вас удивляет и злит?
— Я не понимаю драматургии конфликта, вот что!
— Да нет здесь никакого конфликта!
— Как же нет?! Две могущественные расы соперничают за право обладать целой
планетой. Переговоры зашли в тупик. Воздушное пространство планеты, ставшей
яблоком раздора, патрулируется самым жесточайшим образом. Это ли не конфликт?
— Ну, допустим, если вам так нравится…
— Тогда где же накал страстей? Где противостояние? Где скрытые пружины,
интриги, драка бульдогов под ковром? Пиво они, видите ли, пьют в нейтралке...
— Должен вас разочаровать, Герман, — сказал Кратов. — Все вами
перечисленное, безусловно, присутствует в той или иной форме. Но только, если
угодно, в более цивилизованной. Не обижайтесь, но ваши сведения о ситуации
вокруг Сиринги настолько поверхностны, что я даже не знаю, как их с вами
обсуждать. Это не ваша вино, это общая и извечная беда вашего цеха. Вы не
владеете материалом. Кстати, кто вас сюда пригласил?
— Вам не приходит в голову, что мы сами могли заинтересоваться тем, что
здесь творится? — напыжился Шлыков.
— Могло бы прийти, если бы прилетели вы один. Или эта страшная девушка...
не к ночи будь помянута.
Но не оба вместе. Я не сведущ в рейтинге информационных служб, но такое
ощущение, что ваши фирмы находятся на разных его концах.
— Так и есть, — подтвердил Шлыков. —
Планетариум
— старинное и уважаемое
агентство, основанное еще в прошлом веке и располагающее сетевыми узлами на всех
планетах Федерации. Что же до
Экстра-Террестриал
, то это мелкая контора,
которой десяток лет от роду, и специализируются они на низкопробных, бульварных
сенсациях...
— Вы не ответили на мой вопрос.
— Ну, хорошо: пригласил нас директор Данбар. Обещал много интересного и
неожиданного. Похоже, что обманул... Вы все правильно понимаете. на Земле девять
человек из десяти, а то и больше, даже не подозревают, что существует такая
планета Сиринга. Из тысячи лишь один знает о тоссфенхах. И единицы смогут внятно
объяснить, зачем нам нужно Галактическое Братство. Вы со своими эфирными
прожектами оторвались от Земли невероятно далеко, и уже не замечаете того, что
там у нас, внизу, творится и что нас действительно волнует. Я мог бы сейчас
болтать с доктором Феррисом о его проекте регенерации тихоокеанских глубин. Или
пытать кого-то из
Джакартской пятерки
насчет третьей генетической революции.
Или взять карт-бланш и смотаться в Канаду к антропологам с их людьми-2. Вместо
этого я сижу здесь, за триллионы километров от своей семьи, в крохотном неуютном
баре, пью вино, которое сам же и привез, и не могу понять, кой черт меня сюда
занес.
— А директор Данбар не уточнял, какого рода ожидаются неожиданности?
— Неплохой каламбур, — сказал Шлыков. — Нет, не уточнял... Знаете, на что
похоже это ваше космическое сооружение?..
— Стационар, — подсказал Кратов.
— ...этот ваш стационар? Ни на какой форпост науки и культуры он не похож,
не надейтесь. А похож он на более или менее отлаженный механизм, где все детали
и узлы подогнаны, хорошо смазаны и вертятся, как ему, механизму то есть, нужно.
Что в особенности отвратительно... Какие-то типы с озабоченными рожами
появляются в коридоре неведомо откуда и спешат неведомо куда. Куда ни загляни —
светятся какие-то дурацкие экраны, на которых непонятно что. Вот сейчас поздний
вечер, а в баре — ни единой живой души...
— Спасибо, — сказал Кратов.
Дверь бара бесшумно распахнулась, так же бесшумно вкатился торговый атташе
Ларокк и пробрался в дальний угол, откуда тотчас же начал делать Кратову
непонятные знаки и строить зверские гримасы.
— Один нормальный человек, — продолжал сетовать Шлыков. — Этот летчик...
Ганс.
— Он не летчик, а драйвер, — поправил Кратов.
— Ну, неважно. И тот временами становится безобразно серьезным, ни с того
ни с сего переходит на какой-то варварский сленг, который называется отчего-то
экспо
, срывается с места и пропадает на десятки часов... Какие-то странные
психологи, что блуждают по космическому сооружению...
— По стационару.
— ...будто неприкаянные души. Вы-то здесь зачем, спрашиваю. А один,
деликатнейший, немолодой уже человек, профессор Раппопорт, ответствует: не могу
вам сообщить все в подробностях, ибо связан семь словом чести, а прибавлю лишь,
что и сам пребываю в изрядном неведении... Директор Данбар вот уже сутки обещает
рассказать мне, из-за чего весь сыр-бор, и беспардонно манкирует!
— Спросите меня, — пожал плечами Кратов. — Я расскажу вам то же самое,
только, наверное, короче, а уж когда Данбар освободится, вы вытрясете из него
подробности. А заодно и выведаете про его трикстеры.
— Про что?!
— Я имел в виду: про то интересное и неожиданное, что он вам обещал. И
поделитесь со мной.
— Годится, — промолвил Шлыков. — Рассказывайте.
— Издревле в Галактике существует некое джентльменское соглашение, в
просторечии называемое правом
пришедшего первым
. Не путать с правом первой
ночи, хотя суть примерно та же. Оно заключается в том, что цивилизация, чей
представитель первым ступит на поверхность некой планеты, обретает все права на
ее исследование, эксплуатацию и колонизацию. Если, конечно же, пожелает. Этими
правами
пришедший первым
волен распорядиться по своему усмотрению, и если они
доказаны, то никто не может их оспорить. Когда-то давно, на заре Галактического
Братства, такие попытки предпринимались. Доходило до локальных вооруженных
конфликтов, которые не приводили ни к чему полезному, а единственно лишь к
истощению ресурсов конфликтующих сторон и пустой трате времени... Вы, Герман,
сейчас сделались похожи на бультерьера, учуявшего крысу, но принужден вас
разочаровать: последний такой конфликт разрешился миром и признанием права
пришедшего первым
полторы тысячи лет тому назад.
— А эхайны? — спросил Шлыков.
— Какие еще эхайны? — спросил Кратов рассеянно.
— Э, бросьте! Меня вам не провести, я не
страшная девушка
из
Экстра-Террестриал
!
— Я слабо понимаю, о чем идет речь, — сказал Кратов. — Но если бы и в
самом деле где-то вдруг запахло паленым мясом, то бишь возникла угроза
межрасового конфликта, то вы были бы в числе последних, кому я своей властью
позволил бы туда сунуться.
— Подите к черту! — обиделся Шлыков. — Стал бы я тогда вас спрашивать!..
Ладно, рассказывайте, что было дальше.
— Дальше было вот что: два года назад произошло событие беспрецедентное,
как радостное, так и неприятное. Была открыта планета Сиринга, безусловно
относимая к
голубому ряду
. Вы знаете, что такое
голубой ряд
?
— А вот вы мне сейчас и расскажете.
— Это неформальное обозначение планет, абсолютно пригодных к обитанию для
человеческой расы. Земля — типичный образчик
голубого ряда
. Да еще, пожалуй,
Амрита. К примеру, тот же Титанум к
голубому ряду
не относится, а Магия,
Эльдорадо и Царица Савская относятся с большими оговорками. Упомяну, что на
Другом конце этой цветовой шкалы существует так называемый
черный ряд
. То есть
небесные тела, на которых люди жить никогда не смогут и не станут, а лезут в
этот ад исключительно по врожденному любопытству.
— Вы переоцениваете людей, — сказал Шлыков недоверчиво. — Кому может быть
любопытен ад?
— Например, мне. И я там бывал не однажды.
— Дадите интервью?
— Уж лучше сам опишу... когда-нибудь. Двинемся же дальше.
Голубой ряд
в
Галактике очень редок, для Звездного Разведчика нет большей удачи, чем найти
такой мир и увековечить свое имя. Поэтому я и назвал открытие Сиринги событием
беспрецедентным и радостным. Омрачено же ликование было тем, что в тот же День
и час на орбите планеты появились корабли тоссфеихов. Образно говоря, мы
потянулись к жемчужине — и столкнулись руками.
— Наши предки бы в подобной ситуации не церемонились. Спалили бы корабли
конкурентов к чертовой матери — и концы в океанскую воду!
— Поэтому у наших предков зачастую не оставалось потомства... Тоссфенхи,
как и мы, предъявили на этот мир право
пришедшего первым
. Но, поскольку наши
расы не питают взаимного предубеждения и неприязни, — что, увы, еще встречается
в межрасовых отношениях! — мы договорились не впутывать в наши внутренние дела
высшие инстанции Галактического Братства и обо всем договориться полюбовно.
— Ну, и?..
— Чем по сей день мы и заняты. Опять же говоря красиво, мы сами загнали
себя в патовую ситуацию. Первый год смешанная комиссия реконструировала
поминутный хронометраж орбитальных маневров людей и тоссфенхов. Выяснено было,
что люди встали на орбиту на четырнадцать минут раньше. Зато тоссы... тоссфенхи
раньше нас вошли в верхние слои атмосферы, и уже оттуда их вытащили к столу
переговоров. Решено было до прихода к согласию воздержаться от высадки на
поверхность Сиринги — что означало бы безусловное заявление упомянутого права.
Над планетой циркулируют патрули обеих рас. Установлена контрольная зона, куда
не следует влетать кому-либо, кроме патруля. А ниже ее запретная зона, в которой
нарушитель будет попросту уничтожен и распылен...
— И что же, не находилось смельчаков-патриотов, которые рискнули бы на
благо отечества взять эту планету силой?
— То есть нарушить запрет и высадиться на Сиринге? В общем, здесь все
патриоты. И смельчаки есть. А вот идиотов или провокаторов пока не отмечено.
Во-первых, запретная зона действительно непреодолима для кораблей Галактического
Братства. А во-вторых, попытка ее преодолеть связана с таким шлейфом
политических, этических и иных последствий, что никакому разумному человеку, со
сколько-нибудь сложившимся пониманием социальной ответственности, это даже в
голову не придет. Если чей-либо корабль будет уничтожен, между нами и
тоссфенхами возникнет напряженность. Оборвутся научные и экономические связи.
Пострадавшим посочувствуют, но впредь не захотят с ними иметь дело другие расы.
Будет создан скверный прецедент, быть автором коего — честь самая сомнительная.
И далее в том же духе...
— Но что-то же здесь происходит?!
— Разумеется. По-прежнему работает смешанная комиссия, которую возглавляют
директор Данбар и командор Шхеактэушх. Пользуясь благоприятным моментом,
возникли несколько побочных комиссий по культурным и экономическим контактам.
Вон тот человек в углу, что пытается привлечь мое внимание неуклюжими
телодвижениями — торговый атташе Ларокк, он уже заключил несколько прекрасных
контрактов с юссфенхами и наверняка на этом не успокоится. Драйверы и ксенологи
обеих рас совместно развлекаются и выливают... Когда мы расстанемся — то
расстанемся очень близкими друзьями.
— Как скоро это произойдет?
— К сожалению, очень скоро.
— Отчего же
к сожалению
?
— Потому что нам будет не хватать друг друга. Прецедент с Сирингой имеет
двоякую ценность. Быть может, он послужит очередным примером того, как
развязывать гордиевы узлы И еще — как завязывать морские узлы Галактического
Братства. Если бы Сиринги не было — ее следовало бы выдумать.
— Но с чего вы взяли, что это закончится скоро?
— Ну, во-первых, ничто не тянется вечно. Либо договорятся Данбар и
Шхеактэушх, либо... закончится наша партия с советником Шойкхассом.
— Какая еще партия? — ревниво осведомился Шлыков.
— Разве директор Данбар ничего вам не рассказывал, — с самым невинным
видом изумился Кратов. — Да ведь это самое уморительное, что здесь происходит
— Ну же, не томите душу!
— Я прибыл сюда полгода назад и был весьма огорчен развитием событий. Мы
встретились с советником Шойкхассом и, как бы даже и в шутку, придумали, как
решить этот спор с помощью, так сказать, божьего промысла. Полный, конечно,
бред... Я предложил разыграть планету, а уж советник получил право выбора оружия
И он выбрал игру, известную по всей Галактике, на Земле именуемую
маджиквест
.
— А, этот плод греха шахмат, домино и детской ролевой игры
Шел солдат со
службы
! — Шлыков отставил бокал и напрягся, пытаясь осмыслить услышанное. —
Подождите. Вы что же — хотите сказать, что играете в кости на целую планету?!
— Угу, — кивнул Кратов, поднимаясь.
— Вот это и есть то, что я называю
сенсация
. — пробормотал Шлыков. — Э,
э, куда вы навострились?
— Увы, мой друг, — притворно вздохнул Кратов. — Дела. Мой черед бросать
кости...
— Константин! — закричал вдогонку Шлыков. — Подробности — мне, а не этой
выдре! Побожитесь!
Кратов уже направлялся к выходу, когда на него набросился Ларокк.
— Все хорошо, — страстно пробормотал он. — Все идет отлично. Президент
Гала-Никель
отказался.
— Что же хорошего? — подивился Кратов.
— А то, что у них тяжелое финансовое положение. Вторую неделю идет совет
директоров.
— Почти все, как у нас!
— Я сделал информацию о желании тоссфенхов арендовать Павор, этот
монструозный неликвид, широким достоянием ограниченной гласности.
— Спасибо, — горько усмехнулся Кратов. — А как вы намерены воздействовать
на тоссов, если они тоже откажутся?
— Воздействовать на тоссов, — резонно заметил Ларокк, — станете вы. За
ваши шестьдесят процентов комиссионных.
— Я лучше повешусь, — буркнул Кратов, по стеночке выползая в коридор.
В коридоре его также поджидали.
— Я все слышала, — задушенным басом объявила Ева-Лилит Миракль. От
страшной девушки
пахло крепким табаком, пивом и какими-то совершенно не
гармонировавшими с ее инфернальным обликом духами. — Так что подробности — этой
выдре, а не тому суслику.
— В моем распоряжении десять минут, мадемуазель, — сказал Кратов. — И это
действительно шестьсот секунд, а не три часа, как вы опрометчиво полагаете
— Мы успеем, — просипела Ева-Лилит и угрожающе шмыгнула красной носярой. —
Во что вы играете с тосиком?
— Вы, я вижу, не теряли времени даром. По крайней мере, освоили
терминологию. На Земле игра называется
маджиквест
. Правила ее таковы…
— Я умею играть в
мадж
!
— В чем дело? Вы полагаете, что ксенология, русская водка и
маджиквест
—
это привилегии мужчин?! Я еще восемь лет назад выполнила норматив мастера
— Тогда вам нет нужды объяснять, почему Шойкхасс выбрал именно эту игру.
— Послушаю вашу версию.
— Вы знаете, сколько лет этой игре?
— Ее придумали в конце прошлого века. Кажется, в Индии.
— Ничего похожего. Ее занесли на Землю. Вместе с иными плодами
галактической интеграции
— Наш учитель говорил про Индию! На худой конец, про Таиланд!
— Ваш учитель был обычным самозванцем, — мягко возразил Кратов, — каких
всегда полно вокруг всякого популярного времяпровождения. Словно мух возле сами
знаете чего. Уж не знаю, чему и как он вас там учил так, что я бы на вашем месте
не слишком кичился мастерским нормативом...
— Ну вот, — пробурчала Ева-Лилит. — Только подцепишь какую-нибудь приятную
заразу, и окажется, что во всем виноваты чужие.
— Барышня, вы что — метарасистка?!
— Сочувствующая. А вы?
— То, что вы называете
интеррасист
.
— Было бы нелепо ждать от вас чего-то иного!
— Так вот: на самом деле происхождение
маджиквеста
уходит корнями в
такую древность, что нам, жалким эфемерам, и вообразить невозможно. Изобрел ее
неизвестно кто и неизвестно где. А усовершенствовали, упорядочили правила и
ввели в повсеместное употребление дэшуонги с Беты Жирафа, древние рептшюиды,
заложившие несколько кирпичей в самое основание Галактического Братства. Они же
и подсунули ее сейл-командору Майтхилишарану Арора, каковой имел удовольствие
доставить
маджиквест
к белым куполам родной Индии, как вы справедливо отметили
— в 89 году прошлого века. Тогда же началась, а спустя пять лет благополучно
угасла эпидемия поголовного увлечения
маджиквестом
, единственным следствием
которой стало учреждение тысяч игровых федераций, клубов и кружков. Большая
часть оных к концу прошлого века счастливо развалилась, а сам
мадж
превратился
в органичную компоненту человеческой культуры, наравне с шахматами, рэндзю и,
если хотите, детским лото Несмотря на это в галактических масштабах игроки
Федерации лавров не снискали. Есть, конечно, имена, чтимые под любыми звездами.
Возьмем хотя бы гроссмейстера Нагана Морген-Штерна, который, кстати, сейчас
находится на
Протее
.
— А, я его видела, игривый такой старичок, очень похожий на
раввина-расстригу.
— Игривый — во всех смыслах, не исключая
мадж
Поосторожнее с ним... Вот
он, например, объясняет это печальное обстоятельство естественными различиями в
протекании мыслительных процессов у рептилоидов и теплокровных гуманоидов Мы
по-разному строим иерархию ценностей, по-разному прогнозируем игровые ситуации.
А что ни говорите,
малжиквест
придуман рептилоидами для рептилоидов…
— Что мешало вам отказаться?
— Во-первых, мое честное слово, — усмехнулся Кратов. — Ведь не мог же я
предложить ему поединок на татами!
— Вы увлекаетесь спортивными единоборствами?
— От случая к случаю... Только не стоит об этом сообщать всему миру, мисс!
— Весь мир и не подозревает о существовании
Экстра-Террестриал
. Наша
аудитория намного ограниченнее... Что же
во-вторых
?
— Вы знаете, что цель игры в
маджиквест
— обойти соперника в завоевании
некого великолепного трофея, который возникает спустя первый десягок или два
транспозиций. Иными словами, это игра в
пришедшего первым
. А это значит, что
мы с Шойкчассом сговорились за условным полем боя переиграть реальную ситуацию,
что завела две разумных расы в тупик.
— Итак, вы дали слово, и тосс, с типичным ящерским хладнокровием, вас
подловил.
— Угу... Ситуация складывалась для нас не самым удачным образом, потому
что, вдобавок к явной человеческой неспособности на равных сражаться с
рептилоидами, вскорости открылось: Шойкхасс — гроссмейстер, а я — жалкий
дилетант. Но, ко всеобщему удивлению, я оказал мэтру отчаянное сопротивление и
даже выиграл у него несколько секторов. Мы вошли в азарт, и решено было
отнестись к происходящему во всей ответственностью. Тем более, что у смешанной
комиссии дела шли по-прежнему ни шатко ни валко... Мне позволено было
обзавестись тренером-аналитиком, и я выдернул с метрополии Натана Моргенштерна.
Да и сам Шойкхасс, подозреваю, не погнушался теоретической поддержкой... Мы с
удивлением следили за тем, как против нашей воли тактика развития игры, а чуть
позднее — и определившийся трофей поразительным образом согласуются с причинами,
по которым мы торчим в этом уточке вселенной. Это была какая-то мистика. Божий
промысел во плоти!
— Я вся горю от нетерпения
— Мы трижды бросали по шесть костей, чтобы определить характеристики
трофея, и знаете что вышло? Речная Свирель!
— В чем же, блин-оладья, мистика?!
— А в том, фройляйн, что планета называется
Сиринга
! Гак звали нимфу,
любви которой домогался козлоногий бог Пан, но ничего не добился, потому что
Сиринга обратилась в тростник И расстроенный Пан не придумал ничего лучшего, как
вырезать из тростникового стебля самую первую свирель. Но в момент поименования
трофея челюсть отпала не только у меня, но и у советника Шойкхасса! Я впервые
видел по-настоящему озадаченного тоссфенха — с пастью, распахнутой настежь!
— Почему, почему, почему?!
— Потому что тосское название планеты, Хиуссоахасас, переводится как
флейта прохладных струй
!
Ева-Лилит восторженно взвыла (так могла бы радоваться жизни сирена
воздушной тревоги времен последней мировой войны).
— Мое! — воскликнула она. — Все — мне, а не этому улизанному хвощу из
Планетариума
!
— Не жадничайте, — строго сказал Кратов, — У вас разные экологические ниши,
поэтому хватит всем. — Он посмотрел на часы. — Итак, фрекен, пошли последние
десять секунд нашего с вами удивительного свидания.
— Ладно вам, — сказала Ева-Лилит. — Кому достанется Сиринга?
— Нам.
— Откуда такая уверенность? Ведь в
мадж
вы все равно проиграете!
— Проиграю. Все так и думают. Но я — то играю на выигрыш и потому не имею
права думать иначе, и не буду К тому же, у нас обоих карманы набиты трикстерами.
— И что с того?
— Раз вы — маджик-мастер, сеньорита, то должны помнить: вводимый в игру
трикстер имеет ту особенность, что он не обязательно приносит успех его
употребившему, но непременно наносит урон противнику. Я очень надеюсь, что мой
трикстер сыграет в мою пользу. — Кратов помолчал. — Успеть бы только его
употребить.
— Еще вопрос, зачем на ксенологическом стационаре психологи?
— Психологи нужны не только журналистам, — сказал Кратов, — а и
ксенологам. У ксенологов тоже бывают нервы.
— Ксенологам нужны психоаналитики! Л таким дуболомам, как вы, от стресса
лучше всего помогают теплые, ласковые бабы.
— Все, все, выметайтесь.
— Последний вопросик, наираспоследнейший! — просипела Ева-Лилит. — Это у
вас что на экране?
— Одна информационная подборка, — уклончиво промолвил Кратов — Праздное,
изволите видеть, любопытство...
— А я и поверила!
— Ну хорошо. Вот это — статистика древних звездных экспедиций,
отправленных с Земли и близлежащих обитаемых миров в эту область пространства и
не вернувшихся в срок. А это — стандартная программа планетологических
экспериментов, установленная для проекта практических исследований дальнего
космоса
Луч
. Утверждена Комитетом по использованию космического пространства
ООН 31 августа 2096 года.
— И что? — осторожно спросила
страшная девушка
.
— И то, — ответил Кратов. — И прихватите с собой того
жучка
, что вы
приклеили к ножке кресла.
— Пардон, — растерянно сказала Ева-Лилит. — Но их там два.
— Все готово, — торжественно скяям Данбар.
— Будьте чрезвычайно внимательны, — распорядился Кратов. — Вне зависимости
от развития событий И, когда все произойдет — если произойдет по моему сценарию,
— немедленно дайте мне знать.
— Любопытно, каким образом? — усмехнулся Данбар. — По взаимному
соглашению доступ посторонних в зал для игры и связь игроков с внешним миром
запрещены под страхом проигрыша. Этак мы снова загоним себя в угол.
— В зале есть окна. Такие, знаете, стрельчатые. Пошлите кого-нибудь из
драйверов, пусть полетает снаружи, как бы между прочим, и посветит прожекторами
Цветами Сиринги, зелеными и голубыми.
— Константин, — тихо сказал Данбар. — А если вы просчитались?
— Значит, я просчитался, — с неохотой ответил Кратов. — Игра есть игра...
Узнаю о собственном фиаско, выйдя из зала. А из зала я выйду, скорее всего, не
победителем... — Он тяжело вздохнул. — Но, по моим прогнозам, это должно
случиться с часу на час. Первыми идем мы. Потом ветроносцы с Росса 154. Потом
орки с Гнемунга. Потом еще три расы, но с очень большим отставанием, все они
остаются за флагом.
— Ну, не знаю... Мы просканировали все пространство вокруг Сиринги, все
его уголки и закоулочки.
— На этом-то и строится весь расчет. Раз вы ничего не нашли, значит —
тоссы не найдут и подавно Только следите, чтобы сдуру никто — ни тоссы, ни в
особенности комиссар Ван Тендер, — не вздумали пускать в ход оружие!
— Действие протокола о всеобщем моратории на углубленные исследования
планеты Сиринга от десятого марта сего года распространяется на космические
аппараты Федерации и Тоссханна. Для Ван Тендера это как чтение Библии на сон
грядущий.
— И все же, и все же... А скажите, Фергус, зачем вы притащили сюда этих
борзописцев?
— Господин Консул! — с укоризной сказал директор Данбар. — Вы совершенно
не заботитесь о скрижалях!
— Хм! — Кратов с сомнением покосился на дверь, к которой, по его
предположениям, наверняка прилипло чье-то ухо с простенькой золотой сережкой. —
Вы считаете, что Десять заповедей были высечены на камне такими же
пустобрехами?!
— Как это вам удалось? — с одобрением спросил Шойкхасс. — Я ведь,
признаться, уже и забыл про ваших зверьков! — Он начертил на лбу две извилистых
линии, что должны были свидетельствовать о напряженной работе мысли, — Что
теперь прикажете делать с двумя единорогами вместо одного, да еще с этим
затейником-сфинксом?
— Вам остается капитулировать, советник, — не удержался от небольшой
язвы Кратов. Тоссфенх изобразил кривую ухмылку.
— Я обдумаю ваше предложение. 11о предоставим же вашей четвероногой троице
перебираться через Огненные Мосты и займемся Пурпурной Леди.
— Подождите, — забеспокоился Кратов. — Какие еще Огненные Мосты?!
— А, простите, — сказал Шойкхасс. — Я только что пустил в дело свой
триксгер. Разве вы не заметили это по записи транспозиции?
Кратов выругал себя за ротозейство и обратился к таблице последних ходов.
Действительно, трикстер только вступил в игру и, как водится, все и всем
испортил. Перекрыл боевым тварям Кратова торную дорогу к лагерям противника. Но
и самому Шойкхассу навечно отрезал доступ к живительной влаге Водопадов
Ободрения. И коль скоро советник решил отказаться от дармового восстановления
тактико-технических качеств своих фигур, это могло означать лишь то, что у него
созрел план скорого и победного завершения партии.
— Надеюсь, ваша амазонка не страдает суицидальным комплексом? — с плохо
скрываемой иронией осведомился Шойкхасс.
— Отнюдь, — проворчал Кратов. — Это вполне здравомыслящая и рассудительная
особа.
— А значит, при серьезной угрозе ее чести и достоинству она непременно
ретируется. Или же у вас в резерве есть еще какая-то... чуть не сорвалось с
языка
гадость
… нетривиальная комбинация.
Ничего подобного у Кратова не было. В камерном анализе партии они с
Моргенштерном, уж и не чая одержать верх, уповали на строенную мощь вырвавшихся
на волю зверей, которая могла повергнуть порядки Шойкхасса в хаос и на какое-то
время отвлечь его от стремительного бега напролом к желанному трофею. Теперь-то
уж не оставалось никаких сил на земле и на воде, способных задержать его.
Кроме единственного трикстера, который еще не обрушил на игровое поле весь
свой разрушительный порыв.
— Вижу и чувствую, — продолжал резвиться тосс-фенх. — Зуд в ваших ладонях
невольно передается и мне. Но наберитесь смирения и оцените все изящество, с
которым я стану омрачать вам доброе расположение духа на протяжении всего
вечера.
— Сейчас утро, — буркнул Кратов.
— Перефразируя вашу старинную пословицу — что человеку утро, тоссфенху —
вечер...
Жизнерадостно потирая руки — их число, казалось, возросло еще вдвое! —
Шойкхасс кружил по залу. Словно выбирал, с какого конца приступить к нарезанию
именинного торта. Кратов, тихонько вздыхая, тащился за ним на небольшом
расстоянии. Ему нужно было продержаться, оказывая отчаянное и по возможности
эффективное сопротивление, еще не меньше двух часов Ничто не свидетельствовало в
пользу того, что ему это удастся.
— Но до того, как на ваши войска падет предгрозовая тьма, — сказал
Шойкхасс, — позвольте мне слегка порадовать вас, мастер.
— Какой я вам мастер...
— Мы всесторонне рассмотрели ваше великодушное предложение, сделанное нам
в предыдущую встречу, о концессии на Павор. И сочли его весьма перспективным.
Когда прикажете приступить к переговорам?
— Торговый атташе Ларокк занят подготовкой документов с нашей стороны. Он
вас известит.
— Со своей стороны мы так же хотели бы сделать жест доброй воли...
— Неужели откажетесь от Сиринги?!
— Увы, друг мой. Лично я сделал бы это лишь из уважения к вам, но... Спор
зашел чересчур далеко. Весь Тоссханн с живейшим интересом следит за развитием
событий. Полагаю, что и Федерация не ожидает от нас малодушной капитуляции.
Федерация даже не подозревает о том, что вы существуете, — подумал Кратов.
— Или это тоже было сказано с подковыркой, хитрый ты чемодан из крокодиловой
кожи?
— Федерация была бы счастлива, если бы вдруг бесследно исчезли все камни
преткновения на пути к нашему всеобъемлющему сотрудничеству, — сдвоедушничал он.
— Ну, вне зависимости от того, чем разрешится ситуация с Хиуссоахасасом,
мы, бесспорно, останемся самыми искренними друзьями. Особенно если получим в
подтверждение дружбы концессию на Павор... Вы слыхали про терраформ-технологии
кремниевой трансмутации
.
— Я не самый большой специалист в этой области.
— Будь вы и специалист, я бы простил ваше невежество. Когда мы предложили
эту технологию Совету гилургов, они тоже изумились ее простоте и
действенности... Вы уже как-то отмечали наше пристрастие к песчаным ландшафтам.
Там, где природные условия не отвечают нашим вкусам, мы способны создать
привычную для нас среду обитания искусственно, используя стандартные
терраформ-технологии.
— Превращаете зеленый шарик в песочно-желтый, — поддакнул Кратов. — Что и
светит Сиринге в случае вашей победы...
— Мы не ищем легких путей. Нам нравится видеть, как планета меняет свой
облик на наших глазах Конечно, наши представления о прекрасном отличны от ваших
и порой вступают с вашими эстетическими чувствами в дерзкое противоречие. Мы
любим превращать ваши миры в наши. Все же, мы очень разные.
—
Мы не можем ждать милостей от природы
? — спросил Кратов.
— Но возможен и обратный процесс, — продолжал Шойкхасс, пропуская
толстенную шпильку мимо ушей. — Научная мысль иногда движется в самых
непредсказуемых направлениях. Казалось бы, зачем нам технология, позволяющая
обращать сухие, лишенные заметной растительности пустыни во вполне пристойные по
земным понятиям сероземы? Разработчиков в свое время лишили вознаграждения и
сгоряча даже хотели казнить — время было строгое. Но потом вспомнили о том, что
у нас есть друзья с самыми разнообразными экологическими запросами, а
следовательно — есть рынок сбыта для подобных знаний...
— У нас тоже есть сходные технологии, — заметил Кратов.
— Конечно, есть. Вы же гораздо более динамично прогрессирующая раса,
нежели тоссфенхи. Вы глубже интегрированы в ноосферу Галактического Братства. Но
— ваша технология, в отличие от нашей, требует больших затрат энергии и, что
особенно важно, времени. Вы предпочитаете открыть десяток новых планет, чем
подогнать под свои запросы одну-единственную. Все ваши опыты по практическому
терраформированию ограничены Землей, где вы вот уже два века пытаетесь устранить
следы собственной неаккуратности, да еще, пожалуй, Титанумом. Мы за тот же срок
превратили Уссхесайс из мертвого, голого, лишенного атмосферы каменного шара в
достаточно комфортабельный мирок.
— Хорошо, — сказал Кратов. — Цена нашему согласию — разумеется, Сиринга?
— Разумеется, Хилссоахасас, — кивнул советник.
— Меня распнут на стенах главного шлюза, если я соглашусь.
— А вы не соглашайтесь. Наоборот, шумите и скандальте, порицайте
хладнокровных ящеров за присущее им коварство, призывайте на мою голову громы,
молнии, фограторные импульсы. Моя голова, — Шойкхасс похлопал себя по
лакированной плеши, — и не такое сносила. Зачем вам соглашаться на предательскую
сделку? Когда можно попросту забыть про трикстер в кармане...
— Стало быть, я забываю про трикстер, — размышлял Кратов. — Даже не
забываю — всего лишь не успеваю употребить его до того момента, как партия
становится безнадежна. Или употребляю там, где будет нанесен ущерб и мне, и вам
в равных долях. — Шойкхасс энергично кивал в такт каждому его слову. — Вы с
гиканьем и свистом устремляетесь за Речной Свирелью, между тем как Сиринга мягко
планирует на ваши шесть ладоней. А затем человечество ни с того ни с сего вдруг
оказывается облагодетельствовано замечательной терраформ-технологией.
— Никто не усмотрит связи. Всем известно, что в сравнении со мной вы...
как бы вам сказать, чтобы не обидеть... игрок довольно скверный. Даже
гроссмейстер Моргенштерн был бы в затруднении спасти такую запущенную позицию.
Так что это будет не подношение сомнительного свойства, а утешительный приз
проигравшему в честной борьбе. Мы, тоссфенхи, даже среди рептилоидов славимся
великодушием. И потом, мы можем оформить это как первоначальный взнос за
концессию на Паворе!
— Советник, а ведь вы опасаетесь моего трикстера! — погрозил пальцем
Кратов.
— Конечно, опасаюсь, — согласился тот. — Механизм трикстеров для того и
введен в правила игры, чтобы до определенной степени уравнять шансы игроков
разного класса. Кто знает, что взбредет в голову этому вашему трикстеру?! А я не
люблю рисковать. Мы, тоссфенхи, великодушны, но не безрассудны. Мы ценим хорошо
подготовленные экспромты.
— Выходит, моя позиция не так уж и слаба, как вы пытаетесь ее представить.
Беззастенчиво используя свой авторитет гроссмейстера и изначально присущую мне,
как представителю теплокровных млекопитающих, доверчивость!
— Ваша позиция далеко не так сильна, как воображаете вы, — жестко
проговорил Шойкхасс, — да и маэстро Моргенштерн. Я просто хочу сэкономить ваше и
свое время. А еще — сохранить спонтанно возникшие между нашими расами добрые
отношения. А еще — дать вам прилично заработать. Ведь у вас есть в этом деле
свой естественный меркантильный интерес?
Уж не его ли микрофончик содрала с ножки кресла сеньорита Миракль?!
— Есть, — счел за благо согласиться Кратов. — Но не стоит его
переоценивать. Даже по земным меркам я состоятельный человек. Что мне
тысяча-другая лишних энектов? Так что я не буду на вас в обиде, если вы решите
пренебречь моими меркантильными интересами. Я тоже устал от этой игры и хотел бы
поскорее прихлопнуть вашего Зеленого Колдуна, надругаться над Красной Дамой и
пропиликать марш победы на Речной Свирели. И уж всего дороже мне, как
профессиональному ксено-логу, добрые отношения. Я даже не уверен, что они
пострадают, если Сиринга все же достанется людям. А вы сомневаетесь?
— Да, пожалуй, что и нет, — раздумчиво сказал тоссфенх. — Это
единственное, в чем я не сомневаюсь. Мы настолько сблизились за эти два года,
что горячие головы в нашем Канцеляриуме строят планы ассоциированного членства в
Федерации...
— Это был бы сильный ход. Самый сильный ваш ход в этой игре. Мы — вместе с
вами — получаем Сирингу. На которую вам, собственно говоря, уже наплевать. Ибо
взамен вы легко и непринужденно получаете доступ к Павору и Сильвану. А также к
Мантикоре, Сенбернару и Юаньгуй.
— Вас это тревожит?
— Напротив. Я даже предполагаю, что вы справились бы с колонизацией этих
не слишком приветливых к людям миров гораздо скорее и успешнее. Но...
— Но?
— Вряд ли эта в высшей степени разумная идея найдет поддержку в
административных кругах Федерации. По крайней мере, в настоящий момент.
— Я тоже реалист, мастер Кратов... Итак?
— Простите?
— Что вы скажете? Как вам мой план почетного проигрыша? Говорите
совершенно откровенно: никто нас не услышит.
— Я не прощу себе, если не употреблю трикстера против такого великого
игрока, как вы, советник...
— Ну, что ж — это дипломатичный и честный отказ, — медленно и, как
показалось, разочарованно промолвил Шойкхасс. — В конце концов, я тоже фанат
игры. Оставить ее в кульминационной фазе, не узнав всех истинных путей ее
развития, для меня было бы чрезвычайно огорчительно. Не сочтите, что я пытался
склонить вас к предательству интересов человеческой расы. Я лишь хотел пощадить
ваше самолюбие. Чтобы вы оставались в счастливом заблуждении, будто с выгодой
сдали партию, а не продули самым бездарным и безобразным образом. Чтобы питали в
себе иллюзию, что могли еще долго и умело сопротивляться. Не хотите — как
хотите. Потому что отныне события на игровом поле станут разворачиваться самым
ужасным для Пурпурной Дамы и Дождевого Мага образом. И ничто им не поможет — ни
бог из машины, ни даже целая свора взбесившихся трикстеров... Вот мой ход,
мастер.
Шойкхасс переместил Красную Даму на задворки замка Трех Секретов — под
защиту колдовских чар Дремлющего Бога. Бережно сомкнул пальцы на затейливой
шляпке оскалившегося демона...
И опустил фигуру перед вскинувшей ладони в магическом пассе Пурпурной Дамой
— на дорожку белого мрамора, куда из стрельчатого окна падали сине-зеленые
отблески прожекторов вертевшегося вокруг нейтралки катера.
— Трикстер, — объявил Кратов
Совершив посадочный маневр над морским побережьем (Материковая Аркадия,
Жемчужное море, Берег русалок), громоздкий, лишенный изящества в обводах,
покрытый совершенно неуместными в этом раю броневыми плитами космический аппарат
без опознавательных знаков опустился на песчаную косу. С грохотом и лязгом
выдвинулись опоры, закрепляя это доисторическое чудище в устойчивом положении.
Прошло еще минут десять-пятнадцать, и в брюхе аппарата вскрылся люк.
Человек в тяжелом, стеснявшем движения скафандре спрыгнул на светлый песок,
погрузившись почти по колено. Поколебавшись, откинул забрало шлема. Лицо было
обычное, только очень бледное, отчего на нем контрастно выделялись пышные черные
усы.
Еще несколько минут человек просто стоял и дышал, прикрыв глаза. Казалось,
он получал от этого удовольствие
Затем он поднял руку и требовательно щелкнул пальцами (в тугой перчатке из
металлизированного каучука щелчок получился совсем слабым), и из люка ему
спустили длинный сверток в полупрозрачном чехле
Чехол был снят и брошен под ноги. Сверток оказался прямоугольным полотнищем
из тяжелой, пропитанной быстротвердеющим составом материи на титановом Древке
Материя была расправлена и буквально на глазах обратилась в застывший
прямоугольник, белый с синим рисунком — стилизованное изображение материков
внутри концентрических окружностей, в обрамлении лавровых ветвей, над которым
восходили три большие неравные по размерам звезды.
— Эффектно, ничего не возразишь, — заметил Моргенштерн — Да только что вы
сейчас намерены делать с этим вашим трикстером?
— Ей-богу, не знаю, — усмехнулся Кратов — Мне нужно было лишь прервать
игру. Что я и сделал.
— Воображаю, как трещит черепушка у бедного Шойкхасса.
— И ошибетесь. То есть, конечно, трещать-то она трещит, но не из-за моего
несообразного трикстера. Советник сейчас занят просчетом вариантов дальнейшего
развития событий, после того, как в наш спор за планету нагло вмешалась третья
сила
— Во-первых, трикстер — всегда третья сила, выступающая на стороне ее
величества Случайности. А во-вторых, ни один гроссмейстер не перестанет
обдумывать отложенную партию, какие бы хляби небесные не разверзлись
— Еще пива?
— Пожалуй...
Кратов сходил к бару и принес очередную охапку жестяных банок.
— А вы почему здесь, а не там? — спросил Моргенштерн.
— Я не специалист по общению с людьми, — пояснил Кратов — Будь это те же
орки, те же ветроносцы — тогда обращайтесь ко мне. А с людьми, да еще из XXI
века, пускай разговаривают психологи. И, разумеется, Директор Данбар.
— Эти парни одолели почти восемьдесят световых лет, проведя больше двухсот
лет в гибернации, чтобы найти Сирингу и взять. И лишить невинности, воткнув в ее
пышное лоно флаг Организации Объединенных Наций... которой давно не существует.
Да-а, страдальцу Фергусу нелегко будет объяснить этим ребятам, отчего мы прибыли
сюда за считанные часы и целых два года мозолились, не коснувшись изумрудных
трав Аркадии даже носком ботинка.
— Откуда им было знать о Галактическом Братстве, о ксенодипломатии, о
праве
пришедшего первым
?..
— ...которое они с таким варварским блеском реализовали?
— Эту банку, — со значением в голосе объявил Кратов, — я поднимаю за тех,
кто летел к Сиринге двести сорок лет, и все же пришел первым.
— Лехаим, — сказал Моргенштерн. Он высадил свое пиво единым духом, стер
пену с усов, застенчиво рыгнул и спросил: — Этим кораблем... как бишь его?..
Луч XII
... командует, разумеется, ваш соотечественник, русский? Вы же всегда
были лидерами в освоении звездных трасс!
— Угу, — пробулькал Кратов. Покончив с банкой, о, колоссальным усилием
воли подавил отрыжку. — Но этот корабль стартовал в эпоху, когда национальный
признак уже не играл прежней роли. Все уже определялось профессиональными
качествами. Командира зовут Маттео Гримальди, и он уроженец не то Андорры, не то
Монако — на сей счет в первоисточниках существуют разночтения. Но русских в
экипаже пятеро, в том числе одна женщина. Ее имя Александра Морозова, но
комментаторы тех времен предпочитают ласковое
Олеся
...
— И вы, несомненно, вскорости за нею приударите, — с непонятной укоризной
предположил Моргенштерн. — Все знают, что Галактический Консул любит только
самых красивых или самых необычных женщин. Причем всех сразу.
— Глупости, — смутился Кратов. — Несомненно лишь то, что вскорости меня на
Протее
с собаками не сыщут...
Едва барабана послышится грохот,
Солдат на ногах уже, к бою готовый.
В столице одни укрепленья возводят,
А мне вот на юг продвигаться походом.
Чтобы окончательно успокоить ваше внезапно проснувшееся национальное
самосознание, сообщу также, что евреев там шестеро, хотя трое считают себя
североамериканцами, а один — русским.
— Тогда я выпью за евреев, которые не побоялись остаться евреями даже в
космосе, — возгласил Моргенштерн.
От Кратова потребовалось немалое умственное напряжение, чтобы оценить всю
глубину этой сентенции. Груда пустых банок на столике бара, увы, не располагала
к интеллектуальному подъему.
— А я за тех евреев, что искренне посчитали себя русскими, — наконец
придумал он.
— Непонятно отчего, — сказал Моргенштерн, — не то в виде метаболической
реакции на ваш тост, не то пиво чересчур свежее... но мне придется покинуть вас
на время... хм... мастер.
— Идите к черту! — пожелал ему Кратов. Моргенштерн выбрался из своего угла
и нетвердой походкой устремился к выходу из бара. В дверях он вдруг замер,
отшатнулся, подобрал живот и совершил нечто вроде мушкетерской отмашки шляпой. А
затем вдруг исполнился неподобающей суетливости и трусцой канул в коридор.
Вошедшая Ева-Лгент приветственно шмыгнула носом.
— Нигде никого нет, — пробасила она. — Вот тоска-то!
— Не понимаю, — сказал Кратов. — Вы хотели сенсацию. Вы ее получили Так
чего же вы сшиваетесь на полупустом стационаре, в то время как ваш коллега берет
интервью у астронавтов из прошлого?
— Вы и вправду не понимаете, — фыркнула
страшная девушка
, плюхаясь в
свободное кресло. На ее высоко заголившемся бедре темнел свежий синяк. — Я
ньюсмейкер-модератор, и Шлыков ньюсмейкер-модератор, но мы животные разных
видов. Шлыков не станет брать у них интервью. Его фирму не интересуют
подробности. Ее интересуют только заголовки, поскольку новостей на Земле и в
Галактике столько, что их не вместит никакая сетка вещания, да и никакое
человеческое восприятие. Сообщение о том, что из небытия возник
звездолет-призрак и мечом Александра Македонского пал на гордиев узел вокруг
Сиринги, будет состоять из пятнадцатисекундного видеоряда и закадрового текста.
И все! А деталями, когда все устаканится, а Шлыков сгинет, как ночной кошмар,
займусь я. И это будет трехчасовое интервью в шести эпизодах, с планами
интерьеров
Луча
, интимными подробностями типа
кто с кем и как часто
,
поисками прямых потомков и прочим оживляжем. И в одном из эпизодов найдется
местечко вам, не беспокойтесь...
— Хотите пива? — осведомился Кратов.
— Я хочу подохнуть, — сказала Ева-Лилит. — С тех пор, как я попала сюда,
меня преследуют тридцать три несчастья. Я непрестанно чихаю, кашляю и рыдаю.
Потому что у меня аллергия дьявол знает на что, быть может — на этих ваших
мужиков... тоссов
— Но вы не видели, а следовательно, и не обоняли ни одного живого тосса, —
заметил Кратов.
— Зато я обоняю вас и всех этих типов, что шляются в нейтралку, чтобы там
миловаться с этими отвратительными ящерами... Я все время разбиваю колени о
какие-то выступы. От вашего ледяного пива у меня болит горло. Никто в радиусе
восьмидесяти световых лет не курит мои любимые сигареты и не моет голову моим
любимым шампунем. Я не рождена для этого места Мне тесно в ваших коридорах,
похожих на кишечник кашалота. Спасибо хотя бы за то, что по ним не летают пташки
и не гадят мне на голову, и не приходится выстригать целые пряди, чтобы
избавиться от говна в прическе... Господи, за что мне это испытание? Только за
то, что я хочу довести до моих зрителей, козорым в сущности плевать на все,
радостное известие, что у Федерации появился еще один угол, куда можно будет
приткнуться, когда земное бытие станет окончательно невмоготу?! — Последние
слова она произнесла на остатке дыхания, почти шепотом. После чего нервным
движением вскрыла ближайшую банку.
Возникший как бы из пустоты Ларокк деликатно дотронулся до кратовского
плеча.
— Все хорошо, — сказал он интимнейшим тоном. — Совет директоров сместил
президента. Они распродают все, вплоть до пресс-папье. Сюда уже летит их
менеджер.
— Что такое
пресс-папье
? — рассеянно спросила Ева-Лилит…
— Тоссы тоже согласны, — сказал Кратов, не испытывая никаких чувств по
поводу этой удачной во всех отношениях сделки. — Свяжитесь с Шойкхассом.
— А он меня не убьет? — усомнился Ларокк. — После того, как вы нагрели их
с Сирингой?
— Бизнес есть бизнес, — промолвил Кратов не слишком уверенно. — Сиринга —
это Сиринга, а Павор — это Павор... В любом случае убить он захочет меня.
— Что значит
нагрели
? — оживилась Ева-Лилит, Загадочно улыбаясь, Ларокк
удалился.
— Никто никого не нагревал, — энергично возразил Кратов. — Нашли кого
слушать! Это же торговый атташе Ларокк!
— Так, так, — протянула
страшная девушка
. — Теперь я понимаю, для чего
вам понадобились эти странные, как бы вовсе к делу не относящиеся сведения. О
древних звездных экспедициях, о хронометраже планетологических исследований...
Вы точно знали, что сюда летит третий лишний, и делали все, чтобы расчистить ему
дорожку!
— И снова мимо! — Кратов вылил в себя остатки содержимого пивной банки,
внимательно исследовал этикетку, поинтересовался даже сроком конечной
реализации. Ему настоятельно требовались время и силы, чтобы собраться с
мыслями. Ева же Лилит буравила его горящими черными глазищами и нетерпеливо, во
все нарастающем темпе, барабанила костлявыми пальцами по столешнице. — Ничего я
не знал... точно. То есть, вначале я не поверил, что такой лакомый кусочек, в
такой невероятной близости от метрополии, мог пробыть вне поля зрения окрестных
галактических цивилизаций. В числе которых тоссфенхи, к примеру даже не
числятся... Я сделал запрос в отделение истории космических исследований. Там
мне подтвердили: да, верно, еще в середине XXI века на основании данных,
полученных орбитальным телескопом
Хошг
, было доказано наличие у звезды Мелисса
— в ту пору она так не называлась, — больших планет с кислородосодержащей
атмосферой. А из этого с полной предопределенностью следовало ее включение в
планы перспективных исследований. Ибо наших предков в первую очередь
интересовали поиски новых земель А поскольку в означенных планах имя
Мелисса
не фигурировало, нам, за рутиной и текучкой, не бросилось в глаза еще два года
назад, когда великое стояние над Сирингой только затевалось, упоминание о старой
экспедиции звездолета
Луч XII
. Одной из немногих, что не воротились в срок. А
потом как-то сразу взяло и бросилось.
— Разумеется, вам?
— Нет, это был один из астрофизиков, доктор Юрай Малох.
— Я могу с ним поговорить?
— Можете. Он улетел с
Протея
полгода назад... И мы сразу поняли, что
Гримальди и его ребята — единственный и самый сильный наш трикстер в этой игре.
— Трикстер характерен тем, что последствия его применения трудно
предсказуемы и не всегда идут во благо его обладателю...
— Еще бы! Гримальди мог опоздать, потому что планеты у Мелиссы были
открыты не только людьми, но и другими расами. И означенные расы тоже некогда
отправили к ним свои корабли. Кстати, они все еще летят и, вполне возможно,
вскорости здесь объявятся... Гримальди мог не долететь вовсе, потому что все эти
годы его посудину грызла метеоритная пыль и выжигала космическая радиация. Мы
оценивали его шансы как один к тысяче…
—
Мы
— это значит, что на
Протее
все знали о Гримальди?
— Практически все, — согласно кивнул Кратов, очень на меня надеялись.
— А ваша задача, как игрока, состояла лишь в том, чтобы не продуть
Шойкхассу прежде, чем просияет
Луч XII
?
— Здесь мои шансы на успех были еще плоше. Он — гроссмейстер, а я... так,
жалкий неофит, построивший всю тактику на блефе.
Ева-Лилит снова взвыла, как это умела делать только она: сиреной воздушной
тревоги.
— Но эта тактика себя оправдала! — сказала она. — Вы запылили мозги не
только тоссам, но и мне, и этому хомяку из
Планетариума
!
— Наверное, оправдала. Но сейчас я не знаю, что лучше — приобретенная
планета или утраченная дружба...
— Конечно же, планета! — горячо возразила Ева-Лилит.
Кратов лишь уныло вздохнул.
— Да бросьте. — сказала
страшная девушка
. — Этот мужик вряд ли
заподозрит, что вы почти год водили его за нос.
— Во-первых, у тоссфенхов нет носа, — заметил Кратов. — Во-вторых, он не
глупее нас с вами, а в некоторых отношениях и мудрее... во всяком случае, меня.
А в-третьих, чем дольше я работаю в Галактическом Братстве, тем чаще задумываюсь
о системе вселенских ценностей. Мне постоянно кажется, что мы платим слишком
большую цену не за тот товар.
— Не забивайте себе голову пустяками, — пробасила Ева-Лилит. — Поделите
Сирингу пополам. Отдайте одно полушарие тоссам, а другое оставьте себе!
— Такие эксперименты в Галактике уже проводились.
— И что же?
— Результаты... пока не обнадеживают. Можно поделить планету. Можно
расселить на ней две расы так, чтобы они сосуществовали не пересекаясь. Или
пересекаясь как можно реже и лишь в силу крайней необходимости. Но жить на
планете будут не только ксенологи и не обязательно ксенологи, а обычные люди и
обычные тоссы. Со всеми их недостатками. Со врожденной и пока еще не изжитой,
увы, ксенофобией. А тут еще этот идиотский всплеск метарасизма на
Земле-матушке... Зачем нам дополнительные сложности к уже известным и более или
менее изученным? — Кратов горько усмехнулся. — И потом — Сиринга отныне одна из
планет Федерации. Каково на ней будет тоссам? Как вообще можно жить на чужой
земле, постоянно сознавая, что однажды тебя могут вежливо, со всевозможной
учтивостью, с извинениями и реверансами, попросить освободить занимаемую
площадь? Конечно, сейчас мы даже не можем вообразить причину, по которой это
вдруг произойдет. Но кто знает, что ждет нас в темном будущем?
— Почему это будущее — темное?
— Темное — не значит
мрачное
. Всего лишь сокрытое от наших взоров...
Длинные пальцы с обломанными ногтями легли на сжатый кратовский кулак.
— Этак вы с ума сойдете, — нежно проурчала Ева-Лилит.
— Просто я еще не отошел от игры. Честно говоря, внутри у меня все дрожит
от напряжения. Так, что поверхность выпитого пива покрыта мелкой рябью.
— Вам нужна... нужен психоаналитик. Может быть, я справлюсь?
Кратов приподнял бровь.
— Все знают, что Галактический Консул любит самых красивых женщин, —
продолжала девица. — Но также и самых необычных. А где в мире вы еще сыщете
такую уродину, как я? Конечно, ни одна женщина не обязана быть уродиной. Чудеса
косметической пластики, то-се... Но должна же я хоть чем-то выделяться из
толпы?!
— Если выделяться — то зачем же именно этим?.. — начал было Кратов, и
вдруг почувствовал, что у него положительно не осталось никаких сил на умные
беседы. И что эта лохматая ведьма несомненно права.
Он уже собрался известить ее об этом, как вдруг дверь бара с треском
распахнулась.
— Константин! — сказал выросший на пороге Моргенштерн. — Я пришел лишь за
тем, чтобы с извинениями покинуть ваше общество. В конце концов, мой удел
состоит не в том, чтобы пропускать сквозь себя пивные реки, а в кознях и
хитросплетениях прекраснейшей игры во вселенной!
— К чему эти словесные орнаменты, — буркнул Кратов. — Вы что, где-то нашли
себе достойного соперника?
— Достойный ли — это решит игра, — чванливо сказал Моргенштерн.
Ему пришлось посторониться, потому что в дверном проеме вдруг обозначилась
несуразная многорукая фигура в золотом коконе.
— Мастер Кратов, — обратился советник Шойкхасс, нетвердым жестом начертив
на матово-белом челе складки чрезвычайной озабоченности. — Мы двое сочли, что вы
вряд ли решите вернуться к неоконченной партии. И... как бы поделикатнее
выразиться... вознамерились устранить лишние звенья.
Тоссфенх совершил двумя верхними конечностями красноречивое движение, как
будто выдирал с корнями застарелый сорняк из грядки. При этом он на миг утратил
равновесие и с трудом успел зацепиться остальными четырьмя за что придется, а
именно: за дверь, за гроссмейстера Моргенштерна и за едва не выпавшую из
тайников его одеяния немалую емкость хрустального стекла. Емкость была
наполовину пуста.
— Клянусь хвостом и жвалами святого Итсеасша! — потрясенпо вымолвил Кратов.
— Не богохульствуйте, мастер, — величественно произнес Шойкхасс. — Здесь
дамы. Впрочем... я не уверен. — Ева-Лилит обескураженно сделала слабую попытку
придать своей куделе видимость прически. — Вас удивляет мое состояние?
— Признаться, да.
— А что же, прикажете мне радоваться?! Упустить целую планету, которая
сама шла в руки! Мы, древняя раса великих ящеров, бездарно уступили каким-то
жалким суашха...
— Вы хотите меня убить? — спросил Кратов, придав своему голосу столько
кротости, сколько дозволяло выпитое пиво.
— Хочу, — с удовольствием заявил Шойкхасс. — Но не стану. Я переполнен
обидой и... этой отравой, — он гневно посмотрел на хрустальный сосуд. — Однако,
— не объявлять же Федерации войну из-за дурацкой планеты!
— Так мы идем играть? — нетерпеливо осведомился Моргенштерн.
— Но, с другой стороны, — советник пририсовал своим глазам задумчивость, —
наивно и самонадеянно было бы с нашей стороны рассчитывать вырвать лакомый кус
из пасти таких прослывших на всю Галактику хищников, как люди! Впрочем, нам,
кажется, достался Павор... Что же до этого, — Шойкхасс снова посмотрел на
полупустую емкость, — то я злоупотребил горячительным из благородных побуждений.
Я просто попытался уравнять паши с гроссмейстером Мор ген Штерном, шансы. И даже
великодушно предоставил ему определенную фору!
— Да пойдем же! — теребил его за выпуклости кокона Моргенштерн.
— Мы с Натаном будем в нейтральной зоне, — заявил тоссфенх. — В игровом
зале. Благоволите не беспокоить. Там есть пиво и... все что нужно. Этот ваш
идиотический трикстер натворил дел... Я проиграл планету. Но там, — сразу три
длинные руки простерлись в сторону нейтралки, — я непременно выиграю! —
Моргенштерн негодующе дернулся. — Еще мгновение, дорогой Натан... Послушайте,
мастер... А если бы это были не люди? Если бы это был кто-нибудь из тех, что
отныне и навсегда остался вторым... вы позволили бы им высадиться?
— Я ни секунды не размышлял об этом, — честно сказал Кратов. — Но,
согласитесь, эти люди, что шли к Сиринге два с половиной века и взяли ее с лету,
заслуживают этой планеты больше, чем мы — толпа засранцев, пытавшаяся
выторговать друг у друга право на поступок.
— Вы хитрый маленький суашха, — погрозил пальцем Шойкхасс. — Вы далеко
пойдете, увы всем нам...
Моргенштерну наконец удалось вытащить его в коридор. Уже оттуда донесся
его воинственный фальцет:
Насчет непременного выигрыша: Шойк, вы всегда удачно
писаете против ветра?
—
Что вы имеете в виду, Натан?! Ни ветер, ни смерч, ни
прочие атмосферные явления никак не сказываются на моей каллиграфии...
—
Что?.. Но я не имел в виду: пишете! Я хотел сказать: писаете, совершаете
мочеиспускание, ссыте, мать вашу!
— Этот ящер был очень огорчен, — сказала Ева-Лилит.
— Но убивать меня все же не стал, — хмыкнул Кратов.
— И... он довольно мил.
— Поживите среди них — и одним метарасистом на белом свете станет меньше.
— А что такое суашха!
— Чужик, — сказал Кратов. — А точнее —
млекопит
. Уничижительное прозвище
людей на языке тоссфенхов.
— Так мы идем... играть? — строго спросила
страшная девушка
, умело
воспроизводя капризные интонации гроссмейстера Моргенштерна.
— Похоже на то, — вздохнул Кратов с притворной обреченностью. —
В конец отощавший кот
Одну ячменную кашу ест...
А еще и любовь!
— А, эти ваши любимые
танка
...
—
Хокку
, — поправил Кратов. — Трехстишия называются
хокку
, а
танка
—
это пятистишия. Чем менее я трезв, тем чаще цитирую очень старые
хокку
. Можно
предположить, что перед тем, как упасть в беспамятстве, я вообще перестану
изъясняться прозой.
— Не нужно беспамятства. Лучше скажите мне комплимент.
— Это обязательно?
— Я знаю, что это непростая задача... Но мы же суашха, а не какие-нибудь
там чужики! Кратов сосредоточился.
— У вас большой манящий рот. — сказал он. — Ваших губ хочется касаться. У
вас прекрасные черные глаза, самые большие в мире. У вас самый большой в мире
нос...
Длинноносая кукла…
Верно, в детстве мама ее…
Много за нос тянула!
— Негодяй! — воскликнула Ева-Лилит.
— У вас прекрасные волосы. Только их нужно хорошенько вымыть и расчесать,
— А каким шампунем вы пользуетесь?
— Каким придется. Сейчас, например, помню только, что на картинке —
палевая киска с голубыми глазами.
— Знаю,
Поцелуй сиамской кошки
... Терпеть не могу: ужасно неудобные
флаконы!
— Я сам вымою вам голову, — пообещал Кратов.
— Я уже мурлыкаю, — нежным басом откликнулась Ева-Лилит, принимая его
руку.
Кода
— Ваше имя? — спросило существо, похожее на большого краба в
перламутрово-сизом панцире, вставшего на дыбки, карциноморф-хтуумампи из
звездной системы Каус Бореалис (если верить энциклопедическому справочнику
Галактические расы
, издание Сфазианского Экспонаториума, выпуск 529-й и до
настоящего момента последний).
— Константин Кратов.
— Откуда прибыли?
— С планеты Земля. Это метрополия Федерации планет Солнца.
И вскорости собираюсь убыть обратно... Потому что на означенной метрополии
никто и знать не знает об этом моем внезапном (даже для самого себя!)
марш-броске в глубины Галактического Братства. Я бросил все дела на Земле,
взнуздал Чудо-Юдо и пролетел очертя голову без малого сто парсеков, в погоне за
иллюзорной надеждой на успех... Есть люди, которые ждут меня к ужину. Есть
удивленная мама, с которой я лишь перебросился парой слов. Есть женщина, которая
твердо намерена провести со мной эту ночь. Что бы ни приключилось, я вернусь к
ужину — хотя вряд ли успею переодеться в смокинг. Убедительно объясню маме, что
ничего страшного со мной не стряслось, хотя, быть может, незаметно покривлю
душой. И ночью буду в нужной постели — хотя и чуточку усталым...
— Ваш родной язык?
— Русский... Но я хорошо знаю астролинг!
— Это несущественно, — краб отмахнулся сразу четырьмя лапами. Прямо из
пола перед ним вырос небольшой круглый пульт на тонкой ножке, и краб расторопно
застучал по нему крохотными многосуставчатыми пальчиками. — Земля... русский
язык... Цель визита?
Кратов в некоторой растерянности переступил с ноги на ногу.
— Скажем так: воспоминания, — нашелся он наконец.
Краб расправил все четыре стебелька с разноцветными глазами-шариками (из
каких-то неясных соображений природа определила, что два глаза должны быть
черными, один — белым, а один — красным) и обратил их на визитера. Кратов,
испытывая сильнейшее смущение, зачем-то расправил плечи и выпятил грудь. Ничего
ему так не хотелось, как поспешно извиниться и удрать.
— Даже я удивлен, — изрек наконец хтуумампи. — И как же долго вы будете
расходовать бесценное время моего патрона на свои... гм... воспоминания?
— Он даже не успеет заскучать, — пообещал Кратов.
Краб совершил всеми свободными конечностями нечто вроде легкой физзарядки:
возможно, это был эквивалент недоуменного пожатия плечами.
— Патрон ждет вас, — объявил он солидным голосом.
Мембрана в колоссальной стене дрогнула и бесшумно стала вскрываться.
Я боюсь, — подумал Кратов. — Это какая-то глупость. И как бы упомянутый
патрон меня... того... не съел. Иными словами, не понес по кочкам. И хорошо бы,
просто узнал. На что, увы, рассчитывать не приходится. Прошло два десятка лет,
срок для этого фантастического создания мимолетный, но все же не пустой, а
заполненный разнообразными удивительными — по моим, человеческим меркам! —
событиями и свершениями. И вдобавок, в нашу первую встречу я был в скафандре
.
Цокая копытцами, которыми оканчивались ходульные конечности, хтуумампи
обогнал его и первым проскользнул в образовавшийся проем. Впереди, насколько
хватало взгляда, простирался залитый слепящим бело-зеленым светом туннель.
Кратов шагнул следом за перламутровым крабом и споткнулся о незамеченное,
торчавшее из пола металлическое ребро. Его предупреждали, и он был готов к
чему-то похожему... Он достал из нагрудного кармана куртки темные очки и нацепил
на нос.
Теперь-то уж меня и родная мать не узнала бы...
— мелькнуло в голове.
И даже за слегка приглушившими полыхание окулярами глаза испытывали некоторое
жжение и начинали слезиться.
Я предстану перед ним, не зная, как и что
говорить, и при том обливаясь слезами.
Между тем хтуумампи бойко чесал по
ребристому полу, изредка увлекаясь и взбегая по стене, полою закруглявшейся
кверху. Ему не было никакого дела до пробиравших гостя малодушных колебаний.
Ну, и чего я трясусь? — мысленно укорил себя Кратов. — В конце концов, я с
тектоном болтал как равный, не то что с ним!.. Никто здесь меня не то что жрать
— словом худым, на родном, кстати, русском языке, обижать не намерен. Здесь так
не принято. Если бы он не хотел меня видеть — просто отказал бы через своего
членистоногого секретаря. Соблюдая при этом все приличия и правила хорошего
тона... А уж коли я сейчас перебираю ногами в неизвестном, но вполне
определенном направлении, значит — у него, существа чрезвычайно занятого,
внезапно образовалась, свободная минутка По его, разумеется, масштабам, с моими
никак не сопоставимыми. За эту его минутку я успею изложить свою странную
просьбу. И даже смиренно выслушать вежливейший, деликатнейший, обставленный
необходимыми реверансами отказ...
Из стен туннеля торчали огромные
металлические конструкции непонятного предназначения, похожие где на стрелы
транспортеров, где на гротескно увеличенные хирургические инструменты. Иногда
сверху свисали толстенные шланги, напоминавшие гигантских кольчатых червей и
даже, как показалось Кратову, слабо пульсировавшие. На всякий случай он обходил
особенно подозрительные места, пригибая голову. И был чрезвычайно благодарен
своему сопровождающему, что тот не имел обыкновения оборачиваться.
Туннель, кажется, закончился. Вернее сказать, он вдруг распахнулся до
размеров доброго поля для командных состязаний, а затем, по ту его сторону,
снова сужался и тянулся дальше, невесть где и чем оканчиваясь. Хтуумампи резко
притормозил свой бег и мгновенно застыл, благоговейно сложив лапы на
пластинчатой груди — этакий памятник самому себе.
Все пространство колоссального ангара, объемом никак не меньше кубического
километра, затянуто было серебряной широкоячеистой паутиной. В местах
пересечений тенета утолщались, образуя большие пористые шары, излучавшие всеми
мыслимыми цветами. Это делало циклопическую конструкцию похожей на переплетение
множества веселых елочных гирлянд. Прямо из пола вырастали телескопические штыри
и упирались остриями в массивный свод из громадных броневых плит, что уложены
были внахлест на манер лепестков гигантской диафрагмы. Внутри штырей пробегали
темные волны пульсаций.
Кратов снял очки и утер слезы. Ему было сейчас вовсе не так весело, как к
тому располагала обстановка.
Красота, впечатляет, но... Все чересчур большое для простого человека с
Земли. Слишком много пустоты, слишком яркий свет, слишком холодно, и как бы не
подхватить насморк на сквозняке...
Провел я как-то ночь
В опочивальне князя…
И все равно продрог
Он вернул очки на место и огляделся. В паутине то тут, то там наблюдалось
шевеление, но это были всего лишь другие хтуумампи, по всей видимости —
инженеры-ремонтники. Карциноморфы издревле славились по всей Галактике
замечательными техническими талантами... Панцирем книзу, проворно перебирая
конечностями, они двигались по паутине, как по ровной поверхности. Иногда сквозь
ячейки, ловко лавируя, с сумасшедшей скоростью проносился гравитр — неземной,
разумеется, конструкции.
Кратов с озадаченным видом приблизился к своему проводнику и уж было
протянул руку, чтобы потрогать его за плечевое сочленение. В этот миг он уловил
волну неподдельного интереса к своей персоне, источник которой находился над его
головой. Он едва удержался, чтобы не отпрянуть в смятении.
Астрарх был прямо над ним.
Стометровая серебристая многоножка с распяленными между голенастых лап
сетчатыми перепонками антенн ЭМ-связи, с расправленными воронками вживленных
гравигенераторов, со вздыбленными гребнями эмиттеров силовых полей, с ровными
рядами глаз-бусин, каждая величиной с человеческую голову. И все эти бусины были
обращены книзу.
Стиснув зубы, Кратов неспешно попятился. Ему совсем не хотелось вести
беседу, задрав башку... Едва только он отошел на достаточное расстояние, как
паутина внезапно просела, словно гамак, до самого низу. Невероятное существо
медленно опустилось и зависло, не касаясь поверхности пола, напротив него.
— Патрон, — обратился к астрарху хтуумампи, выглядевший в сравнении с ним
уже не внушительных размеров карциноморфом, а крохотным пальмовым крабиком. —
Это доктор Константин Кратов с Земли. Тот, кто желает поделиться с вами своими
воспоминаниями.
— Я предупрежден, — сказал астрарх.
Голос был металлический, пронизывающий до костей, словно оглушительно
звонкая челеста, такая же огромная, как и все вокруг. Казалось, он наводнял
собой все помещение ангара. Обычные слова на русском языке, произнесенные с
такой вселенской экспрессией, звучали как самая фантастическая музыка, и
смысловое наполнение слетало с них, как шелуха с переспелого плода... Между тем,
занятые своими делами ремонтники продолжали спокойно сновать по тенетам, не
уделяя внимания происходящему. Не то пообвыкли и зареклись удивляться, не то их
органы слуха были более терпимы к запредельным звуковым колебаниям.
— Мы встречались? — спросил астрарх.
— Да... — Кратов торопливо кивнул. Ему потребовалось усилие, чтобы
преодолеть спазмы в горле и обрести способность нормально разговаривать. — Это
было двадцать земных лет назад, в районе искусственного шарового скопления MX
75761, иначе называемого
Восемыо-Восемь
. Корабль Федерации терпел бедствие.
Нужно было снять с него экипаж и доставить на базу
Антарес
...
— Это сделал я, — горделиво подтвердил астрарх.
— Да... — Кратов замялся, не зная, как ему обращаться к этому исполинскому
существу: то ли
учитель
, как он делал это, общаясь к тектонам или пожилыми
мыслителями из старших галактических рас (все мыслители старших рас изначально
казались ему пожилыми, хотя это было зачастую не так; но астрарх отчего-то не
производил такого подавляющего впечатления, даже несмотря на поистине
космические габариты), то ли
патрон
, как из каких-то своих соображений
поступал хтуумампи.
Астрарх пришел к нему на помощь.
— Меня зовут Лунный Ткач, — сказал он. — Это приблизительный смысл моего
имени на том языке, что был для меня родным, пока я не стал тем, кто я сейчас.
Красиво, правда? Нет той нарочито холодной отстраненности, как у
стариков-тектонов... Если ты, братик, обратишься ко мне просто
Ткач
, я не
испытаю неудовольствия.
Кратов с трудом сдержал нервическую усмешку. Уж кем-кем, а
братиком
его
не величал никто! Из каких, любопытно знать, кладезей астрарх черпал свои
познания в русском языке? Уж не из детских ли книжек?!
— Да, Ткач, это сделали вы, — кусая губы, чтобы не расплыться, промолвил
Кратов. — И я был одним из спасенных.
— Привет, — сказал астрарх. — Ты сильно изменился.
— Я избавился от скафандра, — сдержанно пояснил Кратов.
— Ах, да... — в голосе Ткача отчетливо прозвучала звенящая ирония, которой
было так много, что она делалась необидной.
— Нам повезло, что вы, со своим шаровым скоплением, случились поблизости.
— Мы выбрали это удачное местечко, потому что ждали: вот-вот из экзометрии
вывалится маленький корабль, из-за которого, собственно, все и затеваюсь, —
заявил астрарх. И тут же прибавил: — Это я так шучу. Если по правде, то это было
распоследним местом, где следовало бы летать маленьким кораблям с маленькими
существами. Да и большим небезопасно...
— У нас не было выбора, — пожал плечами Кратов.
— В шаровом скоплении была хорошая работа, — мечтательно сказал Ткач. —
Нас собралось тридцать два, и каждый скатал из вещества вселенной, энергии сфер
и своих мечтаний по одной звезде. А потом мы их зажгли. Моя звезда разгорелась
до желтого накала. Как и та, что освещает ваши планеты. Обожаю этот цвет! Это
значит, что она непременно будет греть бока теплокровным тварюшкам вроде тебя,
из которых в свое время выйдет толк... А еще мы собрали в одном месте шестьдесят
четыре блуждающих планеты-сиротки изо всех уголков мироздания, шестьдесят четыре
холодных каменных шара, и запустили их по орбитам вокруг наших звезд, чтобы они
оттаяли. Каждая из планет проходит в своем пути мимо восьми разных звезд.
Здорово, а? Надо уметь! Поэтому скопление и получило такое смешное имя. И я хочу
дожить до того дня, когда в этом удивительном мире сможет поселиться
какая-нибудь из тех рас, что еще привязаны к планетной тверди. Какие-нибудь
теплокровные тварюшки... Там будет нескучно жить, братик. Восемь времен суток,
каждое — своего цвета, и никогда не наступают сумерки. Шестнадцать времен года,
которым еще нужно будет выдумать названия. Вот задачка-то! Голубые снегопады,
зеленые дожди и золотая сушь. Тем, кто там водворится, придется поднапрячь свое
воображение... Ты достаточно вольная комета, чтобы летать где хочешь?
— Ну, в каком-то смысле... — промямлил Кратов, мучительно стараясь понять,
что имел в виду этот блистательный хвастунишка.
— Тогда бросай все и лети на Восемью-Восемь! Просто так слетай, без дела.
Тебе должно понравиться: я чувствую, у тебя довольно хаотический характер... —
Озадаченно хмурясь, Кратов попытался в спешке проанализировать свои мысли, в
надежде уяснить, что в них привело астрарха к такому умозаключению. — Поброди по
планетам, полюбуйся. Непременно загляни на ту, что отмечена в лоции скопления
как... — одна из рук астрарха стремительно начертила прямо в воздухе светописную
строку
8*8-ЛТ-31
. Символы и цифры слегка подрагивали и сыпали холодными
искрами, как вмороженный в пустоту фейерверк. — Это мое любимое местечко. Я бы
слетал с тобой, да паучата не отпустят, пока не залечу все повреждения...
— Патрон, мы не арахноморфы, — почтительно вмешался в разговор хтуумампи.
— Мы происходим от древнейших океанических членистоногих...
— Я помню, братик, — беспечно отмахнулся Ткач. — Вы замечательные, милые,
но вам бы еще чуточку юмора!
— Юмор — это аберрация разума, — буркнул перламутровый краб.
— Тогда я, наверное, кажусь тебе самым большим клоуном в Галактике? —
удивился астрарх (на Кратова обрушился водопад лучистой энергии трудно
скрываемого смеха).
— Нет! Нет! — возопил окончательно потерявшийся хтуумампи. — Отнюдь не
самым!
— Позвольте, Ткач, — вмешался Кратов. — Как-нибудь я последую вашему
совету. Разумеется, не в самое ближайшее время... Но, наверное, там и сейчас
небезопасно маленьким кораблям?
— Ну, теперь там гораздо спокойнее! — Астрарх проворно перебрал руками, и
перед ним из ничего возникла светящаяся схема шарового скопления, с аккуратно
расставленными во взаимном равновесии цветными светилами и чинно плывущими по
скрупулезно рассчитанным орбитам планетами. — Вот моя 8*8-ЛТ-31, — сказал Ткач,
плавно поднося длинный суставчатый палец к одному из серых шариков, — На ней уже
ничто никому не угрожает. Слабая, но устойчивая газовая оболочка. Как ты и
любишь, азотно-кислородная смесь. Открытые водоемы из растаявшего реликтового
льда. Такой забавный феномен, как газовые гейзеры... Вот разве что в этом районе
пока не слишком спокойно, — палец погрузился в самую сердцевину схемы,
бесцеремонно пронизывая солнца и распихивая планеты. — Там еще остались пятеро
из нас — внести последние штрихи в небесную механику. На некоторых планетах...
здесь, здесь и здесь... работают гилурги. Сглаживают рельеф, восстанавливают
водные ресурсы, генерируют атмосферу. Если наша работа принесет свои плоды... —
Ткач звонко сомкнул руки, и схема пропала. — Кто знает, будет ли смысл
продолжать широкомасштабную экспансию... дорогостоящие и опасные исследования
звездных систем... освоение неблагоустроенных миров... И не проще ли будет сразу
утроить миры по своему вкусу?
— Вот уж не знаю! — воскликнул Кратов. — Это предмет для дискуссии...
Возможно, и проще. Только все ли согласятся на готовенькое?
— Еще бы, — весело отозвался Ткач. — Страсть к экспансии трудно
преодолеть. Особенно теплокровным тварюшкам... Да и нужно ли? Древнему
ориентировочному рефлексу обязано своим возникновением Галактическое Братство.
Если бы разумными существами не двигала любознательность, где бы сейчас
находился каждый из нас?! Есть расы-завоеватели, которые рвутся вширь, словно их
распирает изнутри пассионарная энергия. Открыть как можно больше миров, увидеть
своими глазами и узнать все на свете... И есть расы-строители. Они находят
гармонию в созидании того, что прежде не существовало. В этом разница между
тобой, братик, и мной. Надеюсь, мы прекрасно дополняем друг дружку... Но ведь ты
пришел сюда не затем, чтобы выслушать мою праздную болтовню о путях цивилизаций?
— Вы правы, Ткач
— Ты говорил, что желаешь поделиться своими воспоминаниями.
— Боюсь, я неверно сформулировал свои намерения.
— Ну, так не бойся! — По телу астрарха прокатилась волна, сочленения
мелодично зазвенели. Возможно, это был его смех. — Никто тебя не съест...
Он читает мои мысли, — подумал Кратов обреченно. — Болтается в своем
гамаке и читает! И при этом не испытывает никаких моральных угрызений. Еще бы!
Пришла теплокровная, мягко говоря, тварюшка. Что ей нужно она сама не знает. Да
еще и дрейфит без удержу... Он просто развлекается. У него хорошее настроение. И
не мне, с моими заботами, судить его. А может быть, ему просто скучно торчать в
этом затянутом паутиной коробе, среди мрачных деловитых паучат. Ему хочется на
простор, в пустоту и бесконечность, где холод ночи сменяется жаром звездных
корон. Его гнетут замкнутые пространства. И мой визит — лишь возможность
ненадолго отвлечься от тоскливых мыслей
.
— Я хочу, чтобы вы нашли наш корабль, — сказал Кратов.
Астрарх издал странный, неживой звук, словно внутри его гигантского
туловища вдруг ударил гонг и эхом раскатился во множестве хрустальных пустот.
— Корабль? — переспросил он. На голову Кратова проливались потоки
кристально-чистого изумления. — Пустая, вымороженная металлическая скорлупка?..
Ткач произвел неуловимое движение конечностями и прянул по стропам паутины
навстречу отшатнувшемуся перед лицом этой сверкающей громадины Кратову. Это было
все равно, что оказаться на пути самого большого из всех больших китов, нет —
скорее, даже венерианского левиафана!
Господи, а как же еще он должен меня
называть? — ошалело подумал Кратов. — Как можно называть собеседника, который в
пятьдесят раз меньше тебя?! Не братом же, не коллегой, только братиком, и
спасибо, что не мелюзгой...
— Я не спрашиваю, для чего тебе нужен мертвый корабль, — сказал астрарх.
Лица у него не было, и на тупом конце туловища, обращенном в сторону Кратова, в
неслышном никому ритме двигались не то трехметровые жвалы, не то добавочные
манипуляторы для особо тонких операций. — Вероятно, это серьезная необходимость.
Ты не стал бы обращаться ко мне с нелепой прихотью. Ведь так, братик? —
Братик
вышел из оцепенения, вспомнил о необходимости дышать и поспешно кивнул. — Но ты
должен осознать всю сложность задачи.
— Я думаю, это будет нелегко даже вам, Ткач, — согласился Кратов, надеясь,
что астрарх не уловит подначки в его словах.
— Нелегко. Или даже невозможно.
Несколько серебристых рук приподнялись и сложились в рамку, внутри которой
затрепетало бархатно-черное полотно с редкими россыпями дальних звезд.
— Вот здесь я нашел вас, — проговорил Ткач. — Эта синяя точка — ваш
корабль. Так выглядели окрестности шарового скопления Восемыо-Восемь двадцать
лет назад... Так они выглядят сейчас.
В самом центре тьмы возник медленно вращающийся клубок пылающих солнц в
лохматых коронах, внутри которого едва угадывались тускло подсвеченные камушки
планет. С аккуратной, геометрически выверенной схемой, виденной чуть раньше, это
не имело ничего общего.
— Погляди, братик, — сказал астрарх. — Все эти слабые сигналы исходят от
бесчисленных космических тел, что несутся по своим орбитам мимо скопления, в
сторону скопления или разлетаются прочь от него.
— Я не вижу никаких сигналов, — сконфуженно промолвил Кратов.
— Прости, — если в эмоциях Ткача и прослеживалась ирония, то очень слабая.
— Я должен был знать, что твои глаза не приспособлены к восприятию полного
спектра оптического излучения...
Картина изменилась. Черноту звездного неба прочертили нити волосяной
толщины, по которым ползли слабо различимые точки. На окраинах шарового
скопления их было особенно много, по мере же удаления от звездного клубка число
нитей сходило на нет.
— Метеоритные потоки, блуждающие планеты и просто обломки камней, —
снисходительно пояснил астрарх. — Осколки взорвавшихся космических кораблей и
сами корабли. Среди них есть и обитаемые, на входе в экзометрию и на выходе из
пес, и давно брошенные, вроде вашего. Их здесь, за тысячи лет галактической
экспансии, миллиарды. Когда-нибудь можно будет заняться коллекционированием этой
разновидности бесполезного хлама... Как же я найду тот, что нужен тебе, братик?
Вытянутый палец устремился к живой карте.
— Попробуем угадать? — спросил Ткач.
Одна из точек стремительно надвинулась, занимая собой все пространство
между раздвинутых рук астрарха... Беспорядочно крутящийся, лишенный формы,
ноздреватый обломок пыльно-бурого цвета.
— Еще?
Почти правильных очертаний пепельно-серый шар со вмятинами застарелых
кратеров и змеящимися черными разломами, очень напоминающий собой рассохшуюся от
ветхости Луну.
Палец потянулся в другой угол карты. Похоже, игра в звездную орлянку
забавляла астрарха.
— Достаточно, — выдавил Кратов упавшим голосом. — Я напрасно отнял ваше
время, Ткач.
— Отчего же? — Сочленения астрархова тела смешливо лязгнули. — Всякое
космическое тело подчиняется простым законам небесной механики. Оно имеет
начальные координаты, собственную массу и скорость. На него воздействуют
гравитационные поля других тел. Почти все параметры уравнения известны. Двадцать
лет пустой, неуправляемый корабль летел по воле этого уравнения, как самый тупой
из метеоритов. Он мог угодить в область пространственных возмущений, вызванных
перемещениями больших масс и потоков энергии при строительстве шарового
скопления, и рассыпаться в атомный прах. Он мог очутиться в поле притяжения
какой-нибудь из свежеиспеченных звездных систем и сгореть в недрах светила. С
ним могло произойти что угодно.
— Так у меня есть надежда? — спросил Кратов.
— Это сложная задача, — задумчиво прозвенел астрарх. — Но, с другой
стороны, я надолго застрял в доке после тех повреждений, что схлопотал в
кометном поясе... У меня есть время, и задача имеет решение.
Ткач с лязгом подобрал под себя все лапы и стал похож на старинный
дирижабль с плетеной гондолой под брюхом.
— Я найду тебе корабль, — объявил он торжественно. — Если только он еще
существует... При одном условии
— Все, что в моих, силах, — произнес Кратов, клятвенно поднимая правую
руку.
— Обещай мне никогда не быть таким серьезным, братик, — хихикнул астрарх
Лунный Ткач.
Евгений Филенко
Блудные братья
Из цикла "Галактический консул"
книга 3
OCR BiblioNet
Вычитка Wizzle
Прелюдия
Гравитр лег на борт. Ослепительный луч солнца прострелил кабину
насквозь и короткой вспышкой разбился о морскую гладь далеко внизу. Кратов
завозился в глубоко всосавшем его кресле и припал к окну. Под гравитром
тянулась от горизонта до горизонта узкая полоса чистого белого песка, к
которой приступала непроницаемая зеленая поросль. Где-то там, под пологом
сплетенных ветвей, скрывались и дома, и люди.
- Назовите имя стоянки, - прошелестел голос автопилота.
- Откуда же мне знать... - замялся Кратов. - Давайте, что ли, на
ближайшую.
- Иду на стоянку "Коралловый берег", - уведомил его автопилот строго
и, как показалось Кратову, недоумевающе.
На стоянке "Коралловый берег" ему не встретилось ни души, хотя и
торчали, зарывшись лапами в чисто-белый песок, несколько пустых гравитров,
причем один был наполовину разобран. Откуда-то из-за деревьев доносились
голоса, журчание бегущей воды и размеренный стук твердого по еще более
твердому. "Свободен", - сказал Кратов автопилоту, и на гребне кабины
зажегся зеленый огонек. Увязая в песке по щиколотку, Кратов двинулся на
голоса. Он сделал десяток шагов, беззлобно выругался и снял сандалии. Как
выяснилось, зря: песок оказался горячим. Об удобствах вновь прибывших
здесь, очевидно, заботились мало... Оглядевшись, Кратов вынужден был с
удовольствием взять свои подозрения обратно: от посадочной площадки между
деревьями змеилась выложенная плитами дорожка. Плиты из янтарно-желтого
камня были приятно прохладными.
Вскоре перед ним возникла мелкая, быстрая и даже на беглый взгляд
чрезвычайно холодная речушка, с отчаянным шумом и брызгами катившаяся по
разноцветной гальке в сторону моря. Дорожка оканчивалась где-то на
середине воды и продолжалась уже на том берегу. Кому-то, заведовавшему
устройством площадки "Коралловый берег", стукнуло в голову из обычного
маршрута для пеших перемещений устроить испытание мужества и
выносливости... "Ну, этим нас так просто не возьмешь", - процедил сквозь
зубы Кратов и осторожно макнул пятку в мутные ледяные струи. Ему не
понравилось испытанное ощущение (пятка моментально утратила
чувствительность, словно ее откусили напрочь), но отступать, а тем более
вторично влезать в гравитр и двигаться к другой, возможно - более
комфортабельной площадке не хотелось.
Он закатал штанины и, мысленно застонав, вошел в воду по колено.
За его спиной затрещали кусты...
Кратов обернулся - и замер, стараясь не производить резких движений.
Из зарослей выбирался угольно-черный, лохматый, с устрашающе
пригнутыми рожищами и налитыми кровью зенками, як. Не уделяя Кратову ни
малейшего внимания, он вступил в речушку - течение нарушилось, сбилось в
водовороты, - окунул в воду огромную свирепую морду и шумно начал пить.
Затем всей тушей пал на мелководье и с наслаждением завозился в облаке
рыжего взбаламученного песка. Яку, вне всякого сомнения, было жарко. Здесь
ему был далеко не Памир.
Поколебавшись, Кратов быстро пересек речку и выбрался на
противоположный берег. Ему вовсе не улыбалось поиграть в корриду посреди
холодного потока. Пока он размышлял, не надо ли кого предупредить об
опасности (дикое животное, без сопровождающего, в населенной местности, с
неясными намерениями...), и представлял ли як собой таковую опасность,
навстречу ему из зарослей выскочил жилистый подросток, весь наряд которого
состоял из необъятной вьетнамской шляпы - "нон" и просторных шорт. Взгляд
подростка блуждал.
- Дракона не видали? - спросил он Кратова срывающимся голосом.
- Дракона - нет, - признался тот с кривой ухмылкой. - А вот яка...
- Спасибо! - сказал подросток с неожиданным энтузиазмом. - Теперь уж
я и сам вижу! Дракон, Дракоша! вскричал он, кидаясь к черному чудовищу. -
Иди ко мне, Дракошенька мой ласковый, я тебе хворостиночкой по заднице, по
толстой, чтобы не прятался!...
Як вздел блестящую, будто лакированную, морду из воды и взревел - не
то в радости от встречи с хозяином, не то в предчувствии наказания. На
ближних кустах затрепетала листва.
- Напрасно вы животное мучите, - сказал Кратов с укоризной. - Здесь
ему не климат. Вы вот без штанов бегаете, а бедный зверь, небось, свою
шкуру не скинет...
- Ну, это не совсем як. - солидно заметил подросток. - Это бубос.
Видите, как у него рога устроены? И шерсть на пузе мягкая - ему же на
снегу не лежать! Странно, что вы приняли его именно за яка, а не, скажем,
за гаура.
- Яков я видал, - сказал Кратов. - А что такое гаур, не знаю. И про
бубосов никогда не слыхал.
- Гаур - близкий родственник яка, только крупнее, - охотно пояснил
паренек, одновременно пытаясь поднять Дракона из воды чувствительными
тычками под ребра. - И он местный: на континенте еще осталось небольшое
дикое стадо, примерно пятьдесят голов. Да какое-то количество
одомашненных, их здесь называют - гаялы. А бубосы, во-первых, еще крупнее
гауров, и во-вторых, водятся только здесь.
- Отчего же такая честь этому острову? - удивился Кратов.
- По правде говоря, это я их придумал и вывел, - скромно сообщил
подросток. - Поэтому в природе они не встречаются. Это не животные, а
бионты.
- Есть какая-то разница? - осторожно спросил Кратов.
- Небольшая, в происхождении. Животные возникли в результате
эволюции. Бионтов мы создаем сами.
- Ага, - сказал Кратов озадаченно. - Так вы здесь еще и число
сущностей приумножаете...
- Меня зовут Майрон, - сказал юнец. - Пойдемте, я вас провожу.
- Константин, - представился Кратов. - Только я еще не сказал, куда
мне нужно попасть.
- На Ферму, куда же еще! - фыркнул Майрон. - Здесь же ничего нет.
кроме Фермы.
Дракон наконец соблаговолил восстать - вода стекала с него потоками,
речушка с облегчением вернулась в привычное русло. Огромный бык, не
разбирая пути, вломился было в кустарник - на переплетенных ветвях
одновременно присутствовали соблазнительного вида крупные черные ягоды и
безобразно острые шипы, бубосу, впрочем, угрожать совершенно не гожие, но
для людей доставлявшие серьезное неудобство. Майрон истошно заорал и со
звоном шлепнул Дракона по шерстистой холке. Для этого ему пришлось
приподняться на цыпочки... Утробно взмычав, бубос вернулся на дорожку.
Кратов шел в некотором отдалении, внимательно глядя под ноги. Хотя бубос и
был существом в значительной мере рукотворным, лепешки он оставлял вполне
натуральных свойств и соответствующих размеров.
- Если по правде, то габитус начинала конструировать Рисса, - болтал
Майрон. - Но не справилась. Она как раз перед тем начиталась волшебных
сказок и бредила единорогом. У нее и получилась банальная антилопа... А
нам нужен был очень большой бык, вроде того, каким прикинулся Зевс, чтобы
увезти Европу на Крит, или вроде Критского быка...
- Разве это не одно и то же?
- Конечно, нет! Зевс - это одно, а Критский бык - совсем другое.
Хотя, возможно, они там встречались... - Майрон хихикнул: - Спутать бога с
быком!...
- Ну, это нетрудно. Зевс порой вел себя совершенно по-скотски...
- Возможно. Но это вопрос морали, а не генезиса... Риссу мы уволили.
Реву было!... А я взял за основу яка, кое-что добавил от гаура, купрея и
бантенга, облегчил шерсть, утяжелил рога, придумал название. И получился
вот такой бубос!
- Можно глупый вопрос?
- А сумеете? - засмеялся Майрон.
- Что - сумею?! - опешил Кратов.
- Ну, задать глупый вопрос? У вас такой вид, что настоящих глупостей
fd`r| не приходится. Наверняка какой-нибудь подвох...
Кратов подумал.
- Пожалуй, - согласился он. - Уж кем-кем, а дураком я лет десять как
не выгляжу... Но вопрос действительно глупый: зачем нужно было создавать
бубоса, когда есть яки, гауры и эти... бантенги?
- Вопрос не глупый, - возразил Майрон. - А философский. Мы здесь
философией не очень-то увлекаемся. Да и рано мне. Мне ведь еще только
осенью стукнет пятнадцать, а основы главных учений изучают с семнадцати...
- Всяких монстров конструировать, стало быта, не рано, - проворчал
Кратов.
- Это разве монстр! - пренебрежительно хмыкнул. Майрон. - Обычный,
хорошо сбалансированный бионт. Побывали бы вы здесь в канун Дня всех
святых!
- Я себе представляю...
Натоптанную и ухоженную дорогу пересекала другая, узкая и вовсе
некомфортабельная. Она выходила из самой чащи, там же и терялась. Над ней
нависали нетронутые ветви. Типичная звериная тропа... Кратов на миг
задержался, чтобы разглядеть, какой зверь мог ее проложить. "Нет, нет, нам
прямо", - сказал Майрон чуть более поспешно, чем следовало бы.
- И все же, - проговорил Кратов. - Зачем вам, коллега Майрон,
понадобился не существующий в натуральном облике гигантский бык?
- Сказать по правде, бубос мне и впрямь не нужен, - признался тот. -
Это промежуточный этап. И если он окажется жизнестойким, да еще способным
к самовоспроизводству, то тем самым свою задачу он выполнит полностью. Мы
просто отвезем его на континент и выпустим, пусть пасется на приволье. А
уж после бубоса, задачки довольно тривиальной, я займусь реликтовым
шерстистым носорогом. Тем более что банк ДНК у нас по этому виду накоплен
солидный.
- Еще более глупый вопрос, - сказал Кратов. - Этот ваш бубос - какойникакой,
а все же бык, на нем при очень уж большой нужде пахать можно", а
в какой-нибудь трудно вообразимой ситуации полного выхода из строя всей
легкой промышленности - чесать шерсть и вязать носки. Но кому может
понадобиться шерстистый носорог, скотина, по слухам, тупая, своенравная и
абсолютно бесполезная для хозяйства?
Майрон не успел ответить. Кустарники кончились, взорам открылась
большая поляна с несколькими деревянными строениями на сваях. Дракон
неожиданно взревел и неуклюжими прыжками пустился наутек.
- После этой скотины шерстистый носорог меня уже ничем не удивит! -
в сердцах промолвил подросток.
- Тем более, что в моей власти сделать его разумным и кротким. Он
будет смирно стоять там, где его поставят, трескать траву под ногами и
приветливо кланяться прохожим! - добавил Майрон с ожесточением. Потом
виновато оглянулся на Кратова (тот едва успел согнать с лица неуместную
улыбку). - Я вам еще нужен?
- Разумеется, - сказал тот. - Но в общечеловеческом смысле, и не
сейчас.
- Тогда я пойду ловить этого... этого... пока он не растоптал чьюнибудь
делянку.
Придерживая шляпу, Майрон устремился вдогонку за бубосом. Какое-то
время Кратов любовался его бегом, мысленно неся какой-то старческий вздор,
вроде "М-да, и я в его годы... А нынче уж не тот стал... Да, были люди в
паше время..." Потом, гоня навязчивое желание закряхтеть, раскатал штанины
и обулся. Теперь только слепой мог принять его за местного жителя.
Проходившие - а по большей части пробегавшие или пролетавшие мимо на
гравискейтах обитатели Фермы оглядывались на него, и один даже упал. Все
они были дети в возрасте от семи до пятнадцати (то есть никто ни черта не
смыслил в философии), все дочерна загорелые и все поголовно в шляпах -
"нон".
- Вы голодны, сеньор? - подергала его за рукав крохотная мулатка. Ее
"нон" был сдвинут на спину, курчавые волосы были для чего-то выкрашены в
белый цвет. - Пойдемте со мной.
Слегка растерявшийся Кратов проследовал за ней под навес над длинным
столом из грубо оструганных досок, от которых исходил изысканный
незнакомый аромат (позднее Кратов узнал, что ему посчастливилось попирать
своим седалищем бесценное сандаловое дерево). Пока он соображал, как
пользоваться древним рукомойником с носиком-пипкой, мулатка притащила
блюдо с курятиной и клейким рисом и миску салата из молодых побегов какогото
растения. Одобрительно крякнув, Кратов умостился на такой же грубой
скамье, обильно залил курятину пахучим ядовито-желтым соусом, принюхался и
нашел все довольно аппетитным. Пока он подыскивал верные слова
благодарности, пигалица улетела - впрочем, ненадолго. Вернулась она с
котелком еще дымящейся вареной кукурузы и рукодельной корзинкой, полной
самых экзотических плодов, среди которых Кратову известны были только
грейпфрут (всего один, зато размером с небольшой арбуз), карамбола,
зиаузиа и хонгби. "Э-э..." - начал было он и снова опоздал. Мулаточка
убежала, сверкая розовыми пятками. Вздохнув, Кратов занялся курицей
(которая по ближайшем рассмотрении, а также по результатам дегустации,
оказалась не курицей, а каким-то фазаном). Он уже наполовину освободил
блюдо, когда появилась его нежданная кормилица, водрузила перед ним кувшин
и стакан, а затем устроилась напротив на коленках, умостив кофейную рожицу
на кулачки и с любопытством хлопая глазенками.
- Спасибо, милая, - наконец улучил момент Кратов.
- Угу, - сказала она.
- Тебя, часом, не Риссой кличут?
- Не-а.
- А как?
- Меня кличут Мерседес, сеньор, - хихикнула кроха.
- Значит, единорогами не ты занимаешься?
- Я занимаюсь тем, что растет, цветет и плодоносит, - важно пояснила
Мерседес. - А Рисса - дура! - заявила она категорично.
- Отчего же, позволь спросить, она дура?
- Майрон ее выгнал, а она - в слезы! Ничего теперь делать не хочет.
Переживает... - Отведя взгляд в сторону, Мерседес прибавила со вздохом: -
Но единорог и вправду был красивенький...
- Как погляжу, у вас тут все носятся, как угорелые... за бубосами
гоняются... а ты со мной прохлаждаешься.
- Я сегодня старшая по кухне, - сказала Мерседес, состроив печальную
гримаску. - Только не надо здесь курить, - неожиданно прибавила она.
- Я и не собираюсь, - удивился Кратов. - А что, бывают гости,
которые курят?
- Не-а! Это я так, на всякий случай. Курить вообще вредно, сеньор.
- Отчего же?
- Не знаю. Так все говорят.
Кратов налил себе из кувшина и пригубил.
- Ты это пробовала? - спросил он с опаской.
- Пить пиво тоже вредно, - пожала плечиками Мерседес. - Но бывают
гости, которые пьют.
- Я как раз один из этих непонятных типов, - сообщил Кратов,
доливая.
- Вы, наверное, какой-нибудь важный сеньор инспектор, - сказала
Мерседес со странной интонацией.
- Разве я похож на инспектора?! Мулатка подумала.
- Не очень, - признала она.
- А ты видала хоть одного живого инспектора?
- Не-а!
- Почему же ты решила, что я - это он?
- Потому что вы, сеньор, ни на кого не похожи.
- Занятно, - пробормотал Кратов. - И все же я не инспектор. -
Порывшись в корзинке, он вытащил с самого дна приплюснутый плод, похожий
на румяную булочку. - Ха! - сказал он. - Вот уж не ожидал встретить здесь
такое...
- Вы знаете, что это?
- Еще бы, - горделиво промолвил он. - Это, голубушка, акрор, иначе
говоря - "райское яблоко" из садов прекраснейшего виконта Лойцхи...
- Это акрор с нашей делянки, сеньор, - возразила Мерседес, как
показалось Кратову, несколько разочарованно.
"Нешто похвастаться? - подумал Кратов. - Все же, кое-что, чем Земля
обязана лично мне..."
- А вот это я не знаю что такое, - сказал он, беря другой плод
- Померанец! - воскликнула мулаточка с притворным негодованием.
- Апельсин, что ли?
- Почти как апельсин, но не апельсин. Хотя иногда его так и
называют: горький апельсин.
- То есть, Зевс, конечно, бык, но не Критский бык... Никогда не
видел.
- А вы кого-то ищете, сеньор?
- Угадала.
- Риссу, что ли? - наморщила она носик-кнопку.
- Не угадала.
- А мне не скажете?
- Не скажу. - Мерседес пренебрежительно оттопырила нижнюю губу, и он
счел за благо прибавить: - Ты славный человечек, но непременно
разболтаешь.
- Ага, - вынуждена была согласиться она.
- А я хочу сделать сюрприз.
- Какой же сюрприз?! Вы даже не прячетесь! - Мерседес вполне
взрослым оценивающим взглядом исследовала его стати. - Вас и не спрятать,
сеньор, разве что в загоне для бубосов...
- Видишь ли... Тот, кого я ищу, может не узнать меня в лицо.
Карие глазенки распахнулись во всю ширь.
- Вы, наверное, прибыли его убить! Кратов поперхнулся горьким
апельсином.
- Бог знает что ты городишь, - сказал он, продышавшись. - Кто же
способен убить живого человека?
- Мы смотрели кино, - рассудительно проговорила Мерседес. -
Называется "Ляг и лежи, пока я не ушел"... или что-то в этом роде. Один
красивый сеньор в белом костюме и белой шляпе приехал издалека, чтобы
"бить другого сеньора, который еще раньше, много лет назад, убил его
родителей. Так что этот второй сеньор никак не мог знать первого в лицо.
Очень похоже?
- Ну, мои родители, хвала небесам, живы-здоровы, - сказал Кратов. -
И это же кино о незапамятных временах.
- Или вот еще, - продолжала Мерседес. - Называется слишком коротко,
чтобы я запомнила... - Она вдруг прикрыла глаза и поднесла ладонь к
трепетавшему на ветру соцветию какого-то сорняка, что отчаянно пробивался
к свету из-под скамьи. То ли соцветие было переспелым, то ли ветерок
налетел... но Кратову на миг почудилось, будто зеленая плеть потянулась к
исцарапанным пальчикам, как собачонка тянется лизнуть руку хозяина...
Мерседес спокойно отняла ладошку и продолжала как ни в чем не бывало: - У
одного молодого сеньора другой сеньор отравил отца, чтобы стать королем и
любить его матушку. Я так и не поняла, чего он хотел сильнее, но только
молодой сеньор, который был принцем...
- Я слышал эту историю. - перебил ее Кратов.
- Так вы ищете кого-то из учителей? Или у вас здесь ребенок... о
котором вы долгое время не знали? Мы смотрели кино, называется "Там, где
солнце садится в океан и плещутся русалки". Один сеньор любил молодую
сеньориту, но она была из бедной семьи, а он - из богатой. Поэтому им
запрещали встречаться: тогда так было принято...
- Я действительно ищу одного из взрослых, - терпеливо сказал Кратов.
- А детей у меня нет.
Он поймал себя на том, что уже второй раз за последние несколько дней
вынужден в этом сознаваться.
- Нет детей?! - поразилась Мерседес. - Но ведь вы уже довольно
немолодой сеньор! Когда же вы хотите заняться своей семьей?!
- Я... размышляю над этим, - соврал Кратов. "А и в самом деле, -
подумал он. - Какого черта я медлю?"
И вдруг до него дошло, что его, пожалуй, впервые в жизни назвали
стариком.
- Это Ферма, - хмуро сказал долговязый юнец в бейсболке, что сразу
выделяло его среди общей массы обитателей острова, и комбинезоне на три
размера больше, чем следовало бы, на голое пузо. - Взрослые не должны
gdeq| появляться до наступления сумерек. Таков уговор.
- Прости, я не знал об уговоре, - сказал Кратов.
- Я просто извещаю вас, - продолжал юнец скучным голосом. Серьезное
выражение лица делало его похожим на старичка. - Ничего нет страшного в
том, что вы прибыли. Просто нужно было уведомить окружную администрацию. А
они или сообщили бы вам об уговоре, или сообщили нам о том, что вы едете.
Майрон сказал мне, что Дракон вас напугал.
- Майрон преувеличил, - мягко возразил Кратов. - Бык по имени Дракон
не мог меня напугать. В свое время меня не пугали и настоящие драконы, с
огнем и крылышками.
- Все равно. Были случаи, когда приезжие пугались бионтов. Это
Ферма, и здесь порой происходят необычные вещи. - В общем, я готов к
необычным вещам.
- Мерседес сказала мне, что вы ищете кого-то из учителей.
- Это правда.
- Но учителя появятся лишь к вечеру. - Помолчав, он добавил: - Хотя
вы можете связаться с ними по браслету.
- Ничего, я подожду вечера. - сказал Кратов. - Если, конечно, меня
не подвергнут принудительной депортации.
Он ожидал, что подросток непременно попросит перевести последнюю
фразу на человеческий язык, но ошибся.
- Такого уговора не было, - сказал юнец. - Вы можете погулять по
территории Фермы. Только не очень приставайте с вопросами. Если хотите, можете
приставать ко мне. Меня зовут Грегор, нынче я сменный администратор самый
свободный человек на острове.
- Константин, - назвался Кратов. - Как погляжу, у вас тут не любят
вопросов.
- Любят, - сказал Грегор. - Но предпочитают задавать их сами.
- Ты выглядишь не очень счастливым.
- А вам, господин Константин, понравится приглядывать за толпой
сорванцов, которые никого не хотят слушать?
- Мне приходилось приглядывать за толпами самых разнообразных
сорванцов. Правда, это были сорванцы с высоким сознанием социальной
ответственности. Но хлопот от этого не убавлялось.
- Некоторые забывают умываться, - ворчал Грегор. - Кое-кому
приходится дать по шее, чтобы доел завтрак. Не всем нравится, как готовит
Мерседес, но никто не хочет занять ее место... Здесь каждая царапина может
нагноиться, если ее сразу не залечить.
- Полагаю, медик у вас - взрослый?
- Медик у нас - я, - мрачно пояснил Грегор. - Натурально, если речь
идет о царапинах. Или об эти девчоночьих штучках...
- О каких штучках? - не понял Кратов. Грегор посмотрел на него, как
на идиота.
- Начиная с определенного возраста, у девчонок случаются такие
девчоночьи штучки, - сказал он. - Это ни для кого не сюрприз... кроме
вас...
- Я же не девчонка! - смущенно хмыкнул Кратов.
- ...и они обычно уже знают, как себя обихаживать. Но некоторые по
первости пугаются, нервничают и ведут себя, как набитые дуры. Например,
просятся к мамочке. Их нужно успокоить. И я их успокаиваю. И уж скорее бы
все это кончилось.
- Наверное, тебе не обязательно быть медиком, - осторожно заметил
Кратов.
- Я имел в виду административные обязанности, - поправил его Грегор.
- Если бы они сгорели синим пламенем, я бы не заревел. Все остальное меня
не тяготит. - Он тоскливо вздохнул. - Медиком мне быть обязательно. Потому
что я хочу быть медиком. Я могу объяснить самой глупой девчонке, что с ней
творится и как ей при этом нужно себя вести. И сделаю это так, что ни я не
буду краснеть, ни она. Вот вы, господин Константин, сумеете?
Кратов отрицательно покачал головой.
- А я умею, - сказал Грегор без намека на бахвальство. - Но пока что
я валяю дурака и корчу из себя губернатора острова, и у меня стоит вся
работа.
- Ты тоже занимаешься... э-э... разведением бионтов?
- Можно сказать и так. Но мои бионты не скачут по острову, как некоторые
и, не стучат в окна по ночам и не пугают малолеток. Хотя единорог мне нравился,
- признался Грегор. - Мои бионты умещаются в капле питательного раствора.
Причем все сразу.
- И они так же безобидны, как и малы?
- Натурально. Я работаю под научным руководством доктора
Спанкмайера из Ханойского вирусологического центра Моя тема - повышение
иммунной сопротивляемости человеческого организма к внешней
вирусологической агрессии произвольной природы. Объяснить?
- Буду признателен.
- Наша с доктором Спанкмайером задача - чтобы вы никогда и ни в
каких условиях ничем не заболели. Чтобы вашу внутреннюю иммунную защиту
ничем нельзя было прошибить.
- Вообще-то, я к своему организму претензий не имею. Мне доводилось
с ним бывать в очень странных местах, и он меня, как правило, не подводил.
- Я вижу, - проницательно сказал Грегор. - "Загар тысячи звезд"...
Но вам повезло, что вы невосприимчивы к некоторым видам аллергенов. Другим
людям повезло меньше. И есть еще такая неприятная штука - кванн.
- Это верно, - согласился Кратов. - Иммунной защиты от кванна пока
не существует.
- Если мне... нам повезет, она появится.
- Ты хочешь сказать, что на этом острове, битком набитом детьми, ты
проводишь эксперименты с культурой кванна?! - ахнул Кратов.
- Провожу, натурально, - пасмурное лицо Грегора озарилось слабой
улыбкой. - Чтобы вас успокоить, добавлю, что это ослабленная культура
штамма "Горгона Икс Пять".
- Слава богу, - с иронией заметил Кратов. - Я уж испугался, что это
"Икс Шесть"...
- Такого штамма нет в природе, - хмуро возразил Грегор. Затем вдруг
оживился: - А, понял, это вы так шутите. Так вот: "Горгона Икс Пять"
хранится ничуть не хуже кощеевой души, так что наружу ей никак не
выбраться. - Выражение кратовского лица все еще трудно было назвать
беззаботным, и Грегор добавил: - Да будет вам! Я работаю в основном с
моделями, на фига мне сдался настоящий кванн...
За спинай у него уже минуты две переминался с ноги на ногу,
старательно шмыгал носом, вздыхал и вообще разнообразно страдал на публику
добрый молодец лет десяти с небольшим.
- Хорошо, господин губернатор, - сказал Кратов. - Теперь быстренько
скажите, что мне можно, а что нет, и я не стану вас более обременять своим
присутствием.
- Странный вопрос, - хмыкнул Грегор. - Вы же взрослый, значит -
делайте, что хотите. Ну, я не знаю... Купайтесь, загорайте. Только
постарайтесь не покидать территорию Фермы.
- Это почему?
- А потому, что вся остальная территория как была, так и остались
дикими джунглями Индокитая. И здесь даже водятся ядовитые змеи. Вы умеете
обращаться с ядовитыми змеями?
- И с неядовитыми тоже... не умею.
- Ну вот, видите! Так что если вас укусит какой-нибудь "элафе
мандарина"... - Грегор замолчал и выжидательно посмотрел на Кратова.
- ... я сей же секунд обращусь к вам, док, - закончил тот.
- Мимо, - равнодушно сказал Грегор. - Дайте ему по башке и протрите
место укуса своим любимым одеколоном. С остальным защитные силы вашего
организма управятся сами. Это мандариновый полоз, очень красивый, но
совершенно безвредный. И с какой стати ему вас кусать? Разве вы крыса?
- Полагаю, нет, - сказал Кратов с облегчением.
Кем-то забытый гравискейт был небрежно прислонен к высокой жердяной
ограде. Индикатор готовности на загнутом кверху носке (что делало его
похожим на лыжу для могула или скорее на позабытую джинном персидскую
туфлю семидесятого размера) едва заметно тлел.
- Можно я возьму это? - спросил Кратов в пространство. Не дождавшись
ответа, он подхватил скейт подмышку и бодро зашагал вдоль ограды. Оттуда
доносились невнятные басовитые звуки темного происхождения. Жесткая, не то
подстриженная, не то объеденная трава, хрустела под ногами. Какое-то время
над головой кругами летала фантастических размеров красная с черным
бабочка. Кратов даже попытался с нею заигрывать, но вскорости отвлеклась
на прилепившиеся к стволу дерева нежно-розовые цветы (каждый величиной с
суповую тарелку и соответственно пахнущий, кстати, чем-то вроде
перестоявших щей). А на место бабочки заступили мелкие, но чрезвычайно
шумные, наглые и тоже ярко размалеванные мухи.
Для своих упражнений Кратов выбрал лужайку поровнее. Стыдливо
озираясь, установил одну ногу на скейт, а другой легонько оттолкнулся.
Снаряд дрогнул, ощутимо напрягся и приподнялся над примятой травой
сантиметров на десять. На устойчивое парение это никак не походило. Да и
равновесием здесь не пахло... Кратов спрыгнул и суетливо замахал руками,
ловя с готовностью прянувший кверху скейт. Ему удалось это в самый
последний момент.
Словно бы указывая на его мести в иерархии интеллектуальных
ценностей, из близлежащего леса донесся глумливый ослиный рев.
Все дело заключалось в настройке. Конечно, скейт был приготовлен для
перемещения по воздуху подростков, чей вес не превышал тридцати пяти -
сорока килограммов. То есть примерно втрое легче Кратова. Но как его
переналадить, где вскрыть и на какие сенсоры после давить, было тайной за
семью печатями.
Чувствуя себя полным болваном, Кратов вертел оказавшийся бесполезным
снаряд в руках. Его потуги обрести свободу передвижения в масштабах
крохотного клочка тропической территории на глазах обращались в прах. Как
это ни выглядело постыдным, но человек, с легкостью управлявшийся с ЭМкораблями,
взнуздавший транспортного биотехна, практически полностью
восстановивший навыки лихаческого вождения гравитров, был абсолютно
бессилен сладить с паршивой летательной доской, доступной и понятной
любому ребенку. "Балда ты, братец", - подумал он, в сердцах сплюнул и
наладился было брести назад, на Ферму.
Но судьба, вдоволь насладившись зрелищем его мук, внезапно сжалилась
и послала избавление.
Избавление имело облик младой девы, что неспешной поступью возникла
из-за угла изгороди. Единственным облачением девы был мокрый черный
купальник, который, впрочем, к моменту встречи был снят, тщательно выжат и
небрежно переброшен через плечо. А единственным украшением - ожерелье,
состоявшее из грубовато обработанных раковин, подвешенных к простенькой
платиновой цепочке. Самая большая раковина - аккуратно расправленные,
нежнейшие, почти прозрачные "крылья ангела" - ниспадала между тем, что
каких-нибудь года два спустя можно будет назвать "роскошными грудями".
Кожа девушки, словно драгоценным лаком, покрыта была ровным шоколадным
загаром и усеяна блестками водяных капель. Длинные, русые, сильно
выгоревшие волосы небрежно убраны назад. Блаженно прикрыв глаза и задрав к
небу носик, избавление мурлыкало какую-то мелодию, одной рукой придерживая
купальник, а другой намахивая в такт.
Первым побуждением Кратова было захлопнуть пасть, зажмурить гляделки,
ни секунды не медля рухнуть на землю ничком, затаиться в траве и
переждать, пока юная нимфа пройдет мимо и сгинет по своим нимфьим делам.
Вторым побуждением - то же самое. Третьим...
Однако его уже заметили.
Нимфа остановилась, обратив на него взгляд, полный выжидательной
укоризны. Нельзя было сказать, что она сильно испугалась... Затем рука ее
плавно поднялась и как бы невзначай перекинула тугой жгут волос со спины
вперед, слегка прикрыв одну маленькую, с молодое яблоко (на вид такую же
твердую) грудь, но оставив без попечения другую. Слабая видимость стыда
была соблюдена.
- Я уже не смотрю, - торопливо сказал Кратов.
"И это чистая правда! - горестно подумал он. - Хотя ничего мне так не
хотелось бы... Надеюсь, моя спина внушает доверие".
Позади него после паузы, которая длилась почти вечность, раздался
звук глубокого выдоха. Потом что-то влажно зашуршало.
- Не нужно в панике врываться в поселок и вопить, что в окрестностях
завелись... э-э... инспекторы, - продолжал Кратов убедительным, спокойным
тоном (хотя, кажется, никто вопить и не собирался). - Нужно безмятежно
заниматься своими делами. Если кто-то хотел купаться и гулять в
одиночестве - пускай продолжает в том же духе. Но вообще-то мне нужна
помощь.
- Можно смотреть, - тихим голосом сказала дева.
- Меня зовут Константин Кратов, - назвался тот, оборачиваясь. - Я -
неучтенный взрослый. Иными словами, гость Фермы и ее администрации. Мне
разрешено делать, что захочу. Купаться и загорать у меня большого желания
нет. Я решил поучиться летать на этой фиговине. И... вот я здесь.
- Рисса, - глядя исподлобья, отозвалась дева. Сырой купальник был
надет и старательно разглажен, чтобы не скрыть, упаси бог, а выгодно
подчеркнуть все достоинства фигуры.
- Ага, - не удержался Кратов, стараясь сообщить своему голосу
игриво-покровительственный тон, каким взрослые разговаривают с детьми,
когда хотят и доверительной беседы, и соблюсти дистанцию. - Риссаповелительница
единорогов!
"Мог бы и промолчать", - подумал он в следующий миг.
- Вообще-то меня зовут Кларисса, - спокойно сказала она. - Но все
куда-то торопятся и все упрощают... А Майрону я еще припомню, чтобы не
болтал языком! - прибавила Рисса без особенного ожесточения.
"Еще бы! Лет через несколько..."
- Спасибо, что не заверещала, - сказал Кратов. - Все бы решили, что
я подглядывал. - Рисса нахохлилась. - А я ничего и не видел, - солгал он.
Девица сделалась еще пасмурнее: что-что, а ощущать взгляды кожей она уже
научилась. Кратов поспешно добавил: - Кроме "крыльев ангела". Очень
красиво.
- Когда мы хотим, чтобы нас никто не видел, - промолвила Рисса
благосклонно, - я имею в виду: девочки... то ходим купаться туда. - Она
показала за угол, откуда явилась. - Все это знают.
- И что? - пожал плечами Кратов.
- И все равно подглядывают, - сказала Рисса. Она забрала у Кратова
гравискейт. Присев на корточки, перевернула его, одним движением
вскрыла невидимую крышку - оттуда на пружинке выскочила панелька с
разноцветными сенсорами.
- Вы сколько весите?
- Полагаю, сто тридцать.
- Bay! - слегка удивилась Рисса и окинула Кратова оценивающим
взглядом. - Тогда летайте невысоко. Поначалу будете много падать. - Упихав
панельку на место и закрыв, она протянула скепт. - Или мне показать вам,
как нужно летать?
- Вообще-то я довольно много летал, - сказал Кратов неуверенно. - По
большей части сидя, а не стоя...
Он решил, что нет нужды распространяться о гравитационных туннелях
Сфазиса, в которых, как известно, можно летать и сидя, и стоя, и лежа на
животе.
В лесу снова заорал осел.
Кратов и Рисса переглянулись.
- Это хом-хуан, - без тени улыбки сказала девочка, хотя в глазах у
нее прыгали чертики. - Такая птица-носорог. У нее на клюве нарост, или
даже два. Когда самка готовится снести яйца, самец замуровывает ее в дупле
дерева. Глупо, правда?
- Отчего же, - возразил Кратов. - Я поступил бы так же.
Рисса подбросила скейт - он перевернулся в воздухе и застыл у ее
колен, словно собачонка, в полной готовности сорваться и унестись,
подрагивая от возбуждения.
- Одну ногу ставите точно посередине площадки, - пояснила она. -
Другую - чуть сзади и на носок, для управления балансом. Там зона
чувствительности. Чем сильнее давление, тем больше скорость. Отнимете
носок - повиснете на месте. Вот так!
Рисса проворно вспрыгнула на снаряд и застыла в позе древнегреческого
дискобола - но выглядела во стократ притягательнее. ("Это же ребенок,
дитя! Она тебе в дочери годится, сеньор хренов!" - твердил себе мысленно
Кратов, все же не имея сил отвести завороженный взгляд от плавных,
безупречных обводов почти неприкрытого девчоночьего тела) Потом опустила
отставленную ногу на всю ступню. Скейт резво прянул вверх по крутой
спирали. Кратов ахнул. Рисса пронеслась над ним так низко, что его волосы
зашевелились от воздушной волны - "крылья ангела" порхали у нее между
лопаток, и снова унеслась в зенит. Чтобы следить за этими пируэтами,
Кратову пришлось задирать голову. И все равно не углядел, когда она
внезапно ссыпалась с небес позади него и замерла на прежнем месте. Русые
волосы сбились под ветром в пышную косу, купальник выглядел почти сухим.
- Все просто, - продолжала Рисса слегка задохнувшимся голосом. -
Передняя нога управляет направлением. Приподнимете носок - пойдете кверху.
Отпустите пятку - книзу. Чтобы повернуть, нажмите ребром ступни. Топать не
нужно. И убирать ведущую ногу тоже.
- Что будет? - не удержался Кратов.
- Скейт моментально перестанет вас слушаться и снизится. Баловников
он не любит. - Подумав, она прибавила: - И не надо летать слишком быстро.
- Так, как ты? Рисса кивнула.
- Когда освоитесь, - сказала она, - сами не заметите, как станете
летать так, как я. Хотя вам трудно будет освоиться. Это нужно было
делать... раньше.
- Видно, для скейта я уже немолодой сеньор? - саркастически заметил
Кратов.
- А сколько вам? - с беззастенчивым интересом спросила Рисса.
- Скоро сорок два.
Девица скорчила гримаску и сочувственно покачала головой. "Bay! -
можно было прочесть в ее взгляде. - Столько не живут!"
- А скажи-ка мне, - сощурился Кратов, - зачем тебе понадобился
именно единорог?
- Уж не потому, что я начиталась сказок! - фыркнула Рисса, небрежно
отбрасывая косу. - Во-первых, единорог - это красиво. Во-вторых, я хотела
рассеять все эти враки.
- Какие враки?
- Ну... насчет девственниц. Что единорог покоряется только им, а
всех прочих топчет и ест. На самом деле он покоряется красоте и светлым
мыслям.
- Твой единорог мог бы воспринимать эмо-фон? - сочувственно
осведомился Кратов.
- Эмо-фон?! А... да, он должен был читать мысли.
- А как он должен был поступать с теми, кого бог обидел внешностью
и... мыслями? Все-таки топтать и кушать?
- Вовсе нет! - засмеялась Рисса. - Просто не даваться в руки. Этого
достаточно. Что может быть обиднее, чем когда такой прекрасный зверь не
подпускает к себе?
- Я бы заплакал и удалился в отшельничество - работать над собой, -
серьезно сказал Кратов.
- Вас бы он принял, - сказала она уверенно.
- Кажется, я не самый красивый сеньор, - усмехнулся Кратов. - Или я
чего-то не понимаю?
- Конечно, - подтвердила Рисса. - Чистые мысли меняют внешность.
Хотя бы для единорога. А ведь вы честно предупредили и сразу отвернулись.
- Последний научный вопрос, - сказал Кратов. - Если он покажется
тебе дурацким или нетактичным, можешь скорчить брезгливую рожицу. Как ты
намеревалась обеспечить чистоту эксперимента? Уверен, что тебя единорог
принял бы безусловно. Ты довольно симпатичная девочка, и мысли у тебя,
полагаю, соответствуют внешнему облику... - Рисса молча изучала его, и по
лицу ее блуждала ироническая улыбка. - Я чего-то не понимаю? - спросил он
обреченно.
- Угу, - кивнула она. - Не принимайте меня за тринадцатилетнюю
дурочку. Мне уже четырнадцать. Как сказала бы Мерседес: я довольно большая
сеньорита.
- А я и впрямь немолодой сеньор, - вздохнул Кратов, - который
безнадежен не только для прогулок на гравискейте.
- Жаль, что вы не видели моего единорога, - сказала Рисса. - Он был
замечательный. Но он скоро умер...
- А тебя уволили, чтобы не мешала выращивать шерстистого носорога.
- Вы все знаете. Этот болтун Майрон...
- Он был первым, кто встретился мне на острове. Вернее сказать, его
бубос.
- Глупое животное, - проронила Рисса. Нелегко было понять, к кому
относилось это определение: к быку или его хозяину.
- Наверное, было нелегко похоронить то, что было создано
собственными руками, - сочувственно произнес Кратов.
Рисса коротко вздохнула. Ее носик заметно покраснел даже под густым
загаром, глазки заблестели.
- Единорог был маленький, - сказала она. - Не успел подрасти.
Майрон хоронит своих зверей десятками. Он и моего похоронил. Для него
одним больше, одним меньше...
Кратов удивленно вскинул брови. Услышанное плохо вязалось со вполне
детским обликом его провожатого. И уж совсем не укладывалось в его
представления о детских играх.
- Все же, ты не отчаивайся, - пробормотал он. - Не опускай рук.
Только постарайся, чтобы никто больше не умирал. И - спасибо за скейт...
дочка. - Рисса проказливо надула щеки и вытаращила глаза, теперь в которых
отчетливо читалось: "Ну, попадешься ты мне лет через несколько!..." -
Увидимся.
Итак, одну ногу - точно посередине. Знать бы еще, какую именно...
Поскольку толчковой всю жизнь была левая, ее и употребим. (Скейт норовисто
вздрогнул.). А правую, как учили, сзади на носок. И не перепутать, где
скорость, а где направление. Навыки драйвера здесь не годятся, они
распространяются на две руки и десять пальцев. Никогда не думал, что
придется управлять ногами. Великое дело - врожденная координация всех
конечностей. Как у шимпанзе... Где там у нас набор высоты? (Нервически
дрожа, скейт всплыл над землей и метрах в трех в задумчивости
остановился.) А сейчас легонечко, в одно касание, подадим его вперед... Уух!
Он не сверзился, и это было чудом. Больше того: он летел, и летел
уверенно и быстро. По крайней мере, так ему казалось.
Описав широкую дугу, Кратов совершил над лужайкой нечто вроде круга
почета. Сверху ему видно было, для чего понадобилось строить изгородь: за
ней паслись коровы, целое стадо огромных молочных коров, черно-пестрых, с
трехметровыми, не меньше, рогами. Странные звуки, в свое время озадачившие
Кратова своим происхождением, были мычанием. Разумеется, если бы какому-то
из этих животных захотелось простора и свободы, хлипкие жерди серьезного
препятствия не составили бы. Но ни одна из буренок излишним своеволием не
страдала. С дальней стороны выпас вплотную примыкал к реке с глинистым,
растоптанным вдрызг берегом. Несколько коров недвижно стояли, погрузившись
по брюхо в осязаемо прохладные струи, - не то утоляли жажду, не то просто
забыли выйти из воды.
Впереди громоздился лес - буйное переплетение деревьев и лиан. А уже
за ним до самого горизонта лежало спокойное зеркало океана.
Крохотная девичья фигурка, ломкая, длинноногая, не торопясь двигалась
по направлению к оставшейся далеко позади Ферме Руки едва приметно
двигались в такт неслышной мелодии. А в мыслях наверняка танцевали
единороги.
"Следи-ка лучше за равновесием!" - пробрюзжал про себя Кратов.
Где-то над лесом он вдруг сообразил, что именно у Риссы он и слямзил
гравискейт.
По этой тропинке давно не ходили. Во всяком случае, это было бы
затруднительно. Лианы, разительно напоминавшие собой упитанных змей, -
кабы не зеленые лохмы лишайника, а то и паутины, - внаглую свисали до
самой земли. В рытвинах стояла черная неживая вода. Тонкие плети какого-то
бесцеремонного и чрезвычайно колючего кустарника так и норовили если не
выхлестать глаза, то хотя бы расцарапать физиономию. Следов не было - ни
старых, ни новых. Чертыхаясь, Кратов притормозил и спрыгнул со скейта.
Недалеко же он на нем добрался... Пригибаясь и пробуя почву носком, он
сделал несколько шагов. Прислушался.
Прислушаться было к чему.
Собственно, он услышал это еще утром, когда вместе с Майроном
конвоировал бубоса. Хитрый мальчишка то ли тоже все прекрасно слышал, то
ли просто знал, что имеющий предрасположенность к эмо-фону да услышит, и
сразу же попытался сбить его со следа. "Нет, нам прямо!.." И сбить-то он
толком не сбил, и любопытство неуемное разбудил, да и насторожил, впрочем.
Что еще за тайные тропы, когда кругом дети?! Хотя, если поглядеть на все
рассудительно и хладнокровно, как раз там, где бродят стада непуганых
derei, и должны быть тайные тропы. Широкие и узкие, в ласкающем сердце
изобилии. Кратову бы в его детстве не барханы и такыр а вот такие джунгли
под бок, уж он бы со товарищи вытоптал в самых дебрях не один десяток
самых что ни на есть засекреченных, только ему ведомых троп...
Но два простых обстоятельства никак не давали ему ожидаемого покоя.
Обстоятельство первое: не детские ноги протоптали эти стежки-дорожки,
что выходят невесть откуда и невесть где исчезают. И уж тем паче не
взрослые. Ни единого следа босых ступней, а также сандалий, кирзовых сапог
и бальных туфелек.
Обстоятельство второе: он просто стоял и разглядывал сырую землю,
раздумывая, не пойти ли ему выяснить, куда заведет его нелегкая, и что в
конце пути его ожидает... а все это время из непролазной чащобы за ним
наблюдали чужие глаза. Глаз была не одна пара, и даже не десяток.
Наблюдали без большой злобы, но и без искреннего радушия, впрочем. А за
этими взглядами наплывали вполне отчетливые мысли. Так что взгляды
принадлежать ни птичкам, ни обезьянам (что здесь, вне всякого сомнения,
водились, но вели себя удивительно тихо) никак не могли.
Мысли были, если сопоставить их с известными Кратову способами
толкования эмо-фона, примерно такие: не доверяем мы тебе, друг-пришелец.
Непонятны нам твои намерения, неясно нам, чего ты тут разнюхиваешь и чего
желаешь. Так что, братец, убрался бы ты отсюда восвояси, да поскорее...
И что-то в эмоциональном спектре было необычное. Такое, чего он на
своем опыте общения с людьми прежде, кажется, не встречал и оттого
интерпретировать толком не мог. Но в то же время определенно знакомое,
возникавшее в иной обстановке и крепко подзабытое.
Кратов медленно выпрямился. Не совершая резких движений, огляделся -
в слабой надежде обнаружить хоть кого-то из хозяев этих негостеприимных
мыслей. Лес молчал, наглухо укрывшись зелеными занавесями от посторонних
глаз.
Кратов сосредоточился. Ему нужно было совладать со своими эмоциями. И
заодно придать им окраску, подходящую для контакта. На случай, если кто-то
там, в непроницаемой зелени, так же, как и Он, способен читать эмо-фон...
Это было нелегко, но попытаться следовало.
Итак: покой и душевная гармония. Достоинство. Уверенность.
Доброжелательность.
"Я никому не нанесу обиды".
"Мы не верим, - едва слышно откликнулся лес. - Мы никому не верим".
И вдруг в один миг, разом, превратился в содом из тупого птичьего
галдежа, перепуганного обезьяньего ора и обычного миллионолистого шороха.
- Heт, это имя мне ни о чем не говорит, - пожал плечами учитель
Тонг. - Никогда не слышал. Могу вас заверить, что за все время
существования Фермы здесь не появлялся человек с таким именем. У моих
питомцев имена - тоже испытание не для немощного языка, но такое я бы
непременно запомнил.
- Он мог назвать любое другое имя, - сказал Кратов.
- Конечно, - согласился Тонг. - А как он выглядит?
- Сейчас? - Кратов смущенно засмеялся. - Не знаю. Двадцать лет назад
это был черноволосый, хорошо сложенный, энергичный молодой человек. И ни к
чему не склонный относиться серьезно. Боюсь, теперь в нем от того,
прежнего, мало что сохранилось.
- Может статься так, что вы сами его не узнаете при встрече.
- Полагаю, этого не случится. Не так давно мы уже встречались...
мыслями. И сразу узнали друг друга.
- Вы читаете мысли?
- Не мысли - эмо-фон. Я много практиковался.
- Что же я сейчас о вас думаю?
- А бог вас разберет... - Кратов испытующе разглядывал сморщенную
коричневую маску, что вот уже лет пятьдесят заменяла учителю Тонгу лицо.
Ему сразу вспомнились загадочные лесные взгляды без глаз. - Чувствую
только, что вы не слишком мне доверяете, хотя и сами не понимаете, отчего.
И... вы были бы не против, чтобы я поскорее убрался с мягко заметил
учитель острова.
- Это явное преувеличение, Тонг.
- Пустяки, я не обижен. Вы не доверяете мне потому, что
рассказанная мною история и впрямь не выглядит чересчур убедительной. Что
- это за друзья, которые не встречались целую вечность и могут
разминуться, столкнувшись нос к носу?! А хотите от меня избавиться, чтобы
не иметь лишних хлопот сверх того, что причиняют вам подопечные. Хлопот,
насколько я могу судить, у вас полон рот...
- Это справедливо.
- В самом деле, друзьями нас назвать трудно. И уж определенно он
меня таковым не считает. Он не хочет меня видеть. Но, если я что-то
понимаю в психологии, перед тем, как сгинуть в безвестности окончательно,
он должен испытывать мучительное желание узнать, зачем я его ищу.
- А он знает, что вы его ищете?
- Знает.
- И все же избегает встречи лицом к лицу? Это странно. Но еще более
странно, что вы разыскиваете его здесь. Это Ферма. Такое место, где
разводят животных.
- Очень необычных животных, как я успел заметить. Например, штамм
"Горгона Икс Пять". И не только разводят...
- И, конечно же, не животных, а бионтов. Вы ощущаете разницу?
- Да, мне уже разъяснили...
- Термин "бионт" заимствован из архаичного биологического тезауруса и
в настоящее время обозначает не то, что прежде. В нашем понимании бионт -
это живой организм, созданный в лабораторных условиях с преимущественным
использованием генетических методов, в сочетании с гилургическими
биотехнологиями и ментальным программированием, - размеренно вещал учитель
Тонг, словно читал лекцию. - А девственные леса Индокитая - благодатный,
просто феерический материал для биологических экспериментов. Одно из
немногих мест на этой планете, где генетический материал не только богат и
разнообразен, но и податлив. Податлив от природы и, вдобавок, искусственно
расшатан. В этих местах когда-то была изнурительная, жестокая война. Одна
из сверхдержав... вы знаете, что такое "сверхдержава"? - Кратов
усмехнувшись, кивнул. -...пыталась защитить здесь свои интересы, как она
их понимала, а другая ей эффективно противодействовала. Мой народ оказался
между молотом и наковальней. А в средствах воюющие стороны не стеснялись.
И эта земля, с ее лесами и водами, с ее флорой и фауной, стала полигоном
для испытаний химического и биологического оружия. Она серьезно заболела,
и вряд ли уже до конца излечилась. Мы помогаем ей как умеем. И...
беззастенчиво используем ее временные слабости. - Тонг опустил узкую,
морщинистую ладонь на огромный кратовский кулак. - Это Ферма. Здесь
разводят животных. Вернее, создают животных. И создают ученых. Которые
очень скоро начнут приносить пользу и Земле, и звездам. Которые, к
примеру, совладают с кванном. Ничего плохого нет, что они играют в
странные и непонятные нам, взрослым, игры. В бубосов, минотавров и
единорогов... Живой организм - это тот же набор кубиков, та же мозаика. Но
мозаика не дышит, не ходит за вами следом, не ластится, тычась теплой
мордой в ладонь... Мы не мешаем. Но мы всегда рядом.
- Это не только странные игры, - заметил Кратов. - Но и опасные.
- Далась вам эта "Горгона Икс Пять"!
- Речь не о ней. - Кратов достал из кармана куртки кристаллик в
простой "книжной" оправке. - Это "Остров доктора Моро". Читали?
- Разумеется. И не вижу аналогий.
- Может быть, ваши воспитанники строят из кубиков себе игрушки. Но
получаются-то животные! Тогда они, в меру своего понимания, закладывают в
них программы привязанности к создателю. Снабжают неразвитый мозг
начатками телепатии. Получаются животные-шизофреники. Звери, чье сознание
расщеплено между голосом дикой природы и унизительными программами
подольщения и тыканья мордой в ладонь. Но шерстистый носорог не может
раскланиваться с прохожими! Даже бубос этого делать не может! Бубос не
понимает, чего он хочет. Инстинкт гонит его в лес, на поиски самки.
Программа заворачивает к ладоням Майрона. Это не может кончиться добром...
- В любом случае дети - в полной безопасности, - сказал Тонг. - Не
думайте, что ментальное программирование бионтов происходит без контроля
со стороны учителей. Мы вносим небольшие коррективы и дополнения.
Например, программы-предохранители. Которые вызывают прекращение
жизнедеятельности бионта в случае проявления агрессии к создателю.
- Теперь понятно, отчего у Майрона его подопытные мрут, как мухи, -
раздраженно проговорил Кратов. - И отчего скончался добряк-единорог. Он
lnc существовать лишь в эмо-фоне чистоты, добра и любви. А когда услышал
чьи-то темные мысли, то у него зачесался рог...
Дым, что разводит,
соль и сума добытая, рыбак -
под ветра напором
склонился туда,
куда вовсе не думал!
Глупая девочка Рисса! Она и не подозревает, что при взгляде на нее в
мальчиках давно уже оживают древние, грубые, низменные - с точки зрения
единорога! - инстинкты продолжения рода. Да и не только в мальчиках...
- Мы объяснили Риссс ошибку, - сказал Тонг. - Она все поняла. Она
больше не хочет делать единорогов. Хотя с позиций абстрактной эстетики
единорог был создан безукоризненно... В настоящий момент Рисса больше не
хочет заниматься биологией. Но, может быть, это скоро пройдет.
- Ей вовсе не обязательно быть биологом.
- Еще год назад это было ее горячее и, как представлялось
воспитателям, искреннее желание.
- Ей вовсе не обязательно заниматься прикладной генетикой. Пусть
ухаживает за кроликами.
- Мы предложили ей подобную альтернативу. У нас замечательное стадо
племенных коров. Она согласилась - без большой охоты.
- Да, я заметил. Ей хорошо на этом свете и без племенных коров.
- Вы правы. Боюсь. Рисса для биологии утрачена. Я с содроганием жду
минуты, когда она попросится домой. Это будет наше маленькое фиаско.
- Наверное, Рисса из тех людей, кому достаточно кошки в доме и
собаки на крыльце.
- Ну, что ж... Наверное, мы сможем расстаться с Риссой, содрогаясь
от скрытых рыданий... - Кратов пристально заглянул в глаза Тонгу, опасаясь
увидеть там насмешку. Но, похоже, учитель говорил вполне серьезно. - Ведь
у нас останутся еще Майрон и Грегор.
- И Мерседес? - спросил Кратов, усмехаясь.
- Представьте себе. Пока что эта птичка-колибри прекрасно
управляется с опытной делянкой акрора. И если вас ввели в заблуждение
наивные карие глазки и глубокомысленные рассуждения о сеньорах и
сеньоритах из "мыльных" сериалов, то знайте, что маленькая Мерседес
Мартинес Солер - прирожденный фитомедиум поразительной силы и
чувствительности.
- Фитомедиум? - Кратов сразу вспомнил поразившую его сценку с
сорняком. - Эта цыпа... птичка-колибри воспринимает эмо-фон растений?!
- Эмо-фон - это чересчур сильно сказано. У растений нет эмоций. В то
же время они способны модулировать свое биополе в зависимости от изменений
в условиях жизнедеятельности. Нельзя отрицать, что и люди, и более
примитивные существа, делают то же самое. Так что нет оснований запретить
малышке Мерседес называть одно состояние растительного биополя
"удовольствием", а другое - "гневом". Мы возлагаем на нее большие надежды.
А ведь есть еще Радослав Грим, Дженни Райт, Ёсико Савагути... Если бы
прикладная биология входила в сферу ваших интересов, я бы порекомендовал
вам запомнить эти имена.
Кратов поглядел поверх седой макушки Тонга. Грядущие надежды мировой,
а то и, чем черт не шутит, галактической биологии смиренно кучковались возле
своих наставников. Кто сидел за знакомым дощатым столом, выслушивая
сопровождаемые размеренным киваниям проповеди учителя Ка Тху о равновесии добра
и зла в природе (на примерах из жизни кишечнодышащих и круглоротых, они же
мешкожаберные). Кто
угнездился в кругу возле большого костра, слушая песни под две гитары и
одно укулеле, с которым виртуозно управлялась учитель Кендра Хименес. В
сторонке худой и длинный, как жердь, доктор Спанкмайер (что было указано
на визитке, пришпиленной к нагрудному карману ослепительно-белой рубашки)
обсуждал с сумрачным, как всегда, Грегором поведение "Горгоны Икс Пять".
Гениальное дитя Мерседес Мартинес Солер погоняло хворостиной в направлении
кухни двоих голенастых подростков постарше, в обычных, но в предзакатный
час вряд ли уместных, шляпах - "нон", с крытыми корзинами на коромыслах.
Мулаточке очень был бы к лицу какой-нибудь большой красный цветок в
убранных по-вечернему волосах. Но теперь Кратов понимал, что никогда в
жизни она не сорвет ни единого цветка... Из дальнего загона доносилось
капризное взмыкивание бубоса по имени Дракон. Все было хорошо и покойно.
Ферма готовилась отойти ко сну.
- У меня самые разнообразные интересы, - сказал Кратов. - Я от
рождения любопытен. Должно быть, потому постоянно и встреваю в разные
истории. Например, мне доводилось видеть, как диким животным вкладывали
лишку ума. Что не мешало им оставаться животными.
- Но вы же пользуетесь космическим кораблем-биотехном. И, похоже,
вас не смущает его небольшой, но отчетливый интеллект.
- Биотехны - не бионты. У биотехнов не бывает конфликтов между
древними инстинктами и программами. Потому что у них нет древних
инстинктов. Биотехны помнят только то, что в них вкладывают создатели.
Биотехны никогда не были дикими животными.
- К чему вы клоните, доктор Кратов?
- В последнее время я обнаружил за собой одну неприятную
особенность. Вернее, мне указали на нее... старшие братья. Куда бы я ни
попал, где бы ни оказался, вскоре выясмялось, что я догонял какую-то
неприятность. Не злой рок преследует меня, а я его. Забавно, правда?
- Такого я еще не слышал, - покивал учитель Тонг. - Чтобы не судьба
охотилась за человеком, а он был охотником за судьбой!
- Если бы я был охотник, то давно бы уже пристрелил эту черювку, а
шкуру повесил дома над камином... Картина и впрямь странноватая. По
Галактике сама собой катится волна катаклизмов, И не одна, кстати говоря -
Галактика слишком велика, чтобы позволить себе роскошь безмятежной
жизни... Но за одной из этих волн с некоторых пор катится другая. Как
будто нечто... или некто... задался целью упредить ее или по меньшей мере
свести последствия к минимуму. И я - на гребне этой другой волны.
- Знаете что, доктор Кратов, - сочувственно сказал Тонг. - Я не
самый лучший исповедник на острове. А вот не хотите ли поговорить с
учителем Ольгердом Бжешчотом? Он прекрасный психоаналитик, правда -
детский, но зато один из лучших в своей области...
- Я так и знал, что вы примете меня за юродивого, - фыркнул Кратов.
- Не следовало мне перелагать свои проблемы на вас... Вы спросили, к чему
я клоню? Я честно пытался объяснить. Вот уже несколько месяцев я на Земле.
Как предполагалось - в безопасном удалении от галактических процессов и
катаклизмов... Но я все время настороже. Я напряженно жду подвоха. Куда бы
я ни пошел, я ловлю себя на том, что пытаюсь разглядеть, какую беду мне
предстоит опередить и предотвратить.
- В таком случае, остров с тремя сотнями детей должен был бы стать
последним местом, куда вам следовало бы направиться на этой планете, -
сказал учитель Тонг слегка напряженным голосом.
- Вы снова путаете, - возразил Кратов. - Я не приношу несчастья. Я
следую за ними. Я на них указываю. Я не мина замедленного действия, а
компас и лекарство в одном флаконе.
- Здесь только дети и животные, - сказал Тонг. - Да еще мы, десяток
умных, осторожных и предусмотрительных взрослых. Никаких несчастий здесь и
быть не может.
Прелюдия
- тУдивительно, - рассмеялся Кратов. - Как порой трудно поменять
местами причину и следствие... Ничего еще не случилось, учитель. Может
быть, и вовсе не случится. Ведь я уже здесь, и, вполне возможно, этого
достаточно... В конце концов, мне нужно было попасть на остров, где
скрывается от мира, от меня и от себя мой старинный чруг, которого я не
видел двадцать лет. Вы говорите, что никогда не видели здесь ни одного
отшельника и вообще хотя бы кого-то, отдаленно с моим другом схожего. Но
все же я здесь, а не там, где мне следовало быть. Что это значит?
- И что же все это значит? - терпеливо спросил Тонг.
- Дети, животные и горстка умных взрослых... И еще кто-то в лесу.
Кто торит звериные тропы, не желает показываться, но по ночам из
хулиганских побуждений стучит в окна и стращает малолеток. А также
способен генерировать эмо-фон и воспринимать оный.
Тонг коротко улыбнулся.
- Вам доводилось бывать в диком, первозданном лесу?
- И многажды, - сказал Кратов выжидательно.
- Я имею в виду: в настоящих, лишь слегка и с краешку тронутых
цивилизацией джунглях Индокитая? Вы как опытный исследователь космоса и
просто разносторонне образованный человек должны помнить, что биосфера
Земли почти не имеет аналогов в экзобиологни по своему разнообразию. Земля
- один из немногих уголков мироздания, где до сих пор сохранились и
благополучно сосуществуют одна разумная раса и три биологических царства
эукариот, и почти четыре десятка биологических типов, отдельные из которых
дошли до нас в неизменном виде от начала времен! Вас удивляет, что в этих
джунглях могут обитать существа - безусловно, не являющие собой никакой
угрозы детям! - которых вы никогда прежде не видели даже на картинках, и
которые могут вести себя так, как вы себе и вообразить не в состоянии?
- Не удивляет. Я давеча уже имел удовольствие послушать птичку,
которая ревет, как голодный ишак...
- А вы знаете, что некоторые животные, на первый взгляд весьма
примитивно организованные, могут генерировать сложный, многослойный спектр
эмоций?
- Дьявол! - Кратов хлопнул себя по лбу. - Ну конечно же! Звериный эмофон!
Понимаете, я нормально воспринимаю эмо-фон некоторых китов, слона и
гориллы...
- На этом острове нет ни одного слона и гориллы, - сказал учитель
Тоыг. - И никто еще не сообщал мне, что в лесу могут водиться киты. Самое
крупное дикое животное - пожалуй, бинтуронг. Бионты, разумеется, намного
крупнее.
- Конечно, ото были не киты, - рассеянно промолвил Кратов. - Хотя от
этого вашего Майрона можно ждать чего угодно...
Он уже несколько мину г. наблюдал за беспорядочными перемещениями
Грегора от одной компании к другой. "Губернатор" выглядел чрезвычайно
озабоченным - намного сильнее обычного. И его беснокойство мгновенно
передавалось каждому из учителей, к кому бы он ни обращался.
- Перед тем, как была основана Ферма, - говорил Тонг, - остров
подвергся тщательным исследованиям. Здесь практически не сохранилось
ядовитых насекомых. Ядовитые пресмыкающиеся оттеснены в самую глушь, ибо
истребить их начисто означает разрушить сложившийся биоценоз: тотчас же
расплодились бы какие-нибудь крысы...
Грегор уже стоял возле них, набычившись и комкая бейсболку в руках.
Похоже, он колебался, говорить ли при посторонних.
"Началось", - подумал Кратов.
- Что случилось? - спросил он, вскакивая на ноги. - Выкладывай, не
чинясь.
- Может быть, ничего страшного, - торопливо сказал Грегор. - Может
быть, я чего-то не знаю... Рисса исчезла, - закончил он с отчаянием в
голосе. - Никто не видел ее после захода солнца.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Блудные братья I
1.
Первый раунд - короткие пять минут - как и положено, был разведкой
сил и способностей противников. В зрелищном смысле ничего особенного он не
представлял, более напоминая собой замысловатый танец с редкими, в одно
легкое касание, ударами, и не ударами даже, а намеками на удары,
обозначенными угрозами без сколько-нибудь зримого воплощения. Публика
скучала. Кое-кто бесцельно бродил между кресел, кое-кто начинал
посвистывать. Потом начался спектакль - два договорных круга по два раунда
каждый, единственная цель которых - доставить удовольствие тем, кто
означенного удовольствия жаждет.
- Значит, так, - деловито сказал Рыжий Черт. - Сначала ты, Зверь,
гоняешь Серпа по рингу. Два раунда и ни секундой больше. И чтобы без
глупостей. Серп, мать твою, не вздумай своевольничать, как в прошлый раз,
ты меня понял?
- Понял, - пробурчал Серп Люцифера, без грима и боевого костюма
выглядевший вполне миролюбиво и даже застенчиво. - Что уж я, по-твоему...
- Люди придут развлечься, - с нажимом сказал Рыжий Черт. - И десяток минут
вы будете их развлекать. Как два коверных клоуна.
- Может, я какой-нибудь стишок забавный продекламирую? - фыркнул
Зверь-Казак.
- Нет, в другой раз, - осадил его Рыжий Черт. - У нас там девочки
будут в антрактах, они за тебя и споют, и спляшут. А твое дело - после
того, как отровняешь Серпа, самому два раунда получать от него той же
монетой.
- Вообще-то наш рейтинг вдвое выше, - с сомнением заметил Толстый
Оскар, менеджер Серпа.
- Сказал тоже - вдвое! - захохотал Ахонга, менеджер Зверя. - У нас
рейтинг попросту нулевой. Мы же, лунная холера, новички...
- Зато мы старше, - добавил Зверь-Казак.
- Плевать на рейтинг, - отмахнулся Рыжий Черт. - Все должно быть
честно. Пришли двое мужиков подраться. Пришла толпа народу поглядеть, как
они подерутся. Так не превращайте драку в грязную потасовку. Сделайте из
нее зрелище. Доставьте людям радость, удовлетворите их тягу к
прекрасному... Ты чего, Зверь, косоротишься?
- Так, ничего, - проворчал тот. - Просто у меня свои представления о
прекрасном.
- Тогда какого хрена ты сюда явился? - рявкнул Рыжий.
- А и сам не знаю, - честно признал Зверь-Казак.
- Ладно, - буркнул Рыжий. - Придумаешь - расскажешь. Сценарий ясен?
- Вполне, - сказал Оскар, хотя и был явно недоволен.
- Чего яснее, лунная холера, - проговорил Ахонга.
- Тогда отметьтесь под контрактом. Менеджеры, церемонно уступая один
другому место у столика, приложили к листу пластиковой бумаги личные
перстни.
- Вы двое, - продолжал Рыжий Черт. - Пожмите клешни и поклянитесь,
что не держите зла, не имеете личных счетов и не исполняете тайных
обязательств по отношению друг к другу.
- Клянусь, - сказал Серп Люцифера, стеснительно улыбнулся и протянул
руку.
- Чтоб я сгорел, - сказал Зверь-Казак.
- Вот, хорошо, - промолвил Рыжий Черт. - А уж после пятого раунда я
закрываю контракт, и делайте что хотите. Хотите - целуйтесь, хотите -
кусайтесь. В общем, разбирайтесь между собой. И пусть победит этот
самый... сильнейший. Только чтобы без смертоубийств мне!..
Зверь-Казак, коротко стриженый, голый по пояс, в широких синих
шароварах, туго перетянутый в талии красным кушаком и размалеванный до
полной неузнаваемости, в подобающей псевдониму зверовидной маске, с ходу
подловил Серпа на прием, оторвал от помоста и, зарычав, с маху шваркнул
оземь. Прием был красивый, из классического дзюдо, к тому же проведен был
в хорошем темпе, да еще двухметровым верзилой с мускулами Кинг-Конга, и
публика одобрительно загудела. Серп Люцифера, в черном трико, с двумя
черными косичками и пышными черными бакенбардами, привольно выбивавшимися
из-под красной полумаски, тотчас же поднялся, но невооруженным глазом
видно было, что он поплыл. И Зверь снова завалил его старым славянским
приемом "ножницы", напрыгнув сбоку изумительно высоко и легко для своего
веса. Ясно было, что на этот огромный зал, специально построенный для
гладиаторских ристалищ, наползает сенсация. Руки многих потянулись ко
вделанным в подлокотники терминалам - изменить ставки. На ринг пулей
выскочили девчушки в легких до чрезвычайности нарядах, состоящих лишь из
разрозненных ленточек, и пустились исполнять эротический танец, но на них
не обращали большого внимания... После того, как в начале третьего раунда
Серп вывалился за канаты и смял судейскую бригаду, динамический рейтинг
Зверя вырос втрое, хотя прежде мало кто слышал это имя на этой планете и в
ее окрестностях.
- Артисты! - шепотом гаркнул Ахонга. - Любо посмотреть, лунная
холера! - И он полез за своим блокнотом для зарисовок.
Толстый Оскар промолчал, но на сей раз его круглую серую физиономию
украшала улыбка довольства.
- Хорошо, - коротко кинул Рыжий Черт, жуя тлеющую сигару.
Ему следовало поддерживать свой образ прожженного дельца, и он тоже
работал на совесть...
Тем временем Серп поднялся из своего угла, трудно мотая взлохмаченной
головой, словно оглушенный бык, и вдруг тараном воткнулся в броневые
щитки, что заменяли Зверю брюшной пресс. Похоже, он и сам не ожидал
достигнутого этим эффекта, потому что несколько мгновений тупо следовал за
летевшим через весь ринг Зверем, а уж возле канатов очухался и стал умело
и безжалостно того метелить. Зрители застонали...
- Так, все, - сказал Рыжий Черт и наложил на контракт свой перстень.
- Да пребудет воля твоя... и далее по тексту.
Он упрятал бумагу в непроницаемый для всех видов сканирующего
излучения бювар, для верности подложил его себе под задницу и обратил
проясневший взор к рингу. Впервые за все время поединка в его глазах
засветилось искреннее любопытство. Серп упруго, словно и не было
убийственных четырех раундов, вскочил навстречу явно подуставшему Зверю и
- класс есть класс! - срубил его в прыжке. Терминалы уже не работали,
ничего изменить было нельзя, рейтинг следовало оправдывать, и Серп
Люцифера, выждав, когда противник привстанет на колено, снова завалил его
коротким нисходящим цуки. Рефери, весь в белом, взмыленный не хуже бойцов,
скомандовал отойти, и Серп отошел. Но Зверь еще не скис, хотя разница в
возрасте - шестнадцать лет! старик! рухлядь! - давала себя знать, "дыхания
почти не было, перед глазами все плыло. Последний удар Серпа был силен,
силен по-настоящему и направлен точно... Зверь оторвал голову от помоста,
что по правилам означало его готовность продолжать схватку. Серп отодвинул
рефери плечом и двинулся добивать. Не дойдя одного шага до распростертого
Зверя, он получил внезапный, не так чтобы сильный и потому особенно
обидный удар в колено, потерял равновесие, клюнул головой. И тут уж ЗверьКазак,
мягко перекатившись через себя, достал его в челюсть сначала одной
ногой, а затем сразу другой...
2.
- Зачем вам это, доктор Кратов? - спросил Ахонга, стягивая с того
легкие перчатки и принимаясь за маску, что не столько защищала, сколько
превращала вполне обычное, не лишенное известной привлекательности лицо в
дикую, кровожадную рожу. - Вы взрослый человек, состоятельный, не так
чтобы глупый. К чему вам эти лишние приключения и, что особенно неприятно,
побитая морда?
- Мне? - переспросил Кратов. - Мне это интересно. Я развлекаюсь.
- Надо думать, теперь-то вы развлеклись в полной мере? Кратов
потрогал стремительно заплывающий глаз.
- Как вам сказать, - хмыкнул он. - Кое-какие эпизоды были явно
лишними.
Ахонга убрал маску и придирчиво исследовал его лицо.
- Надо было закрываться получше, - проворчал он. - Не мальчик все
же. Да и Серп - не девочка... Ну ничего, лунная холера. Как говорите вы,
казаки, до свадьбы заживет.
- Да никакой я не казак! - засмеялся Кратов.
- Ерунда, - сказал Ахонга. - В России - все казаки. Я читал.
- Я не из России, - возразил Кратов. - Этнически я, безусловно,
славянин. Но происхождение свое веду из монгольских полупустынь.
- Что же вы раньше мне не сказали? - расстроился Ахонга. - Я бы
заявил вас на поединок под псевдонимом Зверь-Монгол...
- Да не похож я на монгола! - взвыл Кратов.
- Кого это волнует? - пожал плечами Ахонга. - Я тоже не похож на
типичного "ахонга". Видите, какие у меня уши? А зубы? Разве у воина
племени ахонга бывают такие зубы?!
- Разумеется, не бывают, - вынужден был согласиться Кратов.
- Тем не менее в боевом бизнесе все знают меня под этим именем. И
что, кто-нибудь из блюстителей традиций явился предъявлять мне претензии?
Скажу вам по секрету, - он пригнулся к самому уху Кратова. - Меня и зовутто
Иезус Менелик Африва.
- И что же? - осторожно осведомился Кратов.
- А то, - сказал Ахонга. - Что никакой я не ахонга, а бидхиба.
- Действительно, - смущенно промолвил Кратов. - Как это я сразу не
догадался...
Ахонга хлопнул его по влажному загривку - измочаленные мышцы
болезненно загудели.
- Снимайте штаны, доктор, - сказал он. - Я сделаю вам легкий массаж.
Потом вы чем-нибудь прикроете свои достоинства, и я позову Лолиту, чтобы
она хоть как-то привела в порядок вашу побитую морду. - Он оценивающе,
словно работорговец на товар, глядел, как Кратов со вздохами и охами
избавляется от маскарадного костюма. - Впрочем, это и не обязательно...
- Как же, как не обязательно?! - вскричал Кратов. - Мне вечером на
приеме быть!
- Я не про морду, - игриво пояснил Ахонга. - Я про достоинства...
Расскажите мне лучше, - сказал он, втыкая железные пальцы в начинающую
деревенеть спину Кратова, - как вам удалось уделать бедолагу Серпа и тем
самым обогатить старого нищего Ахонгу? Ведь он же, лунная холера, моложе,
сильнее и лучше вас во всех отношениях. Я имею в виду - как боец. Как
доктор наук, вы, несомненно, его превосходите.
- Я хитрее, - признался Кратов. Снова коснулся рассеченной брови и
добавил: - И он меня разозлил.
3.
Когда Кратов, укутавшись в просторный, с капюшоном, плащ на манер
средневекового монаха, покинул контору Ахонгн и вышел на улицы Тритон,
столицы этой части Эльдорадо, уже вечерело. Моросил обязательный в это
время суток дождик. Высоко над проспектом Буканеров в разрыве туч взошли
три луны - пепельная Ведьма, красновато-желтая Цыганка и самая далекая,
сумрачно-синяя Сомнамбула. Впрочем, к цветовой гамме ничего существенного
они не прибавляли (но, судя по грохоту, доносившемуся со стороны
набережной Тойфельфиш, их одновременное присутствие аукнулось Тритое
грандиозным приливом) Проспект, заполненный праздношатающимися, и без того
полычал. Трепещущие крылья защитных полей, накрывавших лавки торговцев и
менял, были затейливо, в меру фантазии владельца, раскрашены, а то и
упакованы в призрачные фигуры. Над столиком проскописта по прозвищу Внжу
Насквозь восставал пятиметровый, более похожий на обритую наголо гориллу,
джинн в просторных штанах (это сразу напомнило Кратову его собственный
наряд - казацкие шаровары) и ежеминутно тыкал пальцем вниз, едва ли не в
лысину хозяина, а на отвислом брюхе вспыхивала стилизованная под арабику
надпись на местном диалекте астролинга: "Он Видит Насквозь!..." Сквозь
лоснящуюся джиннову громаду между теснящихся влажных стен домов, по
которым скакали тусклые блики от огромного информационного табло (именно
сейчас там воспламенились многометровые буквы: "Зверь-Казак уделал
Люциферову Сенокосилку!...", затем проявилась оскаленная, в разводах
желтой краски и темной крови, рожа победителя - Кратов стыдливо
заозирался) пролетали, проплывали и проползали буйно иллюминированные
гравитры. Из подвальчика китайского ресторана высовывалась зеленоватая
драконья башка с разнопестрым гребнем, время от времени бесшумно изрыгая
языки холодного розового пламени. Кратов вдруг ощутил, что проголодался
(от голодной смерти его могли спасти исключи тельно: сомовья уха с постной
ветчиной, маленькие каракатицы, зажаренные с ростками бамбука, или даже
"куродзукури", то есть те же каракатицы, но соленые и в собственном соку,
и. пожалуй, порция каких-нибудь пельмешков "цзяоцзы") и некоторое время
боролся с соблазном отдаться на милость зазывно вращавшихся драконьих
очей. Пока он разрывался между чувством и долгом, его тело уже угодило во
власть чар синего в крапинку тираннозавра. Последний намахивал изящной
девичьей лапкой, лакейским жестом приглашая посетить забегаловку "Классная
Отрава от Виава". Это злачное место действительно содержал виав с Дельты
Телескопа, почти неотличимый от человека, особенно издали, особенно в
сумерках (Кратову никогда и в голову бы не пришло, что виавы, эта
старейшая и мудрейшая галактическая раса, вдруг окажутся склонны к
подобным безрассудствам!). Виав лично выступал в качестве шеф-повара, а
обслуживали в основном карлики-юфманги, бородатые и косолапые,
невообразимо похожие на гномов из толкиновского эпоса о кольцах власти.
Собственно говоря, таковыми они и являлись, отчего-то пожелав сменить
шахты и туннели родной планеты Яльифра на вольное бытие Эльдорадо, и здесь
жестоко притесняя, по слухам, своих жен Каковые, по тем же слухам, на
уродливых гномиц отнюдь похожи не были, а более сходны были обликом с
легкими луговыми феями... Всякий раз проходя между лап перегородившего
весь проспект тираннозавра, Кратов испытывал сильнейшее жепание зайти-таки
и классно отравиться (он подозревал, что лукавый виав не погнушался и
психодинамической обработкой потенциальных клиентов, что воспрещалось
законами Тритон и как-то гам даже преследовалось), но всякий же раз ему на
это не хватало свободных получаса. Уворачиваясь от грозных на вид, но,
разумеется, совершенно неосязаемых щупальцев хохочущего, истерически
меняющего окраску двенадцатинога, что как умел рекламировал услуги
фантастического! незабываемого ментоэротического массажа до уровня
подкорки, Кратов уже знал, что снова опаздывает. Ему оставалось лишь
глотать слюнки да провожать завистливым оком кто не стеснен был во времени
и мог без зазрения совести предаться гастрономическим и иным забавам.
Свернув в темный тупичок, он был встречен тремя костлявыми фигурами,
которые при виде него радостно зазвенели цепями, забренчали костьми и
заполоскали истлевшими обрывками саванов.
- Кошелек или бессмертная душа? - глумливо вопросила ближайшая,
колодезным журавлем нависая над Кратовым.
- Тридцать энектов и ни цехином больше, - буркнул тот.
- Живи еще три дня, путник! - проскрежетали призраки и разразились
леденящим хохотом.
Никаких энектов в пользу потусторонних сил, однако же, пожертвовано
не было. Кратов просто прошел сквозь это своеобычное заграждение и
очутился у старинной, должно быть - сделанной еще из завезенного с Земли
настоящего дуба, кое-где побитой мхом двери. Он приложил ладонь к третьей
плашке слева и стал ждать. За его спиной призраки с гнусным хихиканьем
шугали какого-то приблудного бедолагу, внезапно обретя плоть и больно
стегаясь раскаленными плетками.
Дверь со скрипом отворилась. Из-за нее наружу не проникало ни единого
лучика света, но стоило Кратову пересечь вполне привычную перепонку
"заговоренного", точь-в-точь как на космических кораблях, прохода, и он
очутился в другом мире. И этот мир ничем не напоминал экзотического
сумбура и нарочитой архаики Эльдорадо.
И в который уже раз он испытал странное чувство сожаления. Словно ему
не хотелось оставлять тот мир и попадать в этот. В общем-то родной для
него, привычный, предсказуемый. И порядком, как видно, поднадоевший.
Он скинул набрякший влагой плащ прямо на пол - заботиться было не о
чем, непременно явится автомат-домоправитель и подберет. А заодно высушит
и вычистит... Зашагал не выбирая дороги по упругим, ворсистым коврам с
бесценными узорами, точно зная, что ничего этим узорам не сделается, и не
пройдет и десяти минут, как от грязных следов Даже воспоминаний не
останется.
Полупрозрачные, створки разошлись перед ним, упреждая едва
наметившееся поползновение распахнуть их грубым толчком.
Его уже ждали. И он не опоздал.
- Виват! - сказал чернобородый и лохматый великан Бруно Понтефракт,
салютуя наполненным бокалом. - Зверь-Казак уделал Люциферову Сенокосилку и
решил предаться излюбленным порокам... Да вы становитесь пунктуальны,
доктор Кратов!
Дремавший в кресле у камина Абель Агбайаби, желтоликий, иссушенный
годами, похожий на языческого идола из слоновой кости, приподнял веки и
коротко кивнул лысой, слабо опушенной головой.
Из соседней комнаты, рука об руку, не прекращая беседы, появились еще
двое.
Впереди выступал закованный в шипастую броню, естественную пополам с
декоративной, трехметровый арахноморф расы Офуахт, чье имя для земного уха
звучало как тридцатисекундная последовательность разнотональных свистков,
соединенная шипом и придыханиями, а переводилось приблизительно как "Тот,
Кто Взнуздал Грозовую Тучу и Свил Гнездо Из Молний". Для краткости он
позволял именовать себя Грозоездник. Утыканное жестким желтым волосом
брюхо Грозоездника волочилось между восьми суставчатых лап. Еще две лапы
были вскинуты в приветственном жесте, а жвалы у ротового отверстия
предельно разведены, что должно было означать крайнюю степень радушия.
Вместе с ним собрание почтил своим присутствием упрятанный в защитную
капсулу на гравиплатформе, взиравший на окружавших из-за трехслойного
фильтра, меняющего плотность в зависимости от освещения, ихтиоморф-клилкеш
с непереводимым, но вполне произносимым звукоподражательным именем
Блукхооп. Капсула сходна была с перламутровым яйцом полутора метров в
ширине и высотой около двух. Наполнял ее минеральный раствор,
совпадавший по составу с естественной средой обитания на планете Фамфооп.
Что там было внутри, не знал никто, и потому истинный габитус ихтиоморфа
оставался загадкой для его собеседников. А спросить впрямую всем, даже
простосердечному Грозоезднику казалось неуместным... Иногда из-за мутной
пелены к прозрачному окошку вдруг всплывал равнодушный глаз-блюдечко,
порой возникали толстые вывороченные губы с двумя парами усиков в углах
рта, а иной раз мелькала белесая кисейная пелерина, растянутая между
жесткими костяными лучами - не то плавник, не то хвост... В данный момент
Блукхооп попросту плыл в своем яйце-скафандре по воздуху сбоку и чуть выше
Грозоездника, легко касаясь его передней лапы трубчатым манипулятором.
Никаких эмоций при виде Кратова он не обнаружил, никаких звуков
приветственного свойства не издал. Лишь выглянул из своей капсулы на
мгновение - зафиксировать факт прихода.
За Грозоездником и Блукхоопом, явно рассматривая их не как живые
души, а скорее как самодвижущуюся домашнюю утварь, следовали три кошки -
вначале обязательная для всех эльдорадских домов трехцветная, затем
беспросветно-черная, замыкающая же была сиамского окраса.
Последним стремительно вышел как всегда изящный и загадочный Эрик
Носов, почти подбежал к Кратову, тряхнул его руку, заглянул в лицо,
сочувственно поцокал языком и так же стремительно унесся в пустовавшее
кресло возле стены.
- Двадцать часов пять минут, - сказал Понтефракт и поставил бокал на
круглый столик перед собой. - Все в сборе. Я включаю протоколирование.
Возражений нет?
Выждав паузу, он плавно опустил палец на скрытый в столешнице сенсор.
Все взгляды последовали за его движением. Даже Блукхооп приник к
окошку сначала одним глазом, затем другим, и сосредоточенно плямкнул
губами.
Прошла минута, а то и больше.
Кратов кашлянул и подсел к столику.
- Такое чувство, что совещание можно закрывать, - промолвил он.
Агбайаби сухо рассмеялся, будто закашлялся.
- Ив самом деле, - сказал он.
- Идиотское положение, - продолжал Кратов. - Не самые праздные люди
в Галактике собрались в одном и том же месте, чтобы из вечера в вечер
раскланиваться, точить лясы о малозначащих вещах, слегка выпивать, -
Понгефракт озадаченно покосился на свой бокал, - и расходиться ни с чем.
Грозоездник перебрал ходовыми лапами и издал серию свистков.
- Вы должны быть снисходительны, доктор Кратов, - зазвучал спокойный
голос лингвара. - Во всяком случае, к своим собратьям по расе. У вас,
людей, нет того опыта общения с эхайнами, что накопили мы, Офуахт. Вы не
готовы к решению таких задач. И у вас не в избытке одно из самых
замечательных качеств, которое хорошо в дуэлях с эхайнами.
- Терпение, - покивал Агбайаби. - Мы и вправду им не обременены.
Наша ли в том вина? Век людской скоротечен. Вот мне, например, сто
двадцать два года. И я здесь. Могу ли я, коллега Грозоездник, спокойно
дожидаться, когда все разрешится само собой, ко всеобщему удовольствию и
естественным порядком, если у меня каждый день на счету?
- Простите, доктор Агбайаби, - сказал арахноморф. - Я постоянно
упускаю из виду, что вы, люди, даже не знаете дня своего ухода.
- Ухода - куда? - спросил Кратов.
Грозоездник вскинул передние лапы к высоким сводам.
- Туда, коллега, туда, - сказал он. - И отнюдь не в бескрайние
просторы Галактики, а в хрустальные чертоги Создателя, держать ответ за
дела свои...
- Я как специалист по психологии эхайнов, имею заявить следующее, -
ожил лингвар Блукхоопа. - Терпение вовсе не является характерной чертой
поведения объектов моего профессионального интереса. Преобладающая доля их
поведенческих реакций падает на агрессивную часть эмоционального спектра.
- И это тоже связано с их сроком физического существования, - сказал
Грозоездник. - Эхайны столь же недолговечны, как и люди.
- Это то немногое, что нас роднит, - усмехнулся Понтефракт.
- На самом деле вас роднит гораздо большее, - заметил Блукхооп.
- Разумеется, - сказал Агбайаби. - Они, как и мы, вертикальные
ходящие, ведущие происхождение от теплокровных позвоночных. Они
двуполы...
- Я имел в виду не это, - промолвил Блукхооп.
Агбайаби с терпеливой улыбкой ждал продолжения, но оно не
последовало.
- Эхайны нетерпеливы, - сказал Грозоездник. - Зато терпеливы мы. Мы
можем не торопиться. Мы можем вспомнить нашу историю, возобновить
производство тяжелых осадных станций и заключить планеты агрессоров в
неодолимое кольцо блокады. И ждать, покуда, изнуренные лишениями они не
сдадутся. Спокойно ждать так долго, как никто из них не в состоянии...
- На это потребуется какое-то время, - заметил Агбайаби. - Которого
давно уже нет.
- Терпение, конечно, замечательное качество, - сказал Кратов слегка
раздраженно. - Но вот все мы здесь собираемся, коротаем досуг, чего-то
терпеливо ждем... а в эту минуту десант эхайнов высаживается на очередную
планету в том уголке Галактики, где мы меньше всего их ожидаем, и огнем и
мечом диктует свою волю беззащитным жителям. Что я вам это объясняю,
коллега Грозоездник? А их пиратские корабли перехватывают наши лайнеры. И
жестоко, беспричинно уничтожают вместе с экипажем и пассажирами...
- Мы не можем разместить во всех обитаемых мирах вооруженные отряды
Галактического Братства. - сказал Понтефракт.
- За неимением таковых отрядов, - кивнул Агбайаби. - Да, мы
оказались не слишком подготовлены к такому повороту событий. Воевать мы не
любим и не желаем. Мы желаем договариваться.
- А эхайны не желают, - сказал Кратов. - Они как раз желают
заниматься разбоем и бандитизмом повсюду, где только им заблагорассудится.
- Вряд ли они отважатся напасть на Землю, - произнес Эрик Носов. -
Мы, конечно, уже не те головорезы, что пару сотен лет тому назад. Но все
же...
- Зато они могут напасть на наши колонии, - сказал Кратов. - И
вырезать несколько миллионов, прежде чем мы расчехлим наше оружие...
- Так было, - сказал Грозоездник. - Когда мы прибыли на планету
Оунзуш, там не было ни эхайнов, ни Офуахт. Живых Офуахт... И все горело.
Вся планета - горела.
- Но воевать не хочется, - сказал Агбайбаби. - Ох, как все же нам не
хочется воевать!
- Двенадцать планет, - сказал Носов. Возможно, чуть больше. Средняя
численность населения - миллиард. Что они перед мощью Галактического
Братства?
- Да, я понимаю, - кивнул Агбайаби. - Акция устрашения. Атака
сводными силами тех рас, что еще не распустили полностью свои армии.
Скажем, Вифкенх или Ярхамда... ваших любимчиков, доктор Носов...
Демонстративное разрушение нескольких военных баз. Показательный захват
одной планеты.
- А что же, и захват! - сказал Носов с вызовом. - Имперские Хищники
Ярхамда сделают это с таким блеском, с таким аристократическим шиком, что
эти мясники эхайны пасти поразевают. И при этом не прольется ни капли
невинной крови! - Он помолчал, словно устыдившись своего неожиданного
энтузиазма. - Ну, почти ни капли...
- Но после этого Галактическое Братство придется называть как-то
иначе, - сказал Кратов. - Галактическая Империя... Каганат... но уж никак
не Братство.
- Рано или поздно эхайны будут среди нас, - сказал Агбайаби. - Вот
за этим круглым столом, - он постучал сморщенным кулачком по столешнице
перед собой. - Никуда им не деться, вот в чем парадокс. И мы не хотим,
чтобы они помнили о пережитом унижении.
- А как же быть с нами? - спросил Грозоездник. - Мы то уже унижены.
- И мы, - отозвался из своего узилища Блукхооп.
- Да и мы, в общем, тоже, - сказал Носов. - Пассажирский лайнер
"Равенна". Двести душ, женщины, дети... что еще нужно, чтобы разъярить
человека? Исследовательская станция на Зефире. Сорок душ. И,
предположительно, станс галактическим маяком на Форпосте... Кучка
безответстнных. наглецов... каких-то жалких десять миллиардов особей
которая плюет в лицо Галактическому Братству.
- Должны же быть какие-то причины этому шабашу! - воскликнул
Грозоездник. - Мы просто их не знаем. Старые счеты, нарушенные табу... да
мало ли что!
- Если бы знать причины, - сказал Агбайаби, - их можно было бы
устранить. И скоренько сесть за стол договариваться.
- Вы правы, - сказал Блукхооп. - Причины должны быть. Кроме тех
случаев, когда они могут отсутствовать.
- Что же тогда? - спросил Агбайаби.
- Эхайны, - Блукхооп назидательно воздел один из манипуляторов, -
могут испытывать неприязнь ко всем, кто не эхайн.
- И выстроить на этом религиозный культ? - спросил
Кратов.
- И выстроить на этом мировоззрение. То бишь не один, а ВСЕ культы.
В том числе пресловутый "Кодекс Эхлидх", кодекс насилия. И объявить войну
всей Галактике.
Наступило тягостное молчание.
- Господи, до чего же не хочется воевать! - снова сказал Агбайаби.
- Никто не хочет воевать, - сказал Грозоездник. - Даже мы,
униженные. Война - предприятие отвратительное, противное самой природе
разумного существа. Поэтому мы, исполнившись терпения, ждем озарений,
открытий, нового поворота событий здесь, на Эльдорадо. Хотя наши инженеры
восстанавливают древние проекты тяжелых осадных станций... А тысячи наших
коллег точно так же ждут чуда и перемен в других уголках мироздания...
куда могут заглянуть эхайны.
- Что им может понадобиться на Эльдорадо? - пожал плечами Кратов.
- Это типичный галактический перекресток, - сказал Понтефракт. - С
явным преобладанием гуманондных рас. Здесь легче не выделяться, проще
затеряться. Аппарат социального контроля - в значительной степени дань
формальности. Эхайны могут еще какое-то время уповать на фактор неожиданности и
консервативность институтов Галактического Братства. Но если
они не идиоты... не полные идиоты, то они должны понимать, что однажды мы
решим защищать своп интересы. И они захотят узнать, где и как мы намерены
это делать.
- Неужели мы так похожи? - недоверчиво сказал Кратов.
- Вы даже не подозреваете, насколько вы близки, - проворчал
Блукхооп.
4.
- Вы что, угодили в стиральную машину? - спросил Конрад, мрачно
рассматривая побитое кратовское тело.
- Пытаюсь пробудить в себе атавизмы, - уклончиво сказал Кратов.
- Вы профессиональный боец?
- Скорее, любитель острых ощущений.
- Оно и видно... Не спорю, когда-то вы уделяли спорту изрядное
внимание, но теперь ваши мышцы говорят мне иное. - Конрад пробежал сухими
и тонкими, словно скрученными из стальной проволоки, пальцами по плечам
Кратова. Тот невольно поежился. - Был длительный перерыв в тренировках...
лет примерно с пяток... затем они возобновились, но носили нерегулярный и
даже сумбурный характер. Да и в настоящее время нельзя сказать, что вы
ведаете, что творите. И уж, разумеется, никаких следов профессиональных
спортивных травм!
- Вам бы на Буканерах работать проскопистом, - промолвил Кратов. -
Видите ли, я ставлю на себе некий эксперимент...
- Эксперимент! - поморщился Конрад. - Что бы вы из себя ни
изображали, интеллект и образование несмываемо отпечатаны на вашем лице.
Под гематомами и ссадинами этого не скрыть. Так что пока вы, с намертво
впечатанным в подкорку уважением к личности и врожденным отвращением к
насилию, будете играть в гладиатора, вас необратимо деформируют. Не знаю,
господин Кратов, что за эксперимент вы над собой ставите, но пока он вам
не на пользу... - Он овощей кругом, оценивая поле деятельности. - Там, где
вы развлекаетесь, что - массаж не делают?
- Отчего же, - ревниво возразил Кратовч - Делают, и неплохой. Сам же
Ахонга и делает.
- Знаю такого, - проворчал Конрад. - Дерьмо он, а не массажист.
F`kjhi дилетант. Как и всякий в своем деле на этой несуразной планете.
Клянусь кошкой, целая планета дилетантов!.. Ну-ка, сделайте пару
приседаний. - Кратов подчинился. - Как это у вас еще колени гнутся?!
- Должны быть планеты профессионалов. - заметил Понтефракт, скромно
- в той мере, в какой это понятие было применимо к его гигантской фигуре -
притулившийся в уголке комнаты, с неизменным бокалом и не зажженной
сигарой. - Например, Титанум, мир экспертов по выживанию. Должны быть
планеты бездельников. Например, Амрита. И, вне всякого сомнения, просто
обязаны быть планеты дилетантов. Где каждый может заниматься чем хочет.
Удовлетворить любую фантазию. И не опасаться, что какой-нибудь ретивый
профи упрекнет его в дилетантизме.
- За каким же чертом вы сволокли сюда столько профессионалов? -
удивился Конрад. - Гладиаторы, ящеры шипоносные...
- Что вы, что вы! - протестующе замахал сигарой Понтефракт. - Да
разве же мы профессионалы! Смешно даже говорить об этом... Здесь только
один профессионал, и это вы, Конни, а мы - так, аматёры, погулять вышли...
- Есть люди, которые стали бы спорить, - сказал тот снисходительно.
- А я не стану. Я уважаю свое дело и знаю себе цену. - Он еще раз
придирчиво окинул взором Кратова. - Свежие гематомы... осаднения... рубцы
эти дурацкие... откуда у вас эти рубцы, сударь? На механическую травму не
похоже, скорее на ожоги.
- Были времена, когда я сражался не с людьми, а со стихией, -
уклончиво ответил Кратов.
- Хорошо, - сказал Конрад с интонацией, из которой явствовало, что
напротив, все было из рук вон плохо, безнадежно и совершенно непоправимо.
- Ложитесь и расслабьтесь. - Кратов привычно откинулся на спинку глубокого
кресла, обитого белым бархатом, что приятно щекотал между лопаток и
холодил кожу. Спинка плавно поплыла книзу, превращая кресло в ложе. -
Правильно, что вы пришли ко мне, а не к какому-нибудь костоправу с
Буканеров...
- Это я его привел! - похвалился Понтефракт.
- Что бы вы хотели починить в первую очередь? - спросил Конрад.
- Лицо, - с готовностью ответил Кратов. - Меня уже пробовали...
гм... чинить. Но, как видите, без особого успеха.
- Пробовали! К вам даже не прикасались! К вам даже близко не
подходили!
- Отчего же, прикасались, - из чувства справедливости возразил
Кратов, вспоминая Лолиту. Конрад негодующе зашипел, и он счел за благо
сменить тему: - А что у меня еще не в порядке?
- Легкий разрыв внутренних тканей в области "плиты Геркулеса", -
пояснил Конрад и шлепнул его по животу. - Множественные растяжения
сухожилий всех конечностей. Если не исправить, завтра вы будете
передвигаться в раскорячку, будто краб или этот... Грозоездник. Растяжение
портняжной мышцы...
- А есть такая? - благоговейно спросил Кратов.
- Еще и не такая есть, - сказал Конрад. - А теперь прикройте глаза и
молчите.
Он щелкнул пальцами, и в потолке разверзлась щель, откуда на Кратова
стала опускаться вогнутая панель с обилием светящихся глазков, трубок и
присосок и еще каких-то страшноватых на вид приспособлений. Кратов тотчас
же зажмурился.
Понтефракт, со смесью любопытства и опаски наблюдавший за
манипуляциями Конрада, крякнул и осведомился:
- Можно я закурю?
- Можно, - кинул Конрад через плечо. - Если хороший табак. Не
повредит.
- Это "Луга Ахеронта", - осторожно сказал Понтефракт.
- Сойдет. То немногое, что умеют делать на этой дурацкой планете.
- Вообще-то я здесь родился и живу, - заметил Понтефракт уязвленно.
- Я тоже родился здесь, - пробурчал Конрад. - Но живу поближе к
профессионалам.
Понтефракт раскурил сигару и выпустил несколько затейливо перевитых
клубов тугого дыма. Кратов сквозь смеженные веки проследил, как они
всплыли к потолку, меняя форму и цвет, и там сгинули в вентиляции,
- А что, Грозоездник тоже посещает ваш салон? - осведомился он.
Понтефракт захохотал, а Конрад с раздражением сказал:
- Рыбные ряды он посещает на Морском базаре, вот что! Скупает всех
карараков и паукрабов, а потом втайне оплакивает и хоронит на территории
своего посольства...
- Вы готовы слушать, доктор Кратов? - строго спросил Абель Агбайаби.
- Возможное отсутствие ваших реплик поможет мне изложить все в связной и
компактной форме.
- На моих устах печать внимания, учитель, - смиренно промолвил
Кратов.
- По вашей просьбе я подобрал наиболее любопытные сведения об
эхайнах из своей коллекции. Те, что могли ускользнуть из нашего общего
поля зрения.
Агбайаби поерзал в необъятном, напоминающем затейливо взбитую перину
кресле, умащивая свое дряхлое тело поудобнее. Слабым движением включил
лежащий на краю стола архаичного вида мемограф. Кратов, затаив дыхание,
следил за его манипуляциями. Он сразу вспомнил, что во времена его юности
такие штуковины ласкательно-уничижительно назывались "мемками". А сам мэтр
уже тогда был мэтром.
- Ну-с, так, - задумчиво проурчал Агбайаби. - С чего бы и начать...
Предысторию наших контактов с эхайнами, полагаю, можно смело опустить...
Что нам известно об эхайнах в данный момент. Пять звездных систем,
двенадцать полностью заселенных планет и какое-то количество
колонизированных. Каждая система по причине значительного удаления от
метрополии культурно и экономически обособлена, что не мешает им с
гордостью сознавать себя частью единого великого этноса или, как они себя
называют, "Рукой". В итоге мы имеем странноватый организм, состоящий из
головы-метрополии и четырех различной длины и мускулистости рук.
Означенный организм называет себя Эхайнор и весьма агрессивен по отношению
к сопредельным этносам, его руками не являющимся.
- Это я знаю, - ввернул Кратов.
- Еще бы... Столицей Эхайнора является мегаполис Эхайнагга, что
находится на планете-метрополии Эхайнуола. Там, собственно, и зародилась
цивилизация эхайнов, оттуда пошла распространяться по Галактике эта чума.
Эхайнуолу и звездную систему, которая именуется опять-таки Эхайнор и
включает четыре обитаемых планеты, населяют так называемые Красные Эхайны,
самая многочисленная этническая группа. Она же самая консервативная и, как
представляется, выступающая в качестве катализатора звездной экспансии.
Там расположены главные военные производства, лаборатории, а также
Генеральный штаб и вообще все основные органы управления Эхайнором.
На вершине административной иерархии находится квинквумвират, то есть
пять соправителей мужского пола. На "эхошане", языке Красных Эхайнов, он
называется "Георипреплукш", что способен выговорить далеко не всякий
земной эксперт по Эхайнору... Титул каждого из великолепной пятерки -
"гексиам", что можно перевести как "император"... если согласиться с
мнением некоторых исследователей, что Эхайнор по своему социальному
устройству не конфедерация, как, например, скромно полагает ваш покорный
слуга, а империя. Достоверно известно, что власть любого из гексиамовимператоров
безусловна в каждой из Рук. Явиться, принять знаки поклонения,
казнить и помиловать - самое обычное дело... В то же время был прецедент,
когда верховный правитель одной из Рук, а именно - Светлой Руки, не
подчинился распоряжению гексиама, и ничего экстраординарного не произошло.
- Это любопытно. - пробормотал Кратов.
- А уж как нам-то было любопытно! К сожалению, подробности
прецедента до нас не дошли... Так вот, указанный высший орган управления
Эхайнором из соображений терминологического единообразия и... гм...
экономии фонетических усилий решено было именовать Империумом. Хотя,
повторюсь, есть аргументы как "про", так и "контра". Например, похоже, что
никто из Императоров не состоит в родстве друг с другом. Но должность эта
явно не выборная... Теперь о Руках. Их четыре... это я уже говорил. Черная
Рука, чья столица Эхайнетт располагается на планете Эхптуафл. Светлая
Рука, со столицей Эхайнанп на планете Эхлиамар...
- Обязательно, чтобы начиналось на "э"? - вскинул брови Кратов. -
Как в паршивом бульварном романе!
- А обязательно перебивать старших?! - поморщился Агбапаби. - Ведь
есть еще Лиловая Рука, со столицей Гхагуашк на планете Гхакнэшк. И,
наконец. Желтая Рука, столица - Маккиол на планете Маккпутьефе...
- Тоже не подарок, - проронил Кратов.
Агбапаби сделал вид, что не расслышал.
- Основной характеристикой Руки как социума является прежде всего
этническая однородность, - продолжал он. - Разумеется, и там существуют
народы, народности и даже племена, но разброс расовых признаков в пределах
одной Руки весьма невелик. То есть не сравним с той картиной, какую мы
имеем удовольствие лицезреть на Земле и даже в пределах этого помещения.
Всякий эхайн, окинув беглым взглядом собеседника, мгновенно определит его
принадлежность к той или иной Руке, хотя может попасть в заблуждение
относительно его субэтнических корней.
- Цвет кожи? Лепка лица? - спросил Кратов.
- И то, и другое, и все остальное, из чего слагается обобщенный
портрет расы. Удивительно размыты, между тем, окажутся языковые различия.
Имперским языком Эхайнора является "эхоплан", язык метрополии. Скажу
честно, более трудного языка я в своей практике не встречал. Возможно, у
меня не тот уже возраст, да я никогда и не был достаточно способен к
языкам! - Мэтр с негодующим выражением лица завозился в своем кресле, а
Кратов насмешливо подумал: "Кокетства в вас, сударь, не меньше, чем в
секретаршах Магистрата! Можно подумать, я не ваш "Сравнительный
семантический анализ титанийских рун" штудировал... да и комментарии к
программе освоения того же "эхойлана" - чьих рук дело?!" - Ну, бог с
ним... Каждая из Рук говорит на своем диалекте, который отличается от
имперского языка, но не настолько, чтобы возникали трудности в понимании.
Есть и внутриэтнические субдиалекты... Тем не менее этот феномен языкового
единства еще ожидает своего исследователя.
- Если космическую экспансию Эхайнора начала компактная этническая
группа. - предположил Кратов, - то нет никакого феномена. Они просто
разнесли один и тот же язык по всем звездным системам.
- Это всего лишь одна из гипотез, - согласился Агбайаби. - Из тех,
что лежат на поверхности. И она на общих основаниях нуждается в
исследованиях и фактах. Которых у нас пока нет... Далее: каждая Рука есть
также и сложное экономическое сообщество высокой степени обособленности.
Не автаркия, конечно, но близко к тому. Торговля между Руками развита
слабо. Культурный обмен, хотя и декларативно поощряется метрополией,
фактически отсутствует. Социальная интеграция близка к нулю. Смешанные
брачные союзы - чудовищная редкость. Я даже рискнул бы предположить, что
Эхайнор - это империя на последней стадии вырождения перед распадом и
диссипацией - кабы не полное отсутствие центробежных сил! Эхайнам
безразличны соседи - но нет и желания отделиться.
- Что ж, вполне здравый подход, - заметил Кратов. - Когда соседство
не в тягость, зачем же разлетаться?
- Эхайнор очень привержен традициям и обычаям. Существует строгое
деление на социальные касты. Иерархические правила неукоснительно
соблюдаются, их нарушение осуждается и преследуется по закону. Руки
находятся с Эхайнуолой в отношениях жесткого вассалитета - и этим все
сказано.
- То есть, теоретически возможно, чтобы левая рука не ведала, что
творит правая, - сказал Кратов, - но от туловища им все равно не
оторваться.
- У нас возникли большие затруднения, как обозначить титул или, если
угодно, должность верховного и единоличного правителя каждой из Рук.
Архонт? Герцог? Генерал-губернатор? Или, что уж вовсе ни в какие ворота не
лезет - президент?! Каждый из этих терминов чересчур перегружен привычными
земными реалиями.
- Руководитель Руки! - фыркнул Кратов. - А как это звучит поэхайнски?
- "Гекхапап", - сказал Агбайабн.
- Вполне терпимо...
- Согласен, терпимо - для вас, ксенолога-практика, владеющего
несколькими экзотическими языками, к примеру - языком новуаарп. А как быть
остальным?.. Как всегда, на помощь пришла древняя и вечно юная Эллада.
Cpедиземный язык помог завуалировать наше лингвистическое скудоумие. В
обиход был введен спекулятивный термин "хирарх".
- Кем? - с живейшим интересом спросил Кратов.
- Не помню... неважно... Власть хирарха в пределах Руки безгранична
и неоспорима. Своими решениями он определяет военную, экономическую и
национальную политику социума. Разумеется, есть правительство, есть
административные органы всех уровней. Но политическую ответственность
несет хирарх. И, как я уже говорил, он может прекословить даже Империуму.
- Что будет, если хирарх примет неверное решение? Агбайаби хохотнул.
- Что есть неверное решение, коллега? - возгласил он. - Это такое
решение, чья основательность хотя бы кем-то подвергается сомнению. В
Эхапноре нет традиции обсуждать решения вышестоящего чиновника, и уж
наипаче - хирарха. Все решения хирарха верны по определению.
- - А если он спятит? - не унимался Кратов. - Прикажет всем в
течение часа покончить с собой?
- Прецеденты нам неизвестны. Я возьму на себя смелость предположить,
что существуют скрытые механизмы социальной самозащиты, дремлющие законы,
о которых мы просто не знаем.
- Очень будет неприятно узнать, - проворчал Кратов. - что Эхайнор
нападает на Галактическое Братство исключительно по приказу сбрендившего
Империума...
- Я могу продолжать? - ядовито осведомился Агбайаби.
- Молчу, - поспешно сказал Кратов. Мэтр отверз уста, и Кратов тотчас
же его перебил: - Последний вопрос, учитель... Хирарх - это наследуемый
или выборный пост?
- Неизвестно! - прорычал Агбайаби.
- Молчу! - завопил Кратов и с деланным испугом зажал рот ладонью.
Примерно с минуту Агбайаби пыхтел и ворочался, свирепо уставясь на
"мемку". Наконец заговорил, понемногу увлекаясь:
- Первой, если так можно выразиться, по силе является Черная Рука.
После Красных Эхайнов именно она доставляет нам наибольшие хлопоты. По
косвенным данным, штурмовики Черной Руки повинны в трагедии на планете
Оунзуш. Мы же склонны подозревать их в нападении на Зефир. Черные Эхайны
славятся своим темпераментом, необузданным нравом и даже среди сородичей
слывут грубиянами и головорезами. В отличие от эхайнов Светлой Руки,
которые, напротив, считаются хладнокровными, сдержанными в проявлениях
эмоций, рассудительными. Что не делает их менее опасными противниками, а
скорее даже наоборот.
- Поподробнее, пожалуйста, - сказал Кратов.
- Извольте. Нашим достоянием стали факты многочисленных мелких
конфликтов между Красными и Черными Эхайнами. Эти две народности друг
дружку явно недолюбливают. Вот данные информационных перехватов. По
локальным коммуникационным каналам Черной Руки циркулирует видео-версия
эпической драмы "Отроги Гмихиве", где Красные Эхайны утрированно и
неуважительно выведены в качестве отрицательных персонажей.
- Ну, это еще ни о чем не говорит!
- Но в каталогах сценических действ, разрешенных к демонстрации по
всему Эхайнору, эта драма не значится. Какие значится и киноэпопея "Рейд
на Деамлухс", повествующая о вооруженном конфликте между Черными и
Красными Эхайнами в территориальном споре за планету Деамлухс. Можно было
бы отнести сей опус к жанру фантастики, кабы не то обстоятельство, что
планета Деамлухс реально существует, принадлежит Черной Руке и носит следы
широкомасштабных военных действий с применением оружия массового
уничтожения типа тяжелых фограторов.
- Ничего удивительного, - хмыкнул Кратов. - Удивительно то, что они,
с их агрессивностью, до сих пор не перегрызли друг другу глотки...
- И на сей счет имеется версия, - сказал Агбайаби со внезапно
пробудившимся воодушевлением. - Что Империум трезво оценивая угрозу
междоусобиц, во время оно разумно обратил негативную пассионарную энергию
всего эхайнского этноса вовне, на звездную экспансию. Но следы внутренних
трений никуда не исчезли, хотя и в значительной степени сгладились... или
были принудительно подавлены. А в культуре Черной Руки сохранились
особенно отчетливо. И это дает нам в руки хороший козырь. Наши специалисты
изучают возможность искусственного подогревания этого подспудно тлеющего
внутреннего конфликта с тем, чтобы... как бы это поточнее выразиться...
стравить две самые мощные этнические группы в борьбе за
верховенство в Эхайпоре. Чем ослабить оный изнутри и надолго отвратить от
опасных - главным образом, для самих эхайнов - планов агрессии против
Галактического Братства.
- Это слабо сочетается с основными нравственными принципами
Галактического Братства, - заметил Кратов.
- Еще бы! - воскликнул Агбайаби. - Но это вынужденная оборонительная
мера. Это политика!
- Не думал, что от политики несет трупным душком, - сказал Кратов с
непонятной интонацией.
- Война, друг мой, не лучшее времяпровождение, - сухо сказал мэтр. -
Любители белых перчаток и розовых очков изволят не утруждать себя
участием... В утешение вам, доктор Кратов, скажу, что мы вовсе не
заинтересованы в том, чтобы столица Эхайнора вдруг переместилась из
Эхайнагги в Эхайнетт. Красные все же не такие сумасброды, как Черные...
- Вы уверены, что утешили меня? - буркнул Кратов.
- Мы имеем также сведения о трениях между Желтыми и Лиловыми
Эхайнами. Но эти две Руки малочисленны и серьезного влияния в Эхайноре не
имеют. Мы далее не знаем, участвуют ли они в самостоятельных военных
операциях. Поэтому нам, по большому счету, на них наплевать. До поры...
Это не значит, что мы не учитываем их в своих проектах. Например, эти Руки
весьма хороши в качестве плацдарма для внедрения разведывательных групп.
Да мало ли что...
- Вы начали с того, что Светлые Эхайны более опасны, нежели все
прочие, - напомнил Кратов.
- Я к тому и веду. У нас есть планы, направленные на ослабление любой
из Рук - кроме Светлой. Причина кроется в их пресловутой холодной
рассудительности - по эхайнским, разумеется, меркам. Самый флегматичный
Светлый эхайн рядом с самым экспансивным итальянцем, грузином или югонирритийцем
Эльдорадо покажется несдержанным холериком... Тем не менее
Светлая Рука поддерживает прохладно-ровные отношения со всеми соседями,
безукоризненно лояльна к метрополии и снисходительно сдержанна к
экстремистским поползновениям Эхайнетта. В коммуникационных каналах не
замечено никакого компромата. Обычная смесь экстатического милитаризма,
насилия и эротики. Между тем, Светлые - это гвардия Эхайнора.
- Латышские стрелки, - проворчал Кратов.
- Что? - переспросил Агбайаби.
- Когда в России к власти на короткое время пришли коммуно-утописты,
- пояснил Кратов, - они обзавелись собственной гвардией - латышскими
стрелками. Это были самые преданные слуги режима и самые безжалостные
каратели. Хотя латыши традиционно считаются рассудительной и чуточку
флегматичной нацией.
- Наверняка с массой искусственно приглушенных националистических
комплексов, - предположил мэтр. - В том числе и с комплексом
превосходства, что оправдывало в их глазах жестокость по отношению к
низшим, по их мнению, существам... Впрочем, здесь я не специалист. И,
кажется, я просил не перебивать!
- Да, учитель, - потупился Кратов.
- Составляя по оценкам лишь пятнадцать процентов от общей
численности эхайнов, Светлые образуют до пятидесяти процентов персонала
элитных штурмовых отрядов и до семидесяти - в охране самого Империума.
Двое из Императоров - предполагаемые выходцы со Светлой Руки.
Подтверждено, что "Равенну" сожгли именно Светлые. Да и Форпост, пожалуй,
тоже их дело...
- Расскажите мне про Светлых Эхайнов, учитель, - попросил Кратов.
- О! - скрипуче рассмеялся Агбайаби и захлопнул крыш - "мемки". -
Зверь-Казак учуял настоящего противника! С ним, коллега, вам будет
посложнее разобраться... нежели с Серпом Люцифера. Хотя вы и углубленно
штудируете все известные человечеству культы силы... Кодекс Эхлидх, он же
Кодекс Силы - штука серьезная. Вам еще не доводилось сталкиваться с таким
вызывающим, дерзким пренебрежением к правам личности, как эхайнский Кодекс
Силы! Это вам не "бусидо", как вы опрометчиво полагали месяц назад... Это
вам не "ниндзюцу", как вы надеялись два месяца назад. Это - религия, это -
modus vivendi... Что означает "образ жизни". Учите латынь, друг мой.
- Для чего? - удивился Кратов.
- К приезду Озмы. Вам же захочется понимать слова ее дивных песен...
Эхайны впитывают Эхлидх с молоком матери и живут с ним сколько могут.
Потому что Эхлидх поощряет унижение слабых. С пеленок эхайн доказывает,
что он сильнее всех других эхайнов. Избить слабейшего почетно. Убить
поверженного не стыдно. Ударить сзади есть доблесть. Тот, кто позволил
подобраться к себе сзади, виноват сам и не заслуживает уважения.
Изнасиловать женщину не преступление, а проверка мужских достоинств. Если
она сопротивляется, то получает удовольствие. Если она не позволила
надругаться над собой, то заслуживает уважение мужчин. Если позволила -
всякий будет вправе насмехаться над ее бедой. Однако насильник должен быть
готов к тому, что лучший воин в семье вызовет его на ритуальный
поединок...
- "Суд справедливости и силы", - ввернул Кратов.
- Именно... Только это не рыцарский турнир в присутствии сиятельных
особ. И не дуэль, когда противники долго расшаркиваются, демонстрируя
глубочайшее уважение друг к другу, и расходятся после первой крови. Это
бой двух лютых зверей, преследующий цель не защитить чью-то честь, а убить
соперника. Без правил и без жалости. Если у тебя фогратор, а у противника
- две голые руки, это его беда... Вы, на своем ринге, в своих
замечательных синих панталонах, можете ли выдавить противнику глаза,
откусить мизинец или оторвать гениталии?
- Мочь-то я, конечно, могу, - рассеянно сказал Кратов. - Но не
стану, вот в чем разница.
- У нас есть запись одного перехвата, - сказал Агбайаби. - Он был
снят с локальных коммуникационных каналов Светлой Руки. Помимо
официальных, там есть и так называемые "пиратские" видеосети. По ним
циркулирует информация, распространение которой может преследоваться по
закону. Забавно было узнать, что Эхайнор способен подчиняться каким-то
законам... Так вот, "пиратские" сети иногда поставляют нам чрезвычайно
любопытные сведения! Но то, что было снято в этом случае, не дало нам
ничего нового, кроме наглядной демонстрации Кодекса Силы в действии. Это
была запись одного из "судов справедливости и силы". Сначала,
содрогнувшись, ее хотели просто уничтожить, но что-то помешало. А теперь,
я думаю, вам будет полезно се увидеть. - Агбайаби помолчал. - Чтобы вы
распрощались с иллюзиями.
- Вы полагаете, у меня есть иллюзии? - изумился Кратов.
- Полагаю, в избытке, - покивал мэтр. - Иллюзия первая: изучение
земного опыта и практические занятия на ринге помогут вам понять
психологию противника. Иллюзия вторая: накопленные знания позволят вам
лично принять участие в каких-либо операциях на территории эхайнов.
Иллюзия третья: Светлые Эхайны - те, с кем можно договориться.
- Вы читаете в моей душе даже то, что там еще не написано! -
засмеялся Кратов.
- Милый мой, наивный доктор ксенологии! - сказал Агбайаби поотечески
прочувствованно. - Вы всегда работали в дружественной или, по
меньшей мере, индифферентной среде. Вы привыкли к мысли, что в любой
ситуации можно договориться. Что проявление враждебности есть лишь
следствие недопонимания. Но здесь - все не так! Здесь вам придется иметь
дело с врагами убежденными. Которые искренне вас ненавидят, желают вам
медленной и мучительной смерти и не упустят возможности таковую вам
причинить. И в этом ряду самые наивраждебные враги - Светлые Эхайны.
Потому что в своей к вам ненависти они руководствуются не чувствами, а
разумом. А нет ничего страшнее разума на службе у ненависти... И Эхлидх, к
слову сказать, создали именно они.
- А ЭМ-технику для Эхайнора тоже они создали? - спросил Кратов.
- Нет, - сказал Агбайаби. - ЭМ-техника у них наша.
- Постойте-ка: получить ее они могли не так давно, ненамного позже
нас... Это что же - они освоили пять звездных систем и заселили двенадцать
планет, не имея собственной технологии дальних космических полетов?!
- Да есть у них собственная технология, - вяло отмахнулся Агбайаби.
- "Нитмеанпар", что в переводе означает "Выстрел из большого лука".
Возможно, божьим попущением вы знакомы с нашими экспериментами по
пронизыванию гравитационных пространственных уплотнений?
- А были такие? - удивился Кратов.
- Были. Только мы начали работы в этом направлении триста лет назад
и вскорости свернули по причине дороговизны и отсутствия скорого и
ощутимого эффекта, как это всегда и бывает. А тут и приспело время нам
вступить в Братство, где с нами охотно поделились ЭМ-техникой. Эхайны же,
начав примерно в то же время, от своего не отступились и довели
исследования до конца. И обрели собственный способ перемещения в субсвете
на расстояния до пятидесяти световых лет в разумные сроки. То есть за одну
эханнскую жизнь можно было слетать туда и обратно. Что они и делали до
самого недавнего времени. Но вы правы, авторство "нитмеаннара" бесспорно
принадлежит Светлым Эхайнам. Конечно, это была не ЭМ-техника, но все же...
- Но ведь они тоже были в Братстве!
- Период добрых отношений между Галактическим Братством и Эхайнором
действительно имел место. - Лицо Агбайаби жалко сморщилось, словно он
вдруг глотнул неразбавленного лимонного сока. - Был он весьма
непродолжителен. Однако же, все выглядело пристойно и в самом радужном
свете. Эхайнор стал ассоциированным членом Братства и на этом основании
получил доступ ко всем достижениям нашей науки и техники. Включая ЭМтехнику,
которая, разумеется, оказалась проще, надежнее и экономичнее
"Выстрела из большого лука" Есть мнение, что за тем они и пошли на временную
сделку со своими убеждениями, требующими видеть в чужаках лишь врагов. Как
теперь представляется, это был типичный для эхайнов вероломный трюк.
Обмануть врага - не стыдно...
Обходя выстроившиеся неправильным полукругом, размалеванные в яркие
цвета скиды с охотниками, старшина загонщиков повторял одно и то же:-
"Ждите сигнала. Его уже подняли. Очень большой..." Кратовский скид,
ядовито-желтый, был украшен натуралистически изображенной рожей Медузыгоргоны,
Прическа которой могла бы служить наглядным пособием по
герпетологии. Двигатель уже работал, и машина, похожая на гигантский
башмак, нервно подрагивала. Кратов надвинул на лицо прозрачную полумаску и
в который уже раз пожалел, что не облачился в легкий скафандр модели
"конхобар". В конце концов, скафандр тоже можно было утыкать ковбойской
бахромой, увешать тряпьем и расписать до неузнаваемости. Впереди лежало
болото Пангелос, тысяча квадратных километров непролазной вонючей трясины,
едва подернутых тухлой водицей. И вся эта дрянь на протяжении нескольких
часов будет лететь ему в лицо.
Охотник справа, крупный мужик в белой накидке вроде савана, крепко
сомкнув челюсти, смотрел вперед застывшим взглядом. Его руки в белых же
перчатках спокойно лежали на рулевой дуге скида-альбиноса Ружье уже загодя
болталось за спиной (в отличие от кратовского, что валялось под сиденьем).
Охотником слева была долговязая, жилистая дама в лиловом комбинезоне и
высоких ковбойских сапогах. Голова ее была обвязана плотным красным
платком и увенчана широкополой шляпой, глаза прикрыты огромными
стрекозиными очками, так что лица не разобрать Дама взволнованно
привставала в стременах, попусту терзая руль нежно-алого в белую полоску
скида. "Наверное, я выгляжу не лучше", - подумал Кратов и убрал руки от
руля на колени.
Снова подошел старшина
- Уже идет, - сказал он. - Очень большой и очень злобный. Может, кто
хочет отказаться?
Фирме было выгодно, чтобы клиент отказался - деньги в таком случае не
возвращались. Кратов отрицательно помотал головой.
- Там, на Пангелосе, у вас с ним будут равные шансы, - продолжал
старшина. - Хотя вы и с ружьем. Кстати, где оно? Достаньте и держите
наготове. Он все равно увидит вас первым. И тогда вы можете не успеть.
Кратов подчинился. Старшина придирчиво обошел его скид кругом, зачемто
потолкал в холку и направился к Лиловой Амазонке. Кажется, он и ее
предупреждал о равных шансах.
Белый Саван неспешно поднял руку п просгер перед собой.
- Слышите? - спросил он.
Кратов непонимающе передернул плечами.
- Это он воет, - сказал Белый Саван. - Его разозлили. Но он не
станет охотиться на нас. Это все брехня. Он будет улепетывать вглубь
болота, чтобы снова залечь. Какой бы большой он ни был, циклоп хочет
одного: чтобы его оставили в покое.
Кратов не слышал ничьего воя и не чувствовал ничьего присутствия,
кроме охотников.
- В фирме мне говорили иное, - сказал он. - И показывали статистику.
- Брехня, - повторил Белый Саван. - Это статистика смертности среди
дураков и трусов. Заяц, зажатый в углу, тоже способен вспороть вам брюхо
задними лапами. Вы знаете, что такое заяц?
- Я с Земли, - веско заметил Кратов.
- Просто не нужно зажимать циклопа в углу. Нужно, чтобы он до конца
сохранял иллюзию выхода. Он хочет, чтобы от него отстали. А я хочу его
голову. Кто-то из нас двоих будет разочарован.
Кратов поморщился. Не нужна ему была ничья голова. Конечно же, он
знал, зачем пришел сюда. Знал, что его ожидает и что за публику он здесь
встретит. Не думал только, что ему будет до тошноты противно внимать всему
этому воинственному бреду... Он поглядел на Лиловую Амазонку. Та выглядела
более решительно, чем несколько минут назад. Должно быть, слова старшины
добавили ей азарта. Впрочем, только выглядела: на самом деле, Кратов
воспринимал исходящую от нее волну ледяного ужаса пополам с ненавистью.
Насчет ужаса все было понятно. С ненавистью было сложнее. Не могла же эта
женщина так люто ненавидеть циклопа, который никогда до этого дня и дороги
ей не перебегал... Ощутив взгляд Кратова, она высокомерно приподняла
острый подбородок.
- Это мой циклоп, - сказала она с вызовом. - Я хочу, чтобы он напал
на меня. Я ему оторву его поганые лапы. Оторву ему яйца.
- У циклопа нет наружных половых органов, - осторожно заметил
Кратов.
Белый Саван коротко хохотнул.
- Вырвите ему печенку, леди, - посоветовал он. - Не то он использует
свой шанс лишить вас вашего роскошного бюста.
Лиловая Амазонка открыла рот, чтобы ответить (ее бюст можно было
назвать роскошным лишь в издевку), и в это мгновение взвыла сирена.
- Вперед, вперед! - заорал чей-то голос, многократно усиленный
динамиками. - Не отставать! Кто не успел, тот опоздал! Да веером, веером
расходитесь, не то побьете скиды и сами побьетесь! Зверь вас дожидаться не
станет, дерьмо вы этакое!
Белый скид прянул с места прежде других и привидением канул в
смрадное марево. Строй разрушился. Теперь каждый был за себя, и один
циклоп - против всех. Лиловая Амазонка звенящим от негодования голосом
изрыгала страшные проклятия, пытаясь стронуть свой скид. Кажется, она
забыла включить сенсоры высоты. "Голубая пипка под рулем!" - крикнул ей
Кратов и бросил свою машину по-над трясиной.
Воздушная волна, катившаяся перед тупым рылом скида, вздымала буруны
отвратительно-зеленого цвета. Воняло застарелой падалью. Хорошо было бы
поднять скид метра на четыре, но эта штука была специально устроена, чтобы
лишь утюжить любую поверхность, слегка сглаживая неровности рельефа. Минимум
возможностей, минимум управления, максимум впечатлений для клиента - особенно,
когда он, не одолев крутую кочку, с маху хлобыстнется рожей в грязь.
Добавим сюда отсутствие сколько-нибудь надежных органов ориентировки
и выдранную с мясом "кошачью память". Добавим первобытную пукалку,
работающую на принципе выталкивания биметаллического снаряда
расширяющимися газами, вместо серьезного оружия. Добавим полное отсутствие
техники безопасности. Настоящее испытание нервов, проверка на прочность,
тест на излом... и тому подобная дребедень. На деле же - свободное
высвобождение подавленной агрессии. Игры со смертью - если правда хотя бы
треть из того, что наплели Кратову в фирме и присовокупил только что Белый
Саван.
Такое можно встретить лишь на Эльдорадо и, наверное, на Тайкуне,
куда, уж точно, ни один человек с остатками здравого смысла и слабейшим
налетом цивилизованности не сунется.
Разумеется, локаторы также отсутствовали. С их помощью засечь друг
друга и не в пример более крупную жертву (она же охотник) не составило бы
труда. Но превратило бы опасную забаву в рутинную операцию.
Кратова это не касалось. Его обострившиеся, как всегда бывало в
случае опасности, чувства без труда улавливали эмоциональный фон всякого,
кто оказывался неподалеку, даже неразличимый за пеленой испарений.
Доминирующей составляющей, как правило, был страх. Эти люди умирали от
ужаса перед тем, что ожидает их на любом из редких клочков неверной
тверди, за любым спутанным клубком болотной травы-проволочницы, в любой
подозрительно спокойной луже. И они пришли сюда, чтобы выдавить из себя
этот ужас - заплатив за эту радость приличные деньги. Поэтому другой
составляющей была ненависть - к себе, к одолевающему ужасу, к тому, что их
ожидает. В таком состоянии человек терял остатки тормозов. (В фирме
сказали: нередко охотники забывали о добыче и палили во все, что движется.
В любую тень, в белый свет как в копеечку... друг в друга) На этом
уходящем из-под ног полигоне никому нельзя было подставлять спину.
Вдобавок Кратов надеялся, что когда циклоп окажется неподалеку, он
сможет почувствовать и его. Он как-то испытывал себя, и ему без труда
удалось прочитать эмофон кита-касатки, слона и гориллы по имени Отец Тук.
С определенным усилием он настраивался на эмоции Полкана и Мавки. (Никогда
ему не везло с кошками. Эти хитрые твари словно обитали в другом
психогенном измерении, наглухо отгородившись от людей, с которыми,
казалось бы, тысячи лет делили кров и стол. И тут ничего нельзя было
поделать.)
Наивно было бы полагать, что среди пятидесяти охотников не найдется
никого, кто обладал бы теми же навыками. Особенно подозрителен в этом
смысле был Белый Саван. И то, что читалось сейчас в эмофоне Кратова,
красило его столь же мало, как и всех остальных. Тот же подлый страх, та
же ненависть, то же зоологическое возбуждение, ни в каком родстве с
благородным чувством азарта не состоявшее...
- Ы-ы-а-а-а!..
Метрах в десяти - и, что самое удивительное, во встречном
направлении, - мимо Кратова пронеслось нечто бесформенное, истошно вопящее
и ведущее беспорядочную стрельбу во все стороны. Над головой коротко и
неприятно просвистело, перед самым носом скида выплеснулся фонтанчик от
разрыва.
- Идиот сучий, мать твою в хобот! - проорал просто так, в
пространство Кратов.
Между тем, светало. Над незримой линией горизонта где-то по ту
сторону Пангелоса показался красноватый шар солнца, до неприличия размытый
струями испарений. По условиям контракта все должно было завершиться до
полного восхода. Как только светило целиком выкарабкается из трясины, а
непроглядное марево осядет, загонщики на тяжелых гравитрах начнут собирать
тех, кто уцелел. Брать каждого за шкварник и затаскивать на борт, согласен
он на то или нет. По кратовским расчетам, веселью оставалось длиться чуть
меньше часа.
- ... Дистанцию блюдите, не сбивайтесь в кучу, как стая трески!.. -
оглушительно грянуло с небес.
Несколько секунд спустя это нелепое повеление повторилось теми же
словами над совершенно пустым местом. Откуда оно исходило, понять было
невозможно. Какой-нибудь кроха-автомат, которому все равно - что и кому
приказывать.
Кратов старался держаться в стороне от острия погони. На то у нее
были свои соображения. Что бы там ни плел Белый Саван, никакого циклопьего
воя он не слышал. По его представлениям, все звуки, какие была способна
издавать эта тварь, должны были лежать за порогом человеческого
восприятия, в области низких частот. (В фирме сказали: вы сразу поймете,
что циклоп рядом. Это ни с чем не спутать. Ни с того ни с сего вы
обезумеете от страха, и это значит, что вы его нашли - или он вас. Вот
здесь в контракте отметьте, что сами отвечаете за свое благополучие).
Хотя, может быть, именно это Белый Саван и имел в виду.
Если циклоп и впрямь поет свои песенки в инфразвуковом диапазоне, то
лучше держаться в стороне от охваченной самыми низменными страстями
охотничьей орды, над которой полощется грязно-коричневое знамя злобы и
страха, а впереди катится неумолчный воинственно-панический рев, упреждая
всякого о приближении опасности. Циклоп постарается обойти эту слепую
угрозу стороной. Сытый, он захочет укрыться от греха в глубине Пангелоса.
Голодный - нападет на поотставшего одиночку, почитая его за легкую и
необременительную добычу...
Скид перемахнул гряду кочек, метров сто пролетел по воздуху в ореоле
из грязевых брызг и ухнул вниз, зарывшись носом в трясину. Руль едва не
вырвался из рук Кратова, сиденье довольно чувствительно наподдало в зад.
Рыча от ненависти, Кратов привстал в стременах и попытался вытолкнуть
машин} из зловонного бурого месива. Нога его не встретила сопротивления и
разом погрузилась по колено. Скид опасно накренился и натужно взвыл. Изпод
его салазок летели жирные комья. Кратов выругался самым безобразным
ругательством, что пришло на ум, зажмурился и завалился назад. Сейчас он
опрокинется к чертовой матери, утопит транспорт и. по всей вероятности,
окажется в самом неприятном положении за все время пребывания на
Эльдорадо... даже более неприятном, чем первый бой с Риффом Ниже Нуля,
когда он вообще ничего еще не смыслил в тактике ведения поединков... ногу
ему выпростать явно не удастся, зато увязнет и задница, и ему придется
лечь навзничь, раскинуть конечности, лежать без движения, таращиться в
мутное небо и считать секунды до того момента, пока на него не набредут
загонщики. И хорошо, если зыбь не расступится под ним до прибытия помощи.
Либо же ему посчастливится, и скид выдерется из гнусного вязла, а заодно
вынесет и седока, и тому повезет обуздать машину прежде, чем она влопается
снова... Скид затрясся, как в лихорадке, но, кажется, освободился. Кратов
открыл глаза - и ничего не увидел. Потом сообразил в чем дело, смахнул
рукавом грязь с полумаски и, взревев, как дикий зверь, чувствуя, как
хрустят сухожилия в прихваченной ноге, как трещит позвоночник, немыслимым
усилием вернулся в седло. Все это время скид, рискованно загребая левым
бортом, чертил по болотному киселю, где мерзко-бурому, а где и трупнозеленому,
широкую дугу... Кратов выправил машину, привел в действие
сенсоры высоты (голубая пипка под рулем), хотя у него создалось серьезное
подозрение, что они отказали, а то и отродясь не работали. Все
проделывалось в большой спешке, потому что гряда кочек, которую он только
что перевалил, уже снова надвигалась.
Скид отвернул в самый последний момент.
Кратов перевел дух. В ушах звенело, и в этом не стихающем звоне таяло
эхо брошенных в небеса богохульств. В сапоге хлюпало. Казалось, грязь
просочилась не только под одежду, но и под кожу. Ничего так не хотелось,
как окунуться в бассейн с чистой, слегка подогретой, подсвеченной изнутри
водой... просто в ванну... а хотя бы и под душ...
Машина старательно воспроизвела скрытую в курившемся тумане складку
рельефа: сначала вздернула нос, затем клюнула и уж после всего, исполнив
свой долг до конца, опрокинулась кверху днищем. Кратов, как раз в этот
момент подгадавший со вдохом, втянул в себя добрую порцию болотной жижи.
Его тотчас же стошнило на себя... Скид, укрывший его, словно гробовая
крышка, ходил ходуном. Ослепший, оглохший и осатаневший Кратов барахтался
в этом дерьме, не имея ни опоры, ни сил, и чувствовал, что тонет.
"Только не здесь. И не так".
Под распяленными ладонями, под коленями не было и намека на твердь
Метры, десятки метров слабо пружинящей волокнистой дряни. Наполовину
состоящей из воды, на четверть - из древней торфяной взвеси, и еще на
четверть - из полусгнивших останков таких вот безмозглых придурков, что
ищут приключений на свою з-з-задницу!.
"Господи, не сейчас!"
Кратов с трудом сумел перевернуться на спину - прелая жидкость
хлынула за шиворот. Содрал с лица никчемную, в три слоя покрытую грязью
маску. Намертво вцепился в нависший над головой руль, забросил ноги в
стремена. Застыл в этом положении, словно муха в паутине. Скид не
собирался тонуть - значит, он не даст утонуть и незадачливому наезднику.
"Надеюсь, у этой калоши есть механизм автостабилизации". Кратов
выждал с полминуты, но скид никак не обнаруживал стремления вернуться в
натуральное положение "Ни хрена у тебя нет, скотина!"
В конце концов, его жизни ничто серьезно не угрожало. И теоретически
можно было бы даже вызвать по браслету помощь. Вряд ли только она
появится. В контракте особо оговаривалось невмешательство посторонних
организаций и служб в творящийся на охотничьем поле бардак до истечения
установленного срока. Иначе какой во всем смысл, в чем риск и щекотание
нервов?..
Да, разумеется, несомненно, жизнь и благополучие человеческого
индивидуума есть высшая ценность. Всегда и повсюду.
Только не на Пангелосе.
Если ты считаешь иначе - не суйся в эти игры.
"Что я делаю? Зачем я здесь? Ах, да, охота на циклопа. Найти, загнать
в угол и уничтожить. И получить удовольствие. Наверное, кому-то
действительно в радость гнать и убивать, гнать и убивать. Тому же Белому
Савану или этой бешеной стерве в лиловом тряпье. Но, бог свидетель, не мне
Я здесь лишний, я здесь по ошибке. Мне жаль потраченных на эту глупость
энектов, но такой опыт стоит своей цены. И заберите меня отсюда поскорее.
Вообще-то я не прочь поглазеть на циклопа. Но лучше пусть это будет
живой циклоп, где-нибудь в музее внеземных биосфер. Я согласен даже
привести с собой парочку друзей. А друзья пускай прихватят своих женщин и
детей, чтобы поудивляться и поахать вместе. И эмоциональный фон над нами
будет витать самый что ни на есть здоровый, насыщенный добрыми,
возвышенными, солнечно-оранжевыми тонами.
Что нужно, чтобы превратить человека в животное? Совсем пустяк:
строптивая ездовая машина. Оружие - кстати, где оно?.. Добыча в берлоге. И
много-много грязи".
- Послушайте, Бруно, - сказал Кратов. - В общем я немного
представляю себе, профессиональный состав нашего "клуба любителей
эхайнов". Но у меня есть неясности.
- У меня тоже, - проговорил Понтефракт. - По поводу моей скромной
кандидатуры. Каким образом я - то затесался в этот паноптикум?!
Они неторопливо шли по тускло освещенной набережной Тойфельфиш,
старательно обходя особенно подозрительные лужи. С одной стороны
набережной тесно лепились друг к дружке бесчисленные конторы, офисы и
увеселительные заведения, отражаясь окнами на мокрой брусчатке. С другой -
гудел океан и бился в самого ненадежного вида ограждение. Тритоя принимала
непременный по субботам косметический ливневый душ, который должен был
снести с ее улиц накопившуюся за будни нездоровую пыль. Ливень был на
славу, совсем как настоящий, с мелодраматическими перебоями н внезапными
водяными обвалами. "Стоит человеку улучить свободную минутку и выйти
прогуляться, - думал Кратов, - как на нежное и ласковое солнышко откуда-то
наползают самого гнусного вида тучи, разверзаются хляби, и его лучший
вечерний костюм обращается в использованное банное полотенце. А потом
выясняется, что я просто не ознакомился с погодным графиком на текущую
декаду. Это называется: везет, как утопленнику. Что следует понимать
буквально. Однажды я выйду на улицу купить банку пива и захлебнусь под
какой-нибудь гигиенической цунами...". Он грустно вздохнул и поплотнее
запахнул свой плащ, который так и назывался - "дождевик". Насчет вечернего
костюма он, разумеется, преувеличивал. Жеваные серые брюки простого
местного покроя и дешевый серый свитер даже в таком вольнодумном мире, как
Эльдорадо, не сошли бы за светский туалет.
- Перестаньте, Бруно, я серьезно... - продолжал Кратов - Мэтр
Агбайаби - величайший ксенолог современности, начал заниматься проблемой
галактических конфликтов еще до моего рождения. Вы - ксеноэтолог, ваша
тема - нестандартные межрасовые контакты и взаимодействия. К тому же, вы
представитель местного самоуправления, наш гостеприимный и хлебосольный
хозяин... - Понтефракт в смущении совершил отметающий жест своей
неизменной сигарой. - Доктор Грозоездник - не только сторона, пострадавшая
в конфликте... все мы пострадавшие стороны... но и видный специалист по
истории оборонных астроинженерных систем. Коллега Блукхооп - выдающийся
ксенопсихолог, специализирующийся в последнее время на эхайнах и только на
эхайнах. А кто такой Носов?
- Ха! - воскликнул Понтефракт. - Носов!.. Эрик Андреевич Носов, друг
вы мой, это фигура. Примечательная фигура! Это один из немногих
сохранившихся и заботливо лелеемых... можно так сказать?.. пестуемых
земными административными институтами экспертов по военным действиям. Бог,
так сказать, войны. Вы, небось, думали, что Земля могущественна, но
беззащитна перед лицом нагло демонстрируемой угрозы извне?
- Ничего я на этот счет вообще не думал, - признался Кратов.
Понтефракт кивнул на открытые двери ближайшего бара, откуда падал
красноватый свет и неслась негромкая музыка.
- Зайдем? - спросил он.
- Почему бы и нет, - сказал Кратов. - Я сегодня еще не ужинал. Да и
не обедал, впрочем. К тому же музыка мне нравится.
- Вы разбираетесь в джазе так же хорошо, как и в поэзии старого
Востока, друг мой?
- То есть никак, ни в том и ни в другом. Я люблю эту поэзию. Даже не
знаю, за что. Наверное, за простоту и ясность... чего всегда не хватает
моему разуму. За кажущуюся простоту и недоступную ясность.
Издавна слышал
я о дороге, которой
мы напоследок пойдем.
Но что это будет
вчера иль сегодня, - не думал.
- Вы что-то поняли?
- Ну, в целом...
- А джаз я не люблю вовсе. Там нет ни простоты, ни ясности. Онанизм
для виртуоза... Но эту мелодию, по меньшей мере, можно слушать.
- Это "Cantilena Candida", из репертуара божественной Озмы, в
вольной интерпретации нашего филармонического джаз-оркестра. Кстати, вы
слышали, что Озма прилетает?
- Я не слышал, - проворчал Кратов. - Я видел. Вы забили весь город
дурацкой рекламой.
- И слегка потеснили вас, с вашим мордобоем... Согласитесь, коллега,
что всякая реклама изначально глупа. Это трюизм, даже не требующий
пояснений. Но если уж рекламировать, то предпочтительнее высокое
искусство, приобщающее огрубелые сердца к таинствам небес, нежели кровавые
ристалища, призванные распалять низменные позывы в не так уж и далеко
отошедших от дерева обезьянах.
- Красиво сказано, клянусь собакой!
- Кошкой, друг мой! В Тритое принято клясться кошкой... Они вошли,
сбросив мокрые плащи в углу. Устроились за свободным столиком недалеко от
стойки.
- Пива и паукрабов! - возгласил Понтефракт. - И две порции
фирменного!
- А что здесь "фирменное"? - опасливо осведомился Кратов.
- Понятия не имею, - сказал Понтефракт. - Но, во имя кошки, пусть
только попробуют отравить члена Магистрата и его гостя! - Он безуспешно
пытался раскурить потухшую под дождем сигару от настольной лампы. - Так о
чем вы там не думали, друг мой?
- Совсем недавно мне в голову не приходило, что Земле кто-то станет
угрожать, а тем более - что она будет готовиться к отражению такой угрозы.
- Будет, - сказал Понтефракт. - Да она уже готовится, и еще как
прилежно готовится. И всегда была готова. И пусть вас не вводит в
заблуждение мнимая бесшабашность многославного и разношерстного, бог ему
прости, народа Эльдорадо. Мы тоже готовы. Во всяком случае, нам так
представляется. Потому что у нас есть аналогичные господину Носову
специалисты. В службах, аналогичных земному Департаменту оборонных
проектов.
- Не вы ли?
- Что вы! Какой из меня вояка?! Этим заняты персоны посерьезнее...
Понтефракт поискал, куда бы ему пристроить сигару, и, не найдя ничего
достойного, щелчком отправил ее под стол. Откуда-то из щели в стене туда
метнулась ярко-оранжевая крыска, робот-уборщик. Подошла хмурая девушка в
кимоно на тритойский манер, неся на подносе пиво и закуски. За ней чинно
следовала непременная во всех заведениях этого мира трехцветная кошка,
сытая и ухоженная: она даже не клянчила угощение, а просто обходила
дозором свои владения.
- О, вот и выпивка! - оживился Понтефракт. - А как называется эта
чудовищная рыба, выглядывающая из зарослей морского салата, словно бы сама
намереваясь съесть всякого, кто посягнет на ее честь?
- Это "иглозуб по-нирритийски", - безучастно ответила девушка.
- А вы не хотите нам улыбнуться? - спросил Кратов. - Это обогреет
нас лучше всякого камина, которого здесь попросту нет...
- Вам не холодно, - возразила девушка. - Иначе бы вы пили не пиво, а
грог. Я могу идти?
- Надеюсь, недалеко. - сказал Понтефракт. - Потому что мы будем
делать многочисленные и разнообразные заказы. Вечер только начинается, и я
намерен убить его с большим вкусом!
- С вами я рискую потерять только что с невероятные трудом
восстановленную форму, - заметил Кратов.
- И напрасно. Я протащу вас по самым злачным притонам Тритон, что
приобщит вас к Кодексу Силы лучше всяких потасовок. Вы узнаете простые и
грубые удовольствия жизни.
- Бруно, Бруно, - сказал Кратов с укоризной. - Чем вы хотите удивить
человека, который шесть лет провел в Плоддерском Круге?
- Ну, это я забыл. Хотя удовольствием ваш плоддерский опыт назвать
трудно, не так ли? - Понтефракт откинулся в кресле, взглядом оголодавшего
хищника обследуя помещение. - Нам даже не придется долго искать
приключений, - объявил он. - Вон с той компанией мы славно подеремся чуть
попозже, после "иглозуба по-нирритийски". Во имя кошки, это не унизит
чести члена Магистрата. А если мы их отделаем, то даже и возвысит.
Красотку у стойки вы... как это говорится на Земле?.. склеите.
- На Земле так не говорится, - фыркнул Кратов. - Это грубый и
бессмысленный архаизм. У нас женщины выбирают сами.
- Да? И вы им такое позволили?!
- Они не спрашивали...
- Я занялся бы ей лично, - сказал Понтефракт. - Но это уже
поколеблет честь члена Магистрата. А указанному члену хочется лишь доброй
встряски без неприятных последствий для дела и дома. Это помогло бы ему
хоть ненадолго отвлечься от забот о проклятых эхайиах... Вы посмотрели ту
видеозапись, что подсунул вам мэтр Агбайаби?
Кратов кивнул. У пива был необычный привкус, словно в него добавили
добрую щепоть морской соли. Вряд ли этот напиток можно было пить
бесконечно... Он поднял прозрачную высокую кружку и поглядел сквозь нес на
плясавший в настольной лампе язычок огня. В пиве плавали какие-то мелкие
хлопья.
Молодая женщина, что сидела вполоборота возле стойки бара, была
действительно хороша. Пожалуй, даже чересчур хороша для такого заведения.
Что-то в ее красоте было неестественное, неживое. Как будто лицо со
старинной картины вдруг обрело плоть и обзавелось телом. Восковая нежность
кожи... уверенно проведенная линия прямого носа... блестящие малиновые
губы... фантастические, невозможные сиреневые глаза - и никаких следов
косметики. Чуть намокшие платиновые волосы падали на плечи и струились по
черной накидке - Длинные, ломкие пальцы рассеянно постукивали по
шарообразному бокалу. Эсфирь с картины Шассерио...
- Ну как? - донесся до Кратова голос собеседника.
- Она действительно прекрасна, - промолвил он задумчиво.
- Запись? - переспросил Понтефракт озадаченно.
- Нет, девушка...
- Снежная Королева, - сказал Понтефракт с непонятной интонацией.
- Что вы имеете в виду? - удивился Кратов. - Я бывал на планете с
таким именем. Меня там слегка подпалило фогратором.
- Здесь все будет наоборот. Здесь вас заморозят.
- Заморозят? Что ж, я готов... - Кратов отхлебнул пива - Запись,
конечно, страшная. Но - в достаточной мере вы меня не напугали. Я все еще
убежден, что не бывает народов-разбойников и народов-убийц.
- Может быть, мы еще не все знаем о законах общественного развития,
- грустно вздохнул Понтефракт. - Может быть, мы вообще ни черта не
знаем... Кто, например, мог вообразить себе язык, в котором нет
грамматических правил?
- Вы правы, - сказал Кратов. - Это не язык, а издевательство над
ксенолингвистикой!
- Я пытался его изучать, - признался Понтефракт. - И бросил к
кошачьей матери. Как можно усвоить язык, где нет ни корней, ни суффиксов,
ни окончаний?! Слова "сказал" и "сказала" звучат по-разному! - Стоит ли
удивляться, что у эхайнов с их химерическим языком враждебный нам
менталитет! Они и должны мыслить иначе, у них другая архитектура
мыслительного аппарата.
- Некоторые кавказские языки ничуть не проще, - пренебрежительно
сказал Кратов.
- Где это?
- На Земле.
- Ну, может быть, - недоверчиво сказал Понтефракт. - Чего там только
не встретишь... Но мы ведь не должны заниматься земными делами? - спросил
он с надеждой.
- Надеюсь, на Земле справятся без нас. Не знаю, как там дело обстоит
с механизмами мышления, но согласитесь, что люди и эхайны очень похожи!
Доктор Блукхооп прав - мы словно близнецы...
- Это еще одна ваша иллюзия. Эхайна невозможно спутать с человеком.
При всей внешней схожести эхайнский типаж сразу бросится в глаза. Другая
лепка лица, другое крепление мимических мышц... Что я вам говорю,
ксенологу-профессионалу! Вы спутали бы человека, скажем, с виавом или
иовуаарп?
- Никогда! - слегка покривил душой Кратов.
- Во имя кошки, вы лжете, - Понтефракт погрозил извлеченной из
кармана очередной сигарой. - С последними даже у вас были бы трудности...
Но к эхайнам это не относится. В их лицах... как бы точнее выразиться...
есть что-то звериное. То есть, если бы они, как и мы, состояли в родстве с
обезьянами, я бы сказал: они к обезьянам гораздо ближе.
- Ну, они наверняка состоят в родстве с какими-либо эхайнскими
обезьянами...
- На Эхайнуоле нет приматов! - торжественно заявил Понтефракт. -
Рептилии есть. Птицы, разнообразные млекопиты есть, а приматов - нет! О
чем это говорит?
- Всего лишь о том, что эхайны - обычные мигранты и прибыли на
Эхайнуолу из другого мира.
- И крайне любопытно было бы этот мир отыскать, не так ли?
- Особенно любопытно было бы обнаружить там сохранившиеся культурные
памятники. А то и здравствующую цивилизацию протоэхайнов.
- И попробовать с ними договориться? - Понтефракт откровенно
веселился.
- Я что-то говорю не так? - осторожно спросил Кратов.
- Еще бы! - хихикнул Понтефракт. - Иллюзия за номером восемьдесят
два - что эхайны имеют глубокую предысторию... Ни черта-то они не имеют.
Двести лет назад у них вообще не было космического флота. На Эхайнуоле,
как и на Земле, бушевали междоусобицы - с существенной поправкой на
эхайнский темперамент. Так что Эхайнуола - это колыбель их дурацкого
злобного разума...
- Тогда, может быть, не Эхайнуола? А, допустим, Эхлиамар, цитадель
Светлой Руки?
- Разумеется, в наших представлениях об истории и культуре Эхайнора
есть зияющие пробелы, - кивнул Понтефракт. - Но мы старательно их
заполняем. На Эхлиамаре тоже нет приматов.
- Должны же они были от кого-то произойти! - воскликнул Кратов.
- Не должны были, - печально сказал Понтефракт. - Но все же
произошли, на нашу голову... И, вне всякого сомнения, было бы
небезынтересно устранить эту лакуну. - Он зачем-то наклонился к
кратовскому уху и прошептал: - У меня впечатление, что кое-кто из наших
общих знакомых знает об этом больше, чем прикидывается.
- Например, Блукхооп, - сказал Кратов. - Эти беспрестанные намеки...
- Ну, да бог с ним, - промолвил Понтефракт. - Вернемся к нашим
баранам... то бишь, к эхайнам. К записи "Суда справедливости и силы".
- Запись была плохого качества, - сказал Кратов. - Перекрывалась не
только помехами, но и каким-то неразборчивым текстом. Еще этот непонятный
значок в левом верхнем углу, словно воздушный шарик, проткнутый двумя
стрелками и притом не лопающийся... Что это за странный символ?
- Да кто же его знает!
- Я к тому, что несмотря ни на что, эхайнские женщины показались мне
привлекательными.
- У вас широкий доверительный диапазон, друг мой. - Понтефракт
покосился на прекрасную незнакомку. - Вы могли бы увлечься кем угодно... К
тому же, и у шимпанзе встречаются прелестные мордашки! - Он свирепо
воткнул сигару в угол рта и с грохотом опустил пустую кружку на стол. - Не
смейтен симпатизировать эхайнам! Не вздумайте! Это даже не иллюзия, это
роковое заблуждение! Не позволяйте дремать вашему чувству опасности! Если,
оборони вас кошка, вы столкнетесь с эхайнами во плоти - не дайте ситуации
уйти из-под вашего контроля из-за того, что их женщины хороши собой, а
дети милы! Все женщины хороши, все дети милы, даже демоницы и демонята! Ни на
миг не упускайте инициативы, коллега! Иначе эти демоны перехватят ее - и сделаю
г. с вами
что захотят.
Он жестом подозвал хмурую официантку:
- Еще пива. И снежной королеве у стойки лучший коктейль... за счет
Магистрата.
- Вы так боитесь эхайнов, Бруно? - спросил Кратов.
- Боюсь, - согласился Понтефракт. Лицо его раскраснелось, в бороде
застряли крошки сигарного пепла. - Если они захотят напасть на
Эльдорадо... я не знаю, что из этого выйдет. Мы можем не успеть собраться
с силой и духом - особенно с духом! - чтобы достойно ответить. Мы же
люди... - Он зажмурился и помотал головой. - Нет, не боюсь. Я их ненавижу.
Вот мы здесь сидим с вами и говорим только об эхайнах. Когда вокруг столько
достойных, прекрасных тем... А вы еще удивлены тем, что мне хочется
приключений!
- Я не удивлен, - кротко сказал Кратов. - И я тоже не хочу больше
говорить об эхайнах. Но вы еще не рассказали мне об Эрике Носове.
- А это практически одна и та же тема, - заявил Понтефракт. - И даже
на одну букву в тематическом каталоге. Эхайны и Эрик. Эрик и эхайны... Вот
давеча Эрик перечислял некоторые инциденты, связанные с эхайнами, где люди
выступали пострадавшей стороной. Между тем, в узких кругах широко известны
и эпизоды с прямо противоположным раскладом!
- Я вхож во многие очень узкие круги, - мрачно сказал Кратов. - И
мне ни черта не известно.
- Возьмем, например, попытку захвата тремя штурмовиками эхайнов
корабля Звездного Патруля в районе Глаза Ориона. Ну, вы представляете
себе, что за парод эти патрульные.
- В общем, представляю, - улыбнулся Кратов. - Но ведь у них нет
средств ведения боевых действий в космосе?
- Гм... Считается, что нет. Зачем патрулю тяжелые боевые лазеры
класса "Протуберанс"?.. Утлый земной кораблик, как бы вовсе и не имея
упомянутых средств, вдребезги разнес два штурмовика... надо полагать,
используя какие-то подручные материалы... и взял на абордаж уцелевший.
Правда, эхайны, по варварскому своему обычаю, успели покончить с собой.
Увы, это у них принято, хотя, к примеру, эхайны Светлой Руки уже в
нескольких эпизодах предпочитали сдаться в плен... Благодаря такой
резвости нашего патруля человечество впервые получило доступ к конкретной
информации о самом Эхайноре, о Красных Эхайнах и об их анатомии и
физиологии.
- Забавно, - пробормотал Кратов.
- А забавнее всего, - сказал Понтефракт, - что в реестре лихого
экипажа числился субнавигатор по имени Эрик Носов. В миру же вицепрезидент
Департамента оборонных проектов с правом решающего голоса. А
заодно действующий военный консультант Непобедимой Гвардии федерации
Вифкенх. А заодно Шипоносный Ящер Алой Ленты империи Ярхамда, с пожизненно
и посмертно неотчуждаемой привилегией лежать в присутствии венценосных
особ. Равно как и действующий генерал-капитан Крестовой армады Тысячи
Островов Утхосса... Ну как? Вы ошеломлены?
- Еще бы!
- Эрик не афиширует свои выдающиеся качества. Но в то же время
иногда умело допускает утечку информации. Например, ни Грозоездник, ни
Блукхооп не подозревают об его истинном статусе, опрометчиво полагая, что
он всего лишь мой... или, что смешнее, ваш секретарь. Мне он сообщил свои
титулы открытым текстом. И попросил не скрывать от вас. А вы заметили, что
об этом знает Конрад, хотя они никогда не соприкасались визави?
- Я не заметил. Впрочем, у него вырвалась одна странная фраза... о
шипоносных ящерах.
- Вот именно. Трудно вообразить, что мэтр виброкинетического массажа
сведущ в воинской иерархии империи Ярхамда, ни один из жителей которой
никогда не ступал на благословенные земли Элвдорадо. За последнее я
отвечаю как член Магистрата.
- Конрад мог встречаться с имперцами за пределами Эльдорадо.
- Где?
- Носов мог втайне от вас посещать его салон.
- Зачем?
- Вы и сами могли проболтаться!
- Когда?
- Подите вы с вашими вопросами! - рассердился Кратов. - Что мешает
вам взять и расспросить Конрада? И вообще, не понимаю я, к чему вы
клоните...
- Эрик не нуждается в массаже Конрада, - сказал Понтефракт. - У него
свои специалисты не хуже. Конрад никогда не встречался с имперцами, потому
что нам известны все пункты его перемещений за пятьдесят с лишним лет его
жизни, и они не совпадают с перемещениями имперцев ни в пространстве, ни
во времени. И я ни к чему не клоню. Я просто размышляю, ибо это один из
достовернейших признаков того, что я все еще существую.
- А, я понял, - оживился Кратов. - Вы хотите, чтобы я как человек
прямой и бесхитростный поделился вашими подозрениями с Конрадом? И это
будет звеном в какой-то местной игре в казаки-разбойники, правил которой я
не знаю?
- Друг мой, - проникновенно сказал Понтефракт. - Война - это всегда
игра. А мы с вами находимся на периферии театра военных действий, как бы
это ни было всем неприятно. Только не питайте двухсотой по счету иллюзии,
что вы вне игры. Эти ваши потуги освоить психологию насилия - такая же
игра, не хуже и не лучше любой другой.
- Знаете что, Бруно? Пойдемте-ка отсюда.
- Хороший ход! - Понтефракт довольно закряхтел. - Такая игра мне
нравится! Вы точно знаете, что в ближайшие часы меня отсюда поленом не
вышибить. А сами уже слопали своего иглозуба, выдули пиво и теперь
приметесь ныть, что завтра у вас очередное сафари... совещание...
торжественное построение... И все лишь затем, чтобы догнать эту девочку!
- Какую, какую девочку?! - негодующе вскричал Кратов. Понтефракт
царственно взмахнул широкой ладонью.
- Идите, Зверь-Казак, - сказал он. - Я вас отпускаю. Вы слишком
серьезны для хорошего кутежа и разврата...
Кратов вышел в ночь и сырость, кутаясь в плащ. Дремавшая у двери
кошка проводила его равнодушным взглядом. Словно отметила факт убытия в
своем поминальнике.
Океан гудел тяжким басом. Шквальный ветер мотал фонари на набережной,
срывал с верхушек волн соленые брызги и швырял в лицо. Ежась и лязгая
зубами, Кратов быстрым шагом двинулся в направлении озаренной множеством
прожекторов площади Морского Змея, где всегда можно было найти пустой
гравитр.
Всегда - но не сейчас... Стоянка была пуста. И вся площадь была
необычно безлюдна, словно дочиста выметена ветром.
Если не считать крохотной фигурки в блестящей мерной накидке...
Кратов неспешно приблизился.
- Похоже, надеяться не на что, - сказал он значительным голосом. -
Роллобусы не ходят до утра. Гравитры разлетелись по сухим и теплым
уголкам.
Сиреневые глаза глядели на него из-под капюшона с выжидательным
любопытством.
- Могу я вас проводить? - спросил он осторожно.
- Я живу в "Хилтон-Стар", - зазвучал хрустальный голос. Сказочно
мелодичный, совершенно под стать этому, словно нарисованному китайской
тушью лицу. - Это далеко.
- В этом городе нет ничего по-настоящему далекого. Я обитаю по
соседству с вами, в пансионате "Бель Эпок". Мы можем говорить всю дорогу.
- О чем же? - К любопытству добавилась искорка потаенного смеха.
- О чем угодно. О том, что увидим в пути. Ведь вы нездешняя?
- И вы тоже.
- Я даже не удивляюсь вашей догадке. Никто и нигде не принимает меня
за местного жителя.
Холодная мокрая ладошка доверчиво легла в его руку.
- Меня зовут Идменк, - сказала девушка. - А вас?
Интерлюдия. Земля
С высоты птичьего полета остров напоминал слегка обгрызенную по краям
пиццу с пышной начинкой малоаппетитного зеленого цвета. Это и были
пресловутые джунгли Индокитая. Кое-где желтыми пятачками проступали
пастбища. Сама Ферма выглядела как землистый прямоугольник с сахарнобелыми
кубиками домов.
- Что это за скопления светлячков? - спросил Кратов.
- "Живые души", - без намека на иронию пояснил Грегор. - Движущиеся
и обладающие биополем объекты. И достаточно крупные. Насекомые и птицы
выпадают. Здесь, - он ткнул пальцем в Ферму, - мы с вами. Это, я думаю,
коровы. А в лесу - какие-нибудь обезьяны и грызуны. - Поразмыслив, он
добавил: - Если соберется сразу много попугаев в одном месте, мы их тоже
увидим.
- Одна большая девочка чем-то отличается на этой схеме от стаи
маленьких попугаев?
- Почти ничем, - уныло сказал Грегор.
- Ладно, не кисни, - сказал Кратов. - Может быть, ничего еще не
случилось. Может быть, Рисса гуляет по берег моря, любуется закатом с
каким-нибудь мальчиком...
- Где вы видите "живую тушу" на берегу моря? - сварливо проворчал
Грегор. - Все так называемые мальчики на месте. И так называемые девочки,
кстати, тоже. Нет только Кандиды, Большого Виктора и Антона-пятого - они
позавчера улетели на материк.
- Рисса тоже могла улететь на материк, - предположил Кратов.
- Конечно, могла. Только, наверное, при этом она оделась бы и взяла
свои любимые побрякушки. И хотя бы один гравитр со стоянки. - Грегор
помолчал. - И попрощалась бы.
- Но браслет-то у нее имеется? - вдруг осенило Кратова.
- Имеется, - упавшим голосом сказал Грегор. - Boн он. Лежал на ее
столе. Рисса все время забывала его надеть. А может быть, он ей не
нравился. Девчонки - такие привереды в пустяках...
- Грегор, я же просил, - печально промолвил учитель Тонг.
- Я помню, - сказал тот. Похоже, он готов был разреветься. - Все
дети должны носить браслеты. Днем и по возможности ночью. Некоторые так и
поступают, даже спят в браслетах. Например, я. Рисса - другое дело. Что же
мне, бить ее?
- А что ж, - сказал Кратов.
- Ладно, я ее побью, - обещал Грегор и шмыгнул носом. - Пусть только
она найдется.
- Ничего не может произойти плохого, - сказал Тонг. Казалось, он
пытался убедить самого себя. - Это остров, где живут дети. Рисса
непременно найдется. Она просто решила сыграть с нами не очень добрую
шутку.
- Ну, это не значит, что мы должны пойти и лечь спать, - сказал
Кратов.
- Сначала мы убедимся, что это шутка, - согласился Тонг. - Потом
объясним ей, что так шутить нельзя. И лишь после всего этого пойдем спать.
Они стояли над объемной каргой острова в окружении большой толпы. В
первых рядах стояли насупленные учителя. Кое-кто из детей сидел на
деревьях, чтобы лучше видеть происходящее.
- У нас есть план экстренных действий, - сказал учитель Ка Тху. -
Правда, мы никогда им не пользовались.
- Сейчас самое время, - ввернул Кратов.
- Нужно сделать так, чтобы Рисса узнала о том, что мы беспокоимся, -
сказал учитель с нормальным именем Ольгерд и чудовищной фамилией Бжешчот.
- Если вдруг она решила нас разыграть, то ей достанет ума прекратить
розырыш.
- Давайте считать, что девочка осознает свои действия, - сказал
Кратов с раздражением. - И не следует ли нам вызвать помощь с материка?
- Следует, - сказал Тонг. - Материк уведомлен. И если через час Рисса
не объявится, оттуда вылетит группа спасателей. Но я надеюсь, что все
обойдется без паники... Итак, учитель Ка Гху?
- Разбиваемся на группы по три человека, - сказал тот. - Начинаем
поиск от Фермы к побережью. Постоянно держим связь друг с другом. Гравитры
поднимаются в воздух со включенными прожекторами и акустикой. Малыши
остаются в поселке под присмотром учителя Тонга. Мальчики двенадцати лет и
старше осматривают остров на гравискейтах с воздуха. Грегор - за старшего.
Девочки обследуют сушу и кустарники, все участки, где отмечено присутствие
"живых душ"...
- Между прочим, это я чемпион Фермы по скейтингу. а не Грегор! -
вмешалась рослая темнокожая девица в джинсовых шортах.
- Для тебя. Розалинда, сделаем исключение, полетишь с мальчиками...
Мы, взрослые, прочесываем лес.
- Плохо, что уже почти стемнело, - посетовала учитель Кендра
Хименес.
- Ничего, - промолвил Ка Тху. - На дворе середина двадцать третьего
века. На Ферме есть сканеры, инфравизоры и куча другой полезной техники.
- Я ее точно отлуплю, - сказал в сторону Грегор. - Не посмотрю, что
девчонка.
- Отлупи лучше Майрона, - предложила Мириам.
- Тоже неплохо, - согласился Грегор.
- Меня-то за что? - огрызнулся Майрон.
- Сам знаешь, - просунув шоколадную рожицу в обрамлении белых
кудряшек подмышку дюжей Розалинде, пискнула кроха Мерседес
На фоне густо-синего неба лес казался бесформенной черной массой. Из
его глубин доносились жутковатые недружелюбные звуки.
- Почему вы решили, что нужно искать здесь? - спросила Кендра.
- Я ее встретил здесь неподалеку, Похоже, что я последний, кто ее
видел...
Он чуть не добавил "живой", но вовремя прикусил язык.
- А потом я углубился в дебри, - продолжил он. - И... мы с этим
лесом друг дружке не понравились.
- Это правда, - согласился учитель Ольгерд Бжешчот. - Один из
мальчиков, Большой Виктор, мне говорил, что место это нехорошее.
- А вы промолчали, - укоризненно заметила Кендра.
- Виктор рассказывал это с присущим ему мрачноватым юмором, -
оправдываясь, промолвил Ольгерд. - Вы же знаете этого паренька. В
тринадцать лет он весит столько же, сколько и я, имеет подтвержденный
Национальной федерацией Японии черный пояс каратэ - то есть подлинную
регалию, а не те игрушки, что раздают в бесчисленных липовых школах по
всему миру, - и ничего не боится. Он просто сказал, что ловил с малышней
вальковатых змей "тункым", и ему там не понравилось.
- Риссы не было с ними? - спросила Кендра.
- Увы, нет. Вы же знаете эту девочку. Она не любит пресмыкающихся.
Большой Виктор их тоже, конечно, не любит, но способен легко преодолеть
неприязнь. Рисса же предпочитает симпатичных млекопитов. Можно было
ожидать, что ее фаворитами будут кошки. Но она предпочла единорога.
- Почему вы так решили? - осведомился Кратов. - Насчет кошек?
- Вы же знаете кошек, - охотно пояснил Ольгерд. - Это одно из
немногих животных, у которых почти круглая форма черепа. Очертания
кошачьей головы близки к младенческому, но не вызывают реакции отторжения,
как это происходит применительно к обезьянам, которых люди обычно
воспринимают как злую пародию на самих себя. Поэтому люди питают к кошкам
подсознательную нежность... Было бы естественно ожидать того же и от
Риссы, с ее рано сформировавшейся материнской самоиндентификацией. Однако
юная красавица поставила меня как психоаналитика в тупик. Вы любите кошек,
доктор Кратов?
- Я? - погруженный в размышления, тот не сразу понял вопрос. - Не
знаю... наверное. Не требуйте от меня соответствия вашим стандартам. Я
ведь ксенолог.
- Константин должен быть одинаково терпим даже к самым жутким
уродам, - ввернула Кендра. - По нашим с вами, Ольгерд, представлениям.
- Это верно, - усмехнулся Кратов. - У меня много хороших знакомых,
например, среди рептилоидов.
- Удивительно, - сказал Ольгерд. - Человеку свойственно испытывать
беспредметный страх перед рептилиями. Это в нас от тех же обезьян, которые
тысячелетиями почитали змей за смертельных, опаснейших врагов. Даже если
вы сумели преодолеть этот древний инстинкт без ущерба для психики, должна
сохраниться хоть какая-то замещающая реакция. Например, недоверие...
- Рептилоиды тоже не доверяют людям, - уклончиво проговорил Кратов.
- Но вот этому рациональных объяснений не имеют. В мирах, где эволюция
остановилась на рептилиях, млекопитающие редко получали шанс на выживание.
- Я видела этих ваших рептилоидов, - сказала Кендра. - Почему-то все
называли их "тоссами". Они совсем не такие, как наши змеи или ящерицы. Они
как... как большие детские игрушки. Можно ли бояться игрушек, или не
доверять им?
- Можно! - с наслаждением уверил ее Ольгерд.
- Вам, сударыня, прямая дорога в ксенологи, - сказал Кратов
уважительно. - Есть люди, которых при виде тоссов прямо-таки трясет.
- А, эти... - со странной интонацией сказала Кендра. - Я знаю, о ком
вы говорите. Вот перед кем нужно испытывать подсознательный страх.
- Так оно и есть, - оживленно сообщил Ольгерд. - Не скажу, что
страх, но отмечалось недоверие, как, например. Мерседес. Или плохо
скрываемое отвращение, как, например, у Грегора. Чем взрослее ребенок, тем
ярче у него, простите за тавтологию, нетерпимость к нетерпимости. Хотя
есть и исключения из правил, например, тот же Майрон...
- А почему вы спросили, не ходила ли Рисса ловить скалковидных змей?
- поинтересовался Кратов.
- Вальковатых, - поправила Кендра. - Из ваших слов я поняла, что у
этого участка леса - мрачная аура...
- Мягко сказано, - усмехнулся Кратов. - Кто-то из тамошних жильцов
не любит, когда нарушают его уединение.
- Если бы Рисса была с Большим Виктором, она бы тоже это ощутила. Но
ощутила бы глубже.
- И в беседе со мной наверняка нашла бы более точные слова, - добавил
Ольгерд.
- Насчет "глубже" не уверен, - возразил Кратов. - Это не
хвастовство, а точная самооценка. Я специально развивал свою
восприимчивость к эмофону под руководством очень сильных инструкторов.
- Правда? - обрадовался Ольгерд. - И что же за эмоции сейчас во мне
бушуют?
- Ирония, - сухо ответил Кратов. - Не понимаю только, чем я мог ее
вызвать... Но это на поверхности, вершки. А корешки у вас те же, что и у
всех нас. Отчетливая и сильная тревога.
- Не сердитесь на учителя Бжешчота, - мягко сказала Кендра. - У него
легкий характер. Видите ли... Рисса - телепат.
- Телепат?! Час от часу не легче... - Кратов вдруг вспомнил свои
грешные мысли при их встрече. Ему сразу стала понятна та ирония, с какой
разглядывала его эта соплячка. - Дьявол! У вас тут водятся обычные дети?
- Это самые обычные дети, - сказала Кендра. - Хотя... где вы
встречали обычных детей?
- Я сам был обычным ребенком, - заявил Кратов.
- Угу, рассказывайте! - засмеялся Ольгерд.
- У каждого ребенка есть свой скрытый дар, - с воодушевлением
пояснила Кендра. - Иногда нам удается помочь ему проявиться. Быть может,
это станет для вас сюрпризом, но сейчас все дети таковы.
- Они и прежде были таковы, - ввернул Ольгерд. - В том числе и вы,
доктор Кратов... Просто никто вами не занимался всерьез.
- Это Ферма, - продолжала Кендра. - А есть Полигон, где юные
сорванцы строят удивительные машины и механизмы. Гоняют самых
невообразимых роботов, как Сидоровых коз. Есть Оазис, где детишки
выращивают кактусы с гипердинамическим хемосинтезом, что преобразуют
песчаный грунт в сероземы. Кажется, это какая-то инопланетная
терраформтехнология.
- Мы получили ее у тех самых игрушечных рептилоидов, у тоссов, -
сказал Кратов.
- Возможно... Есть Ландшафт, там тоже занимаются терраформированием,
но механическим. Есть остров, где строят дома, не помню, как называется...
Это только то, о чем я знаю, только в этом регионе и только для
исключительно одаренных детей. А еще тысячи и тысячи школ и колледжей для
детей, чьи способности не так ясно выражены. Тесное сообщество детей и
учителей. Так уж вышло, что детям интереснее жить в обществе сверстников.
И поверьте, никто из них не может быть назван обычным ребенком, ребенком
"без свойств"...
- Маленькая Мерседес давеча попеняла мне, что я до сих пор не
обзавелся потомством, - сказал Кратов. - И я уж было призадумался. А
теперь вижу, что бог меня оградил.
- Не выдумывайте, Константин, - строго сказала Кендра. - Если у вас
есть желание, есть верная и любящая женщина, послушайтесь умного совета
Мерседес. А уж мы вам поможем. Зачем же еще нужны учителя?
- Уж вы поможете, - проворчал Кратов. -
Не знаю, что за люди здесь.
Но птичьи пугала в полях -
Кривые, все до одного!
- Наденьте очки, - посоветовала Кендра. - Лес темный...
- Ни к чему, - сказал Кратов. - Я хорошо вижу в темноте.
И тут же, споткнувшись, едва не въехал носом в шипастые плети какогото
кустарника.
- Ах, да! - насмешливо фыркнул Ольгерд. - Очень сильные инструкторы.
Кратов смолчал. Он стоял в самом начале знакомой уже тропинки и
озирался.
- Ну что? - спросила Кендра.
- Пока спокойно...
- У нас же есть фонари, - проворчал Ольгерд.
- Обойдемся, - сказал Кратов. - Лучше включите сканер.
- Толку от него, когда кругом деревья... - Вот что, - проговорил
Кратов. - Пойду-ка я впереди. А уж вы - следом, шаг в шаг и без лишнего
шума.
- Это всего лишь лес, - попытался протестовать Оль. - Его давно
обезопасили и... гм... выхолостили.
- Мы попытаемся, - сказала Кендра. - Но не ждите от нас большого
проворства...
- Хотя было бы лучше, если бы вы подождали меня на опушке, - заметил
Кратов с сомнением.
- Еще чего! - возмутился Ольгерд. - Это вам не какая-нибудь дикая
планета. Это наш остров и наш лес. И в нем заблудилась наша девочка.
- Рисса не заблудилась, - сказал Кратов. - Она же телепат. Она шла в
сторону Фермы. И вдруг что-то почувствовала. Заинтересовалась. Повернула к
лесу. И...
- И? - напряженным голосом спросила Кендра.
- И оказалась в лесу, - закончил Кратов.
- Договаривайте же! Что все это значит?
- Это значит, что скоро мы ее найдем, - отрезал Кратов. - И больше
ни черта это не значит. Если только вы не дурите мне голову с этим вашим
островом.
- Мы не дурим, - промолвил Ольгерд. - Честное слово, доктор Кратов.
Просто... я вдруг засомневался, все ли мы сами знаем об этом острове...
Кендра, замыкавшая процессию, вдруг поднесла к лицу браслет, что-то
негромко сказала и выслушала ответ,
- Что там, Кенди? - спросил Ольгерд. - Может быть, Рисса нашлась?
- Нет. Я запросила у учителя Тонга наши координаты. Он их сообщил. И
еще...
- Ну, ну!
- По его словам, мы движемся прямо на значительное скопление "живых
душ". Как будто обезьяны со всего леса решили собраться в одном месте.
- Зачем обезьянам это делать? - изумился Ольгерд.
- Разумеется, незачем. Потому что никакие это не обезьяны.
- Да? И кто же это?
- Я не знаю, - ответила Кендра, и голос ее предательски выдал
тревогу.
- Мне это не нравится, - раздельно произнес Ольгерд. - Ох, как мне
это не нравится. И знаете что? Напрасно мы не взяли оружия.
- На Ферме оружия нет, - сказала Кендра.
- И это тоже напрасно...
- Послушайте, - нарушил молчание Кратов. - Мне все происходящее не
нравиться еще больше, чем вам. Но я могу обойтись без оружия. Так что
поворачивайте-ка назад...
- Идите к черту, Кратов! - раздраженно откликнулся Ольгерд.
- Ладно, - сказал тот. - Но не вздумайте проявлять чудеса героизма.
Вы, учитель Бжет... Тшеч... Ольгерд, отвечаете за госпожу Хименес. Если
что не так, падайте ничком и прикрываете ее своим телом.
- С удовольствием! - нервно хихикнул Ольгерд.
- Что вы намерены предпринять? - быстро спросила Кендра.
- Уж найду что, - проворчал Кратов. - Что сказал Тонг, далеко ли до них?
- Метров триста... Вы думаете, Рисса у них?
- Ничего я не думаю...
Лес оживал. Бормотал невнятные угрозы на одной басовой ноте. Над
головами людей с сухим шорохом метались летучие мыши. Из непроглядной тьмы
доносились неясные вздохи и хруст раздвигаемых ветвей.
Что-то глухо и влажно заскрипело.
Кратов предостерегающе вскрикнул и попятился, тесня своих спутников
раскинутыми руками.
Огромное старое дерево, путаясь распяленными сучьями в густой сетке
лиан, плавно улеглось поперек тропинки перед самым его носом.
За его спиной Ольгерд со свистом втянул воздух в легкие.
- Не пора ли прикрывать телом?.. - прошептал он.
- Пора, - ответил Кратов вполголоса. - Забирайте женщину и уходите.
- Вместе с вами, - упрямо сказал Ольгерд.
- Марш отсюда! - шепотом рявкнул Кратов. - Вы мне только мешаете!
Кендра вышла из оцепенения и попытаюсь что-то возразить - Кратов не
слушал. Он стоял, напряженно всматриваясь в темноту и вслушиваясь в
рухнувшую вместе с подгнившим стволом тишину.
Тишина показалась ему выжидательной.
Продемонстрировано было нежелание принимать гостей. И не без
любопытства исследовалась реакция означенных гостей на столь явное и
недвусмысленное проявление враждебности.
"Я не испугался, друзья мои, - подумал Кратов. - И ваш немудрящий
спектакль в духе Робин-Гуда меня не впечатлил. Так что самое время
познакомиться".
Удивительное дело: в эту минуту, стоя лицом к лицу с чем-то
непонятным, неизвестным и, может быть, даже опасным, он ощущал уверенность
и спокойствие. Чего с ним давненько уже не случалось.
"Как хотите, только нынче я пройду эту тропинку до конца!" - пообещал
он, одним прыжком перемахивая через поваленную лесину...
... И сразу же провалился в какую-то смрадную, омерзительно густую
жижу по пояс. Наверное, это была ловушка, которую он как старый звездоход
обязан был учуять и избежать. Разумеется, если бы все происходило на какойнибудь
Нимфодоре или, не к ночи будь помянута, Хомбо, он держал бы ушки на
макушке, мышцы в напряжении, а великолепно отточенное за годы частого
употребления чувство опасности - наготове. Но здесь, на детском острове, в
специально выхолощенном, как выразился Ольгерд, лесу... Воистину, Земляматушка
способна была вить веревки из своих беспутных сыновей.
Подтянувшись на руках (грунт под ладонями чвакал и полз, и, что самое
гнусное, в нем туго и склизко что-то шевелилось). Кратов рывком выдернул
тело из ямы. Вся одежда пропиталась тухлой дрянью, а со старой, верной
курткой, похоже, можно было попрощайся. Когда он поднимался на
четвереньки, из карманов лилось, а в сандалиях хлюпало. Состояние было
хуже не придумаешь.
В сотне шагах впереди маячили размытые, бесформенные силуэты. Темное
на темном. Но, учитывая его способность к ночному видению, живое на просто
теплом.
Это они хотели, чтобы он здесь и остановился, и ни за что бы к ним не
приближался. Это они ему не верили ни на грош и не желали с ним
связываться. Это их глухие, бессвязные, звериные эмоции он подслушивал
днем, после встречи с Риссой не предполагая, что ночью будет вынужден
отправиться на ее поиски).
Кратов выпрямился, вскинул руки.
И сразу уловил, как изменилась окраска исходящего от диковинных
зверей эмофона.
Теперь в нем преобладало неуверенное любопытство.
- Я не причиню вам вреда, - сказал он, делая решительный шаг
навстречу (отвратительно мокрые брючины льнули к ногам).
"Ради всего святого, давайте напоим наши мысли добром и светом.
Только покой. Только достоинство и уверенность.
И ни малейшей тени намерения открутить башку всякому, кто хотя бы
когтем коснется нежно-шоколадной кожи Риссы".
Самым краешком глаза он все же успел присмотреть себе добрый сук, при
падении дерева заломившийся так, что теперь его держали лишь лохмотья
коры...
Но не происходило ровным счетом ничего.
Он стоял с поднятыми руками, мокрый и грязный, лопатками ощущая
жирные потеки по всему телу. И те, в лесу, тоже стояли, ни производя ни
единого движения.
И вот-вот должна была явиться совершенно никчемная подмога в лице
перепуганных учителей. Или, что еще хуже, не проспавшихся спасателей с
континента.
Кратов сделал еще шаг.
Силуэты наконец обнаружили признаки жизни. Без шороха, без хруста
ветвей, без малейшего звука попятились в самую чащобу...
"Но так мы не уговаривались!"
Теперь все выглядело так, будто они улепетывали от него сломя головы
(если таковые у них имелись), а он обратился в охотника и вовсю стремился
их догнать. И очень уж смахивало на новую ловушку.
- Ай!
Что-то кольнуло сзади в плечо, пробив горячей иглой набухшую влагой
ткань куртки. Где-то над головой зашуршала росистая листва.
- Сдаюсь, - выдохнул Кратов, останавливаясь. - Я, кажется, вышел из
игры. Меня кто-то укусил. И хорошо, если это всего лишь мандариновый
полоз...
Он бормотал эту галиматью, стягивал куртку и, морщась от напряжения,
до хруста выворачивая шею, старался разглядеть укушенное место. Ему
предстояло вытащить из брюк ремень (в надежде, что они не спадут с него
под собственной тяжестью!) и здоровой левой рукой соорудить более или
менее пристойный жгут на не самом подходящем для этого месте - плечевом
суставе.
"Тут тебе не Хомбо, брат-плоддер!"
Кто-то приземистый, горбатый, похожий на большую собаку с жесткой,
стоящей дыбом шерстью на хребте, подковылял к нему и ткнулся мокрым носом
в пораненную руку.
- Нос тут не поможет, - в нервном возбуждении продолжал бормотать
Кратов. - Тут еще одна рука не помешала бы, а лучше целых две, и чтобы
приделаны они были к нормальному медику... хотя на крайний случай я
согласен и на Грегора...
Он вдруг разом опомнился и оборвал болтовню.
Это и впрямь была собака. Только размерами с хорошего бычка,
невообразимо уродливая, криволапая, с нелепым обрубком взамен хвоста. На
широкой морде, сплошь в болезненных проплешинах, тускло и печально
светились выпуклые рыбьи глаза. Из страдальчески перекошенной клыкастой
пасти в обрамлении дряблых брыл свисал слюнявый язык...
Неудачный бионт.
На время позабыв про укус, Кратов протянул руку и машинально потрепал
щетинистый загривок, находившийся на уровне его пояса.
Шершавый язык неуверенно, стыдливо пробороздил его запястье.
- Парень, - прошептал Кратов. - Тебе досталось больше, чем мне...
Кто тебя так?!
Мгновение спустя он понял, отчего ему кажется мучительно знакомым
этот безобразный зверь
"... Это была собака, огромная, черная как смоль. Но такой собаки еще
никто из нас, смертных, не видывал... Ни в чьем воспаленном мозгу не могло
возникнуть видение более страшное, более омерзительное, чем это адское
существо..."
Собака Баскервилей.
Вернее, то, что вышло, когда кто-то из этих гениальных детишек
смогсделать себе живую игрушку по образу и подобию прочитанного.
Но у него плохо получилось. И он выбросил игрушку.
- Тебе плохо? - спросил потрясенный Кратов. - Ты болеешь? Ты
боишься, что скоро умрешь?
От жуткого создания исходила волна печальных собачьих эмоций.
- Иди, я тебя поглажу, - позвал Кратов. Монстр, застенчиво отводя
башку, улегся возле его ног. - Ты думаешь, я смогу помочь тебе?
Ничего такого зверь не думал.
- И правильно. Я сейчас сам очень рассчитываю на помощь. Меня
тяпнула какая-то тропическая гадина. Быть может, ядовитая, и уже тикает
счетчик, отмеряя мой срок. Конечно, я буду сопротивляться, так что
счетчику придется потикать подольше. И все-таки... Что ты тут делаешь?
Зверь не ответил. Просто со сдержанным любопытством вслушивался в
интонации человеческого голоса.
- Ведь ты не один здесь?
Пес не понимал обращенных к нему слов. Он не успел научиться их
понимать. Наверное, от него избавились прежде, чем он стал умным по
обычным собачьим меркам.
- А девочку четырнадцати лет ты не встречал?
Никакой реакции.
- Ты хочешь, чтобы я подольше тебя гладил?
Пес на всякий случай покрутил обрубком хвоста.
По укушенной руке от жгута к локтю и ниже распространялся неприятный
зуд. Пальцы набрякли горячей кровью. Голова слегка кружилась. На этом
неприятные ощущения исчерпывались. Означало ли это, что они происходили от
неведения и излишней мнительности?
Кратов похлопал пса по складчатой шее.
- Идем, познакомишь меня со своими друзьями. Только не прикидывайся,
что у тебя нет никаких друзей...
Зверь и не думал прикидываться.
Он тяжело трусил чуть впереди, изредка оглядываясь и не отходя
слишком далеко, чтобы Кратову удобнее было держать ладонь на его спине.
Тому даже не было нужды нагибаться... Застойная вода тухлыми брызгами
летела из-под тяжелых лап.
"Не надо... Мы не хотим... Пускай он уйдет..."
- Черта с два, - упрямо пробормотал Кратов.
Он сидел на полусгнившем бревне посреди крохотной полянки, скрытой от
наблюдения с воздуха сросшимися древесными кронами. С трудом мигал
свинцовыми веками, морщился от болезненных толчков где-то внутри черепа,
напряженно пытался заставить свой мозг мыслить и оценивать происходящее.
Это было почти невозможно. Он плохо наложил жгут. В Звездной Разведке его
учили выживать в самых скверных местах и лечить себя всеми подручными
средствами. Его учили усилием воли останавливать кровотечение и
регулировать температуру тела. Он мог зарастить глубокий порез и
вытолкнуть из-под кожи занозу. Разумеется, он мог накладывать шины,
давящие повязки и грубые жгуты. Только не в том месте, где халтурно
устроенный жгут попросту не удержится. Слишком широкие плечи, слишком
много мышц. Досадное упущение... Ночное зрение отказывало вместе с
естественным дневным, и оттого все виделось плоскими размазанными
кляксами. Ничего так не хотелось, как свалиться с бревна, лечь рядом таким
же бревном и тихо лежать, пока окончательно не выветрится сознание...
(На самой обочине которого теплилась вполне здравая мысль: поднести к
лицу браслет и кликнуть на помощь. И всех распугать, и все необратимо
испортить.)
А возле него ходили кругами, не отваживаясь приблизиться, не ведая,
как с ним обойтись и чего от него ждать, страшные призраки. Обросшие
ущербной плотью кошмары из горячечных снов. Чудовища, уроды.
Трехметроворостый, вдавленный в землю собственным весом, одышливо
ковыляющий на бочкообразных коротких ногах опираясь на скрюченные пальцы
обросших вздутыми мышцами рук старина Кинг-Конг. В отвислом его брюхе
урчало, маленькие глазки недоверчиво посверкивали под нависшим козырьком
лба.
Путающийся в собственных ногах, рахитично кривых и тонких, как
тростинки, расплющенный бесформенным тяжелый наростом на спине Конекгорбунок.
Под нелепой, словно бы напяленной задом наперед шкурой (шерсть
начинала расти от хвоста к шее, заметно при этом редея, так что грива
оказалась на холке, а не там, где ей полагалось быть) отчетливо проступал
- и ребра.
Небольшой копытный зверь в густой затхлой шубе, с головой, навечно
склоненной под гнетом непропорционально массивных и широко раскинутых
рогов. Не то бычок-смоляной бочок, не то неудавшийся эскиз к бубосу.
Совершенно невиданное животное, опознать какое не представлялось
возможным: не то обезьяна, не то медведь, только вполовину меньше ростом,
со спиной песочно-желтого цвета и нежно-розовым брюхом. Передних лап то ли
не было вовсе, то ли они были настолько малы, что прятались в нагрудной
шерстке. В глазах-плошках застыло по-детски наивное выражение. К
несоразмерно большой голове невпопад приделаны были гигантские круглые
уши. Каждое размером с самое голов, они то расправлялись в тщетной попытке
соблюсти изначальную эстетику замысла, то безвольно скручивались в
трубочки.
Стелющееся по-над вытоптанной травой в жалком подобии кошачьей грации
головастое существо, все в лишаях и проплешинах. Крысиный голый хвост
нервно схлестывал впалые бока, в падавших на морду лохмах нечесаной гривы
опасно щерилась влажная пасть... без единого зуба. Возможно, это
предполагалась мантикора.
Знакомый по любимым сказкам неуклюжий и ласковый зверь-хурхамыры, во
плоти оказавшийся безобразным страшилищем, которому впору не люльки качать
да колыбельные мурлыкать, а прямая дорога в дремучий лес, в белокаменные
палаты, стеречь аленький цветочек. Лес тут был дремучий, в этом ему не
откажешь. Все прочее - совершенно не к месту.
Несуразная грузная тварь на толстых кенгуриных лапах, при таком же
толстом хвосте, по мере приближения к крохотной ящеричьей головенке плавно
сходившая на нет, что делало ее схожей с детской пирамидкой. В ней самым
невероятным образом сочетались динозавровые стати и плотная звериная
шерст... Годзилла-подросток.
И еще какие-то изувеченные до неузнаваемости, фантасмагорические
чудища, бесшумными тенями скользившие на самой границе видимости, не имея
отваги открыть себя и свое убожество его взгляду. Все до единого больные,
жалкие, распространяющие вокруг себя удушливую ауру несчастья.
Только баскервильский пес лежал рядом, умостив жуткую морду на лапах,
и от него исходил эмофон, полный довольства и покоя.
Бионты...
- Господи, - шептал Кратов, обхватив раскалывающуюся голову руками,
- Бедные, бедные... За что вас так?!
Ушастый зверь подковылял чуть поближе и присел, медленно моргая -
белесые полупрозрачные веки едва смыкались на огромных глазах. Приоткрыл
безгубый жабий рот, пошевелил тонким серым языком.
- Ты высокий, - невнятно промолвил он. - Мы не знали. Мы думали -
идут маленькие...
- Ты умеешь разговаривать? - без особого удивления осведомился
Кратов.
- Мы разные, - сказал ушастый. - Есть глупые. Есть молодые. -
Наконец, у него обнаружилась передняя лапа, маленькая и пухлая, как у
младенца. Он слабым движением указал ею на собаку Баскервилей. - Есть те,
что хорошо думает. Почти все. Только я умею говорить... как ты.
- Маленькие - это значит, дети?
- Дети?.. - Бионт выглядел растерянным. - Не знаю. Маленькие есть
маленькие. - Он с ощутимым усилием поискал синонимы. - Невысокие.
- Вы прячетесь здесь от маленьких?
- Да, прячемся. Здесь... Мы должны были умереть. Я слышал, маленький
говорил. Май... - Рот страдальчески искосился. - Майрон... Да, я помню. Он
говорил: не получились. Должны умереть. Жалко. Пусть лучше уйдут. Другая
программа.
- Что такое "другая программа"? - напрягая потрескивающие от жара
мозги, спросил Кратов.
Ушастый осторожно, словно опасаясь, что шея не выдержит, помотал
головой.
- Нет, не знаю. Майрон сказал... он знает.
- И вы ушли в лес, чтобы никто не мог вас найти?
- Да, мы спрятались. Мы не получились. Никто не должен нас видеть.
Но нас нашли.
- Это я вас нашел? Ты обо мне говоришь?
- Да, о тебе. И еще...
- Ты давно здесь?
- Да, я давно. Есть еще давнее... дольше. Есть другие... другие... -
бионт замолчал, мучительно подыскивая подходящее слово.
- Те, что пришли недавно?
- Да, недавно. И придут еще... прятаться от маленьких. Маленькие
опасны.
- Вы прячетесь здесь, потому что боитесь детей?!
- Да, боимся. Нельзя, чтобы нас видели маленькие.
Кратов не выдержал и сполз с бревна на прохладную землю. Ему было
совсем плохо. И не всему причиной был ядовитый укус.
"Удивительный разговор, - неожиданно подумал он и даже нашел силы
усмехнуться. - Два собеседника, равных по коммуникационным потенциям.
Загибающийся от отравы ксенолог с явным перегревом мозга. И больной
говорящий зверь, которому неоткуда было черпать словарный запас..."
- Ты высокий, - сказал ушастый. - Маленькие опасны всегда. Высокие
опасны, или не опасны... не знаю. И тот, первый, не знает. Знает только
про себя, что не опасен. Но все равно, лучше спрятаться... Теперь нас
нашел ты. Ты очень высокий. Почти как Кинг-Конг. Наверное, это значит, что
ты совсем не опасен. Или не так? - спросил он, смятенно трепеща ушами. -
Что теперь будет? Мы умрем?
- Незачем вам умирать, - сказал Кратов. Он чувствовал перемены в
своем состоянии. Жар быстро отступал, и начинался озноб. В общем, ничего
хорошего. - Никому не надо умирать. И мне тоже... Все должны жить. Все,
кто появился на свет божий, имеют право на жизнь. Никто вам этого не
говорил? Ни Майрон... ни учитель Тонг?
- Жить плохо, - горестно сказал бионт. - Наверное, лучше умереть. Но
мы не умеем... сами.
- Я знаю, что вам плохо, - стуча зубами, пробормотал Кратов. - Я вас
прекрасно понимаю. Вы больны... как и я... это был не мандариновый полоз.
Но теперь все изменится. Дайте мне только выбраться отсюда.
Он постарался встать, шаря рукой вокруг себя в поисках опоры. Ладонь
вместо травы уперлась в мохнатый собачий череп. Пес издал слабый горловой
рык, но не пошевелился. Ушастый наблюдал за происходящим, не делая попыток
прийти на помощь. В его выпученных глазах читалось сочувствие. Кратову все
же удалось подняться и закрепиться вертикально.
- Угу, я высокий, - сказал он с иронической гордостью. - И я ни
капли не опасен. Даже наоборот... - Какая-то шальная мыслишка пыталась
пробиться сквозь подступающую пелену беспамятства. - И тот, первый, не
опасен. Стало быть, я второй?
Бионт качнулся вперед всем телом - голова перетянула, и он едва сумел
восстановить равновесие.
- Да, ты второй, - подтвердил ушастый.
- А этот... первый... еще здесь?
- Да, здесь.
- Верно, я - Второй, - сказал Кратов. - Только вот он никакой не
первый, а Третий. Третий навигатор погибшего корабля... Приведите его ко
мне. У меня нет сил, я нуждаюсь в помощи настоящего, высокого человека. Я
могу умереть, и тогда вам никто не поможет.
- Он не хочет, - промолвил бионт. - Он похож на нас. Другая
программа.
- И слышать не желаю, - выдавил Кратов. - Приведите силой...
уговорите... сделайте что-нибудь. Никаких смертей... никаких программ,
только уговоры. Эпоха всеобщих уговоров. Вы уговорите его. Я уговорю
высоких и маленьких. - Он снова нахмурился, пытаясь разогнать
разбегающиеся мысли по местам, как укротитель дрессированных зверей по
тумбам. - Кстати, о маленьких... Я ведь здесь не просто так. Я ищу
маленькую девочку. Хотя она только зовется маленькой... а на самом деле
давно уже взрослая сеньорита...
- Да, знаю, - с охотой откликнулся бионт. - Эпоха уговоров. Высокая
маленькая потеряла одного из нас. А теперь нашла. Высокая маленькая
уговаривает его идти с ней. Он не хочет, боится. А она уговаривает и не
хочет уходить без него.
- Милая, добрая девочка Рисса... - бормотал Кратов, заваливаясь на
бок. - Хоть кто-то на этом острове умеет быть добрым...
Его подхватили, не дали упасть. Не имея сил открыть глаза, он
послушно оперся о чье-то плечо (невидимый спаситель закряхтел под его
тяжестью, но сдюжил), затем обхватил здоровой рукой больную и бережно
прижал к груди.
- А теперь потихонечку отсюда... - попросил Кратов. - Конечно, лучше
всего вызвать сюда гравитр... но бедные зверушки перепугаются...
- Ты сможешь идти, Второй? - услышал он глухой, почти незнакомый
голос.
- Вряд ли...
Это была ложь. Он мог идти, навалившись на подставленное плечо. Мог
открыть глаза и согнать страдальческую гримасу с лица. Разумеется, ему
было плохо.
Он хотел, чтобы Стас Ертаулов думал, будто бы его старый Друг
умирает.
Оттого-то ему было еще и стыдно.
Плохо и стыдно. И то и другое - не слишком.
- Дотащите меня до опушки, - сказал он. - И позовите на помощь по
моему браслету. И пускай никто не боится высоких. А уж они не дадут вас в
обиду маленьким.
С шумным сопением подковылял Кинг-Конг, подставил широкую, как
кровать, волосатую спину. От него разило растительной гнилью и застарелым
звериным дерьмом. "Ты не виноват, дружище..." - проронил Кратов, всползая
могучей обезьянище на закорки... Ему сразу же вспомнился стихотворец Бубб
с планеты Церус I. Того и жди - внезапно и не совсем к месту вдруг
позвучат самые варварские "танка", что когда-либо сочинялись под сводами
Галактики.
Но Кинг-Конг молчал и только сопел, да еще урчал необъятным брюхом...
Кратова покачивало, как в лодке. Он приоткрыл один глаз - рядом неуклюже
трусил Годзилла, чуть поодаль трюхал, вывалив язык едва не до земли,
баскер-вильский пес, да еще мелькала между стволов чья-то тень.
- А где этот... с ушами?
- Он решил остаться. Ему трудно ходить.
- Нет! - почти закричал Кратов. - Он должен идти с нами. Пускай все
идут! Уговорите его...
- Успокойся, - сказал невидимый Стас Ертаулов. - Я и сам не решил
еще, идти мне с тобой или нет.
- Только посмей исчезнуть, - пригрозил Кратов. - Ты смерти моей
хочешь?..
Ответа он не услышал, потому что милостиво позволил себе лишиться
чувств.
"Здесь холодно, - проворчал Олег Иванович Пазур. - Нужно было одеться
по погоде. Да только кто же знал, что это будет за погода..." Он сидел у
костра, протянув к огню по-старчески высохшие руки. Светящиеся языки,
медленно извиваясь, всплывали к беспросветному черному небу в пронзительноярких
созвездиях. Они казались лишь призраками живого пламени,
нарисованными над грудой сухих веток. От них даже не было дыма. Кратов
осторожно потянулся и провел ладонью над костром. "Этот огонь не греет,
мастер", - сказал он одеревеневшими губами. "Но и не обжигает, -
усмехнулся Пазур. - Если не сунешь руку в самое пекло... Что ты здесь
делаешь. Второй?" - "Не знаю. Я здесь случайно. Должно быть, это просто
бред. Меня укусила змея. Наверное, я умираю". - "Не болтай глупостей! От
этого не умирали уже во времена моего соплячества. Тебя кусали, грызли и
пытались жевать куда более опасные твари из самых негостеприимных мест
этой Галактики... - Пазур насмешливо фыркнул. - Тоже, вещий Олег
сыскался!" Лицо мастера, наполовину скрытое в тени, выглядело по-обычному
недовольным, словно его обладатель только что съел целый лимон вместе с
кожурой и семечками. А после того, как он невольно упомянул собственное
имя, сделалось совершенно желчным. "Ты думаешь, правильно ли ты поступил,
- продолжал Пазур. - Нужно ли было связываться с этим металлическим
тараканом-дредноутом... следовало ли вытаскивать Ертаулова из его
скорлупы..." - "Ничего я не думал, - возразил Кратов. - С тех пор, как я
вернулся на Землю, с логикой моих поступков творится что-то неладное. Я
просто бросаю камни по кустам. В надежде, что однажды спугну зайца".
- Или медведя, - пробурчал Пазур. - Или этого... шерстистого
носорога. Есть одно жизненное наблюдение, сделанное, кажется, еще древними
греками. Эллины много размышляли о неотвратимости, роке, судьбе. Что гдето
в укромном уголке сидит старая Мойра и каждому прядет свою пряжусудьбу.
И ничегошеньки от самого человека не зависит, коли ему уготована
кем-то посторонним и невидимым такая жизненная нить. "Как мой ни пламенен
гнев, но покорность полезнее будет: кто бессмертным покорен, тому и
бессмертные внемлют". А еще где-то бродит сердитая Ананка с кнутом... Они
там, у себя шагу ступить не могли без оракулов, которые диктовали им
вышнюю волю. Потом римляне назовут все это "фатумом", после чего
окончательно сопьются, совратятся и деградируют... Просто удивительно, что
при такой покорности судьбе кто-то мог еще совершать какие-то поступки и
подвиги. Строить поразительные храмы, ваять превосходные статуи, сочинять
потрясающие трагедии... Могли бы просто сидеть и перебирать четки". - "Не
ожидал увидеть в вас такой интерес к древним грекам!" - "А что ты вообще
обо мне знал? Только то, что я сварливый старик со скверным характером. Да
еще и фанатик... И потом - мне вовсе не обязательно помнить наизусть
"Илиаду". Достаточно, что ты еще помнишь кое-что. Вот, например: "Странно,
как смертные люди за все нас, богов, обвиняют! Зло от нас, утверждают они;
но не сами ли часто гибель судьбе вопреки на себя навлекают безумством?" -
"Это "Одиссея", мастер". - "Ну, неважно... Ты просто пытаешься убедить
меня, а точнее - себя, чти никакая Мойра не в состоянии выпрясть тебе
жизненную нить без твоего деятельного участия". - "Я не в ладах с фатумом.
Мне больше по душе слово "карма". Я сам предпочитаю мостить дорогу своей
судьбы из разновеликих камней своих поступков". - "Карма, гм... Или точнее
сказать, "Судьба по прозвищу "Удача"? - Кратов не отвечал, и мастер,
нахмурившись, продолжал: - Не думаю, что ты в состоянии все решать за себя
в этой жизни. Откуда берутся те камни, которые ты частью укладываешь в
свою судьбу-дорожку, а частью безоглядно швыряешь по кустам? Все очень
сложно, парень, а ты любишь, чтобы было просто и ясно. И тебя злит
неприятное открытие, что по-твоему никогда не будет. Ты чувствуешь, как
кто-то или что-то незримо и жестко управляет тобой, и с отчаянным
упорством пытаешься сбросить с себя эту невидимую ведущую лапу. Ты
ненавидишь быть пешкой в чужой игре. Козырем в чужой партии. Поломать
чужую игру - для тебя самое милое дело. Ты обожаешь быть трикстером,
верно?" - "Да, это больше мне подходит..." - "Но, может быть, вначале тебе
следовало бы ознакомиться со ставками, которые сделали игроки? И тогда бы
ты уже не так своевольничал, а?" - "Может быть, мастер. Но загвоздка в
том, что никто не торопится поделиться со мной своими секретами. И даже не
очень-то намерен внятно изложить правила самой игры". - "Ты не хочешь быть
пешкой, - повторил Пазур. - Ты не хочешь быть даже ферзем. И трикстер для
тебя лишь паллиатив... А хочешь ты быть игроком, не так ли?" -
"Пожалуй..." - "Но это невозможно. Поверь мне, "этого не может быть,
потому что этого не может быть никогда". Ты даже предположить не можешь,
какие игроки устроились за игровой доской". - "Я могу предположить..." -
"Хорошо, пусть можешь. Тогда ты должен понять, что даже пешкой быть в
такой партии - честь высокая и благородная. А уж если мыслить категориями
более понятного и любимого тобой маджиквеста, то удел трикстера - это тот
максимум, какой игроки могут предложить отдельно взятому человеку". - "Не
считайте меня самонадеянным наглецом, мастер. Я трезво оцениваю свои силы.
И я, конечно же, понимаю, что не могу состязаться с Хаосом на равных". -
"Тем более, что никакого Хаоса не существует. Что бы не внушал тебе этот
чешуйчатый мешок... тектон Горный Гребень". - "Почтительности в вас, Олег
Иванович, ни на грош!" - "В моем-то теперешнем состоянии?! - хохотнул
Пазур. - Только мне и забот, что реверансировать да распинаться бог весть
перед кем... А ты сам никогда не задумывался над тем, что слишком уж мы,
люди, доверчивы к чужеродным оракулам?" - "Мы - достойные потомки древних
эллинов", - серьезно ответил Кратов. "Ладно, оставим это. У тебя будет еще
время разобраться. И повод, кстати, тоже... - Примерно с минуту Пазур
молча смотрел на кисейное трепетание костра перед собой. - Видишь это
пламя? - спросил он наконец. - Оно почти не греет. Оно не обжигает, если
пронести над ним ладонь. Оно кажется вполне безопасным, но при всем том
оСтастся пламенем. И если ты впихнешь туда всю руку, тебе это не
причинит вреда. Так что не бойся огня, парень". - "Я уже не боюсь открытого
огня, мастер. Я давно излечился". - "Вот и славно. Ты можешь смотреть на
огонь. Ты можешь поиграть с ним.
Вне всякого сомнения, ты можешь употребить его для освещения своих
ночей. Или просто для созерцания в минуты размышлений. Огонь очень
подходящ для созерцания... Но никто не заставляет тебя лезть в огонь
руками, ногами и тем более головой. Ты понял, о чем я?" - "Кажется, да. Я
все правильно делаю, ведь так? И если я снова не полезу с головой в
тот... огонь... что все еще тлеет на потерянном "гиппогрифе"... он меня не
сожрет?!"
"Пошел-каты вон отсюда!" - скомандовал Пазур.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Блудные братья II
Густая тень наползла на лысый горный склон, перевалила через него и
рухнула в бездонную пропасть. Не переставая при этом старательно
изображать из себя сорвавшуюся с места ветряную мельницу. Должно быть,
чрезвычайно напуганную перспективой поединка с очередным рыцарем
Печального образа.
Кратов сдвинул прозрачную боковую шторку, высунулся из кабины по пояс
и глянул вниз. Конечно же, пропасть не была бездонной. Далеко внизу, чуть
прикрытая тяжелым туманом, змеилась речушка. Кратов тотчас же представил
себе эту чистую и пронзительно холодную воду, даже ощутил ее... плюнуть на
все, посадить гравитр и окунуться с головой... смыть с себя пыль, пот и
отвратительные запахи непрогоревшего топлива...
Он вздохнул и вернулся в кабину. "Ничего хорошего в том нет, -
попытался он убедить себя, - чтобы некстати заработать насморк. Да и негде
там посадить эту неуклюжую бандуру - Посадить - негде. А грохнуть -
запросто". Кратов посмотрел на приборы. Назначения половины этих архаичных
циферблатов и табло он так и не запомнил. Наверняка они демонстрировали
ему какую-то важную и полезную информацию. Элекоптер, холера ему в бок...
Недоношенный гравитр с винтовым движителем. Где эти фирмами выкопали
подобную рухлядь? Такие машины лет сто уже нигде не выпускались и на
кратовской памяти уж точно в воздух не поднимались. Высота... скорость...
направление... это он еще как-то мог разобрать. Сейчас, когда есть время
сосредоточиться, перевести в уме допотопные футы в метры и сложить
разрозненные части головоломки в единую осмысленную картину. Но когда
дойдет до дела, он может не успеть.
Оставалось надеяться, что его противник находится в таком же
непростом положении.
Теперь элекоптер летел, прижимаясь к земле, по узкому ущелью. Если
верить карте, оно называлось Чертова Кишка, славилось эффектами
аэродинамической трубы и вела к еще более замечательному географическому
объекту, именуемому Гадской Плешью. То ли из-за обилия горных ползучих
пресмыкающихся, то ли по какой-то иной причине скверного свойства... И. тамто
все могло и состояться. Лучшего места для воздушного маневра и не
сыскать.
С некоторым колебанием Кратов отключил автопилот и взялся за ручное
управление. Машину нещадно тряхнуло и с тупым упорством стало притирать к
правой стенке ущелья. Труба - она и есть труба. "Фаннелипг", он же
туннельный эффект, усиление ветра в проходе между двумя преградами - так
называл это Грант, старый друг и соратник по плоддерским подвигам, в миру
же простой синоптик. Бывали, знаем... Стиснув зубы, часто смаргивая
заливающий глаза пот, Кратов взял влево. Его тут же едва не размазало о
противоположный склон.
Можно было набрать высоту и спокойно войти в Гадскую Плешь поверху,
безо всяких неприятных воздушных потоков. И ясно обозначить перед врагом
свое присутствие. Сдать ему все козыри... "Дудки, потеть мы больше не
станем, - подумал Кратов. стаскивая шлем и утираясь рукавом. - И в игрушки
играть - тоже". Прикрыв глаза, размеренно считая про себя, он успокоил
сердце и дыхание, остановил потоотделение. Заглушил свой эмофон - кто
знает, не горазд ли противник в телепатии...
Представим себе, что это древний космический корабль. Как их там
называли... "челнок". И система управления, сообразно названию,
заимствована у водоплавающих. Имеются в виду не гуси да утки, разумеется,
а барки и бриги. А также лихтеры, тендеры и прочие фишхукеры. "Вы,
наверное, подыскали себе подходящее судно? Пожалуй, на этот счет вы
разборчивы? Вы хотели бы получить быстроходное?.." Во всяком случае, для
драйвера со стажем это ее заветное снаряжение - бесспорный шаг назад и
потому не должно составить большой сложности. Хотелось бы верить.
Он положил обе руки на сенсорную панель и почти нежно ее погладил.
Удивительно, но элекоптер начал подчиняться. Он даже выровнялся и
понемногу сместился в центр Чертовой Кишки.
"Сейчас мы выскочим на открытое пространство Гадской Плеши, как
панночка в гробу, и все закончится очень скоро. Оппонент, коему надлежит
прибыть к месту воздушной дуэли со стороны Скотомогильника... тоже весьма
располагающее название... либо уже там и сразу накроет меня залпом изо
всех бортовых орудий, либо в означенном Скотомогильнике застрял, и тогда
уж я не подкачаю и встречу его как следует. Впрочем, с тем же основанием
он может прибыть и со стороны Копченых Ребрышек, Драконьего Чиха или
Слоновьей Задницы. "Дорогая, лечу это я на смертный бой вдоль по Слоновьей
Заднице..." В фирме любезно сообщили, что на длительное ристалище, с
маневрами, мертвыми петлями и заходами в хвост, рассчитывать не
приходится. Пилоты в массе своей попадаются аховые... ручка вниз - ручка
верх... каждый почитает за честь первым подставиться сопернику. А уж тот,
кто запоздал с этими реверансами, и есть победитель. Если только не
забудет, как приводить в действие ракеты, пушки и лазеры, - Кратов не
глядя нащупал пульт с пронумерованными сенсорами, каждый из которых
соответствовал определенному классу бортового вооружения, и в духе русской
рулетки лишь два из двенадцати действительно могли что-то привести в
действие. - Ну, я - то не забуду. Ахну кулаком по всем двенадцати сразу,
пускай попробует не выстрелить!.. Ну-с, и что за чувства мы при этом
ощущаем? Полагается испытывать боевой азарт... фонтаны адреналина,
извергающиеся в кровь... бледность в лице... дрожь в членах... собственно,
ради чего я здесь и нахожусь. Но вот ничего я не испытываю, хоть режьте
меня! То есть, какие-то эмоции я определенно испытываю, хотя и тщательно
глушу и подавляю. Но нет у меня особенного желания исторгать боевой клич и
грызть кромку щита. Раздражение от тупости вверенной техники - это да,
этого сколько угодно. Недоумение по поводу того, что за бес в который уж
раз занес меня в очередной балаганный аттракцион. Недовольство собственным
неуместным безрассудством. Надежда на то, что все закончится скоро и
благополучно, и по возможности без членовредительства. Желание выпить
холодного пивка... только баварского или на худой конец английского, но уж
никак не местного, больше похожего на пряную взвесь. Холодок под сердцем -
потому что вечером предстоит мне свидание с прекраснейшей из эльдорадских
женщин... Черт-те о чем вы думаете, господин пилот, в преддверии
смертельного поединка! О всяких глупостях вы думаете, а не о том, что вас
свободно могут расстрелять, как сонную тетерю, и расплющить о голые камни
Гадской Плеши. Каковая уже налицо, имеет, так сказать, место во всей своей
неприглядности..."
Чертова Кишка мгновенно распахнулась, и элекоптер вырвался на
оперативный простор.
Географический объект Гадская Плешь напоминал собой грандиозную,
неохватную глазом за один раз, каменистую впадину, словно бы возникшую от
соприкосновения горного массива в этом его участке с чьим-то колоссальным,
планетарных масштабов, седалищем. Шел по космической тропке некий
безымянный исполин по своим неведомым делам, притомился и решил чуток
передохнуть. А тут весьма кстати подвернулась ему вольная планета
Эльдорадо - ибо что более подходящее может подвернуться в этой Галактике
для отдыха и приятного времяпровождения?! - и подставилась ему массивом
Монте-Драгон. С той поры горы хранят отпечаток великанского седалища...
Круто вздымавшиеся со всех сторон ребристые стены были испещрены разломами
и трещинами, и нелегко было смекнуть, где здесь Драконий Чих, где Слоновья
Задница, а где Скотомогильник. Тяжко полоща в воздухе лопастями, элекоптер
выбирался на середину воздушного бассейна, и сейчас, оглянувшись, Кратов
был бы в затруднении отыскать тот маршрут, каким сюда прибыл. На всем
пространстве внизу не виднелось ни единого клочка растительности.
Aeqwhqkemm{e речки и ручейки, что покрывали впадину сетью тончайших
морщин, собирались в самом ее центре в небольшое, но, должно быть,
дьявольски глубокое озеро. Кратов сверился с картой: озеро присутствовало
и именовалось, естественно, Анус. Свалиться в него было бы чрезвычайно
рискованным приключением, возможно - самым опасным во всей программе. На
берегу озера что-то блеснуло. Так и есть: обломки разбитой машины, следы
чьего-то фиаско, удалить которые никто не озаботился. Или же сознательно
сохранил, в назидание грядущим поединщикам. А еще более вероятно, в
устрашение... Метрах в пятидесяти Кратов увидел еще один элекоптер, вернее
- его неясную тень, образованную разбрызганными по камням осколками
корпуса. Можно было представить, что сохранилось от пилота. "Разумеется,
вы рискуете жизнью. За это вы и платите. Воздушный бой есть воздушный бой,
и никак иначе его не назовешь. Где вы еще сможете умереть так быстро и
красиво?.." Закусив губу, Кратов повел машину прочь, подальше от берегов
зловещего водоема.
Отлетев метров на триста (тысячу футов, как услужливо сообщили ему
приборы), он снизился, синхронизировал работу несущего и рулевого винтов и
сумел зависнуть в относительной неподвижности. Соперник явно запаздывал.
Преодолевая некоторое душевное сопротивление, Кратов поглядел вниз.
И сразу же увидел человеческий скелет в истлевших лохмотьях.
Элекоптер свечой прянул вверх.
"Умереть... быстро и красиво..."
Кратов отнял руки от сенсорной панели - пальцы безобразно тряслись.
"Ну здорово, - подумал он. - Этого только не хватало. Один застарелый
покойник внизу, другой потенциальный - вверху. Бери меня сейчас голыми
руками... Господи, неужели эти подонки не удосужились собрать все останки
и предать земле, как полагается?! Или их дело - получить монеты, посадить
на элекоптеры, указать направление, а там хоть трава не расти? - Он взялся
за управление. - Трава здесь и впрямь не растет... Но ведь как-то они
должны эвакуировать дуэлянтов! Допустим, победитель вернется на базу своим
ходом. А проигравший?"
Он вдруг с неприятным изумлением вспомнил, что не уточнил эти
подробности в фирме.
"Что же получается? Если меня просто завалят на камни, то я принужден
буду полагаться на благородство соперника, который возьмет меня в кабину.
Только как он это сделает? Условиями контракта категорически запрещено
совершать посадку под любым предлогом. Это равносильно поражению, а значит
- пропадает свой залог и плакал приз из залога проигравшего. Мне, как
жителю благополучной метрополии, человеку в высшей степени состоятельному,
на потерю некоторого количества энектов, в общем, наплевать. Но для жителя
Эльдорадо это существенное обстоятельство... То есть я должен буду
возвращаться на базу за пятьдесят километров по голому камню на своих
двоих?! - Он едва сдержал нервный смешок. - Буде таковые двое уцелеют. Но
ведь я могу оказаться ранен, и даже тяжело. И если в этом парне с
Эльдорадо гуманистическое воспитание возобладает над меркантильными
соображениями, если он Добрый христианин, то он, конечно, махнет рукой на
приз и подберет то, что от меня останется. Вопрос только в том, что добрый
христианин станет делать над Гадской Плешью, какие сатанинские искусы
приманят его сюда?.. Нет, моим противником будет человек иной мотивации
поступков. Он выложил кругленькую сумму за острые ощущения - и захочет
пережить их сполна. И вряд ли это окажется холодный естествоиспытатель
вроде меня..."
Кратов снова подвесил свой элекоптер над страшным местом. Выбеленный
палящим солнцем череп щерился беззаботно и радушно.
"Сначала ему поломало ребра и позвоночник в рухнувшей с громадной
высоты машине. Ему достало сил отползти от горящего элекоптера на
безопасное расстояние, прежде чем тот взорвался. И он еще успел проклясть
свою глупость, лукавство фирмачей и улетающего победителя. И смерть его
была долгой и некрасивой".
Минуты ползли, словно вереница улиток по садовой дорожке.
"Да, но как же эти шустрики узнают, если вдруг я решу преступить их
запрет на посадку?! - Кратов нерешительно поиграл пальцами над пультом. -
Нет, они наблюдают. Не могут не наблюдать! И если они видят и знают все,
что здесь творится, то они обыкновенные преступники. Если только
существует понятие "обыкновенное преступление"... Нешто доиграть до конца,
уж после, вернувшись в Тритою, всколыхнуть Магистрат и учинить
разбирательство? Нет, не получится. Не хочу я играть в эти игры, да и не
смогу. Да и что это за игры над человеческими останками?! Двое кретинов,
испуская воинственные кличи, гоняют один другого над трупом третьего? Нет
уж, к чертовой матери такое развлечение... Но это невозможно. Даже если
был несчастный случай, останки надлежало эвакуировать, а обстоятельства
инцидента всесторонне рассмотреть, обнародовать, перечислить виновных и уж
по меньшей мере отлучить от бизнеса. Как это и происходит в цивилизованном
обществе. А что бы здесь ни творилось, Эльдорадо - точно такой же уголок
Федерации, как и Земля, и права личности никто еще не отменял, и даже не
приостанавливал. Нет, здесь какой-то подвох. На этом выстроен какой-то
расчет... Или я чего-то не знаю об Эльдорадо? Лезу со своими простодушными
уставами в чужой монастырь?.. - Он кисло усмехнулся. - Ну, ты искал грубых
развлечений? Так ты их нашел".
Нежно касаясь вдруг сделавшихся невероятно чуткими сенсоров, Кратов
повел элекоптер на посадку.
Ему стоило немалых трудов удержать машину от опасного крена и в
нужный момент сбросить обороты всех винтов.
На какое-то время он даже забыл о том, что вот-вот явится его
соперник - только затем, чтобы узнать о своей бескровной победе и пережить
громадное разочарование. Разнузданно вихляя боками, элекоптер коснулся
каменистого грунта сначала передними лапами, затем задними, и лишь затем
грузно утвердился на поверхности Гадской Плеши.
Кратов толчком распахнул сдвижную дверцу и выскочил из кабины, не
озаботившись даже выбросить трап. Медленно, страшно медленно он
приблизился к желтоваю-белым костям в обрывках комбинезона. Настороженно
склонился над останками, будто опасался, что мертвец вдруг восстанет из
праха и кинется на него.
Скелете лязгом сомкнул челюсти.
Кратов рявкнул нечто неразборчивое и с размаху сел где стоял.
- Этот макет изготовлен Тритойским анатомическим театром имени
Виктора Франкенштейна, - с воодушевлением провозгласил скелет. Голос был
звонкий и девичий. - Он мог бы принадлежать женщине двадцати пяти лет,
весом шестьдесят килограмов и ростом два метра двадцать пять сантиметров.
Вы могли бы разглядеть эти подробности с высоты в пятьдесят футов, не
нарушая условий контракта, если были бы достаточно наблюдательны. Если вам
известны реально существующие образцы человеческой породы с перечисленными
физическими характеристиками, сообщите в дирекцию Тритопского
анатомического театра...
Совершенно автоматически Кратов подумал, что, кабы не занятость, мог
бы приложить некоторые усилия и организовать посещение дирекции
анатомического театра племенем полудиких валькирий с Охазгеона, для
которых упомянутые стати были стандартом. Средства, какими грозные дамы
имели обыкновение отучать лиц противоположного пола от пристрастия к
черному юмору, были весьма радикальны. Да и от самого театра остались бы
лишь пепелище да кичливое название. Загвоздка состояла в том, что
валькирии к человеческой породе никаким местом не принадлежали. Так что он
при всем желании расквитаться с шутниками не смог бы...
Не успел он как следует огорчиться, как вспомнил об одном знакомом
субнавигаторе со стационара "Кракен". Милую девушку тридцати неполных лет
звали Оленька Лескина, росту в ней было без малого два тридцать, но с
весом у нее было все в порядке, дистрофией она никак не страдала, кушала
хорошо и славилась веселым покладистым нравом... Нет, отдавать Оленьку
адептам доктора Франкенштейна никак не следовало.
- К нашему глубокому прискорбию, мы все же вынуждены констатировать,
что вы пренебрегли пунктом 54 упомянутого контракта, исполнение которого
обязательно. Нарушение же влечет за собой договорные последствия в форме
безусловного признания вас потерпевшим поражение и невозвращения суммы
внесенного залога...
Обманный покойник скрупулезно перечислял все кары небесные, что
должны были обрушиться на голову нарушителя пункта 54. Когда фантазия его
иссякла, он повел свою речь по новому кругу. Кратов слушал его, сидя на
теплом щебне, сознавая себя полным и законченным идиотом. Которого жестоко
разыграли и который сознает свою полную неспособность отплатить обидчикам
гой же монетой.
"С меня хватит", - думал он мрачно.
... Все случилось как бы само собой, так что никто не высказал ни
удивления, ни протеста, а напротив, всячески способствовал тому, чтобы все
шло своим чередом и, упаси боже, не прервалось ни на минуту. Где-то
посередине таинства Кратов вдруг осознал, что его с самого начала, с той
самой дождливой ночи, возможно даже - со слов Понтефракта ("Снежная
Королева..."), сказанных странно и как бы невпопад, подстерегал сюрприз.
На то, чтобы понять, какого этот сюрприз свойства, приятного или вовсе
даже наоборот, времени у него не было. Потому что все прочие сюрпризы
оказались исключительно приятными и желанными...
И лишь когда все закончилось - а правильнее было сказать: ненадолго
прервалось. - он успокоил дыхание и бережно провел уткнувшуюся в его плечо
Идменк копчиком пальца по горячим губам.
- Послушай... - начал он.
- Угу, - сказала она невнятно. - Ты угадал. Я не человек.
- А кто же?
- Это так важно?
- Не очень, - признал он.
- Все было хорошо?
- Все было необыкновенно!
- Тебе было легко и удобно?
- И все-таки? - настаивал он. - Ты должна простить мне мой интерес.
Но я ксенолог...
- Даже сейчас?! - Идменк изобразила легкое удивление. Для нечеловека
у нее была удивительно живая и тонкая человеческая мимика.
- Особенно сейчас, - Кратов тоже постарался изобразить нешуточную
озабоченность. Но вышло это у него не так естественно, как у Идменк. Да и смешно
было бы корчить серьезную мину в постели.
- Ну хорошо. - Идменк проворно села рядом, подобрав под себя ноги и
поглядывая на него сверху вниз с обычной своей полуулыбкой. Теперь она
стала невероятно похожа на удивительную светловолосую Мадонну с картины
Алессио Бальдовинетти, с материнской любовью взирающую на несмышленое
дитя. Кратов приподнялся на локте. - Я во всем готова сознаться. Я,
зловещее инопланетное существо, заманила тебя, известного ксенолога, на
свое ложе и намерена выведать у тебя все самые секретные планы Земли...
- Я тебя отшлепаю, - пообещал Кратов. - Не посмотрю, что ты
инопланетное существо. Ты мне в дочери годишься! Мягкое место у тебя
устроено так же, как и у людей, и такое же мягкое. Так что ты получишь
наказание, а я - удовольствие.
- Я юфманг, - сказала Идмепк просто. - Это тебе о чем-то говорит?
- Конечно! - воскликнул Кратов (на самом деле это говорило ему
совсем немного). - Вы живете в подземных поселениях планеты Яльифра. Вы
очень похожи на сказочных гномов. Вы низкорослы, кривоноги и по земным
меркам довольно уродливы. У вас на лице богатая растительность...
- И мы носим разноцветные колпаки с кисточками и полосатые гольфы, -
закончила Идменк. - И все же я юфманг, по нашим мерилам вполне взрослый и
в дочери тебе не годный. Разве у меня кривые ноги? - Она неспешным,
кошачьим движением вытянула ноги, далеко не самые длинные из тех, что
Кратову довелось видеть, но поразительно ладные, и он тотчас же с
удовольствием провел ладонью по гладкой прохладной коже от бедра до
ступни. - А где моя борода? - спросила Идменк, нерасчетливо приблизив
лицо.
Кратов прижался губами к ее мраморной щеке.
- У тебя нет бороды, - прошептал он. - И это хорошо: я не люблю
бородатых женщин. У тебя лишь прекрасные волосы моего любимого цвета.
- Я слегка изменила их натуральный цвет, - созналась Идменк. - Чтобы
не слишком выделяться среди эльдорадок. На самом деле они у меня - в тон
глазам.
- О! - воскликнул Кратов. - К бесу эльдорадок! Не можешь ли ты
вернуть своей прическе природный вид? Я обожаю женщин с сиреневыми
волосами.
- Юффиэй, - строго сказала Идменк. - Женщин с сиреневыми волосами не
бывает. Я не женщина, я юффиэй.
- Я всю жизнь мечтал встретить юффиэй, - поправился Кратов. -
Настоящую, без подделки. Для этого мне пришлось надолго застрять на
опостылевшей планетке Эльдорадо. Ты слышала такое слово - "фея"? Очень
созвучно, не правда ли?
- Меня это тоже поразило. Я долго думала над этим.
- И что ты придумала?
- Мы очень похожи... несмотря ни на что. Ваши мужчины почти так же
безобразны, как и наши. Ваши женщины почти так же прекрасны. Просто у вас,
людей, половая дивергенция выражена не настолько контрастно, как у нас.
Между мужчинами и женщинами больше сходства, чем между юффатаг и юффиэй...
- Даже я не знаю такого слова - "дивергенция", - покривил душой
Кратов.
- У меня хорошее разностороннее образование. Ты не ожидал? Это здесь
я вынужденно бездельничаю... Так вот, все мои наблюдения за людьми и
юфмангами говорят о том, что, наверное, наши расы не так далеки, как
кажется. Наверное, есть нечто, нас единящее, и о чем мы пока не ведаем.
- Мы очень близки, - сказал Кратов, привлекая ее к себе. - Особенно
сейчас.
- Если забыть про кривые конечности и различия в температурном
балансе, выяснится, что мы невероятно похожи. Возьмем меня. Даже ты,
знаток галактических рас, не сразу смог отличить меня от женщины. У меня
две молочные железы и одно лоно, расположенные так, что ты не заблудился.
И эрогенные зоны у меня там же, где ты и ожидал. Мне было хорошо, легко и
удобно любить тебя, как и тебе - меня. Если ты, конечно, не солгал...
- Я не солгал.
Идменк вздохнула у него в руках.
- И все же я чужая, - сказала она. - Я думаю по-другому. Я лишь
делаю вид, что думаю, как человек. И поступаю как человек лишь оттого, что
нахожусь рядом с тобой. На самом деле... это дается мне не без труда.
- Но я тебе не отвратителен?
- Нет. Ты мне не отвратителен. У тебя есть три огромных преимущества
перед юффатаг.
- Какие же? - с интересом спросил Кратов.
- Во-первых, тебя очень много. В тебя можно зарыться. - она
немедленно попыталась это сделать, - по тебе можно путешествовать. Тебя
можно изучать, как карту, и каждый раз находить что-то новое. Например,
этот шрам я заметила только сейчас. Наверное, тебе есть что рассказать о
его истории.
- Да уж, конечно...
- Кое-что в тебе устроено не так, как у юффатаг, и ведет себя иначе.
Вот я дотронулась, и оно ожило. Как будто это зверек, который существует
независимо от тебя. Ты на вид очень сдержанный и серьезный, а у него
довольно бурный темперамент, его так легко вывести из себя!
- Просто у тебя холодная ладошка.
- Во-вторых, у меня холодная ладошка, а ты весь очень горячий. Это
важно для меня, потому что только сейчас я, кажется, по-настоящему
согрелась с той минуты, как прибыла в Тритою, с ее сыростью, слякотью и
нескончаемым холодным ветром с моря. Мы, юфманги, всю жизнь проводим в
жарких недрах своего мира, и нам ни к чему такая высокая температура тела,
как вам, живущим на поверхности ваших планет, в суровых природных
условиях.
- Расскажи это туарегам в Сахаре, - усмехнулся Кратов. - Ну, а что
же в-третьих?
- Ты очень нежный, - сказала Идменк. - Ты обращаешься со мной так,
будто я - цветок ветролетки, который лишается своего убранства от самого
легкого дыхания. У вас есть похожее растение, одуванчик, но ветролетка
намного краше и уязвимее. Ветролетке нельзя иначе, она растет в старых
подземных выработках, где нет сильного тока воздуха, а ведь ей нужно
разбрасывать семена... Ты словно боишься повредить мне неосторожным
жестом, словом, взглядом. На самом деле я не такая хрупкая, как кажусь,
но... мне приятно ощущать себя такой.
- Уж каким только, но нежным никто еще меня не называл... -
пробормотал Кратов.
- Пускай это будет мой подарок тебе на память.
- Спасибо... - Кратов попытался согнать с лица глупую счастливую
улыбку. "Сказано же: сдержанный и серьезный..." - Какие у тебя еще
нечаянные подарки для меня?
- О, этого сколько угодно! - успокоила его Идменк - Я даже не
уверена, что все они тебе понравятся. Меня не так много, как тебя, но, как
всякая юффиэп, я тоже полна неожиданностей. Например, тебе нужно знать,
что я... как это говорят у людей... мадам... леди... мужняя жена.
На сей раз Кратову без труда удалось избавиться от улыбки блаженства.
- То есть я, получается, участвую в адюльтере? - спросил он.
- Что такое "адюльтер"?
- То, чем мы сейчас занимаемся. Ты - неверная жена, а я -
осквернитель супружеской чести...
- Я слышала, что среди людей эти понятия довольно расплывчаты.
- Ты совершенно права, но до полной сексуальной свободы мы еще не
созрели, и посягать на чужую жену все еще считается нехорошим поступком.
Особенно, когда законный супруг об этом не знает... Кстати, где твой
супруг?
- Здесь, в Тритое.
- Час от часу не легче! Мне нужно быть готовым в любой момент
собрать свои тряпки и сигануть в окно! И когда же он возвращается?
- Не он, - сказала Идменк. - А я. Мой муж сейчас трудится, и будет
трудиться до рассвета. Потом он вернется в свой номер и найдет меня там.
Это я должна буду собрать свои одежды и бегом лететь через весь город, на
проспект Буканеров, чтобы оказаться в нашем семейном гнезде к его приходу.
- Про "Хилтон-Стар" он не знает?
- Разумеется, нет.
- А если узнает?
- Наверное, убьет меня.
- Убьет?!
- Ну, не тебя же ему убивать. Ты - посторонний, не наш. Ты вне наших
законов и традиций. Откуда тебе знать, что у нас во всем бывает виновата
жена?
- И ему это простят?
- Ему - простят. Мне - нет.
- Но разве у вас женщины не выбирают?
- У нас - нет.
- А тебе, наверное, хочется выбирать?
- Я думаю над этим. Я экспериментирую. Тебя же я выбрала...
- Ну, не совсем. Все же, это именно я вызвался проводить тебя в ту
жуткую непогодь.
- Я могла отказаться, - неуверенно произнесла Идменк. Помолчав, она
призналась: - Хотя, пожалуй, не могла. Было темно, холодно и страшно.
- Послушай, если ты хочешь выбирать... научиться выбирать, тебе
следует побывать на Земле.
- А как же мой муж?
- Наверное, тебе придется убежать от него, - сказал Кратов.
Идменк окинула его слегка рассеянным взглядом.
- Я думаю над этим, - наконец сказала она.
Они надолго замолчали. Пальчики Идменк, словно живые ледышкисосульки,
блуждали по его телу как бы сами по себе. Ощущение было
немыслимо приятным. Хотелось откинуться, расслабиться, растечься по ложу,
как медуза, ни о чем не думать, а просто лежать с закрытыми глазами и
твердить про себя, как заклинание: "Только не уходи... не уходи..."
Надеяться, что это невероятное блаженство никогда не закончится. И точно
знать, что оно неминуемо закончится, и очень скоро. А когда-нибудь
закончится навсегда.
"Я не хочу терять эту женщину", - внезапно родилась в нем простая и
болезненно отчетливая мысль. Быть может, впервые за многие годы. "Я не
хочу ее терять", - повторил он, будто проверяя себя.
Это была правда.
"Не отнимайте у меня эту женщину".
- Что? - переспросила Идменк.
Кажется, он произнес последнюю фразу вслух.
- Я не хочу тебя никому отдавать, - сказал он, обнимая ее со всей
силой, какую только мог себе позволить употребить.
- Мне говорили, что земные мужчины эгоисты, - проворчала Идменк. - Я
никуда от тебя не уйду еще долгих... полчаса.
Ее любопытные пальцы коснулись его кожи чуть ниже левой лопатки.
- Зачем тебе это? - осведомилась она.
- Что - это? - не понял Кратов.
- Ты - как гористый континент, со своими кряжами, перевалами и
ущельями. И даже рудными залежами. Ты полон тайн. Зачем тебе металлический
осколок под кожей? Это след какого-то тяжелого боевого ранения?
- Металлический осколок?! О чем ты говоришь?.. Идменк хихикнула.
- Мы так и будем беседовать одними вопросами? - Она увидела
выражение кратовского лица и объяснила: - У тебя под кожей, возможно -
прямо в мышечной ткани, небольшой кусочек инородного вещества. Крохотная
бляшка, меньше половины ногтя моего мизинца, - Идменк показала, какого
размера эта бляшка, а Кратов тупо проследовал взглядом за ее пальцами. - И
эта штуковинка содержит металл, хотя и в очень незначительном количестве.
- Как ты узнала? - не сдержал очередного вопроса Кратов.
- Мы, юфманги, обладаем обостренной кожной чувствительностью ко
всякого рода скрытым примесям, - терпеливо сказала Идмепк. - А в
особенности к металлам. Мы же гномы, нам положено чуять рудные залежи на
сто саженей под ногами.
- Во мне не должно быть никаких рудных залежей, - озадаченно
проговорил Кратов.
- Прости, я тебя расстроила, - сказала Идменк. - Похоже, ты полон
тайн даже для самого себя...
Кратов закинул руку за спину и попытался нащупать инородное тело.
Идменк бережно взяла его ладонь и подвела к нужному участку кожи.
- Вот здесь, - сказала она.
Наощупь ничего не чувствовалось.
- Ты не ошиблась?
Идменк надменно вздернула точеный носик. Кратов тихонько выругался
страшным плоддерским ругательством.
- Что такое "иоп фашумат"? - спросила Идменк с невинным
любопытством.
- Э-э... не вздумай это где-нибудь повторить, - поспешно сказал
Кратов и потянулся за видеобраслетом.
В перерыве между раундами, пока второй секундант, молчаливый мулат
Доминик, разминал Кратову онемевшие плечи и шею, Ахонга склонился к его
уху и тихонько спросил:
- У тебя есть какие-то виды на выигрыш?
Забавно, но возле ринга вся их взаимная уважительность рассеивалась,
как туман, и они без каких-либо усилий переходили на "ты".
- Угу, - промычал Кратов из-под маски.
- Ты не мог бы завалить его в этом раунде?
Кратов с трудом - шея, как показалось, отчетливо заскрипела! -
повернул голову и постарался изобразить взглядом недоумение. Это было
нелегко после пропущенных ударов: в мозгу все еще клубился туман
беспамятства, все тело наполнено было пустотой, как прихотливых очертаний
воздушный шарик.
- Ты что, поставил на меня?! - спросил он свирепо и невнятно.
- Боже упаси, как можно! - Ахонга далее замахал руками. - Просто мне
нужно через час быть в Концерт-холле. Там Озма выступает, а я со своими
ребятишками обеспечиваю внешнюю охрану.
Кратов встряхнул руками - мышцы гудели и взывали о милосердии.
Милосердия ждать не приходилось.
- Ладно, попробую, - сказал он. - Но сильно не надейся.
Доминик хлопнул его по загривку. Грянул гонг, и Кратов оторвался от
сиденья. Как раз вовремя, потому что Африканский Носорог, красивый
темнокожий гигант в красном трико, с обнаженным потным торсом, с места
прыгнул на него, надеясь сразу же и оглушить. Кратов мягко откатился,
уходя от страшного удара, и принял боевую стойку "краб-отшельник".
Поскольку Носорог был выше его на полголовы, такая стойка должна была
доставить ему максимум неудобств или по меньшей мере вывести из себя. Так
и случилось: шипя, как масло на сковороде, Носорог пытался достать
противника своими изумительными длинными руками, но всюду натыкался на
непробиваемый блок (отчего плечи и шея Кратова понемногу превращались в
хорошую отбивную). Его знаменитые прыжки с места на высоту человеческого
роста тоже теряли всякий смысл. "Работай! - орал Ахонга со своего места. -
Не спи, старый хрен, не давай ему тебя задолбить, как жабу!" Но и Кратов
утрачивал всякий простор для маневра, сосредоточив все внимание на этой
взбесившейся мельнице из четырех... восьми... двадцати крыльев, что так
желала нашинковать его, да помельче. Зрители орали и топотали: Африканский
Носорог им нравился, он был моложе и, несмотря на псевдоним, стройнее.
Особенно неравнодушны к нему были девочки в возрастном интервале от
четырнадцати до тридцати, то есть самая оручая и визгливая часть
аудитории. "Ри-но! Ри-но!! Ри-но!!!" - неслось над трибунами (Кратов лишь
после третьего раунда догадался, что означает тот неумолчный вопль, и как
сумел разъяснил Ахонге: кто-то из особенно грамотных фэнов прознал, что в
классической биологии носорог называется "rhinoceros"). Кратовские
болельщики были постарше и, к сожалению, посдержаннее. На каждый удачный
прием своего кумира они реагировали ординарным "А-а!!!" и радостным
свистом. Носорог кое-что соображал в капоэйре, но мельница его явно
сбавляла обороты... Восьмой раунд закончился, и Кратов, с видимым усилием
разогнувшись, хватаясь за канаты - с самой небольшой долей притворства! -
потащился в свой угол. В ушах у него звенело. Доминик содрал шлем, оставив
только маску, и вылил ему на темя чуть ли не полведра воды. "Что с тобой?
- допытывался Ахонга. - Ты в норме? Достоишь до конца? Или с тебя хватит?"
- "Я его прикончу", - проговорил Кратов распухшими губами. "Зачем тебе
это? Зачем?! Тебе все еще интересно, лунная холера?! Ты уже похож на кусок
свинины!" Доминик неожиданно отодвинул менеджера и отверз уста. "Все
хорошо, - сказал он. - Ты самый сильный. Он сопляк против тебя. Вали его
прямо сейчас". Ахонга несколько секунд беззвучно разевал рот. "Ладно, -
наконец выдавил он. - Господь знает, кому помогает. Если ты выиграешь, все
деньги твои. Потому что я такой бойни года три уже не видел..." - "Я его
бесплатно прикончу", - упрямо пробубнил Кратов и встал. Ног он не ощущал,
все тело трепетало и плыло, как дирижабль... Африканский Носорог шел
навстречу, бодро покачивая согнутыми в локтях мощными лапами, свежий,
прекрасно отдохнувший, готовый драться еще сто раундов кряду. Кратов без
подготовки, коротко и страшно ударил его в голову. Попал, и сам тому
удивился... Носорог рухнул, как подрубленный. "Ри-и-ино!!!" -
надсаживались девицы. "Ка-зак! Ка-зак!! Ка-за-ак!!!" - вдруг проснулись
кратовские фэны. Носорог перекатился через себя, опасаясь добивания, и
напрасно: сейчас Кратову не хватило бы на это сил. Он встал, и от его
нарочитой свежести не сохранилось и следа, всякий мог видеть, какой ценой
досталась ему эта прыть в предыдущем раунде... Кратов надвигался на него
медленно, невыносимо медленно, с полгода примерно... а надвинувшись, снова
прямо и бесхитростно пробил выставленный блок. Носорог всем весом упал на
канаты и, отброшенный ими, ракетой полетел на Кратова. То ли ничего уже не
соображая, то ли так и задумал... Кратов попросту срубил его на лету, и
Носорог уже не встал. "Ка-за-ааааак!!!" - ревели трибуны как резаные.
"Ааааааа!!!" - вопил Ахонга. Доминик молча улыбался. Рефери бесцеремонно
пихнул Кратова к секундантам. Все кончилось. Полуголые девицы из
кордебалета обступили его, размахивая флагами федеральных цветов и
блескучими гирляндами. "Ты выиграл! - стонал Ахонга. - Ты соображаешь,
какой у тебя сейчас рейтинг, лунная холера? Да ты... да я... мы с тобой
можем чемпиона вызвать!... Все денежки выкачать из этого сраного
города!..." Кратов ничего не соображал. Все силы ушли на то. чтобы стоять
по возможности прямо и не слишком сильно раскачиваться. Кажется, к нему
подвели такого же невменяемого Носорога, и он даже потрепал соперника по
влажному загривку. Кажется, на ринг вылез действующий чемпион континента
Большой Грифон, как обычно, во всем черном, и пообещал сожрать победителя
на завтрак, если тот осмелится его вызвать. Кажется, рядом из ничего
образовался Рыжий Черт и негромко посоветовал отшить чемпиона в самой
унизительной форме, и Кратов, послушный, как марионетка, равнодушно
показал Большому Грифону большой итальянский кукиш...
- Мы богаты, - припевал и приплясывал Ахонга в раздевалке. - Мы
несусветно богаты. Я могу послать все к лунной холере и ехать на архипелаг
Криммельфорс. И все девушки будут любить старого Ахонгу. Потому что он
богат... - Он вдруг замолчал, что-то прикидывая. - Я даже могу не ехать
охранять Озму, - объявил он. - Что мне эти гроши?
- Не болтай, - буркнул Доминик, хлопотавший возле Кратова. - Пошлика
лучше кого-нибудь за Лолитой.
- Нет, надо ехать, - сказал Ахонга. - Гроши мне, конечно, не нужны.
Но и дурная репутация тоже ни к чему. И потом - лишний раз послушать Озму
бесплатно... - Его внимание снова переключилось на Кратова. - Знаете,
доктор, я такого лет десять не видел. Вы хотя бы помните, что творилось?
- Помню, - безотчетно отозвался тот. - А когда творилось? И что?
- Ну, в двенадцатом раунде! Например, когда вы зажали бедолагу
Носорога в углу и раз десять, не меньше, съездили ему ногой по мордасам?
- Двенадцатый раунд? - ошеломленно переспросил Кратов. - Я думал,
все кончилось в девятом. - Он осторожно повращал головой. - И я никого не
бил ногой по мордасам.
Доминик, склонившись, заглянул ему в глаза.
- Плохо дело, - сказал он.
- Я что-то пропустил? - упавшим голосом осведомился Кратов.
- Похоже, что так, - произнес Ахонга озабоченно. - Есть подозрение,
что вы, доктор, так и не вышли из того нокдауна.
- Я свалил его двумя ударами, - сказал Кратов. - И это все, что я
помню.
- Значит, самое интересное происходило без вас, - заключил Ахонга. -
И то, что Зверь-Казак впервые выглядел настоящим зверем, вы не оцените по
достоинству.
- Можно просмотреть запись, - сказал Доминик.
- И мой блокнот с зарисовками, - добавил Ахонга, - Гляньте-ка на эту
жуткую рожу в этой жуткой позе. Как вы думаете, кто это?
Кратов посмотрел на него жалобным взглядом. Напрягать воображение
было свыше его сил.
- Это вы, - сказал Ахонга с непонятной интонацией. Он поднес
видеобраслет к лицу: - Лолита, за дело! И прихвати-ка с собой нейроскан...
- Я совсем отупел, - пожаловался Кратов. - Каждый пропущенный удар
выбивал из меня по два месяца высшего образования зараз.
- Ну, если вы сознаете этот факт, значит, еще не все потеряно, -
проворчал Ахонга. - Тот же Большой Грифон, наверное, и не заметил, как
обратился в то, что он сейчас есть... Так я поехал?
- Куда? - не понял Кратов.
- На концерт Озмы, - терпеливо разъяснил Ахонга. - В Концерт-холле
выступает Озма, и я туда сейчас еду. - Он помолчал. - Я бы и вас с собой
взял, да есть подозрение, что вы упадете в самый неподходящий момент. Мы
лучше с вами завтра поедем. Для развлечения и... э-э... интеллектуальной
реабилитации я оставляю вам свой красный блокнот. А синий беру с собой, на
Озму. Вернусь через два часа. Вы понимаете, о чем я говорю? Я вернусь и
отвезу вас в лучший ресторан. За это время Лолита приведет в порядок вашу
физиономию - если сможет. А вы окончательно очухаетесь. - Ахонга снова
сделал паузу. - Если сможете. Некоторые не смогли...
- Ложитесь на живот, - сказал Доминик грубовато. - Вы помните, как
вас зовут?
Кратов кивнул. Он почувствовал легкое прикосновение ампулы к
предплечью. Туман и пустота понемногу отступали. Зато наваливалась
неодолимая дремота... "Ничего, - сказал Доминик. - Сейчас все пройдет".
Его шершавые ладони разминали кратовскую спину. Затем без какого-либо
перехода их бесцеремонность сменилась на нежное, но вряд ли более слабое
касание женских ладоней. "Привет, Лола, - пробормотал Кратов. - Простите,
я, кажется, без штанов..." - "Освежеванной туше ни к чему шкура, - ласково
проворковала Лолита. - Господи, что они с вами сделали! Что вы сами
делаете с собой! И зачем? Ради денег?" - "Нет, - ответил Кратов. - Ради
познания..." - "Найдите себе женщину. Возьмите ее в жены. Пускай она родит
вам десять детей. Таких же умных, как вы, и красивых, как она. И бросьте
вы этот бизнес, потому что может статься, что к концу карьеры у вас нечем
будет думать и нечем делать детей..." - "Я так и поступлю", - пообещал
Кратов. Или подумал, что пообещал... "Вам даже не нужно долго искать, -
продолжала Лолита. - Я так прямо сейчас готова..." - "Осторожнее, - встрял
Доминик. - Этот парень с Земли". - "Угу, - сказал Кратов. - На Земле
выбирают женщины. После таких слов мне следовало бы покорно вздохнуть и
протянуть вам плетку..." - "И вы всегда принимали такой выбор?" - спросила
Лолита недоверчиво. "Конечно, нет, - сказал Кратов. - За это на меня даже
наложили заклятье... почти двадцать лет назад". - "За такой срок все давно
выветрилось, - засмеялась Лолита. - И потом, вам вовсе не обязательно
возвращаться на эту вашу дурацкую Землю! Оставайтесь в Тритое и выбирайте
кого хотите. Например, меня". Этот странный разговор, в котором добрую
половину реплик, причем наверняка самых остроумных, Кратов явно не
произносил вслух, тянулся и никак не мог прийти к завершению. Всех выручил
нейроскан, на время лишивший Кратова возможности отвечать...
... Однако рядом уже была не Лолита, а другая женщина. В блестящей
черной накидке с опущенным на лицо черным капюшоном, из-под которого
выбивался случайный локон удивительных сиреневых волос. "Идменк?!" Вместо
ответа она протянула хрупкую, прохладную руку и коснулась его разбитого
лица. И сразу отступила всякая боль. И, кажется, вернулось то, о чем он
забыл и о чем, наверное, не хотел бы и вспоминать. Голова Африканского
Носорога, что с каждым ударом запрокидывалась все сильнее и, наверное,
могла бы оторваться вовсе и улететь в первые ряды, не упади он на колени -
что позволило рефери прыгнуть между бойцами и прервать эту ужасную,
убийственную серию ударов... Толчки бессмысленной, звериной ярости в
натянутых жилах - сплошной, ничем не разбавленный адреналин вместо
крови... Кляксы света под сомкнутыми веками и ни слабой тени боли после
каждого соприкосновения с невесомым, неощутимым кулаком противника... И
снова грязно-серое, пляшущее на расстоянии удара лицо Носорога со странно
скошенными к переносице глазами... Носорог рушится спиной на канаты и,
словно камень из катапульты, летит навстречу - рука просто выброшена перед
собой, он натыкается на нее подбородком... глаза по-прежнему сведены в
кучку... и здесь все заканчивается, и уж тогда-то вся боль мира лавиной
обваливается на его расшибленное тело... "Я так не хочу, - пробормотал он
плохо повинующимися губами. - Так нельзя. Это мерзко... я сам себе
омерзителен". Женщина в накидке улыбнулась - он по-прежнему не видел ее
лица, но по каким-то неясным, мельчайшим признакам... отблеск призрачного
света на жемчужных зубах... игра теней на высоких скулах... сразу угадал,
что она улыбнулась, - и снова ничего не сказала (за ней смутно угадывались
еще две фигуры, если верить очертаниям - тоже женские, но они не принимали
в происходящем никакого участия, всего лишь стояли так же молча и
недвижимо, словно ждали своего часа). Ее рука все еще лежала на его лбу, и
он хотел бы, чтобы это длилось вечно, но по щемящей тоске под сердцем, по
слезам на щеках, по тому, как ослабевало это целительное, желанное
касание, уже понял, что никакое счастье в этом мире, под этими звездами,
не длится вечно... И вот она отступила за границу света и растворилась в
сумерках, как и не была. "Нет, не уходи, все что угодно, только не это,
господи, я не хочу тебя терять!..." Он попытался подняться, чтобы догнать
уходящую, вернуть, хотя бы присоединиться к ней - тело не повиновалось.
Две другие женщины наконец приблизились к нему, будто желая утешить,
умалить значение утраты своей любовью. И хотя он продолжал бороться с
собственным бессилием, не собираясь покоряться, вселенская боль, что еще
недавно представлялась невыносимой, уже отступала...
Кратов лежал на спине, слабый и беззащитный, как дитя, наконец-то
избавившийся от боли и отупения, и с щенячьей влюбленностью взирал на мир.
Мрачный Доминик стоял над ним, сложив руки на груди, и жевал огромную
сигару. Милое лицо Лолиты исполнено было сочувствия и материнской
нежности. "Ничего страшного, - сказала она, бросая косые взгляды на экран
нейроскана. - Стукнули по головке. Сильно стукнули. Много раз стукнули.
Головушка у нас крепкая, чугунная. Все пройдет..."
Когда вернулся Ахонга, Кратов был практически в форме. Он лежал на
столе, свежий, влажный после бассейна, растертый ароматическими маслами,
и с любопытством листал красный блокнот.
- Как прошел концерт? - спросил он.
- Это же Озма, - вздохнул Ахонга. - Когда она запела "Finis inundi",
десять тысяч рыдало, а еще десять блаженно улыбалось. Лично я и рыдал и
улыбался.
- И никого не в состоянии были защитить, - добавил Кратов.
- Надеюсь, что не существует монстра, готового посягнуть на здоровье
и благополучие божественной Озмы. Вы можете вообразить кого-то, способного
на подобное святотатство?
- Это кто? - Кратов ткнул пальцем в расхристанное, бешеное чудовище,
запечатленное безжалостным стилом Ахонги на одной из страничек блокнота.
- Это тоже вы, - кротко сказал тот. - Конец девятого Раунда.
Кратов смущенно хмыкнул.
- Мне не нравится, когда я чего-то не помню, - заметил он. - и уж меньше
всего мне нравится то, как я здесь выгляжу.
- Носорог сильно вас ударил. По лицу. А вы как-то говорили, что не
выносите этого.
- М-да... - Кратов захлопнул красный блокнот. - Ну их к дьяволу,
этих звероподобных ублюдков. Я желаю погрузиться в мир света и любви.
Покажите мне свои свежие трофеи.
Конфузливо скалясь, Ахонга протянул ему синий блокнот.
- Где вы учились рисовать? - спросил Кратов.
- Ну, я не всегда был менеджером, - спесиво заявил Ахонга. - У меня
приличные родители. Они дали мне хорошее образование. Я изучал не только
изобразительные искусства в Академии живописи, но и много музицировал.
Верите ли, у меня абсолютный слух... что делает меня особенно
восприимчивым к голосу Озмы. А когда выступают эти новомодные засранцы, -
добавил он с неожиданным остервенением, - у меня кожа сыпью покрывается!
Озма - это... это нечто святое.
- Красивая девушка, - вежливо сказал Кратов.
- Это она и есть.
- Я представлял ее иначе...
- Ну, в прошлом году она была пышнокудрой брюнеткой восточного типа.
А нынче это златовласая фея. - Ахонга помолчал. По его испятнаному
дикарской татуировкой лицу блуждало выражение чистого блаженства. - Она
имеет право быть кем угодно...
- А это кто?
- Дредноут-Джексон, вы его не знаете. Он работает со мной в охранном
бизнесе. Тоже, изволите видеть, ревет, подлец! А ведь росту в нем добрых
восемь футов и весу, как в упитанной горилле!..
- Вот этот, я вижу, не ревет.
- Меня тоже поразило его самообладание. Странный тип. Лицо
необычное, глаза желтые, как у персидского кота... Но знаете, доктор
Кратов, мне показалось, что внутренне он рыдает. Не глазами - всем
существом. А глазами просто не умеет. Не научили... не то, что нас с вами.
Увы, я не смог передать это его состояние своей жалкой рукой.
- Можно мне взять ваш блокнот?
- Зачем?! - изумился Ахонга.
- Хочу показать друзьям. Среди них есть истинные ценители.
Ахонга иронически сощурился:
- А не помогут ли они мне устроить персональную выставку в
Академическом манеже?
Обычно благодушный и всем ласково улыбающийся, Понтефракт выглядел на
сей раз крайне озабоченным. И его можно было понять.
- Все изменилось, - сказал он мрачно. - И мы уже не можем пребывать
в прежнем расслабленном состоянии, уповая, что опасность рассосется сама
собой.
- Не следует сгущать краски, - проговорил Грозоездник. - Но ни к
чему и разбавлять их розовым. Еще ничего не случилось.
- Но может случиться в любой момент, - возразил Понтефракт. - И мы
даже не знаем, что именно это будет!
Эрик Носов, притулившийся в своем излюбленном кресле в дальнем углу
помещения, сделал порывистое движение, будто намереваясь что-то сказать,
но сдержался.
- Это не может быть ошибкой или случайным совпадением? - спросил
Агбайаби.
- Увы, нет, - вздохнул Понтефракт. - Наши специалисты
проанализировали не только этот рисунок, но и все, что было в блокноте.
Несмотря на специфику стиля и явное отсутствие серьезной техники, художник
в других своих зарисовках весьма точно воспроизводит оригинал. С какой
стати ему было фантазировать в одном-единственном случае из двадцати?
- Он просто не мог знать специфических деталей, - провещал из своего
аквариума Блукхооп. - Как следует из разъяснений доктора Кратова, этот
человек бесконечно далек от нашей с вами проблематики. И все же он ясно
указал эти детали на своем рисунке.
- Надбровные дуги, - кивнул Понтефракт. - Форма переносицы. Ушные
раковины. Разрез и цвет глаз. Еще с десяток более мелких композитных
особенностей... Это эхайн.
- Это эхайн, - негромко повторил Носов.
- Эхайн на концерте Озмы, - сказал Кратов. - Зачем?
- Мне страшно даже строить предположения, - признался Понтефракт.
- Ладно, - сказал Носов, досадливо морщась. Все посмотрели на него.
- Вам всем страшно, а мне нет?.. Предположение первое: эхайн прибыл в
Тритою с рутинной развед-миссией. Цель оной состоит в осмотре на месте,
подготовке углубленного и массированного внедрения эхайнской агентуры в
жизненно важные элементы местной социальной инфраструктуры. С тем, чтобы
получить о ней исчерпывающее представление и попытаться экстраполировать
извлеченную информацию. Это даст Эхайнору приближенную оценку военного
потенциала Федерации и ее дальнейших намерений, а также возможность
разрушительного воздействия на упомянутые болевые точки в момент
вторжения... Такой вариант мы давно предвидели и к нему вполне готовы.
Скажу больше: мы основательно предполагаем, что этот план уже
осуществляется, хотя менее всего ожидали, что эхайны объявятся на
Эльдорадо во плоти. Однако это смело, нагло, вызывающе - то есть, вполне в
духе Эхайнора. И в то же время столь осторожная и последовательная тактика
для них нехарактерна. Кавалерийский наскок, атака с лету, бомбовые ковры,
рассеиваемые с орбиты, - другое дело.
- Противно, - сказал Агбайаби. - Эдак придется на всех планетах
Федерации установить контрольно-пропускные пункты.
- А заодно и попытаться проанализировать этнический состав всех
новоприбывших за последние двадцать лет, криво усмехнулся Носов. - И
применительно ко всем проверить действие закона сохранения маршрута.
- Что еще за закон? - удивился Понтефракт.
- Это наша... гм... внутренняя терминология. Внутрицеховая версия
закона сохранения материи. Если объект куда-то прибыл, значит, откуда-то
он несомненно убыл. ОСтастся выяснить, откуда именно - с Земли, с Магии...
или с Эхайнуолы.
- Так, - пасмурно сказал Кратов. - Как следует из ваших слов. Эрик,
вы имеете и другие предположения.
- Имеем, - сказал тот деловито. - Предположение второе: эхайн здесь
по случаю и никакой разветвленной агентурной сети не представляет. То
есть, он прибыл с какой-то одной-единственной целью. Например, просто
посмотреть на потенциального противника. Какой-нибудь военный функционер
или шеф разведотдела сил вторжения... В этом случае никакой достоверной
информации он не извлечет, а скорее, будет введен в заблуждение - и
распространит беспочвенные иллюзии на весь свой департамент. Что-де
земляне - толпа неорганизованных раздолбаев, только тем и занятая, что
скудоумными развлечениями, мелким бизнесом и поисками приключений на свои
задницы.
- Мы и впрямь похожи на... то, что вы сказали? - озабоченно спросил
Понтефракт.
- Надеюсь, что да, - сказал Носов. - Тот редкий случай, когда весь
бардак, творящийся в вашем драгоценном мире, мне по нраву. Лучшей операции
прикрытия и не изобрести! С точки зрения эхайнов захватить такой мир не
составит большого труда, а спалить его к чертовой матери - дело чести
любого воина... - Понтефракт скривился, как от приступа зубной боли, и
полез в карман за сигарой. - Это, так сказать, пессимистический вариант.
Нейтральный же состоит в том, что эхайн прибыл сюда из непонятных нам
соображений, впрямую связанных с Кодексом Эхлидх. Например, он решил
доказать себе - или второму лицу - проницаемость земной обороны. Поспорил
с кем-нибудь... или в карты проиграл...
- Карточные игры среди эхайнов не распространены, - ввернул
Блукхооп.
Носов долгих десять секунд молча таращился на перламутровую капсулу,
в окошке которой хладнодушно мерцал огромный выпуклый глаз.
- Тогда в лото, - сказал он наконец. - Разве это приципиально?.. И
доказал, беспрепятственно миновав все фильтры тритойских космопортов и
явившись на концерт Озмы. В его глазах это унижает противника и
свидетельствует о его отвратительной мягкотелой беспечности и боевой
несостоятельности. То, что на Эльдорадо по определению нет никаких
фильтров, для нормального эхайна никогда не будет понятно. Как это можно
обойтись без удостоверений личности, виз и аусвайсов? Особенно в
прифронтовом пространстве? Так мы воюем, едрена вошь, или нет?!
- Наполните же наши сердца и оптимизмом, - кротко попросил
Понтефракт.
- Есть и оптимистический вариант. Эхайн прибыл в Тритою с
единственной целью - послушать концерт Озмы.
- У-у... - тихонько взвыл Понтефракт. Агбайаби саркастически
улыбался.
- Вообще-то из слов Ахонги следовало нечто похожее, - с сомнением
сказал Кратов. - Ему показалось, что эхайн испытывал громадное внутреннее
напряжение.
- Господин Ахонга может верно интерпретировать внешние признаки
эмоциональных проявлений эхайна? - спросил Понтефракт сварливо. - Он
знает, как отличить эхайнский гнев от эхайнского спокойствия? Отвращение
от блаженства?
- Вас потрясло бы сходство, - как всегда, загадочно промолвил
Блукхооп.
- Ну, я тоже в это не верю, - заявил Носов. - С чего бы мне быть
оптимистом, при моей-то информированности?.. Так что оСтастся
предположение третье.
- Ну же, не терзайте нас, - сказал Понтефракт страдальческим
голосом.
- По сути, оно существует на стыке между первыми двумя. Эхайны
действительно готовят вторжение. Эхайны действительно имеют здесь
агентурную сеть. К тому же, они знают о существовании этого высокого
собрания и располагают записями наших конфиденциальных бесед. Как
известно, им даже удалось нечувствительно вживить "жучок" одному из нас в
мышечную ткань.
- Чго такое "жучок"? - спросил Грозоездник. - Речь идет о каком-то
небольшом инсектоиде?
- Так на профессиональном жаргоне контрразведчиков называют
медиатранслятор - миниатюрное следящее устройство, - разъяснил Носов.
- И что же, мы здесь беседуем, а этот эхайнский "жучок" за нами
следит?!
- Мы его удалили и пытаемся использовать для передачи дезинформации.
Надеюсь, он был единственным... - Носов замолчал, уперевшись остекленелым
взором в капсулу Блукхоопа и о чем-то напряженно размышляя.
- Доктор Носов, - негромко окликнул его Агбайаби.
- Простите, - сказал тот, выходя из ступора. - На чем бишь я... Так
вот: не ограничиваясь банальной разведывательной деятельностью, эхайны
хотят нанести нам какой-то упреждающий парализующий удар. Унизить нас,
указать нам на занимаемое нами место в галактической иерархии, потрясти
нас невиданным кощунством, вселить в нас ужас и тем самым обезоружить
перед лицом безжалостного противника. Продемонстрировать, что наши
ценности не имеют для Эхайнора ни малейшего значения.
"Вы можете вообразить кого-то, способного на подобное святотатство?"
- сразу вспомнил Кратов.
- Эхайны хотят убить Озму, - ровным голосом сказал Носов.
Грозоездник с лязгом перебрал жвалами.
- Не понимаю, - признался он. - Этот отдельный человек. Озма,
действительно много значит для вашей культуры?
- Наша Федерация состоит из разных этносов, - сказал Агбайаби. -
Между некоторыми до сих пор сохраняются давние и глухие трения. Все же, у
нас была бурная и кровавая история... Один мир может питать предубеждение
к другому. Один народ может не доверять другому. Один человек может не
любить другого. Озму - любят все. Размеры творческого вклада Озмы в нашу
культуру оценит время. Но в настоящий момент она - то, чему поклоняются.
- Идол, - лаконично пояснил Кратов.
- А, так здесь присутствуют религиозные мотивы! - воспрял духом
Грозоездник.
- Ни в коей мере, - возразил Агбайаби. Арахноморф озадаченно умолк.
- Озма, - сказал Носов. - Подлинное имя - Ольга Флайшхаапс. Родилась
в 115 году в местечке Сиринкс, планета Магия. Биографические сведения
отрывочны и скупы, очевидно - она заботится об ореоле тайны вокруг своей
персоны. В раннем детстве обнаружила удивительные музыкальные способности.
Абсолютный слух, не по-детски сильный голос необычного тембра. Несомненное
дарование в области композиции... Выступала с Большим академическим
оркестром города Элуценс на гастролях, была услышана маэстро Ла Фьямма,
оценена по достоинству и приглашена для продолжения образования на Земле.
Где и провела восемь лет. Высшая школа вокального мастерства в Риме,
стажировка в "Ла Скала", в Мадридском королевском театре... В пору
взросления голос Озмы, тогда еще - Ольги Флайшхаанс, претерпел неизбежную
мутацию, однако самым удивительным образом.
Его диапазон увеличился на три октавы, и при определенных усилиях со
стороны вокалистки в нем стали появляться мужские форманты. Я не
специалист, но знатоки говорят, что такого голоса никогда не существовало
ни на Земле, ни на Магии, ни где-либо в пределах Федерации... В возрасте
двадцати двух лег Ольга Флайшхаанс начинает активную гастрольную
деятельность, все более отходя от классического репертуара. Она
экспериментирует в области авангардного джаза, но каноны и стандарты этого
музыкального течения ее сковывают. Впрочем, ее старые записи, например,
концерт с квартетом Фоззи Шепарда, неискушенного зрителя и по сю пору
разят наповал. Ходят легенды, что после того, как Ольга исполнила "Литл
Биг Блюз" на Нью-Орлеаиском традиционном ночном сешне 138 года, его автор
Гас Гилкрист разбил свою знаменитую гитару, покинул зал и на два года
отказался от публичных выступлений, предаваясь чудовищному пьянству,
разгулу и самоуничижению. Потому что юная, и что особенно унизительно для
орлеанского джазового братства, белая певица, даже не американского
происхождения, вскрыла своим голосом такие глубины в этом, скажем прямо,
непростом для самого изощренного исполнителя произведении, о каких не
подозревал сам его создатель. И какие при самом великом напряжении
фантазии и голосовых связок никогда не смог бы воспроизвести, не говоря
уже о том, чтобы превзойти...
- Я слышал эту легенду, - с воодушевлением подхватил Понтефракт. -
Все кончилось, когда Ольга пришла в халупу Гилкриста, перебила все его
бутылки, разогнала всех его баб, влепила самому маэстро пощечину, закатила
феерическую истерику и потребовала, чтобы он не валял дурака. Трудно
поверить, но это подействовало. Они провели вместе одну ночь, и
присутствовавший при этом Фоззи Шепард сделал запись их пятичасового
сешна, в котором и сам принял посильное участие. Пиратская запись ходит по
рукам под названием "Ночной кошмар в Пайлоттауне". Зрелище впечатляющее:
пьяный старик-негр в соломенной шляпе и шортах, с шестнадцатиструнной
акустической гитарой в мозолистых лапах, роскошный мулат в сакраментальных
белых штанах, белом же пиджаке и белом галстуке "кис-кис", за расстроенным
музейным синтесингером, и зареванная белая соплячка в джинсовом
комбинезоне поют "Колд ин хэнд блюз"...
- Послушайте, Бруно, - нервно сказал Агбайаби. - Вы не могли бы мне
достать эту запись? Хотя бы на время? Я и не знал, что она существует...
- Эльдорадо - планета пиратов, - с гордостью объявил Понтефракт, - и
Тритоя - столица ее!
- По-видимому, это был один из последних джазовых экзерсисов Ольги
Флайшхаанс, - сказал Носов. - Со 140 года она выступает в жанре, который с
натяжкой можно назвать "популярной музыкой". Ее дебют состоялся на
ежегодном фестивале в Вудстоке, где она с огромным блеском исполнила
программу собственных сочинений в стиле, близком к "пауэр-болт", но
таковым не являвшемся хотя бы потому, что в поношение традиций Вудстока
Ольга пела на родной латыни, точнее - на новолате, магиотском диалекте. Ее
не отпускали со сцены три часа, у нее кончился репертуар, в отчаянии она
спела вначале "Hey Jude", а потом без перехода "Miserere", но и это не
помогло. Тогда она в совершенной оторопи исполнила "The Way Old Friends
Do" ...
- Это такая старенькая, простенькая в мелодическом плане вещица с
глубоким латентным драйвом, - жмурясь от удовольствия, сказал Агбайаби.
Кратов покосился на него с изумлением: он и представить не мог, что этот
старец увлекался чем-либо еще, помимо ксенологии.
- ... Но Озма этот драйв пробудила и усилила во стократ, -
ухмыльнулся Носов, - так что весь Вудсток единым духом рухнул на колени и
не вставал еще битый час, требуя продолжения. И лишь приезд легендарных
"Морайа Майнз" спас положение.
- Истинно, - подтвердил Понтефракт. - Попники так ее и называли:
"Бич божий", "Внезапная смерть"... Если на фестивале или концерте
появлялась Ольга Флайшхаанс, остальные участники могли убираться восвояси
- никто их и
"Hey Jude", слова и музыка - Пол Маккартни, группа "Битлз" (1968 г.).
"The Way Old Friends Do" (Как поступают старые друзья), слова и музыка -
Бенни Андерсон, Бьерн Ульвеус, группа "Абба" (1980 г.).
слушать не станет, с их чепуховой музыкой и ничтожными голосами.
- Серьезные специалисты полагают, что именно благодаря феномену Озмы
современная массовая культура пришла в беспрецедентный упадок, - продолжал
Носов. - Между тем как классическая музыка и в определенной степени
музыкальный авангард переживают настоящий бум... Так или иначе, в 141 году
Ольга Флайшхаанс приняла сценический псевдоним "Озма", собрала собственную
концертную труппу из единомышленников и с непреходящим успехом
гастролирует по Галактике. Большинство исполняемых композиций - ее
собственного сочинения. С ней сотрудничают выдающиеся аранжировщики
современности - Ла Гуардиа, Деллафемина, Белоцерковер. Хотя и ее
аранжировки отмечены бесспорным талантом. Возьмем, к примеру, ту же
"Cantilena Candida"...
- Что означает ее псевдоним? - спросил Грозоездник.
- "Губы ее были алы, глаза сияли, как алмазы", - едва заметно
улыбаясь, сказал Агбайаби. - "По плечам струились золотистые кудри" ...
- Он взят из старинной детской книги о волшебной стране, - объяснил
Понтефракт. - Страна называлась Оз, а правила ею прекрасная принцесса
Озма. И жили там самые невообразимые существа. Совсем как в нашей
Галактике.
- Вы хотите сказать, что эта певица полагает себя властительницей
Галактики? - уточнил Грозоездник.
- В определенном смысле так оно и есть, - хмыкнул Понтефракт. - Во
всяком случае, ни одна из планет Федерации не возьмется это оспаривать...
- Даже Амрита, - осклабился Агбайаби, - что, подобно киплинговской
кошке, "гуляет сама по себе". Озма завоевала их единственным концертом
собственных интерпретаций Ригведы в стиле "рага-стрим".
- Но мы даже не воспринимаем большую часть вашего акустического
спектра! - возмущенно заломил передний конечности арахноморф.
1 Лаймен Фрэнк Баум. Страна Оз. Пер. с английского Т. Венедиктовой.
Блукхооп сверкнул выпученным лукавым глазом в своем узилище.
- Это шутка, коллега, - сказал он. - Маленький розыгрыш в
человеческом духе. Юмор гуманоидов. Юмор вы обязаны понимать по своему
общественному статусу...
Грозоездник просвистел что-то невразумительное и, по всей видимости,
непереводимое. Блукхооп, однако же, понял.
- Вы слишком строги к ним, друг мой, - промолвил он. - В конце
концов, все юные расы амбициозны и непочтительны...
- Я могу закончить? - осведомился Носов. Никто не проронил ни звука.
Итак, Озма в настоящее время находится на планете Эльдорадо, в городе
Тритоя, куда прибыла с родной Магии и откуда вскорости направится на
Тайкун. Ей двадцать восемь лет, и она все еще набирает высоту своего
таланта. У нее нет друзей и нет человека, с которым она делит
ложе. У нее прекрасное здоровье и, по нашим сведениям, естественная
сексуальная ориентация, но творчество отнимает все время и сжигает все
силы... В круг привязанностей Озмы входят лишь самые близкие родственники
и домашние животные. К последним можно причислить трехгодовалую дымчатую
кошку Дороти, что прибилась к труппе во время предыдущих гастролей Озмы в
Тритое.
Понтефракт приосанился.
- Это предмет гордости Магистрата, - заявил он.
- Озма обожает менять внешность. Сейчас это отнюдь не растрепанная
соломенноволосая девчонка в джинсах периода "Ночного кошмара" и Вудстока,
и не знойная чернокудрая магиотка, как в прошлом году. Вот как она
выглядит сегодня. - Носов проделал легкое мановение зажатым в руке
пультом, и на свободном пространстве в центре помещения возникла застывшая
женская фигура.
"Губы ее были алы, глаза сияли, как алмазы..." Нет, ничего
королевского в Озме, пожалуй, не было. В облегающем длинном платье из
безыскусной и даже грубой на вид белой ткани, с просторными рукавами и
высоким стоячим воротником, она выглядела скорее фрейлиной на пикнике.
Копна жестких волос живого соломенного цвета была умело уложена таким образом,
чтобы казаться в полном беспорядке и в то же время не вызывать раздражения. Лицо
и кисти рук были насыщенно-смуглыми, что могло быть в равной степени и
результатом долгих прогулок
под палящим солнцем, и незатейливым макияжем. На этом легком шоколадном
фоне контрастно-алым пятном выделялись полные губы, сообщавшие круглому,
скуластому личику несколько наивное выражение, и широко расставленные
прозрачно-зеленые глаза. "Господи, - подумал Кратов, - да ведь она
дурнушка!" Это ничего не меняло. Это нельзя было сравнить ни с чем и ни с
кем, ни с одной из прекраснейших женщин, что встречались ему на жизненном
пути. Ни с агрессивной, тропической красотой Рашиды Зоравицы, ни с
морозным очарованием Идменк... Первый взгляд на Озму заставлял оцепенеть
на месте. Второй - валил с ног. В ее простоватом лице, в ясном взгляде
было столько царственной силы, что ей не нужно было даже открывать рта,
чтобы завоевать народы и планеты. Достаточно было просто стоять молча
перед тысячами потрясенных глаз. Но Озма при этом пела.
- Это действительно... Озма, - пробормотал Кратов.
- Не говорите, что никогда не видели ее воочию, - тихонько сказал
Понтефракт, склонившись к нему.
- Только на афишах, что расклеены по всему городу, - печально сказал
Кратов. - Теперь-то я вижу, что у вас за художники.
- Дерьмо художники, - охотно согласился Понтефракт. - У меня
странное ощущение. Будто бы вы хотите признаться, что никогда не слушали
ее голоса.
- Боюсь, что так...
- Нет! - Понтефракт в ужасе отстранился от пего. - Этого быть не
может! Вы с ума сошли! Родиться и жить в лучшем из миров и не слушать
Озму?! Чем же, кот дери, вы занимались почти сорок лет своей жизни?
- Видите ли, - осторожно промолвил Кратов. - Я вообще не питаю
устойчивых пристрастий в музыке. Мне в детстве на ухо наступил медведь...
Прислушивавшийся к их словопрениям Грозоездник встрепенулся.
- Простите, - вмешался он. - Но как такое могло произойти? По моим
сведениям, медведь - это крупный реликтовый хищник. Даже если допустить,
что он сохранился на одной из планет вашей Федерации, то соприкосновение
одной из его конечностей с органом слуха, да еще расположенном в столь
уязвимом месте, как черепная коробка, неизбежно привело бы если не к
гибели жертвы, то к тяжким увечьям!
- Это иносказание, коллега, - с некоторым раздражением пояснил ему
Блукхооп. - Фигура речи! Вы должны это знать, вы специалист. К тому же,
медведи еще не вымерли, и это вы также должны знать...
- Доктор Кратов, - сказал Понтефракт. - Друг мой! Не наговаривайте
на себя. Я сам слышал, как вы мурлыкали после первых двух литров пива. Вы
в состоянии воспроизвести услышанную мелодию, а значит - старина медведь
обошел вашу колыбельку стороной. Вам нужно побывать на концерте Озмы, дабы
вы поняли, что потеряли. И преисполнились раскаяния.
- Долгое время музыкальная культура Федерации пребывала в застое, -
сказал Агбайаби. - Считалось, что исполнительское мастерство достигло
совершенства, и потому красота и выразительность голоса большого значения
не имеют. Все внимание уделялось тексту, мелодии и аранжировке. Это
подлежало оценке и восхищению. Голос стал всего лишь одним из инструментов
в партитуре. Тем более, что ничего не стоило синтезировать любой голос на
усмотрение композитора... Но появилась Озма, и все вернулось на свои
места. Людям, в общем-то, безразлично, какие слова и на какую музыку она
поет. Им хочется слушать ее голос.
- Справедливости ради заметим, - ввернул Понтефракт, - что и слова и
музыка также не обманывают ничьих ожиданий.
- Самые неискушенные упиваются ее голосом, - согласился Агбайаби. -
Более наторелые - в состоянии оценить гармонию. Полиглоты вкусят
блаженства от стихов. А те, кому на орган слуха наступил реликтовый
хищник, благоволят насладиться обликом божественной Озмы.
- Но, как правило, потрясенный зритель подвержен комплексному
воздействию сразу нескольких факторов! - воскликнул Понтефракт.
- Благодарю вас, коллеги, - произнес Носов. - Теперь доктор
Грозоездник и доктор Блукхооп наверняка составили представление о том, что
значит для человеческой цивилизации скромная по галактическим меркам
персона Озмы.
Грозоездник все еще выглядел озадаченным.
- Это не так просто понять, - пояснил он. - У нас не существует
искусства звукоизвлечения. Видимо, это связано с анатомическими
особенностями нашей расы. Мы можем восхищаться простотой и логикой
математических построений. Мы ищем гармонию в изящно выведенных
доказательствах физических теорий и химических формулах. Но я увидел ваш
энтузиазм и принимаю ваши слова на веру.
- Нам непросто понять ваш страх утратить отдельного члена своего
сообщества, - сказал Блукхооп. - Вас так много, вы такие одинаковые. Что
значит одно человеческое существо, когда оСтастся человечество? Эта потеря
будет немедленно и сторицей возмещена - у вас нет проблем с рождаемостью.
Но вы все еще ставите общественную значимость отдельного индивидуума в
зависимость от его личностных характеристик. Вы, как и тысячи лет назад,
храните приверженность иерархической, клановой структуре общества. Только
нынче градация происходит не по имущественным и сословным признакам, а по
объективной, а чаще - мнимой существенности вклада в культуру или науку.
Ну что ж... Если утраченный член и впрямь обладал некими выдающимися
характеристиками - что мешает искусственно промоделировать и воспроизвести
их в ближайшем же потомстве? И даже если такое невозможно - ведь
сохранятся его труды, записи... хотя бы тот же "Ночной кошмар в
Пайлоттауне". Разве этого недостаточно?
- Мы не хотели бы, чтобы все ограничилось записями, - сдержанно
заметил Агбайаби. - Мы хотели бы, чтобы за тем, что уже есть, следовало
что-то еще. И как можно дольше.
- Ничто не длится вечно. Позвольте вам напомнить этот трюизм. Иногда
бывает разумно остановиться на вершине, вместо того, чтобы неожиданно для
всех, в том числе и для себя, вдруг сорваться в пропасть... - В окошке
перламутровой капсулы трепыхнулась тонкая пелерина и пропала. -
Впрочем, все это - праздные рассуждения на отвлеченную тему. Вы не
желаете ни малейшего разрыва целостности, и это ваше право. Мы можем не
понимать его, но мы обязаны принять его.
- И помочь вам не допустить потерн, - прибавил Грозоездник.
- Бруно, - обратился Носов. - Я знаю, что это не совсем укладывается
в рамки местных законов. Но вы должны допустить моих людей на очередной
концерт Озмы. И на все последующие, кстати. И дать им свободу действий.
- Это будет непросто, - задумчиво произнес Понтеф-ракт. - Озма
пробудет в Тритое двадцать семь дней...
- Полагаю, вы не ждете, что толпы громил в защитной броне станут
разгуливать между рядов, бряцая боевыми фограторами, - с легким сарказмом
сказал Носов.
- Не жду, - согласился Понтефракт, продолжая сохранять озабоченный
вид. - Я знаю, что вы незаметны неискушенному глазу.
- Искушенному - тоже, - веско промолвил Носов.
Интерлюдия. Земля
- Вам повезло, - проговорил Грегор серьезно. - Это надо было уметь:
пробыть в лесу час с небольшим и нарваться на укус "жан-лок-ванг"! Я вам
завидую.
- Я не могу понять, когда ты начинаешь шутить, - сказал Кратов.
- Чтобы не рехнуться от забот, я шучу беспрестанно, - с печалью в
голосе пояснил Грегор. Он вдруг хихикнул: - Мне повезло, что я
микробиолог. Никому в голову не придет пригнать ко мне в лабораторию стадо
всех моих мутантов в назидание...
- Ты не знаешь, что там с ними стряслось? - спросил Кратов. - Почему
они оказались в лесу, а не... умерли, как предполагалось?
Грегор отрицательно покачал головой:
- Не знаю. Учителя разбираются.
- И зачем Майрону понадобилось изгонять с Фермы единорога? Ведь это
один из немногих абсолютно удачных бионтов.
- Потому что Майрон - кабан! - с неожиданным ожесточением заявил
Грегор, глядя в сторону.
- Кабан?!
- Угу. Свиной самец. Такое животное, которое обычно берут за щетину
и тычут клыкастым рылом в... землю, пока оно не поймет.
- Что поймет? - озадаченно смеясь, спросил Кратов.
- Что оно - кабан... Так я пойду?
- Беги, милый. Спасибо, что навестил. И... не бей Риссу.
- С этого дня она занимается кухней, - зловеще произнес Грегор.
- Как ты полагаешь, что от этого пострадает больше - ее свобода или
ваши желудки? -усмехнулся Кратов.
Лицо Грегора сразу же сделалось чрезвычайно озабоченным.
Светило незлое утреннее солнышко. Медлительно перепихивал с места на
место напитанные влагой и растительными запахами воздушные массы легкий
ветерок. Сдержанно шебуршали над изгородью большими овальными листьями
пыльно-серые деревья (поначалу Кратов счел их фикусами-переростками, но
это оказалась "ка-он", местная разновидность каштана; чуть позже Кендра
Хименес показала ему настоящий тропический фикус - это была махина почти в
три обхвата, при виде которой смешно было и вспоминать о традиционной
кадке, символе средневекового мещанства!). Кратов сидел на скамье под
навесом и немного отстранение взирал на обычную всеобщую суету.
Отпаниковав и проревев-шись после ночных приключений и рассветного
пришествия монстров, Ферма продолжала жить своей малопонятной и
многообещающей жизнью. Хотя и нельзя было отрицать, что он внес в нее свою
лепту дополнительных забот...
В своем загоне буянил Дракон: ему хотелось на волю, в ледяные струи
ближайшей речушки и к несуществующей подруге. Майрон, похоже, о нем
позабыл, сейчас у него была другая головная боль (что, впрочем, его никак
не оправдывало): стадо "смоляных бычков" всех мастей и размеров, да в
придачу Конек-горбунок, плод разнузданной хэллоуинской фантазии...
Важно прошествовала феноменальная сеньорита Мерседес Мартинес Солер,
не упустив, однако же, одарить ослепительной коралловой улыбкой Кратова,
польщенного вниманием столь значительной особы. Избавившись от кулинарных
хлопот, она явно наслаждалась независимостью и отнюдь не спешила к своим
ручным растениям.
Совсем низко, почти задевая верхушки молодой самшитовой поросли,
пронеслись на скейтах амазонки во главе с чемпионкой Розалиндой. Сорванные
встречными потоками воздуха "ноны" трепыхались за спинами на манер
тормозных парашютов.
Проплелся незнакомый, самого печального вида вундеркинд, а за ним на
почтительном расстоянии неуклюже протопали Кинг-Конг и Годзилла. Земля
подрагивала от их тяжкой поступи. Чудища следовали на реабилитационные
процедуры, что энтузиазма их мрачному облику не добавляло. Вслед им кто-то
невидимый тоненько напевал по-русски:
По улицам ходила Здоровая Годзилла Она, она Голодная была
В тенечке под фикусом пили пиво и с некоторой опаской взирали на эту
странноватую компанию спасатели в расстегнутых до пупа оранжевых
комбинезонах, напрасно прибывшие с континента. Мимо них в обратном
направлении, сияя пугающей беззубой ухмылкой, проскакала и сгинула в аллее уже
покончившая с процедурами мантикора.
На крылечке биохимической лаборатории увлеченно беседовали учитель
Ольгерд Бжешчот и безымянный кругло-ухий зверь. Последний обещал породить
особенно много вопросов. Никто не сознавался в его сотворении, а сам
ушастик упорно не желал указать своего создателя. А может быть, просто не
знал. Между тем, по словам Тонга, именно он был самым сложным и
многообещающим из всех бионтов. У него была тонкая, высокоорганизованная
психика. Он воспринимал эмо-фон и, в свою очередь, мог направленно
транслировать собственные эмоции, а также аккумулировать и ретранслировать
чужие (чем еще недавно и занимался, пытаясь изгнать Кратова из леса). Он
едва ли не способен был читать мысли - то есть обладал свойством, которое
никому из известных ученых до сих пор не удалось формализовать, а тем паче
искусственно воспроизвести. Однако же некто неназванный все это сумел,
воспроизвел и теперь не желал чистосердечно сознаться в великом
открытии!... На счет ушастика строились фантастические предположения.
Например: что его придумал и вырастил отсутствующий Большой Виктор (эта
гипотеза расценивалась как самая нежизненная: Большого Виктора уважали и
ценили, а малыши так и вовсе души в нем не чаяли, но однозначно
признавалось то неоспоримое обстоятельство, что звезд с неба он не
хватал). Что ушастик был бионтом второго поколения, то бишь естественным
потомком каких-нибудь старых бионтов, о которых вообще никто не подозревал
или не помнил - ведь Ферма существовала уже лет пятьдесят (хотя бионтами,
как представляется, здесь стали заниматься совсем недавно). Что ушастый
тайно прибыл сюда с какого-то другого детского острова, например - на
самодельном
плоту. Что Ферма время от времени неведомым и противоправным образом
используется для каких-то тайных, никому не известных научных проектов, к
которым дети не имеют никакого касательства, и что если вдруг обнаружатся
иные свидетельства означенного свинства, то кое-кому придется открутить
башку. И что феноменом круглоухого в первую очередь и займется специальная
комиссия, каковая начнет здесь работать с завтрашнего дня, во всем
разберется и раздаст всем сестрам по серьгам.
В сторонке грустная, не выспавшаяся, но все равно очаровательная
Кендра Хименес сидела на травке, вытянув красивые загорелые ноги, и
тихонько тренькала на укулеле. Спасатели бросали в ее сторону жаркие
взгляды, увы - недостаточно жаркие и потому бесследно таявшие, не достигая
цели, в прогретом воздухе.
Приблизился учитель Тонг, стеснительно присел напротив. Бесчисленные
морщины делали его лицо непроницаемым.
- Я слышал, вы уже улетаете, - сказал он.
- Угу, - кивнул Кратов. - Жду, когда мне пригонят гравитр с
континента. Боюсь, что дальнюю дорогу на "Коралловый берег" пешком я пока
не осилю. Между прочим, что это за зверь такой - "жан-лок-ванг"?
- Банановая змея, - пояснил Тонг. - Небольшая, но вполне ядовитая.
Должно быть, вы энергично размахивали руками там, в чаще, чего делать
никак не следовало бы, и ненароком ее задели. Все же это девственные леса
Индокитая. Вы легко отделались - у вашего организма прекрасно налаженные
защитные механизмы.
- Это комплимент? Спасибо. Теперь буду хвастаться и укусом, и
организмом...
- И вам тоже спасибо, - негромко пропел Тонг.
- Мне-то за что?!
- Во-первых, вы нашли Риссу.
- Допустим, она пришла сама, когда наш ушастый гуру Довел до
сведения единорога, что всем пора возвращаться. - Кратов огляделся. -
Кстати, где она?
- Какое-то время будет нелегко оттянуть ее от единорога даже за уши,
- улыбнулся Тонг. - Отрядить Риссу на кухню было ошибкой Грегора. Надеюсь,
он успеет ее исправить до обеденного времени... Во-вторых, вы предупредили...
гм... несчастье и даже указали, как его избежать. Чем всецело одтвердили свою
репутацию компаса и лекарства в одной упаковке.
- Я не слишком доверяю легко наступившим хэппи-эндам...
- А как же они должны наступать?! Время потоков крови, огненных
смерчей и орудийной канонады, хвала создателю, прошло... Мы слишком сильно
отпустили поводья, и наши гениальные дети понеслись вскачь. Давно
известно: дети - самые жестокие существа под солнцем и луной. Ибо не
ведают что творят. Мы должны учить их осознанию и состраданию. Плохо, если
это нам не удается... Строить живое существо, как игрушечную крепость из
кубиков, занятие увлекательное. Особенно если гнать от себя мысль об их
страданиях.
- Вы же сами закладывали бионтам программу самоуничтожения, -
напомнил Кратов.
- Это была ошибка. Она могла привести к большой беде.
- Но Майрон же попытался ее исправить!
- Майрон оказался достаточно умен, чтобы внести коррективы в
ментальные программы, - покачал головой Тонг. - Строптивые или бракованные
бионты не умирали. Они вынуждены были уходить и прятаться. Реакция
отторжения. Их отбрасывало от детей, как от силового поля... - Он на
мгновение погрузился в свои мысли. - И от всех нас, учителей, увы - тоже
отбрасывало. К счастью, вы оказались настолько большим, что никакие
программы на вас не отреагировали.
- Тот редкий случай, когда я благословляю свой рост, - заметил
Кратов. - Не пойму только, чего это Майрон так ополчился на единорога.
- Ему хотелось сделать больно Риссе, - невесело улыбаясь, промолвил
Тонг. - Он решил, что она слишком независима... от него. Ему хотелось,
чтобы она все время вертелась где-нибудь неподалеку, как другие девочки.
Чтобы с восхищением заглядывала ему в рот, восторгалась, какой он
умный, и с готовностью принимала его знаки внимания. Но, увы. Майрон
с его гипертрофированным интеллектом Риссе уже не интересен...
- Какое-то время парня ждет нелегкая жизнь, - задумчиво сказал
Кратов, припомнив рассуждения Грегора о клыках и щетине.
- И в-третьих, - сказал Тонг. - Я благодарен вам за доверие. Вы
оказались достаточно мудры, чтобы предоставить нам возможность самим
исправлять наши ошибки. У вас было моральное право собрать всех детей и
прочесть им суровую нотацию. Но вы поступили иначе.
- Точнее, я не поступил никак, - поправил Кратов. - Это не совсем в
моем стиле, но... из меня неважный учитель. Должно быть, я не настолько
взрослый сеньор, чтобы не бояться детей.
Гравитр прилетел к полудню. В кабине сидел мощный подросток, которого
все называли Большим Виктором. По всей видимости, он уже был в курсе
последних событий, отчего имел комично перепуганный вид. Его немедля
облепила малышня и повлекла на правеж к учителям. Быть может, тайне
происхождения круглоухого бионта суждено было раскрыться.
Кратов подхватил свою сумку. Слава богу, его никто не провожал,
кроме, разве что, Сэра Генри - так на скорую руку окрестили
баскервильского пса, приладив ему на морду круглые черные очки-консервы,
чтобы уберечь от яркого дневного света гипертрофированные больные глаза.
Кряхтя, он поднялся и побрел к машине. Его слегка пошатывало, в
голове все еще плавали лоскутья болезненного тумана.
Откуда-то из-за угла вывернулся Майрон. Завидев Кратова, он придал
лицу крайне озабоченное выражение и попытался проскользнуть мимо.
Это ему не удалось.
Сэр Генри глухо заворчал, а Кратов сцапал Майрона за плечо.
- Шерстистый носорог, - сказал он с наслаждением, - был глупым,
упрямым и свирепым животным. Таким же, как и его местные правнуки, но
намного крупнее. И все его нравственные пороки количественно
соответствовали его габаритам. И с прохожими он раскланиваться не станет.
Генофонд не позволит. А если ты снова схитришь и поправишь ему инстинкты,
это будет уже не шерстистый носорог, а кукла, зомби. Ты знаешь, что такое
"зомби"?
Майрон, хлюпая носом, закивал, как болванчик.
- Ты хочешь сделать носорога-зомби?
Майрон с той же частотой отрицательно замотал головой.
Кратов подумал, чего бы еще сказать страшного и убедительного, но в
голове больше не рождалось слов, допустимых для употребления в обществе
детей.
- Иди и впредь не греши, - буркнул он, отпуская плечо.
Сумка полетела в открытую кабину. Кратов попробовал молодцевато
вспрыгнуть следом, как обычно и поступал, но острая боль, проснувшись в
плече и отозвавшись под лопаткой, вынудила его убавить резвость. Он
опасливо поднялся в кабину и умостился в кресле пилота.
Сэр Генри стоял в некотором отдалении, вывалив язык и искательно
шевеля обрубком хвоста.
- Ты же понимаешь, - сказал ему Кратов. - Я не могу тебя забрать с
собой. Тебе нужно быть здесь. Тебя здесь будут кормить, лечить и жалеть.
Пусть только попробуют не жалеть... А у меня даже дома своего нет. Будь
здоров, парень.
Он захлопнул дверцу и запустил генераторы.
Позади него деликатно откашлялись.
- Только не думай, Третий, что я не чуял твоего эмо-фона, - проворчал
Кратов.
- Ты его заглушил, не спорю. Но эти ухищрения для меня не годятся.
Ертаулов бесшумно переместился в соседнее кресло.
Старый, изношенный, опустившийся человек. Неряшливо одетый в вытертые
добела джинсы и заношенную серую фуфайку, плохо выбритый. В черные,
отросшие сверх меры волосы вплелись седые пряди. Запавшие глаза утратили
прежний живой блеск. Никакой это был не прежний Стаc Ертаулов, а нечто
совершенно иное, чужое и даже страшноватое.
Но вот он улыбнулся. И эта бурая, обветренная рожа на мгновение
преобразилась, словно из-под грубо нанесенной на древний холст
авангардистской мазни вдруг проступил чистый и юный лик.
- Привет, Второй, - сказат Ертаулов просто. Как будто не было этих
бесконечных леn и десятилетий, а расстались они только вчера... выйдя изза
столика какой-нибудь нехитрой таверны, вроде "Ангел-эха".
Кратов молча кивнул, собираясь с мыслями.
- Что же ты хочешь от меня, Второй? - спросил Стаc. - Зачем же ты
меня искал? А?
- Куда мы летим?
- Пока что ты летишь со мной. Когда мы окажемся на материке, ты сам
назовешь мне ту клинику, в которую мы двинемся дальше. Кстати, вот тебе
список самых лучших, - Кратов включил автопилот и, пошарив в кармане
куртки, вытащил листок белой бумаги, заполненный мелким и аккуратным
почерком учителя Тонга.
- У меня со здоровьем все в порядке, - насторожился Ертаулов.
- Конечно, конечно. Если только ты и дальше намерен прятаться от
меня и от всего остального мира по темным углам...
- Я прекрасно жил все эти годы. Мне никто не нужен. И я никому не
нужен!
- Говори только за себя. Как ты ни старался оборвать все связи, на
этой планете еще осталось несколько десятков людей, кто помнит тебя и
любит.
- Любит?! - Стаc залился отвратительным истерическим смехом. Никогда
раньше он так не смеялся. - Где же они были раньше с их любовью? Где они
были эти двадцать лет, когда...
- Вот видишь? Тебе вовсе не было так замечательно, как ты
утверждаешь. Тебе нужна была помощь. Но ты же ни о чем не просил.
- А я должен был просить?
- Видишь ли... - Кратов улыбнулся. - Человек устроен не намного
сложнее, нежели автомат для раздачи горячих сосисок. И к тому, и к другому
нужно хотя бы подойти. И очень желательно как-то обозначить свои намерения.
- Ненавижу горячие сосиски! - прошипел Стас.
- Вот поэтому никто и не знал, что с тобой происходит, и что тебе
нужна помощь, - рассуждал Кратов. - Ну кому могла прийти в голову такая
бредовая мысль, что весельчаку и остроумцу Стасу нужна поддержка? Когда он
сам всегда был поддержкой нуждающимся... Кто мог знать, что Стас давно уже
не весельчак?
- Это верно, - Ертаулов скорчил желчную гримасу. - Я навечно
распростился с весельем, когда прошел через пустой, мертвый корабль на
центральный пост.
- Почему ты говоришь - пустой? - удивился Кратов. - Ты был там не
один. Там были все мы...
- Я был там - один, - раздельно проговорил Стас.
- Ладно, - проворчал Кратов. - Расскажешь как-нибудь
после...
- Ты, наверное, думаешь, что я стану винить тебя за это
двадцатилетнее равнодушие?
- И будешь совершенно прав. Я вел себя как натуральный свиной самец.
У меня нет оправданий этому чудовищному свинству.
- Я не удивлен, что ты так легко и надолго позабыл обо мне. Я не
удивлен, что обо мне позабыла Рашуля. Чего можно ожидать от теней!
- Да, да, она мне рассказывала... - покивал Кратов. - Ничего, если
моя тень влепит тебе между рогов почти так же весомо, как и оригинал?
- Это ничего не доказывает, - упрямо произнес Ертаулов. И вдруг,
состроив очень знакомую лукавую физиономию, сделал вид, что на всякий
случай отодвигается. - Тени бывают очень плотными.
- Хорошо, пускай я - тень, - усмехнулся Кратов. - Тень, которая два
десятка лет обманывает всю Галактику, прикидываясь живым человеком. Эта
удивительная тень шесть лег отзвонила в плоддерах. Горела в огне, тонула в
болотах
дерьма, мерзла в ледяных пустынях. Ей все время было больно - совсем как
настоящему человеку! Она читала наизусть "хокку" и "танка", умиляясь их
обманной простоте, пила вино, а чаще - пиво, предпочтительнее "Карлсберг",
любила женщин.
И тогда ей было приятно - совсем как человеку. И
поверь: женщинам тоже чаще бывало приятно, чем нет.
- Ты был в плоддерах? - озадаченно переспросил Стас.
- А что же, Рашида, по-твоему, тоже тень?
- От всех нас остались лишь тени, - сказал Ертаулов без прежней
уверенности.
- Ты не про всех, ты ответь мне про Рашиду! - рявкнул Кратов. - Если
она - тень, отчего тебе было легче рядом с ней, нежели без нее?!
- Тень всегда ищет другую тень...
- Черта драного она ищет! Тень бежит от света! В этом ее главное
качество, и только так ты можешь отличить тень от всего прочего.
- Я бегу от света, - тихо, будто уговаривая самого себя, промолвил
Стас. - Я ненавижу свет. Я люблю, когда темно и тихо.
- Может быть, и любишь. Но позволь мне в этом убедиться. Позволь мне
точно знать, что под этим мрачным и нелюдимым типом не прячется где-нибудь
усталый от одиночества, перепуганный, загнанный в угол прежний Стас
Ертаулов, которого я люблю, которого любит Рашида, которого любят все, кто
знал хотя бы несколько минут!
- И если окажется, что его уже нет там... в углу... ты оставишь меня
в покое?
- Ну, возможно... - уклончиво ответил Кратов.
- Ты приходил тогда... в лес... вместе с Рашидой? - вдруг спросил
Ертаулов.
- Угу. - Помолчав, Кратов сказал: - Теперь мы вместе. Эта ведьма,
кажется, добилась своего...
- Костя, я что - болен?
- Это не болезнь. Это груз, который взвалили на нас против нашей
воли двадцать лет назад. И мы тащим его на себе через всю жизнь, даже не
подозревая о том. Тебе досталось больше
других А мне - меньше.
- Наверное, ты можешь объяснить и понятнее, - ощерился Ертаулов.
- Я так и сделаю, - пообещал Кратов. - После того, как ты покличешь
меня на первое свидание в парке возле клиники. Я принесу тебе кулек с
апельсинами - нарву по дороге, и они ничем не будут отличаться от тех, что
растут на ветвях, свисающих прямо на парковые скамейки. На тебе будет
какая-нибудь чудовищная пижама и шлепанцы на босу ногу. А вокруг будут
разгуливать симпатичные сестренки и поглядывать на нас с подозрением. И по
меньшей мере с десятью из них у тебя уже будет все очень и очень
серьезно...
- Я не чувствую себя больным, - растерянно сказал Стас. - Я чувствую
себя естественно. Как будто так и должно быть... - Он мучительно наморщил
лоб. - Да есть, все-таки есть одно отличие. Я гляжу на мир словно сквозь
серое стекло. Серое, мутное и нечистое. Наверное, в мире есть серый цвет.
Но ведь не может же быть в нем один только серый?!
- Не может, - согласился Кратов. - И как правило, не бывает. И, если
повезет, сейчас ты сам убедишься.
- Наоборот, - возразил Кратов. - Для таких минут и существует жизнь.
- Вообще-то, подглядывать нехорошо, - заметил Стас.
- Мальчишки всегда подглядывают, - пожал плечами Кратов. - Ну а мы
- взрослые сеньоры. Мы любуемся.
Там, где река впадала в океан, разрывая веером холодных пресных
языков грязно-зеленую полосу мангров, они увидели Риссу. Крохотная фигурка
едва была различима на фоне бликующих вод. Нагая Рисса неспешно брела по
песку, изредка приседая и рассматривая вынесенные прибоем раковины. Ветер
играл русыми прядями. ("Ради бога, только не спугни!" - взмолился Стас, и
Кратов послушно набрал высоту.) За ней, осторожно ступая длинными ломкими
ногами и отпрыгивая в приближении волны, следовал единорог. Быть может,
они мысленно беседовали о чем-то важном только для них двоих...
Смуглокожая девушка и изящный, ослепительно-белый зверь.
- Один раз увидеть - и умереть, - печально улыбаясь, проговорил
Ертаулов.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Блудные братья III
1.
Погас свет, и возбужденное гудение амфитеатра стало стремительно
затихать, словно и его кто-то выключил одним движением руки... По мере
того, как умирал шум, нарастало всеобщее напряжение. Десятки тысяч людей
молча сидели и стояли в полной темноте, наэлектризованные всеобщим
ожиданием чуда. Кратов плечом ощущал нервическую дрожь невидимого соседа и
с некоторым неудовольствием обнаружил, что и сам взбудоражен сверх всякой
меры. Так прошла минута - а почудилось, что целая ночь. На огромной сцене,
завешенной слабо подсвеченными крыльями голограмм, ничего не происходило.
На другом конце амфитеатра кто-то, не сдержавшись, кашлянул - толпа
вздрогнула. Еще кто-то почти истерически хихикнул. И, словно поняв, что
дальше ждать нельзя, дальше начнутся смерти от разрыва сердца, в глубине
сцены оглушающе громко и размеренно грянул гигантский барабан.
Кратов с трудом расцепил сведенные судорогами кулаки и смахнул
заливавший глаза пот. Он прислушался к себе: сердце билось в такт
барабану, ноги против воли притопывали в общем ритме. Это походило на
колдовство... Сцена понемногу наливалась ослепительным алым сиянием,
которое в местах, где крылья соприкасались, светлело до нежно-розового. В
барабанный бой вплеталась неуловимая мелодия незнакомого инструмента,
придавая этому инфернальному, бездушному грохоту живую окраску. Казалось,
что это даже никакой не инструмент, а голос мифического существа, которое
мучительно пытается произнести не приспособленными для этого губами
человеческие слова, и с каждым мигом все ближе и ближе к цели. Это было
невероятно, однако же Кратов отчетливо различил - барабан повторял одно и
то же: "Оз-ма... Оз-ма..." Сосед справа, будто загипнотизированный,
откликнулся шепотом: "Оз-ма... Оз-ма..." Сосед слева молчал, но в его
тяжелом дыхании тоже слышалось: "Оз-ма... Оз-ма..."
Сопротивляться было невозможно. Да и не имело большого смысла. Кратов
сдался. "Оз-ма..." - прошептали его губы.
Хотя это казалось невообразимым, барабан колотил все громче и громче.
Во всем мире не оставалось больше ничего, ни вещества, ни энергии, одно
лишь слово, которое было вначале: "Оз-ма... Оз-ма..."
И вдруг стальной, нечеловеческий голос, перекрывая собой все иные
звуки, просто и ясно проронил:
- Озма.
И на амфитеатр, сметая все на пути, пала тишина.
Крылья голографических миражей побледнели и растаяли, стянувшись в
крохотную белую фигурку посредине сцены. А затем фантастической
отброшенной тенью воспроизвели ее во стократном увеличении.
Озма вскинула руки - сияющий фантом мгновенно повторил ее движение -
и запела.
Ее голос моментально заполнил собой все пространство Концерт-холла,
став воздухом для тех, кто дышит.
Это было не пение. Не вокал в обычном его значении. Так могла бы
звучать душа целого мира, если бы кому-то удалось услышать ее, переложить
на ноты и подобрать приличествующее оркестровое обрамление.
Голосу Озмы нельзя было просто внимать - холодно, оценивающе,
отстраненно. В нем можно было жить - и не хотелось его покидать.
Пережить такое впервые за без малого сорок лет было слишком сильным
потрясением.
Кратов почувствовал, как его взяли за руку, и с облегчением ответил
на это прикосновение. По лицу его текли слезы, в носу нестерпимо щипало.
Двадцать или тридцать тысяч людей стоя и держась за руки, слушали Озму,
свою королеву. И, может быть, впервые, сознавали себя единым целым.
Человеческим братством.
"Я люблю тебя, - думал Кратов в щенячьем умилении. - Я за тебя свою
жизнь положу. Я люблю всех этих людей, что здесь собрались. Люблю этого
дуралея, что отдавил мне руку. И эту хлюпающую носом рыжую нескладеху
двумя рядами ниже. И маленькую ледышку Идменк, что прячется от постылого
мужа в промозглых закоулках Тритои, тоже люблю - хотя чтобы полюбить ее,
не требуется вовсе никаких усилий... И тех, которые сейчас далеко и, быть
может, даже не знают обо мне, тоже люблю. И за них мне тоже своей жизни не
жаль. Господи, Озма, мне так не хватало тебя все эти годы! Господи,
наконец-то! полное! безраздельное! счастье!"
2.
- Константин, - зазвучало у него в правом ухе, за которым пристроен
был миниатюрный динамик. - Мы его нашли. Желаете посмотреть?
Кратов машинально кивнул. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы
прийти в себя и понять, о чем идет речь. Потом он сообразил, что его кивок
вряд ли будет услышан Носовым и его людьми.
- Да, желаю, - невнятно пробормотал он, адресуя звук в болтавшуюся
на шее цепочку, со стороны вполне сошедшую бы за безвкусное украшение.
- Говоря по правде, мы нашли не одного, а по меньшей мере троих, -
сказал Носов. - Ближайший к вам стоит у колонны позади вас, сложив руки на
груди. Он одет в белые брюки и рубашку навыпуск, черную с широкими
красными полосами. - Помолчав, он деликатно осведомился: - Вы в состоянии
работать?
Кратов утер слезы, достал носовой плагок и осторожно высморкался.
- Я в порядке, - ответил он.
- Тогда любуйтесь. Пока мы думаем, что нам делать с этой ордой...
Кратов обернулся. Нашел рассеянным взглядом колонну, подпиравшую
верхний ярус. Должно быть, обзор оттуда был не ахти какой, потому что
народ толпился и радовался зрелищу в некотором отдалении.
Эхайн был там, смутно различимый в густой тени, что изредка
прорезалась сполохами прожекторов. Стоял, привалившись плечом к колонне.
Даже отсюда было видно, какой он огромный.
Кратов поглядел на сцену. Озма только что закончила петь и отступала
в круговерть голографических призраков, а на передний план выдвинулись музыканты
ее оркестра, тоже виртуозы
фантастические, чтобы продемонстрировать свое искусство. Особенно старался
худой лохматый негр-гитарист в бесформенной хламиде ядовито-желтого цвета.
То, что он вытворял с инструментом, заслуживало быть увиденным. Кратов
всегда был неравнодушен к людям, умевшим делать свое дело лучше других.
Ему хотелось бы остаться и досмотреть, разорвет этот парень верещавшую
почти человечьим голосом гитару в клочья своими железными пальцами сейчас
или домучит до конца представления... Тяжело вздохнув, Кратов попятился.
Выбрался из людской гущи на свободный пятачок возле лестницы, что вела на
верхний ярус. Теперь эхайн стоял почти рядом. При желании можно было
перевеситься через ограждение и потрогать его рукой.
Эхайн глядел на сцену, и лицо его было непроницаемо. Обычное
человеческое лицо, разве что с чересчур грубыми чертами, по самым
неуловимым признакам выделенное сканером из тысяч и тысяч таких же. Хотя
нет, было в нем что-то чуждое... дикое... Как там говорил Понтефракт?
"Они к обезьянам гораздо ближе"... Луч света прокатился по задворкам
амфитеатра, на секунду выхватив из тьмы гигантскую фигуру целиком - эхайн
проворно отшагнул, пытаясь скрыться. Глаза желтые... как у персидского
кота... длинные светлые волосы увязаны на загылке в тугую бамбошку, как
носят местные спортсмены и бодигарды.
- Ошибки нет? - прошептал Кратов.
- Ошибки - у нас - нет, - ядовито и даже с некоторой обидой в голосе
отозвался Носов.
- Что вы намерены делать?
- Пока следить. Выяснить, куда они направятся после концерта. Хотя я
на их месте конца не дожидался бы...
Словно услыхав слова Носова, эхайн отклеился от колонны. Медленно
опустил руки, сунул большие пальцы за пояс... Озма возвращалась на сцену,
звучали вступительные такты, и даже Кратов с его запущенным случом
распознал тему - "Cantilena Candida", что как умел играл оркестрик в баре
на набережной Тойфельфиш недавним ненастным вечером. Людское море в полном
безмолвии встрепенулось, пошло волнами, лица просветлели. Все ждали нового
чуда.
А эхайн уходил. Правильнее было бы сказать, уползал в темноту прохода
под ярусами, потому что желтые глаза его были неотрывно обращены к сцене,
все тело развернуто к первым звукам голоса Озмы, словно антенна, а ноги
шажок за шажком влекли прочь... Кратов прислушался, пытаясь выделить одинединственный
эмо-фоп из бушующего океана эмоций. В какой-то миг это ему
удалось.
Ахонга был прав: все существо эхайна содрогалось от внутренних
рыданий.
Прежде чем гигантский силуэт окончательно растаял в глубине прохода,
Кратов легко перемахнул через перила и бросился следом.
- Константин! - почти завопил Носов. - Что вы делаете?!
Кратов не слушал его. Эхайн быстрым бесшумным шагом удалялся прочь.
Обычный человек, спешащий по своим неотложным делам... настолько
неотложным, что даже пришлось покинуть концерт божественной Озмы...
- Постойте! - окликнул его Кратов.
Эхайн немедля и, как показалось, с готовностью остановился. Неспешно
обернулся. Сохраняя бесстрастное выражение лица, спокойно и пристально
поглядел на приближающегося Кратова сверху вниз.
- Я не буду вас задерживать, - торопливо заговорил тот, сознавая
себя беспомощным подростком рядом с этой громадиной, с этой штурмовой
башней в белых брюках местного покроя и в рубашоночке игривой расцветки. -
Я ни о чем вас не спрошу... меня все это не очень заботит. Поймите одно:
мы знаем, что вы здесь. Мы знаем о каждом из вас, и мы можем обнаружить и
проследить за вами когда только захотим. Это отвратительно нашей природе,
это должно быть унизительно для вас... Я хочу, чтобы вы поняли простую
вещь. Вам незачем прятаться. А нам нечего скрывать. Приходите открыто, и
мы все обсудим. Мы очень похожи. Я понял это там, на концерте. Мы
испытываем одни и те же чувства. Значит, мы можем сочувствовать друг
другу. Нам не для чего воевать...
Возможно, эхайн улыбнулся - тонкий, почти безгубый рот приоткрылся,
прорезав лицо прямой чертой, обнажились и тускло блеснули крупные белые
клыки.
- Зверь-Казак, - сказал эхайн странным, скрежещущим голосом.
И вдруг исчез.
И все исчезло вместе с ним.
3.
- Вы идиот, - сказал Носов. - Вы чертов идиот, а не ксенолог! Какого
дьявола вам понадобилось лезть со своими ксенологическими ужимками в наше
дело?!
- Это и мое дело, - попытался возразить Кратов.
Он сидел, а скорее - лежал на заднем сидении шестиместного гравитра и
чувствовал себя покойником, которого пинками подняли из гроба.
- Уж лучше молчите и не производите лишних телодвижений, - с досадой
отмахнулся Носов. - Мало того, что вы сорвали операцию, так не хватало,
чтобы вы умерли у меня на руках...
- Ерунда, - сказал Кратов. Голова раскалывалась, перед глазами все
плыло и танцевало. Нестерпимо саднила расплющенная бровь, тупо отзываясь в
здоровенной гуле на затылке. - Ерунда, - повторил он упрямо. - Я сделал
честную попытку. Я должен был это сделать, и я сделал. Теперь, по крайней
мере, буду спать с чистой совестью. Куда мы летим?
- Ваши ксенологические закидоны, - злобно проговорил Носов. - Ваши
инфантильные иллюзии...
- Я уже слышал про иллюзии, - усмехнулся Кратов и немедленно ощутил
боль в губах. Значит, губы у него тоже разбиты. Интересно, как он выглядит
со стороны - хуже, чем после боя с Носорогом, или все ж таки приличнее? -
Это нужно было сделать хотя бы раз.
Носов зарычал.
- Я сильно вам навредил? - спросил Кратов заискивающе. Хотя и
сознавал, что его интонация вряд ли кого сможет обмануть.
- Мы профессионалы, - ответил Носов неохотно. - В наших операциях
всегда предусмотрена... защита от дурака.
Мы отследили всех. Даже хорошо, что все так произошло. По меньшей
мере один, эхайн твердо убедился, что имеет дело с дураками. - Он выдержал
паузу и спросил: - Знаете, кто удостоил вас чести соприкосновения со своим
кулаком?
- Нет, - сказал Кратов. - Но горю нетерпением узнать, кому же
адресовать счет за лечение...
- Его сиятельство граф Лихлэбр, капитан корпуса военной разведки
штурмовой группы войск Светлой Руки, - с нескрываемым удовольствием
отчеканил Носов.
- Он действительно граф? - спросил Кратов.
- По всем признакам. Олицетворяет власть Империума в крупной
административно-территориальной единице Эхлиамара, владеет огромными
земельными наделами на других планетах, аристократ. В конце концов, "граф"
- лишь приблизительный эквивалент его титулу "ттард" в нашем тезаурусе,
равно как и "капитан" - только условный синоним воинского звания.
- Это серьезная фигура?
- Очень серьезная.
- Чему же вы тогда радуетесь? - пожал плечами Кратов.
- Знакомый противник, - объяснил Носов. - И, скажем так, не лишенный
известного благородства. В эхайпском, разумеется, понимании.
- Он вас тоже знает?
- Надеюсь, нет.
- И как его благородство сочетается с планами убийства Озмы?
- Неплохо сочетается, могу вас уверить. Но ведь мы и не знаем его
точных планов.
- Эрик, - промолвил Кратов, привстав на своем лежбище. - Я никому не
скажу... У вас в Эхайноре агентурная сеть?
- А как вы полагаете? - прищурился тот.
- Полагаю, что у вас там есть агентурная сеть. И весьма разветвленная.
- И вы рассчитываете услышать от меня подтверждение вашей гипотезе?
- Не рассчитываю.
- Приятно, что вы иногда способны и к рациональному мышлению, -
хмыкнул Носов.
- С вашего позволения, еще одна гипотеза... Наши оппоненты также
имеют здесь агентурную сеть, и она состоит не только из уроженцев
Эхайнора. - Носов не проронил ни слова, и Кратов продолжил: - Она целиком
состоит из местных жителей, которые симпатизируют Эхайнору. Хотя бы той
причине, что натуральных эхайнов вы со своей техникой вскрыли бы в два
счета... как сегодня.
Носов молча глядел перед собой.
- И Конрад - отнюдь не ключевое звено, - закончил Кратов, совершенно
отчаявшись услышать хотя бы слабое подтверждение.
- Да, - внезапно откликнулся Носов. - И нет... Лежите, лежите! В
конце концов, плюха от графа Лихлэбра заслуживает небольшой моральной
компенсации... На Эльдорадо есть эхайнская агентурная сеть. Она состоит из
одного человека. Вы уже называли его имя. - Он снова надолго умолк,
сосредоточенно вглядываясь в полыхание ночных огней. - В Эхайноре у нас
нет агентов. Нам не удалось ни подкупить, ни убедить, ни принудить к
сотрудничеству ни одного эхайна. А людей они вскрывают так же легко, как и
мы - их.
- И что они с ними делают? Носов не ответил.
- Надеюсь, это очередная ваша дезинформация, - без большой надежды
сказал Кратов.
- Вы быстро усваиваете новую терминологию, - похвалил Носов. - Но
это чистая правда. Наши дела идут очень и очень неважно...
- М-да, - раздумчиво протянул Кратов и бережно потрогал шишку на
затылке. - Так куда же мы летим?
- Мы сочли такое положение вещей неприемлемым, - сказал Носов. - И
кое-что придумали, чтобы обойти их биосканеры. Я хочу познакомить вас с
группой внедрения. Мы летим ко мне в офис, где с вами горят желанием
познакомиться профессиональные шпионы.
- Вы уверены, что... я этого заслуживаю? - осторожно спросил Кратов.
- Вы хотите сказать - уверен ли я, что это знакомство будет обоюдно
полезным? Уверен. Я хочу убедить вас, что вы дилетант, и что вы напрасно
тратите время, рассчитывая на личные контакты с противником и готовясь к
ним в меру своих о нем представлений. Я давно хотел сделать это - но в
более деликатной форме, нежели граф Лихлэбр...
Как мог лишь предполагать Кратов, их путь лежал куда-то на дремучие и
небезопасные задворки Гритои, в район, называемый в просторечии Блаженной
Икотой. То ли это объяснялось побочными физиологическими эффектами от
чрезмерного употребления горячительных напитков дурного качества, что
подавались здесь всякому желающему в несусветном изобилии. То ли отражало
иронию здешних обитателей по поводу недовольства Магистрата их образом
жизни и способами времяпровождения. То ли носило темный для неискушенного
уха исторический смысл. Кратов склонен был считать, что название это
возникло произвольно, просто как удачное словосочетание, и Понтефракт, в
свое время выслушав его гипотезу, не стал ее оспаривать, присовокупив, что
подавляющая часть топонимики Эльдорадо сложилась именно таким образом - по
методике "Три Пэ". "Пол, потолок, палец, - разъяснил он заинтригованному
Кратову. - Глядишь сначала на пол - именно на пол, ибо такова каноническая
последовательность действий! - затем на потолок. Затем суешь в рот палец.
И достаешь оттуда готовый топоним..." Кратов сразу же припомнил те
удивительные имена поселков, городов и даже целых миров, что встречались
ему в странствиях по Галактике (хронологически последней в этом
монструозном ряду была планета Моржовый Ухмыл звезды Храпоидолица), и
принужден был согласиться, что да, так, наверное, оно и было.
Гравитр опустился на замусоренный пятачок, игравший роль посадочной
площадки - о чем свидетельствовало еще несколько стоявших в отдалении
машин различной степени потрепанности.
- Вы способны передвигаться самостоятельно? - участливо спросил
Носов.
- Не преувеличивайте достоинств этого вашего приятеля графа, -
проворчал Кратов. - Меня в последнее время частенько били по голове и иным
прочим жизненно важным органам. Хотя, возможно, и не с такой силой...
Кряхтя, он вылез из кабины. Потянул носом - неподготовленного
человека ароматы Блаженной Икоты могли свалить с ног. Воняло паленым мясом
(хотелось верить, что это были всего лишь подгоревшие шашлыки), прокисшим
пивом, самыми причудливыми помоями и какими-то угрожающе ядовитыми
химикалиями. Кроме всегдашнего в эту пору года сонмища лун - Ведьмы,
Цыганки и Сомнамбулы, над кособокими силуэтами тусклоглазых строений
вставало подозрительное самосветящееся марево.
- Там что, свалка радиоактивных отходов? - с неудовольствием спросил
Кратов.
- Хуже, - сказал Носов, бросив на него косой взгляд.
Пожав плечами, Кратов двинулся за ним. Он старательно глядел под
ноги, чтобы не споткнуться о какие-то бревна, железяки и камни. Ему даже
почудилось, что некоторые из попадавших под ноги предметов издавали при
этом звуки, сходные с невнятными ругательствами...
- Послушайте, Эрик, - сказал он. - А ваш гравитр не попрут?
- Могут, - согласился тот. - Но вряд ли станут.
Кратов изготовился было произнести нечто остроумное, с подковыркой,
но в этот момент в ветхой кирпичной стене прямо перед ними вскрылся
темный, разящий сыростью проход. "Осторожно, здесь крутые ступени", -
предупредил Носов и, привычно наклонив голову, нырнул внутрь. Кратов тоже
пригнулся и, как выяснилось, недостаточно. Он зашипел от боли, что
отозвалась сразу в нескольких местах (затылок, бровь, ухо и в меньшей
степени лоб, которым он приложился). То, что Носов назвал крутыми
ступеньками, оказалось винтовой лестницей с железными перилами, покрытыми
какой-то отвратительной слизью. К радости Кратова, очередное испытание его
тактильной чувствительности быстро закончилось. Последний виток лестницы
упирался в глухую каменную кладку, что, конечно же, никого не могло
обмануть. Носов сотворил над камнями мудреный гипнотический пасс - кладка
расступилась. Сделав еще шаг, они очутились во все еще неосвещенном
тамбуре, и лишь когда стена за ними сомкнулась, зажегся свет.
Из тамбура они попали в просторную комнату, убранством напоминавшую
то помещение, где происходили совещания "клуба любителей эхайнов". Те же
как ни попадя расставленные кресла, тот же круглый столик со встроенным
пультом, тот же настоящий камин с настоящими дровами. И даже Бруно
Понтефракт тот же самый, с бокалом в одной руке и сигарой в другой.
Но были и новые лица.
- Виват! - возгласил Понтефракт с воодушевлением. Потом как следует
разглядел Кратова и смущенно добавил: - Меня не предупредили, что все так
ужасно...
- Пустяки, - сказал Кратов, подходя к столу и садясь, а точнее -
рушась в свободное кресло. - Не видели вы меня после боя с Африканским
Носорогом... Просто мне еще не позволили привести себя в порядок.
- Вы нуждаетесь в серьезной медицинской помощи, - сказал Носов. - И
это будет не шарлатан вроде Ахонги.
- И уж, как видно, не профессионал вроде Конрада... - пробормотал
Кратов.
- Это будет настоящий специалист, - пропуская мимо ушей эту реплику,
обещал Носов.
Тотчас же в боковом проходе возник и неслышно приблизился странный
человек, с ног до головы закутанный в аморфный серый плащ с капюшоном,
надежно скрывавшим лицо. Он встал позади кресла, и Кратов ощутил сухие,
жесткие, как бы покрытые мельчайшими чешуйками, пальцы на своих
разламывавшихся висках. Боль на мгновение усилилась. Он против воли
дернулся, но услышал тихий, бесцветный голос со слабым акцентом: "Все
будет хорошо".
И действительно стало хорошо.
Носов вышел на середину комнаты и остановился, по-хозяйски заложив
руки за спину.
- Господа, - сказал он. - Это доктор Константин Кратов. Он ксенолог,
консул Сфазиса на Эльдорадо - в сфере тнаших общих, разумеется, интересов.
Формально же он - частное лицо,
пребывающее на отдыхе. Доктор Кратов, это наши будущие резиденты в Эхайноре.
Резидентов было четверо, и они выглядели как родные братья.
Требовалось известное напряжение внимания, чтобы суметь их различить.
И все они были эхайны.
5.
Гигантский рост, могучее телосложение, длинные светлые волосы
Одинаково звероватое выражение лиц со странным апельсиновым цветом кожи, а
быть может - загаром. Каменно сомкнутые тяжелые челюсти. Тонкие линии
почти безгубых ртов. И желтые кошачьи глаза, в которых тлел огонек безумия.
Носов с любопытством наблюдал за лицом Кратова.
- Пет, Коноантин, - сказал он негромко. - это не магмы.
- Люди-2? - спросил тот одними губами.
- Мы рассматривали эту возможность. Но лишь как запасной вариант. Это
люди, как вы и я немного грима, немного реструктуризации обмена веществ, и
очень много серьезной подготовки. - Носов обернулся к резидентам и кивнул,
приглашая к участию в разговоре. - Доктор Рихард Алеш, - отрекомендовал
он. - Первое образование - социология, социометрия и виртуальная история.
- А второе? - спросил Кратов.
- Теория и практика активной разведки, - сказал Алеш противным
голосом, напоминающим скрежет металла, разрезаемого очень тупыми
ножницами. - Я слышал о вас, доктор Кратов. И с любопытством слежу за
вашими потугами спроецировать человеческий опыт на галактические процессы.
- Что вы имеете в виду?
- Я имею в виду ваши неуклюжие экзерсисы с Эхлидхом.
- Это звучит как афористический каламбур.
- Энфоризм, - смешливо ввернул Понтефракт.
- Я всю жизнь только тем и занимаюсь, - сказал Кратов, - что
пытаюсь понять нелюдей своим людским умишком. Могу с гордостью заявить,
что в девяноста случаях из ста такой подход себя оправдал.
- Но здесь как раз те десять случаев, что не укладываются в вашу
замечательную статистику, - продолжал Алеш. - Я читал ваши труды по
методике "наведения мостов".
- Простите?
- Так в научном просторечии называют вашу знаменитую методику
трансактивного взаимодействия при спонтанных преконтактных связях...
Забавно и не без выдумки. Но в нашем случае не годится! Вы никогда не
сможете смоделировать менталитет среднего эхайна, используя человеческий
материал в качестве исходного. Не спорю, это неплохо срабатывает на всех
известных нам гуманоидных расах. Это недурно годится для рептилоидов и
даже арахноморфов. Но к эхайнам не применимо категорически.
- Я так не считаю, - мягко возразил Кратов.
- Это ваше дело, - отрубил Алеш. - Точнее - ваше заблуждение. Как
всякая свободная личность, вы имеете полное право на заблуждения. Но лишь
в тех пределах, в которых вы не нанесете ущерб безопасности Федерации и
Галактического Братства!
- Вы уверены, что знаете эти пределы?
- Уверен. Это моя работа. Это дело моей чести. Моей и этих люден.
Сегодня вы могли выйти за эти пределы. И если бы не профессионалы, что
оказались рядом в нужную минуту, ущерб мог бы быть гораздо ощутимее. К
счастью, все обошлось лишь небольшой встряской для ваших мозгов...
которая, надеюсь, пойдет им на пользу.
Носов жестом остановил Алеша.
- Доктор Цви Магдол, - сказал он, обращаясь ко второму резиденту.
- Эконометрика, глобальное моделирование и сложные социальные
структуры, - объявил тот. Голос его был такой же душераздирающий, как и у
Алеша. Кратов тотчас же вспомнил: как и у графа Лихлэбра. - Это первое
образование. Второе у нас всех, здесь присутствующих, одно и то же.
Возможно, доктор Алеш был излишне строг в своих оценках... ничем и никогда
повредить нашим операциям никакое стороннее вмешательство не в состоянии.
Грош нам была бы цена... Но в основном он прав. Вы неверно истолковали
свою миссию на Эльдорадо, господин Кратов. Исходя из личного субъективного
опыта, вы решили, будто вас подпустят к эхайнам вплотную. И что-де от
этого делу галактической безопасности будет польза. Это не так. Вы не
профессионал, не специалист в этой области. Вы пострадаете сами, и в
большей степени, чем это произошло сегодня. Вы подставите под удар тех
профессионалов, кто вынужден будет спешить к вам на выручку. Да это и
неважно... В определенном смысле сегодняшний инцидент был проверкой на
разумность, и вы ее не прошли. Впредь никто не позволит вам даже
приблизиться к эхайнам. Оставьте это нам. Мы специально подготовлены. И мы
выполним эту задачу лучше вас. - Магдол с силой сомкнул огромные ладони, и
мышцы под тонким свитером откликнулись на это движение, вздувшись
чудовищными буграми. - Вы просто не представляете, что за мощь нам
противостоит. Я имел счастье изучить вашу биографию...
- Такая честь, - сказал Кратов без тени улыбки. - И что же вы узнали
обо мне?
- Вы любите все делать сами, во все влезать по собственные уши. И,
напротив, не любите кому-либо уступать право на поступок. Поймите,
господии Кратов, сейчас настал именно тот момент, когда вам придется его
уступить. Вы специалист по контактам - прекрасно! Мы выслушаем ваши советы
и примем их к неукоснительному исполнению. Одна только загвоздка: время
контактов еще не пришло.
- Что же это, если не контакт? - нахмурился Кратов.
- Вооруженное противостояние, - лязгнул Магдол.
- Доктор Томас Арнерич, - сказал Носов, передавая эстафету
следующему.
- Психология, психология и еще раз психология, - сказал третий. -
Как видите, мы не дилетанты. Разумеется, никто из нас не специалист в
области психологии эхайнов. Равно как и в социологии эхайнов, и в
экономике эхайнов. Что бы ни говорил доктор Алеш, все мы вынуждены до
определенного предела руководствоваться земным опытом. А затем черпать из
бездонных колодцев галактической мудрости. Мы слишком мало знаем об
эхайнах. Наша задача - узнать о них все. Мы не хотим, чтобы в ход пошло
оружие. Это самый последний аргумент. Не секрет, что он наготове. Но вначале мы
попытаемся обойтись без него. Мы внедримся в их социум. Мы исследуем его
изнутри, сделаем анализы и срезы. Мы найдем его нервные узлы и научимся на
них воздействовать. Быть может, в какой-то миг мы вдруг поймем, что же
послужило причиной этой непопятной враждебности, и сможем ее устранить.
Ведь об этом вы мечтаете, господин Кратов?
- Об этом, - сказал тот.
- И я тоже, - вставил Понтефракт.
- Что же до меня, то ни о чем я так не мечтаю, как сбросить с себя
этот камуфляж, - Арнерич повел дюжими плечами, - обрести нормальный
человеческий облик и вернуться к любимым занятиям. На Земле, на родной,
доброй, ласковой планете. И забыть злобный, истеричный, смертельно опасный
Эхайнор... Надеюсь, вас не ввела в заблуждение наша внешность?
- Меня предупредили...
- Среднестатистический эхайн мужского пола обладает ростом два метра
двадцать сантиметров и весом сто шестьдесят килограммов. Если принять во
внимание, что всю свою жизнь он проводит в совершенствовании боевых
искусств, то в пике формы это - двуногая машина для убийства, постоянно
пребывающая в готовности номер один. Основная психологическая компонента
личности - агрессия. Вы должны были это понять из нашего поведения и
способа выражения мыслей. В естественной обстановке мы уже ведем себя, как
эхайны. Мы грубы и агрессивны, даже между собой. Мы постоянно сдерживаем
себя, чтобы здесь, среди людей, выглядеть людьми. Это дается нам не без
труда. Примерно так же чувствует себя ттард Лихлэбр на улицах Тритон...
Когда мы вернемся, нам придется выдержать длительную психологическую
реабилитацию. Мы сами себе отвратительны. Но это неизбежная цена за новое
знание, которое, быть может, позволит избежать большой беды. Поймите это и
простите нам неподобающую резкость высказываний.
- Поймите и то, что на вашем шутовском ринге, в болотах Пангелоса и
в кувырканиях над Гадской Плешью вы никогда не станете эхайном, - сказал
Алеш. - В эхайнов нельзя играть! Нельзя погрузиться в мир насилия, как в
теплый бассейн, чтобы затем выйти и насухо вытереться. Вы же так и
поступаете. Всякий раз вы покидаете ринг и становитесь доктором ксенологии
Кратовым, добрым, уравновешенным, мирным человеком, который любит маму,
женщин и пиво. Ни разу не было, чтобы Зверь-Казак доковылял хотя бы до
проспекта Буканеров. Он существует лишь в четырехугольной вселенной ринга
и умирает с последним ударом гонга... Поэтому вы никогда не узнаете, как и
о чем думает эхайн, а значит - вы останетесь некомпетентны. Оставьте это
нам, вынужденным сидеть в этой клетке взаперти до того момента, пока нам
не разрешат ступить на землю Эхайнора... Вам ясно?! - вдруг рявкнул Алеш с
металлическим подвизгом и подался вперед всей тушей.
- Это мне ясно, - промолвил Кратов спокойно. - А вот как вы думаете,
эхайны подозревают о том, что вы существуете?
- Вне всякого сомнения, - ответил Магдол.
- И что же они, по-вашему, станут делать со своими подозрениями?
- Хха! - скрежещуще выдохнул Магдол, не то засмеялся, не то
пригрозил. - Это вопрос... Не знаю, как первый геобкихф Гтэрнегх... это
хам и солдафон, а вот второй геобкихф Эограпп и геакетт Кэкбур, и даже
ттард Лихлэбр, безусловно, не дураки... Одно я знаю точно: у них ничего не
выйдет.
- Ну-ну, - сказал Кратов. - Впечатляющая демонстрация. Пока что я
понял одно: общаться с эхайнами - удовольствие ниже среднего.
- Так оно и есть, поверьте, - промолвил Арнерич.
- И все же меня не оставляет ощущение, что мы здесь играем в какуюто
игру, - продолжал Кратов. - Точнее, играете-то вы, но желали бы, чтобы
и я принял ваши правила. А они мне не нравятся. Как попытка расставить
шахматные фигуры на доске для го... Вы уже нацелились на Эхайнор, как на
цитадель мрака. Вы рассуждаете о нежелании пускать в ход оружие. Но
чудится мне за вашими словами, что дредноуты уже разводят пары, и пушки по
обоим бортам расчехлены, а пушкарям уже выдали по чарке водки... Что
скажете, Эрик? - повернулся он к Носову.
- Очень образно, - засмеялся тот.
- Я так и знал, что не услышу прямого ответа... Вы не устаете
повторять, что не хотите войны. А по-моему, так вы очень ее хотите. Вам не
терпится повоевать, господа... - Кратов с удивлением обнаружил, что в его
голосе прорезался металл, сообщавший ему неожиданные эхайнские интонации.
- Я слушал вас и ждал, когда же прозвучит: вы, штатские, ни хрена не
смыслите в настоящей заварушке. Другое дело мы, военная косточка...
- А что же, - заявил Алей! - И впрямь не смыслите. Давайте уж
назовем вещи своими именами.
- Руки чешутся? - спросил Кратов, глядя прямо в желтые глаза
резидента, но обращаясь по-прежнему к Носову. - Истосковались по прикладу?
- Хха! Чего ж им тосковать?! - с вызовом усмехнулся Алеш. - Часу не
прошло, как отстрелялись!
- Секреты, конспирация, дезинформация... - сказал Кратов. - На войне
как на войне... Не будет вам войны, братцы. Мы что-нибудь придумаем, чтобы
ее не было. Хватит, навоевались за тысячи лет. Пора научиться
договариваться.
- Думайте, - сказал Алеш. - Только глядите не опоздайте. Когда ттард
Лихлэбр прогуляется по набережной Тойфельфиш... или Монмартру.. или
Александрийской аллее... он может решить, что ему нравятся наши планеты.
- Это уже предмет для переговоров, - промолвил Кратов. - Я знаю
несколько пустующих замков в Шотландии...
- Но он может и решить, что они ему не нравятся, - заметил Магдол.
- Тогда он рискует остаться без недвижимости на Земле.
- Доктор Гвидо Терранова, - повернулся Носов к последнему из
четверки, скромно державшемуся в тени.
- Ксенология, - коротко сказал тот. - Академия ксенологии, СанМарино.
Институт проблем ксенологии, Ватикан. У нас есть общие знакомые,
например - профессор Аксютин... Вот что, доктор Кратов. Ваша попытка
контакта с Лихлэбром была обречена, но вы этого не знали! Как не знали и
мы, хотя и вовсю строим из себя провидцев... Я рад, что вы здесь. Я
восхищаюсь вами. И я надеюсь, что вы найдете какое-то неожиданное решение.
Там, где никто его не ждет, даже вы сами. - Тень улыбки промелькнула по
его лицу, похожему на маску, совершенно неприспособленную для простых
человеческих выражений. - Мы действительно не хотим воевать, что бы здесь
ни звучало. Мы говорим "гордо и богохульно"' - но это не мы. Это Эхайнор
говорит нашими голосами...
- Гвидо! - взревел Алеш. - Хча! Что ты несешь?!
- Доктор Алеш! - обернулся к нему Терранова с неожиданным для своей
массы проворством. Рука его скользнула к поясу... за которым ничего не
было.
- Брек! - воскликнул Носов.
Резиденты, оказавшиеся на ногах и в опасной близости друг от друга,
застыли. Напрягшиеся мышцы обмякли, желтое полыхание в злобно сощуренных
глазах угасло.
- Благодарю всех, господа, - сказал Носов.
Откровение св. Иоанна Богослова, глава 13.
6.
- Что скажете? - спросил Понтефракт. В присутствии резидентов он вел
себя непривычно тихо и лишь энергично дымил сигарой.
- "Если бы человек, властитель мира, умнейшее из дыхательных существ,
происходил от глупой и невежественной обезьяны, - с удовольствием
продекламировал Кратов, - то у него был бы хвост и дикий голос"1.
Понтефракт хохотнул.
- Отличный ответ, - сказал он. - Эрик, я как-то имел неосторожность
обронить, что эхайны гораздо ближе к обезьянам, чем мы...
- В Эхайноре нет обезьян, - возразил Носов с нарастающим
раздражением.
- Что так? - подивился Кратов. - От кого же они произошли? От
медведей?!
- И верно, - заметил Понтефракт. - Надеюсь, ваши мальчики прояснят
эту поразительную лакуну.
- Голос у них противный, не спорю, - сказал Носов несколько
уязвленно. - А какой он может быть, когда на Эхайнуоле даже дети
скрежещут, как несмазанные двери?
- Да бог с ним, с голосом, - отмахнулся Кратов. - Я даже рад, что вы
так много знаете об эхайнах, что подготовили очень похожих резидентов. Я
только не слишком радуюсь тому, что сам не владею и половиной ваших
познаний.
- Поверьте, это скучные познания, - сказал Носов. - К чему вам знать
фасон нижнего белья рядовых чинов штурмовой группы войск Светлого крыла?
Или любимый напиток его светлости тлитта, сиречь маркиза, Гтэрнегха, он
же первый гсобкихф, сиречь супер-директор, Департамента внешней раз-
Л. П. Чехов Письмо к ученому соседу.
ведки? Или сто тридцать два способа обольщения замужних дам,
изложенных в классическом анонимном романе чрезмерно фривольного
содержания "Пятый локоть"?
- Это не скучно, - запротестовал Понтефракт. - Это даже мне интересно...
- А вы не боитесь, что ваши эхайны окажутся больше похожими на
эхайнов, чем сами эхайны? - спросил Кратов.
- Что за странная мысль! - поморщился Носов.
- Просто я все еще ощущаю себя участником какой-то игры, - пояснил
Кратов.
- Да, да, мы все уже слышали, - досадливо сказал Носов.
- Вы играете в войну, и с вами все ясно. А эхайны... они тоже
играют. Только вот во что? - Кратов помолчал, лаская гулю на затылке
(после массажа, заданного ему странным типом в плаще с капюшоном, боль ему
ни в одном органе не досаждала). - В бармалеев? Сами же не устаете
повторять, что граф Лихлэбр не дурак...
- И что же из этого следует?
Кратов пощелкал пальцами, подыскивая наилучшее оформление своим
мыслям, а затем с удовольствием продекламировал:
Год за годом как то так.
Обезьяна толпу потешает
В маске обезьяны.
Бросьте, Константин, - буркнул Носов, хотя вид у него был озадаченный. -
Про обезьян мы тоже слышали. Дались вам нынче обезьяны! Ерунда какая...
- Ага, я, кажется, понял эту аллегорию, - сказал Понтефракт. - Вы
тоже пораскиньте мозгами, Эрик. Вам полезно, клянусь кошкой...
- Мы тоже не дураки, - сказал тот. - Ну скажите, похож я на дурака?
- На дурака в этом цирке больше всех, по всей вероятности, похож я,
- хмыкнул Кратов.
- Отчего же? - полюбопытствовал Понтефракт.
Басе (1644 - IM41 Перевод с японского Веры Марковой.
- Идиотское у меня положение. Вокруг все знают то, чего не знаю я.
Эрик знает, какое исподнее носят рядовые эхайны. Вы, Бруно, знаете, что
Блаженная Икота превратилась в полигон для подготовки десанта в Эхайнор.
- Мне положено это знать, как члену Магистрата!
- Даже Блукхооп знает что-то про нас и эхайнов и тоже молчит, как...
рыба в пироге.
- Он и есть рыба, - сказал Понтефракт. - Только в кляре.
- И это ерунда, - заявил Носов с неожиданным энтузиазмом. - Так вот,
доктор Кратов. Я знаю, чем вас утешить. Что бы ни толковали вам мои люди,
вы ведь не отступитесь и не оставите попыток разобраться с Кодексом Силы.
- Не оставлю, - подтвердил тот.
- Я хочу подарить вам знание, которого нет ни у кого из нас. - Носов
мечтательно улыбнулся. - Вам нужно пройти курс боевой подготовки по
методике "журавлиных наездников".
- Что еще за методика?!
- Она создана на планете Тшарилх. Это система Охиуфсоар, о которой
вы, как я подозреваю, даже слыхом не слыхивали.
- И видом не видывал такое название ни в одном справочнике...
- Ничего удивительного: они себя не афишируют, но охотно и
плодотворно сотрудничают с Галактическим Братством на правах
ассоциированного членства. Это ортогуманоиды, чьи физические
характеристики весьма сходны с нашими. Хотя физиология, разумеется,
совершенно иная.
- Вы тоже изучали эту премудрость?
- Увы мне... Так, вершки. К корешкам меня не подпустили. Я не вышел
ростом, и мой вес по эгиохским нормам никуда не годится. Меня бы не взяли
даже в подростковую группу.
- Ну, ваши резиденты наверняка его освоили в совершенстве!
- Не угадали! - Носов сделал отметающий жест. - Они, наоборот,
слишком тяжелы и громоздки. Вы же в своей нынешней форме обладаете всеми
необходимыми для этой методики физико-динамическими характеристиками. Ну, что?
По рукам?
- Во-первых, безусловно, по рукам - я любопытен и всегда рад
возможности узнать что-нибудь новенькое. Если это не займет много времени
и не вступит в противоречие с моим мировоззрением...
- Ни то, ни другое! Это не религия, не культ, а обычная система
общефизической подготовки.
- А во-вторых, зачем мне это?
- Вы серьезно изучаете Эхлидх, - сказал Носов терпеливо. - Но
эхайнский культ силы направлен прежде всего на самоутверждение через
подавление окружающих. Вам будет любопытно обнаружить, что существуют
боевые искусства, выстроенные вне всяких культов, но столь же
разрушительные, как и гуманистические.
- "Журавлиные наездники"... Удивительное название. На Тшарилхе есть
журавли?
- Конечно же, нет. Это всего лишь образный перевод с эгиохского на
русский. Там в горах живут большие белые птицы, которые в брачный сезон
очень красиво танцуют на воде. И столь же красиво сражаются за право
обладать своей суженой.
- И что же, у нас на Земле нет ничего похожего? - спросил Кратов
недоверчиво. - К примеру, ниндзюцу, ушу, русский рапид?
- Нет, и не было, - сказал Носов со вздохом. - Ничего даже близко
похожего на Земле никогда че было. Методике "журавлиных наездников" - три
тысячи лет. Будь у нас что-то такое же и так же долго, мы бы с вами сейчас
ломали голову над тем, что означает идиома "обидеть слабого".
- Хорошая мысль, - кивнул Кратов. - И когда же начнем?
- А прямо сейчас! - Носов обернулся - человек в плаще с капюшоном
неприметно и молчаливо маячил в дальнем углу комнаты. Коротко
поклонившись, Носов промолвил: - Учитель Рмтакр "Упавшее Перо" Рмтаппин,
это ваш новый ученик.
Странный тип быстрым кивком отбросил с лица глухой капюшон. У него
было вытянутое, со вдавленными скулами, костистое нечеловеческое лицо. По обе
стороны хрящевидного выступа,
что делил это лицо пополам от корней волос до безгубого рта, тускло
поблескивали черные диски глаз с контрастно-белыми точками зрачков.
Обладателю такой внешности нашлось бы лучшее место среди горгулий собора
Парижской богоматери.
- Я готов, мастер-командор, - негромко сказал Рмтакр "Упавшее Перо"
Рмтаппин на прекрасном русском языке, с тем же неуловимым акцентом.
- Учитель, - сказал Носов с укоризной. - Я же просил не выносить
звания за пределы Тшарилха...
- Хорошо, мастер-командор, - кротко и, как показалось Кратову,
язвительно согласился Рмтакр.
- Подождите, - сказал Кратов, растерявшись. - Но у меня были планы
на вечер!...
- А знаете, куда мы пошлем ваши планы? - с наслаждением спросил
Носов.
Интерлюдия. Земля
-... Мне было страшно, так страшно, как никогда в жизни не было ни
до, ни после, это только ты, здоровый лоб, с ног до головы закованный в
латы самодостаточности, ничего не боялся, и тебе все равно было, что
делать и куда идти, что в экзометрию. что в самое пекло, да ты и пошел
после того, как я не вернулся, а я был перепуган и хорохорился для того
лишь, чтобы никто не видел моего жуткого, леденящего сердце, разум и душу
страха, это было стыдно, это было физиологически отвратительно, больше
всего я боялся, что ты со своим нечеловеческим уже тогда чутьем на эмоции
учуешь запах моего страха, и она тоже учует, и мастер, все мы умели это,
всех нас этому учили, но ты уже тогда был лучше всех, и я боялся
собственного страха, и стыдился его, стыдился перед тобой, но это было,
было, было, и ничего нельзя было поделать, только ты остался, тебя еще
ждал твой ад, а я ушел в свой персональный ад сейчас, это было
необъяснимо и страшно, я все время говорю - "страшно", потому что это
единственное слово, которое подходит для экзометрии, все остальные неточны
и маловыразительны, это было, наверное, как моментальная смерть, когда
угасают все чувства, и мне осталось лишь биение моего живого сердца, и я
все ждал, когда же стихнет и оно, а вокруг не было ничего, я не ощущал
собственного веса, я не осязал одежды, что была на мне, я не видел даже
приборов на внутренней поверхности шлема "га-лахада", кажется - я закричал
и не услышал голоса, но тут из другого измерения меня на короткое время
взяли за руку, это ты дернул фал, беспокоясь, и я, чтобы вернуть себе
ощущение реальности, ответил, и понемногу начал оживать, пальцы ощутили
зажатый в них фал, откуда-то из ничего всплыли светящиеся панели приборов,
между лопаток зачесалось, во рту образовался противно-соленый привкус, это
я губу закусил и не чувствовал до того момента, как ты меня позвал,
смешно, столько лет прошло, а я все помню до мелочей, и есть такие мелочи,
о каких я даже тебе не скажу, и я солгал тебе тогда ответным подергиванием фала,
что у меня все в порядке, между тем как ничего в порядке не было ни до, ни на
протяжении, ни уж, разумеется, после, потому что я снова ощутил самого себя, но
ощутил
висящим в абсолютной пycтоте, свободной даже от вакуума, ощутил себя
вмороженным в ничто, потому что по ту сторону прозрачной скорлупки шлема
была экзометрия, она глядела на меня, а я не видел ее и не знал, как
подобает вести себя с этой дамой, и я, трясясь от примитивного,
первобытного, никакими известными мне словами не передаваемого страха,
трясясь каждой клеточкой своего тела, двинулся вперед, хотя и не знал уже,
верно ли ориентируюсь, но в какой-то миг мне почудилось, будто пятки
ударились о что-то твердое, и я решил, что это корпус "гиппогрифа", а
значит, я могу выполнить задание и прослыть смельчаком, смогу добраться до
гравигенной секции, а, там уже я буду снова внутри корабля, где мне черт
не враг, там-то я уж разберусь, и вот когда я так осмелел и обрел надежду,
все и случилось, потому что на самом деле я двигался неверно, и
воспринимал все неверно, и приборы гнали сплошную бредятину, и если я чтото
и впрямь тогда нащупал, то уж никак не старину "гиппогрифа", это были
они, они были рядом все это время, они никуда не делись после того, как
ударили нас, и когитр врал, что все уже закончилось, потому что все еще
продолжалось, хотя никакой нужды не было наносить нам повторный удар, мы
уже были покойники, н они просто были рядом, чтобы проследить за нашей
агонией, а может быть, насладиться ею, и вот на них-то я и натолкнулся,
бестолково суча ногами, ты не поверишь, но я увидел это, я увидел это
своими глазами, я увидел то, что никто никогда не видел до меня, да и не
увидит больше, потому что нам нельзя быть рядом, мы разные, мы настолько
разные, как это только возможно, нам нельзя встречаться, мы не можем сесть
н обо всем договориться, как это делаешь ты с самыми чужими чужаками из
субсвета, и делали до тебя другие, мы никогда не поймем друг друга, и то,
что мы, существа из субсвета, сунулись в экзометрию, было чудовищной,
ошибкой, и огромное счастье, что им никогда не пришло в головы
сунуться в субсвет, ты сейчас начнешь мне рассказывать про своего биотехна, но
это другое, твой биотехн не оттуда, он по эту сторону, он лишь ничтожная попытка
воспроизвести с чужих слов мимолетное впечатление о чьих-то неверных
представлениях, он даже приблизительно не похож, хотя отдадим ему должное, коечто
он несомненно умеет так же, как они, но только не верь тому, кто скажет,
будто понимает экзометрию, будто может вообразить и поведать тебе о том, что в
ней происходит и будто там есть жизнь, будь это даже тектон из расы тектонов,
ведь на самом деле ничего там нет, вернее, ничего нет, что можно было бы
выразить в нашей
системе понятий и как-то поименовать и обозначить, как-то одушевить и
заземлить, ни хрена там нет, черт вас всех побери, а есть то, чего мы не
знали, не знаем и не узнаем до смертного часа, и одно лишь могу тебе
сказать, что они не такие, вот и все, а ведь я их увидел, я висел в
экзометрии, как дохлая муха в янтаре, и рассматривал их, и в этот миг я
сознавал, что схожу с ума, что уже сошел, да нет, что я говорю, я ничего
не сознавал, я просто таращился на них, как месячный младенец, только что
пузыри не пускал, а может, и пускал, дело прошлое, и сейчас я тоже схожу с
ума от недостатка слов, воображения и фантазии, от того, что не могу
передать тебе даже мимолетной тени представления о том, какие они, хотя
знаю, как это для тебя важно, да и для тех, кто стоит за тобой, до них-то
мне большого дела нет, как не было им до меня, но я очень хочу помочь
тебе, я всего-то хочу, что просто поделиться с тобой этим знанием,
выплеснуть из себя хотя бы чуточку, все это переполняет меня столько лет,
и я не могу избавиться от этого, ни с кем не могу разделить, мой мозг
ежечасно лопается и взрывается, тебе должно быть знакомо такое ощущение,
хотя ты, наверное, уже забыл, это быстро забывается, как всякая боль, как
зажившая рана, хочу только, чтобы ты понял, что они другие, они чужие нам,
они не могут быть там, где есть мы, а мы ошибочно полагаем, что
экзометрня пригодна для наших нужд, они огромны, они фантастически
огромны, но они не бесконечны, они сияют, но мы не знаем этих цветов, они
неразумны, но мы просто не знаем, что такое разум, они не живые, но, быть
может, это то, куда отлетают и чем становятся души после того, как
покидают тело, они чужие нам, я уже говорил это и буду повторять, пока ты не
поймешь, что здесь ты, даже ты, потерпел фиаско, здесь твое искусство и твоя
энергия ничего не значат, и тебе остается лишь одно, опустить руки и отойти, а
время шло, но
я не ведал ни времени, ни пространства, я висел и смотрел на них, а вы
ждали от меня помощи и не дождались, потому что помощи ждать было не от
кого, но есть и еще кое-что, о чем тебе нужно услышать, о чем я никому еще
не говорил, даже ей, даже самому себе, это то, что я увидел, когда
вернулся на корабль, я ведь не рассказывал тебе, как я сумел вернуться, я
что-то плел тебе про то, что вдруг ощутил, будто поправился на миллион
тонн, да, был такой момент перед самым возвращением, а еще я говорил, что
меня оторвало от корабля, как былинку, и это чистой воды ложь, потому что
я ни секунды не ощущал себя связанным с кораблем, едва только погрузился в
экзометрию полностью, если пренебречь этим клоунским фацом, и глаза я не
закрывал, я не мог этого сделать, потому что смотрел на них, и о вас
вспомнил, только когда шел по мертвому, вымороженному, вскрытому, будто
консервная банка кораблю в направлении темного центрального поста, я
солгал самую малость и скрыл всю правду, а правда заключена в том, что я
видел, вернувшись на корабль, что я видел, пока шел по заледенелому
коридору на центральный пост, и что я увидел, когда наконец пришел уда...
Кратов потянулся и выключил видеал.
- Но он хотел рассказать что-то еще! - запротестовал Торрент.
- Он и рассказал.
- Но мы хотели бы это услышать!
- Там... личное. Вряд ли это может представлять для вас какой-то
интерес.
Торрент зашипел, как рассерженный кот, но промолчал.
- Бедный Стасик, - проронила Рашида. - Почему он не поговорил со
мной, когда я была рядом? Почему он держал это в себе?
- Я не знаю, - откликнулся Кратов. - Мы этого никогда не поймем. Мыто
не побывали по ту сторону. Можно сказать, на том свете... Я только
знаю, что на самом деле его сдерживало то, что он увидел, вернувшись
на "гиппогриф".
- Я и говорю: мы должны это услышать! - вскинулся Торрент.
- Для Стаса это было потрясением, - продолжал Кратов, словно не
слыша. - Что вы хотите от двадцатилетнего сопляка?.. Добавлю, что
потрясений было несколько. Никакая психика не выдержит.
- Даже твоя? - усмехнулась Рашида.
- Даже моя. Я тоже был двадцатилетним сопляком... Но мне повезло. Я
избежал слишком тяжких испытаний. Наверное, кому-то должно было перепасть
меньше всех, чтобы он когда-нибудь во всем разобрался.
- Можно подумать, что вы разобрались, - саркастически фыркнул
Торрент.
- Я не Шерлок Холмс. Я простой ксенолог в затяжном отпуске, у
которого дымятся мозги от перегрева. Меня не понимают дети и женщины. Меня
недавно укусила ядовитая банановая змея... И все же, мне кажется, я очень
близко подошел к разгадке.
- Дьявол, - произнес Торрент в некоторой растерянности. - Тогда
зачем здесь я? Это же я, по своему внутригрупповому статусу в этой
безумной компании, универсальный решатель проблем и профессиональный
отгадчик кроссвордов... То есть, разумеется, мне нужно быть здесь, мне
хочется быть здесь, но вы-то всегда стремились от меня отделаться, а
теперь вдруг снизошли и позволили участвовать в этом узком, почти семейном
совете...
- А уж я и вовсе лишний, - подал голос из своего угла необычайно
смирный Мануэль Спирин. Вне своей экологической ниши в Тауматеке он ощущал
себя немного потерянным.
- И этого я тоже не знаю, - честно признался Кратов. - Вообще-то я
хотел бы пригласить сюда еще пару-тройку людей, но под рукой оказались
только вы. А вдруг кто-нибудь из вас да и подаст дельную мысль? Три головы
все же лучше одной...
- Спасибо, - вставила Рашида. - Это мою голову ты не принимаешь в
расчет?
- Скорее, свою, - улыбнулся Кратов.
- Где сейчас Ертаулов? - осведомился Торрент.
- В клинике "Зеленый Луч", что на Суматре. Под присмотром доктора
Дананджайя.
- А, знаю! - обрадовался Торрент. - Это очень хороший ментолог,
очень хороший! Он уже поставил диагноз?
- Угу, - кивнул Кратов. - Выплеснул на нас целую охапку заумных
терминов. Похоже, половину из них он употребил только- из-за их
впечатляющего звучания...
- Вы с ним чем-то схожи, Уго, - сказала Рашида.
- Надо думать, это комплимент? - вскинул бровки Торрент.
- Я запомнил только некоторые, - сказал Кратов. - Например, "серое
затмение".
- И это я знаю! - снова возликовал Торрент.
- И я, - печально отозвался Спирин.
- Ошеломляюще, - сказала Рашида. - Все, кроме меня!
- И ты знаешь, - успокоил ее Кратов. - Просто не подозреваешь об
этом.
- "Серое затмение" - это такой редкий психопатологический синдром,
связанный с длительным пребыванием в экзометрии, - объяснил Спирин,
слегка оживившись. - Катастрофическое снижение психического тонуса,
подавленное состояние, разнообразные фобии, навязчивые идеи,
галлюцинации... В общем, тридцать три удовольствия. Обычно после
возвращения в субсвет и реабилитации под ярким солнышком на берегу теплого
моря синдром быстро и бесследно исчезает.
- За исключением того, - добавил Кратов, - что переболевший "серым
затмением" навеки обречен на подсознательный страх перед экзометральными
переходами.
- Ты хочешь сказать, что на борту "гиппогрифа" я пережила нечто
подобное? - спросила Рашида.
- Не "нечто подобное", - Кратов поднял указательный палец, - а в
точности это самое. Но ты излечилась. И пускай в экзометрию тебя отнюдь не
тянет, но в остальном ты - в хорошей форме.
- Негодяй! - любовно сказала Рашида.
- Что же касается Стаса, то его "серое затмение" перешло в тяжелую,
хроническую форму. Доктор Дананджайя назвал ее "черным занавесом".
- О! - Торрент от удовольствия подпрыгнул в своем кресле. - О-бо-жа-ю!
- И это прямое следствие пребывания в открытой экзометрии. Кроме
того, - Кратов многозначительно посмотрел на Спирина, - набор и без того
несладких синдромов у Стаса отягощен громадной информационной перегрузкой
мозга.
- А причем здесь... Ага! - Теперь настала очередь, встрепенуться
Спирину. - Вы полагаете, что Ертаулову выпала участь погибшего суперкарго
с "Азмасфоха"?
- Разница в том, что Стас выжил.
- Тогда давайте договорим об ЭМ-зверях то, что не закончили в
Тауматеке, - воодушевился Спирин. - Как следует из продемонстрированной
записи, Ертаулов пребывает в убеждении, что он видел ЭМ-зверя в
натуральную величину и в естественной, так сказать, среде обитания.
- И, судя по его словам, никакие это не звери.
- Но ведь тогда мы имеем уникальную возможность получить их
изображение! Нужно провести глубокую ментографию его мозга...
- Если Стас согласится, - заметила Рашида.
- Отчего бы ему не согласиться? - пожал плечами Спирин. - Это не
болезненно и абсолютно безопасно. Вы бы не согласились? Лично я бы с милой
душой...
- Горячо, Мануэль Габриэлевич, - сказал Кратов. - Мозг Стаса и
вправду нуждается в доброй ментографии. Да только впечатанный в зрительную
память Стаса образ ЭМ-зверя меня интересует - не скажу, что мало, - но в
самую последнюю очередь.
- Кто "Мануэль Габриэлевич", - проворчал в сторону Торрент, - а кто
и "дерьмо собачье"...
- Обидели маленького, - безжалостно сказала Рашида.
- Что же, позвольте полюбопытствовать, для вас обладает высшим
приоритетом? - осведомился Спирин.
- Начну с того, что доктор Дананджайя полагает все, что поведал
Стас, лишь болезненными видениями, - сказал Кратов. - Следствием прямого и
малоизученного воздействия экзометрии на человеческие мозг и органы
чувств. Пасся ли вокруг "гиппогрифа" реальный ЭМ-зверь или только
привиделся Стасу - мы не ведаем. В конце концов, рассудок Стаса мог лишь
облечь плотью картинку, что показал всем нам бортовой когитр. Кстати,
перед самым выходом в экзометрию. А ведаем мы лишь то, что корабль был
поврежден. Не то случайно, не то умышленно...
- Мастер полагал, что умышленно, - сказала Рашида. - Помню я
немного, но его слова: "Что этой гадине от нас надо? За кем она
охотится?.." не забуду никогда.
- Еще мы знаем, что ЭМ-зверь атакует крайне редко, - продолжал
Кратов. - И очень избирательно. Два случая за две с половиной тысячи лет.
Большие объекты. Мелкота вроде "корморанов", по-видимому, его не
привлекает. Сделаю смелое предположение, что он их попросту не видит.
Тварь это здоровенная, неспешная и, по нашим понятиям, подслеповатая. Для
того, чтобы привлечь его небезразличное внимание, нужно оставить за собой
гигантский трек экзометрального возмущения, и уж тогда он вас выследит со
всевозможным тщанием. "Азмасфох" был большим кораблем, не так ли?
- По тем временам - очень большим, - горделиво доложил Спирин. - Не
стану утверждать, что самым большим - нкианхская "Дикая Птица" уже встала
на вечный прикол, но их же "Царь Царей" или гелвоаллугский "Взнузданный
Демон" еще летали довольно активно. Но это были последние из динозавров.
Целесообразность создания гигантских кораблей для ЭМ-переходов всегда
вызывала сомнения. В субсвете - да, конечно, отчего бы не поплавать на
круизном суперлайнере внутри какого-нибудь не слишком загаженного
кометного пояса или не попутешествовать по плотному и спектральномногообразному
шаровому скоплению? А в экзометрии... Сутки туда, сутки
обратно. Кому придет в голову строить двадцатиэтажный автобус?
- Только тахамаукам, - хмыкнул Кратов.
- Пожалуй... Лишь у тахамауков оставались еще танкеры того же
класса, а следовательно, и габаритов, что и "Азмасфох". Эти старые черти
любят комфорт и ввозили на свои новые планеты весь набор удобств из
метрополии... Ну, сейчас-то их колонии встали на ноги, метрополия занята своими
делами, и корабли-гиганты там больше не строятся.
- Но наш "гиппогриф" был не очень большим, - удивилась Рашида.
- Верно, - сказал Кратов. - И трек от него был ерундовый, плюнуть и
забыть. Если не допустить, что в тот момент он все же оказался самым
большим искусственным объектом в экзометрии. Как любят говорить
англосаксы, оказался в нужном месте в нужное время.
- Кажется, я понимаю, к чему вы клоните, - медленно сказал Спирин.
- А вот я так ни черта... - пробурчал Торрент.
- От вас и не требуется, - утешил его Кратов. - Коли вы у нас
профессиональный отгадчик кроссвордов, да еще психолог...
- Социопсихолог, - мрачно поправил тот.
- ...так не затруднит ли вас напрячь воображение и выделить в словах
Ертаулова ключевые моменты, когда он говорит о том, что видел?
- Это мелкое и недостойное моей квалификации занятие, - высокомерно
сказал Торрент. - Он повторял одни и те же фразы, как заводная игрушка.
Например...
- Не торопитесь, - предостерег его Кратов. - Соберитесь с мыслями.
Прокрутите запись еще разок.
Торрент запихнул кулаки в карманы своих клоунских панталон и,
ссутулившись, убрел на веранду.
- Либо ЭМ-звери проявляют сезонную активность, - сказал Спирин,
задумчиво глядя ему вслед. - Либо этот временной интервал что-то
означает...
- Но так или иначе, раз в восемьсот семьдесят пять земных лет кто-то
атакует в экзометрии самые большие корабли, - подытожил Кратов.
- Почему же нет никаких сведений о более ранних инцидентах?!
- А потому, Мануэль Габриэлевич, - раздельно проговорил Кратов, -
что корабли, бывает, и не возвращаются из экзометрии в субсвет.
Спирин невнятно выругался и рывком вскрыл свой портативный видеал.
- Что вы намерены сделать? - осторожно спросил Кратов.
- Вломиться в статистический раздел Экспонаториума, - сердито
ответил Спирин. - И пускай меня лишат кредита на пять лет вперед. Уж если
там нет, то нигде нет... Смотрим год 575 от рождества Христова, статистику
инцидентов.
Кратов, приподнявшись в кресле, заглянул ему через плечо.
- Блеск! - сказал он.
- Не вижу ничего блестящего, - пробурчал Спирин. - Отложим по шкапе
времени еще один отрезок. Трехсотый год до нашей эры. Статистика, надо
думать, весьма поверхностная...
- Еще бы, - поддакнул Кратов. - Не все считали необходимым
афишировать свои потери.
Спирин, горестно скривившись, дернул плечом.
- Отложим еще отрезок, - сказал он упрямо.
- Мануэль Габриэлевич, - промолвил Кратов. - Вам ни о чем не говорит
эта дата - 1175 год до нашей эры?
- Говорит, - ответил тот. - Еще и как говорит... Первые опыты по
зондированию экзометрии. Полтыщи лет до первого ЭМ-перелета. Нкианхский
крейсер "Пернатый хищник", трехфлаговый адмирал Юлли Юлтусф, и все
такое...
- Я терпелива, - угрожающе сказала Рашида. - Один бог знает, как я
терпелива!
- Видишь ли, Рашуля, - сказал Кратов. - Нам точно известно, что ЭМзвери
начали нападать сразу после начала прорыва Галактического Братства в
экзометрию. И делали это с удивительной, совершенно осмысленной
периодичностью. Наверное, мы сможем вычислить эту периодичность с
точностью до одного дня... И всякий раз они выбирали самый большой объект.
- В 300 году до нашей эры бесследно исчез большой военный транспорт
с Гелвоаллуга, - с траурной торжественностью в голосе произнес Спирин. - В
575 году нашей эры - ренфаннский танкер "Энергия". Одни из самых больших
кораблей своих эпох. И наверняка самые большие, что оказывались в
экзометрии в критический момент. "Азмасфох" был первым, что уцелел и вернулся.
- А мы - вторыми... - сказал Кратов.
В тишине, что тянулась целую вечность и никак не могла прерваться,
избавительно хлопнула дверь веранды, заставив всех вздрогнуть и
обернуться.
- Но вам, доктор Кратов, придется расплатиться, - с порога объявил
Торрент.
- С одним условием.
- Это вымогательство!
- Если вы расскажете, как отыскали Ертаулова. Торрент болезненно
ощерился, но лицо Кратова было непроницаемым.
- Ничего из ряда вон выходящего, - пошел на попятную Торрент. -
Обычный закон сохранения вещества и энергии. Или его еще называют "закон
сохранения маршрута"... - Кратов недоумевающе вскинул брови. Ему вдруг
вспомнилась планета Эльдорадо, и милитарист-маэстро Эрик Носов с его
военно-полевой терминологией. - Если тело материально и занимает в
пространстве некоторый объем, то всегда существует возможность проследить,
откуда оно пропадет и где возникнет. Тем более, что количество способов
перемещения, исключая сверхъестественные, довольно ограничено...
- Может, хватит умничать? - кротко спросила Рашида.
- ...а ваш друг не имел привычки скрывать свое имя, - невозмутимо
продолжал Торрент. - Смешно, что вы не смогли отыскать его сами... Я вошел
в базу данных глобальной транспортной сети и спустя какое-то время получил
координаты последнего места пребывания вашего друга. Он сел в гравитр в
Куала-Тренгану и покинул его на острове Бунгу-ран-Бесар. Там ему не
понравилось, и он переместился в Тхойбинь, где попытался обернуться
безымянной тенью. Однако гравитр с живым пассажиром известной уже массы
вскорости перелетел на один из близлежащих детских островов, который не
очень добрые языки называют не иначе как "Остров доктора Моро". Там
гравитр с означенной массой расстался...
- Хорошо, - сказал Кратов. - Благоволите получить и по моим векселям.
Планеты по имени Нимфодора действительно не существует уже лет десять. То есть,
в лоциях,
имевших хождение в пору вашего зеленого детства, она еще упомянута.
Но в результате одного из астроинженерных экспериментов Галактического
Братства была полностью разрушена и обратилась в облако каменных обломков
и пыли, стремительно втягиваемое центростремительными силами в недра
голубой звезды Аль Наир.
- Принято. - с наслаждением произнес Торрент.
- Вексель следующий: в ходе своей третьей миссии на Уэркаф я пытался
вступить в прямой контакт с мерцальщиками. Результат разочаровывающий,
отчего эта миссия и не афишировалась. Мы остаемся совершенно чуждыми и
непонятными друг другу. Нужна длинная цепь посредников. Сейчас ведется
подготовка ксенологов-плазмоидов из системы Конская Голова. Это
кропотливая работа, требующая решения массы побочных проблем, как-то:
размещение группы плазмоидов на планете с обычной, а следовательно -
смертоносной для них гравитацией, согласование тезауруса и системы понятий
между остальными посредниками...
- Вот-вот, - покивал Торрент. - И Ертаулов вам о том же твердит:
чуждые, непонятные... Итак, ключевые моменты. Они же - горячие точки.
Точка первая, субъективная. "Это было необъяснимо и страшно". Вряд ли
это вас заинтересует, поскольку указывает на естественный психологический
дискомфорт субъекта, помещенного в неизвестную, потенциально враждебную,
не поддающуюся осмыслению и восприятию органами чувств среду.
Точка вторая, оценочная. "Мы разные, мы настолько разные, как это
только возможно... мы не можем сесть и обо всем договориться". Это для вас
более привлекательно, ибо свидетельствует не только о предполагаемых и,
возможно, непреодолимых сложностях во взаимоотношениях с оцениваемым
объектом, но также и о неком оставшемся за кадром источнике противоречий.
Я не стану провидцем, если добавлю, что упомянутый источник
недвусмысленно указан третьей точкой, резюмирующей: "То, что мы, существа
из субсвета, сунулись в экзометрню, было чудовищной, дикой ошибкой"... Я
понятно говорю?
- Понятно. - сказал Кратов. - Спасибо, доктор Торрент.
- Чтоб я пропал! - воскликнул тог. - Ушам не верю! Меня впервые
назвали "доктором", а за окном - ни снега, ни града, ни урагана паршивого...
- Дождался, маленький, - усмехнулась Рашида.
- И что же вам понятно, коллега? - полюбопытствовал Спирин.
- А то, что нападения эти не случайны. Что ЭМ-звери - никакие не
звери.
- Кто же? - испытующе спросил Спирин.
- Не знаю. Они действуют по своим правилам. Пытаются обращаться с
нами, как умеют. Возможно, они просто хотят привлечь наше внимание. Но мыто
интерпретируем все происходящее иначе. Мы видим, что на наши корабли
кто-то регулярно нападает. Нас хотят запугать. С нами не желают
договариваться. И нас очень хотят выставить из экзометрии.
- Почему? - налегал Спирин.
- Потому что для нас это - способ передвижения, а для них - родной
дом. И они не хотят, чтобы незваные гости следили в чистых комнатах
грязной обувью. Так что нет Хаосу дела до нашей Галактики, и вообще
никакой это не Хаос...
- Хаос, - нахмурилась Рашида. - Изначальное зияние, породившее
Землю, Преисподнюю, Мрак, и Любовь... Что ты имел в виду?
- Пустяки, условное обозначение...
- Но ты рассуждаешь так, будто в болезненном бреде, что тебе
наговорил Стас, есть какой-то смысл! Будто кто-то пытался использовать его
как... как скорохода с письмом!...
- Хорош скороход! - хмыкнул Кратов. - Двадцать лет добирался, и все
лесом да болотом... Рашуля, мы здесь уже битый час фантазируем и сочиняем,
исходя из дерзкого допущения, будто кто-то нам что-то стремится сообщить!
- И в меру своей наивности пытаемся это сообщение прочесть, -
присовокупил Спирин.
- Вот для чего я и надеюсь на ментограмму ертауловского мозга, -
сказал Кратов. - Не портретами ЭМ-зверинца он перегружен, а этим самым
письмом. И тот бред, что он выдает все эти годы, лишь отдельные фразы,
вразнобой выхваченные из текста.
- Возможно, возможно, - сказал Спирин. - Это очень объясняет все,
что произошло с тахамауками с "Азмасфоха".
- Стаса они сделали почтальоном, - горько промолвил Кратов. - Против
его воли. Сумку через плечо, ногу на гравискейт, и - айда.. Но тогда при
чем здесь я? Зачем они меня-то сделали "меченым атомом"?!
- Вы все при чем, - сказал Спирин. - Это было не простое письмо. Это
было "длинное сообщение". И вы, все четверо, его приняли.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Блудные братья IV
1.
Ступать по ребристым плитам проспекта Буканеров и не ощущать
мерзопакостного хлюпанья, не испытывать отвратительной сырости в обуви и в
одежде - было ощущением невыразимо приятным. Этим вечером дождь в погодном
расписании не значился. По высокому тропическому небу, подсвеченные закатом
и рано взошедшей Цыганкой, бродили случайные облачка-пелеринки. Над
горизонтом метались плотные столбы пульсирующего света - не то местный
природный феномен, сродни земному "зеленому лучу", не то отблески какогото
чрезвычайно отдаленного веселья посреди океана В прохладном воздухе
разлито было обычное вечернее безумие
- Удивительно, - сказал Кратов - Сколько времени мы с тобой знакомы?
- Не поверю в твою забывчивость, - Идменк приподняла тонкую дужку
брови, слегка нарушив ее идеальное начертание - Это какой-то намек?
- Вовсе нет. На что бы я вдруг стал тебе намекать? Если мне что-то
от тебя понадобится, я назову это своим именем...
- Дождливая ночь с четырнадцатого на пятнадцатое ессуана. Почти
сорок дней тому назад.
- Так вот: я не припоминаю, чтобы когда-то бродил здесь с тобой
средь бела дня. Скажу больше: я и без тебя ни разу этого не делал. А что,
на Эльдорадо бывает белый день?
- Бывает, - ответила Идменк. - Но он неинтересен. Он - лишь
скука перед наступлением тьмы, когда все и начинается. В этом городе
живут "совы".
- А есть другие города, где живут "жаворонки"?
- Конечно. Например, пляжи Южной Нирритии. Там не бывает дождей.
Солнце заходит на четыре часа. Море всегда спокойно и ласково. Но если ты
хочешь сломать себе шею, отправляйся в бухту Ифритов. Там гуляют
десятиметровые волны.
- Хочу в бухту Ифритов. А не могли бы мы отправиться туда прямо
сейчас?
- Ты же понимаешь, что это невозможно. Кратов натянуто засмеялся.
- Понимаю, - сказал он. - Ты удрала от мужа. А я - от важных
обязанностей. Благо у нас вот уже скоро месяц, как ничего не происходит. А
у вас?
- У нас ничего не происходит никогда.
- Тебя даже не колотят?
- Я не даю повода. Кратов страшно засопел.
- Сейчас мы дадим повод, - сказал он невнятно и, согнувшись почти
пополам, нашел под черным капюшоном и черной же полумаской упругие
прохладные губы...
"Это меня бы нужно колотить, - подумал он блаженно. - Как шаманский
бубен. Чтобы хоть немного привести в чувство! Тем более, что лично я ни в
какое чувство приходить вовсе не желаю. Кроме того, разумеется,
единственного чувства, что живет во мне прямо сейчас. Раньше-то меня хотя
бы на ринге как-то колошматили. А после того, как я стал "журавлиным
наездником" первой ступени, впредь не положено мне вступать в единоборства
с непосвященными, так что, братцы, некому больше на этой планете мне вправить
мозги на место..."
Идменк вдруг хихикнула.
- Наверное, нас принимают за маленькую дочь с очень большим отцом, -
сказала она немного задохнувшимся голосом. - Видишь, оборачиваются.
- Не вижу. Плевать мне на них, пусть думают что хотят. Я тысячу лет
не гулял по вечернему городу с женщиной. - Кратов помолчал, вспоминая. - И
бог весть сколько ни с кем не целовался.
- Ни одна кошка не знает, на что только ты тратишь время.
- У вас на Яльифре кошки - тоже священные животные? - удивился
Кратов.
- У нас нет кошек. В домах мы держим зверьков, которые называются
кнекулф. Они покрыты разноцветными перышками, обожают, когда им щекочут
живот, и умеют предсказывать подземные толчки. Для нас, живущих в толще
гор, это очень важно. Мои слова - всего лишь заимствованная идиома. С
кошками я познакомилась на Эльдорадо. Это было приятное знакомство.
- А были и неприятные?
Сиреневые глаза под полумаской иронически блеснули.
- Не надейся, что ты у меня первый...
- Твоя откровенность порой ставит меня в тупик.
- Земные женщины скрытны?
- Хха! - воскликнул Кратов, неуклюже пытаясь подражать эхайнской
интонации. - Земная женщина - очень особенный зверек. Куда там кнекулфам и
кошкам... "Сосуд греха", как с затаенным восхищением называли их древние.
Целомудренная скрытность в них соседствует с невероятным, обескураживающим
бесстыдством. И неизвестно, что нам, мужчинам, больше по сердцу.
- Не надейся, что женщины-юфманги иные. Кратов вздохнул.
- Все женщины, во всех мирах, во всей Галактике, будь они покрыты
чешуей или перьями... будь они о шести руках и десяти глазах нежнейшего
фиалкового оттенка... все они одинаковы.
- О! - с притворным восхищением воскликнула Ид-менк. - Твой опыт не
сравнить с моим...
Кратов почувствовал, что его сердце сейчас взорвется в груди, как
дождавшаяся своего часа бомба. Тысячу лет он не гулял с женщиной по
вечернему городу... равно как и по дневному, и по утреннему. Тысячу лет он
не умирал от накатывавшей волны нежности - такой же громадной и
всесокрушающей, как и в никогда не виданной бухте Ифритов. Тысячу лет его
душа не разрывалась пополам от счастья сиюминутного обладания и боли
неизбежной утраты. "Господи, - подумал он, сжимая зубы, чтобы не застонать
в голос. - Я не хочу терять эту женщину. Я не верю, что ты есть, и я знаю,
что тебя нет. Но если я и здесь кругом не прав... не отнимай ее у меня,
оставь ее мне насовсем!..."
- Что ты? - спросила Идменк, прижимая его ослабевшую руку к своей
вечно холодной щеке.
- Мы... - Ему понадобилось усилие, чтобы совладать с перехваченным
горлом. - Мы можем что-то сделать... чтобы не расстаться?
- Я думаю над этим, - сказала она спокойно. - А ты?
"Снежная Королева... Нежная Королева..."
Не ответив, Кратов легко поднял ее на руки, - и впрямь, как ребенка.
Прижал к себе - Идменк тихонько ойкнула и притихла. Какое-то время он
молча пес ее, прислушиваясь к частому биению двух сердец, к ее дыханию
возле своего уха. Рука ее, не по-человечески прохладная и все же живая,
обнимала его за шею. "Нежная Королева..." - повторял он мысленно.
- Ты понесешь меня через весь город? - шепотом спросила Идменк.
- Нет, - сказал Кратов. - Только до "Бель Эпок". Или до "ХилтонСтар".
Это уж тебе решать, докуда мне тебя сегодня нести.
- Ты устанешь... - Ее хрустальный голосок наполнился едва
сдерживаемым смехом. - И будешь бесполезен.
- Ты даже не знаешь, какой я сильный.
- Знаю. Ты ужасно сильный. Ты ирурэг, зеленокожее руконогое
чудовище из наших мифов. Как ты избил бедного Африканского Носорога!
Наверное, тебе следовало бы навестить его в клинике...
- Мы оба можем навестить его, - усмехнулся Кратов. - Обычно он
пьет пиво под тираннозавром, у виава... Зайдем?
- Нет, - с неожиданным гневом сказала Идменк. - И опусти меня на
землю. Немедленно!
- Прости, я забыл, - пробормотал Кратов в смущении.
- Ты не забыл!
- Я глупо пошутил.
- Не просто глупо! - Идменк попыталась высвободиться. - А злобно и
жестоко!
- Разве я злой и жестокий? - кротко спросил Кратов. - Я только
кажусь таким. На самом деле я только большой, сильный и глупый. Как нрурэг.
- Нрурэги и глупые, и злые! Они уносят маленьких детей и едят их!
- Я не стану тебя есть. Я стану тебя любить...
- Нрурэги тоже глумятся над девушками!
За препирательствами они миновали сначала огромный и довольно
уродливый в сопоставлении с оригиналом объемный портрет Озмы ("Последние
концерты в Тритое! Следующая остановка - Тайкун! Спешите, спешите,
спешите!"), а затем сине-крапчатого призрачного тираннозавра, настойчиво
зазывавшего посетителей в виавскую забегаловку. Брыкание Идменк сразу же
ослабло, сведясь к оскорбительному шепоту на ухо и ощутимым щипкам куда
попало. По мере удаления от одного резвящегося фантома к другому -
драконьей башке над китайским рестораном, обидность оскорблений падала и
вскоре вовсе сошла на нет. Идменк прекратила щипаться и начала
капризничать. Она потребовала сладкого - и Кратов послушно поднес ее к
светящемуся окошку возле входа в ресторанный подвальчик, где несколько
растерянная пожилая китаянка, с навечно примороженной к лицу улыбкой,
подала им блюдо в форме листа лотоса с шариками в лепестках магнолии.
Идменк потребовала, чтобы он поставил ее на ноги, - Кратов, не переставая
ворчать, что он сильный и ни капельки не устал, подчинился. В поле зрения
сиреневых глаз угодил Дремлющий над своим столиком проскопист Вижу
Насквозь и они безотлагательно устремились туда. При виде клиента
бритоголовый джинн-фантом вскинулся и со знанием дела исполнил танец
живота (при этом на пузе возникали приветственные лозунги на всех
официально признаваемых на Эльдорадо языках).
- Вы знаете, куда стремитесь? - печально осведомился Вижу Насквозь,
очень похожий на сильно уменьшенную и порядком изношенную копию джинна.
- Знаем, - сказал Кратов. - Мы стремимся облегчить свой кошелек и
отягчить ваш.
- Это само собой разумеется, - покивал проскопист. - Но так ли вы
хотите знать свое будущее? Едва только сюда, - он ткнул коротким волосатым
пальцемв золотое блюдо перед собой, - лягут ваши монеты, обратного пути
не будет. Не лучше ли жить в томительном неведении? Что за радость знать
ответы на незаданные вопросы? В чем смысл поприща, которое приведет в
никуда?
- Я согласен, - промолвил Кратов. - Никакого смысла в том нет. Вы
правы, нам не следовало вас отвлекать своим праздным любопытством.
Идменк больно ущипнула его за локоть.
- И в то же время, - продолжал Вижу Насквозь, - будущее не
существует, пока оно не наступит. Мы рисуем его кистью намерений, но
строим из кирпичей поступков. Предупрежденный - защищен...
- И с этим я тоже согласен, - сказал Кратов, бросая на блюдо две
монеты пятиэнектового достоинства (с таким дикарским овеществлением
эквивалента своих трудов он впервые столкнулся именно здесь).
Вижу Насквозь смежил веки и опустил голову. В его руке невесть как
очутился матово-черный шар, по которому бегали серебристые искорки. Идменк
стиснула кратовскую ладонь и, кажется, даже перестала дышать. Джинн унял
свои телодвижения и, раззявив клыкастую пасть, навис над столиком...
Проскопист развел руки - шар чудесным образом повис между ними, трепеща и
выпуская языки золотистого пламени. Изнутри него стремительно выплывали
разноцветные символы неведомого алфавита. Кратов открыл рот, чтобы
спросить, какой в них резон, если Вижу Насквозь даже на них не смотрит, но
Идменк чувствительно толкнула его в бок.
Проскопист открыл глаза. Шар мягко упал в подставленную ладонь.
- И все же... - начал Кратов.
- Эта игрушка ни при чем, - сказал Вижу Насквозь. - Она для того
лишь, чтобы отвлекать внимание клиента и не мешать мне сосредоточиться.
Это я вижу насквозь, а не каменная безделушка.
- И что же вы увидели? - с насмешливым интересом спросил Кратов.
- Вы вечный странник, - вздохнул проскопист. - Вы забыли, где ваш
дом. Никто и нигде вас не ждет. У вас нет друзей, нет женщины, нет детей.
Перекати-поле... вырванный с корнем сорняк... И то, что вы уже три месяца
дважды в день проходите по Буканерам мимо меня, ничего не значит. Скоро
ветер судьбы сорвет вас и унесет прочь.
- Скоро? - усомнился Кратов. - Когда же?
- Возможно, даже сегодня.
- Не думаю, - Кратов принужденно засмеялся. - У меня иные виды на
этот вечер.
- Много лет вы будете скитаться по звездам и мирам, - вещал Вижу
Насквозь. - И когда вам покажется, что таков ваш извечный жребий, все
закончится. Все закончится мгновенно и внезапно. Вы даже не сразу поймете,
что все закончилось... Это будет как стена, как тупик. И вселенная
застынет в потрясенном молчании вместе с вами.
- Я не ожидал такого масштабного прогноза, - признался Кратов. -Я
рассчитывал на самое ближнее будущее.
- Такие прогнозы не имеют смысла. Три минуты назад я мог бы точно
предсказать вам, что вы будете стоять у этого столика и слушать мои слова.
- Это и я мог бы!
- В том-то и суть...
- Теперь обо мне, - нетерпеливо вмешалась Идменк.
Вижу Насквозь скользнул непроницаемым взглядом по ее лицу, укрытому
полумаской, по хрупкой фигурке, окутанной черным плащом... Затем, поджав
губы, нашарил в блюде одну монетку и не глядя кинул Кратову - тот рефлекторным
движением поймал ее на лету в щепоть.
- Чго это значит? - сердито спросил Кратов, перекатывая монетку
между пальцев.
- Время закончилось, - сказал проскопист.
- Какое время?!
Помедлив, Вижу Насквозь ответил:
- Положим, мое время, - и стал убирать столик.
Кратов пожал плечами и, обернувшись к Идменк, хотел было сказать
нечто язвительное по поводу местных шарлатанов и мазуриков. И вдруг
ощутил, что ее рука, и без того холодная, сделалась совершенно ледяной и
дрожит мелкой дрожью.
- Что ты? - спросил он. - Тебе холодно?
- Мне страшно, - шепнула Идменк. - Уйдем отсюда. Ко мне. Нет, к
тебе...
... Лишь к полуночи ему удалось немного отогреть ее, окоченевшую и
напуганную, и разогнать неясные страхи. А когда она, оттаяв и ослабев,
уснула у него на плече, последовал экстренный, совсем не к месту и совсем
некстати, вызов по браслету.
- Костя, - сказал Носов (такое обращение в его устах звучало
неожиданно и потому особенно пугающе). - Беда пришла. Костя. Мы упустили
их из наблюдения... Они похитили Озму.
- Я сейчас буду у вас, - сказал Кратов.
Он осторожно убрал руку - Идменк не проснулась, только скорчила
легкую гримаску неудовольствия. "Зачем я им нужен? Чем я помогу им... этим
спесивым профессионалам? Сейчас Носов скажет, что ситуация находится под
контролем, эхайны взяты во флажки, как волки, и с минуты на минуту их
внезапно и нечувствительно обездвижат. Без ущерба для них самих, а самое
важное - для Озмы. И я верну руку туда, где ей самое место..."
- Нет не ко мне, - быстро проговорил Носов. - К Конраду.
Кратов спрыгнул из кабины гравитра на мостовую, и тотчас же от стены
отделилась черная, плоская, как из бумаги вырезанная тень. "Эрик!" -
окликнул он. Но это был не Эрик, потому что тень проплыла несколько шагов
сама по себе и снова слилась со стеной...
- Я здесь, - негромко сказали у него за спиной.
Носов стоял возле гравитра, с непокрытой головой, жалкий и
нахохленный, похожий на выброшенную с теплого насеста в ночь домашнюю
курицу.
- А это кто? - глупо спросил Кратов, отчетливо сознавая всю
неуместность вопроса.
- А... - Носов неопределенно махнул рукой.
- Вы их засекли?
- Нет, - злобно сказал Носов. - Они оказались по меньшей мере не
глупее нас... Нужно было следить не за ними, а за Озмой. Нужно было ее
всю, с головы до ног, увешать маяками. Нужно было...
- ...не считать их умными идиотами, - прервал его Кратов. - Что вы
намерены делать с Конрадом?
- Отрезать ему яйца, - огрызнулся Носов. - Не все сразу, а по
одному, да не просто отрезать, а нашинковать! Коли он с Лихлэбром на
связи, то наверняка знает, где у них посадочная площадка.
- Если они намерены без промедления улететь...
- А что им еще тут делать?! Вящего ущерба нанести они уже не в
состоянии. Ну разве что взорвать Магистрат - хотя половина Тритон скажет
им за это искреннее "спасибо"...
- Погодите, Эрик... У Озмы есть личный браслет?
- Конечно, есть, и мы с этим работаем. - Носов помолчал, тоскливо
глядя на светящиеся окна офиса Конрада. - Пока без большого успеха.
- Я не слишком-то верю в то, что эхайны посвящали Конрада в самые
тонкости операции, - сказал Кратов. - К чему им это?
- Я тоже не верю. Но, как вы сами же говорили, нужно сделать честную
попытку. У нас пока больше не за что зацепиться.
- Хорошо, - сказал Кратов. - Раз уж вы меня выдернули из дома...
Дайте мне десять минут.
- Опять?! - застонал Носов. - Вовсе я не за этим вас выдернул!
- Так зачем же?
- Из-за вашего статуса в комиссии! Не Блукхоопа же мне тащить сюда,
в его подстаканнике! Не Грозоездника, который ни черта не смыслит в делах
человеческих! Не старика Агбайаби!...
- А где Бруно?
- Сидит в Магистрате, где ж ему быть. Координирует поиски...
- Противно все это, - сморщился Кратов. - Я даже не очень
представляю, что ему сказать.
- Вы снова все испортите! - зашипел Носов.
- Вряд ли дела пойдут хуже, чем есть.
- Это верно... Вот что: ничего вы ему не говорите. Он сам поведет
разговор. Вы же знаете Конрада, он любитель поговорить...
- Я-то знаю, - сумрачно сказал Кратов. - Я только не знал, что и вы
это знаете.
- Запомните: десять минут, и ни секундой больше! - шепотом рявкнул
Носов и легонько пихнул его к массивной двери из тускло-золотистого
металла, усеянной мелкой дождевой пылью.
Краешком глаза Кратов успел заметить, что черные тени возле стены -
их было не меньше пяти! - все же имеют некоторый обьем, что заставляло
усомниться в их трансцедентальности. Мысленно сосчитав до десяти, чтобы
унять дыхание и привести в порядок лицо, он распахнул дверь - наверху
зазвенели колокольцы, крутая лестница в ковровом покрытии озарилась
теплым, успокаивающим светом. Пространство перед Кратовым ощутимо загустело,
словно бы не желая пропускать- да так оно и было, потому что негромкий женский
голос задушевно сообщил: "Этим вечером магистр Конрад, к его глубочайшему
сожалению, не принимает..." - "Передайте магистру, что это Кратов". После
недолгой
заминки тот же голос, понизившись до полного ннтима, проронил: "Магистр
Конрад вас примет", и незримая вязкая преграда рассеялась.
3.
- Что у нас болит на этот раз? - спросил Конрад.
- Как обычно, - сказал Кратов, привычно откидываясь в кресле. - Все,
что имею. А более всего - душа.
- Могу порекомендовать отличный массаж и для этого органа, -
ухмыльнулся Конрад. - Сам-то я, увы, не специалист. А вот есть такой Бус
Ван Страатен, он держит лавочку на Буканерах, с двенадцатиногим спрутом,
да вы и видали, должно быть. И еще лучше, на вашей Земле, на Окинаве, есть
такой Текнки Такарада...
- Вы все друг дружку знаете?
- Мы - один цех. Как и во всех профессиях. Что вас удивляет?
Галактика большая, но если кто-то добился потрясающих результатов в вашем
бизнесе, неужели вы об этом не узнаете? И не попытаетесь что-то у него
позаимствовать, чему-то научиться? Ну-ка, перевернитесь на живот...
Кресло поползло книзу, превращаясь в кушетку.
- Вид у вас и впрямь нездоровый, - мурлыкал Конрад, оглаживая его
спину. - Но такое ощущение, что намедни никто вас мягким о твердое не
колотил...
- Твердым о твердое - было, - сказал Кратов. - Сначала один
здоровенный тип приложил меня в голову. Хочется надеяться, что кулаком. А
уж после я, самостоятельно, все той же головой - о каменный пол.
- Голова у нас крепкая, - приговаривал Конрад. - Керамитовая...
- Чугунная, - поправил Кратов. - Лолита утверждает, что чугунная.
- Что еще за траханная Лолита... - привычно возмутился было Конрад.
И умолк.
В этот момент Кратову более всего хотелось бы видеть выражение глаз
Конрада. Впрочем, застывшие и моментально увлажнившиеся ладони тоже
говорили о многом.
- Там ничего нет, Конни, - сказал Кратов. - "Жучок" с меня давно
сняли.
- Какой "жучок"? - безразличным голосом спросил Конрад.
- Маленькую такую штучку, что вы своими волшебными руками скрытно
вогнали мне под кожу. Чтобы быть в курсе наших заповедных бесед.
Медиатранслятор, как назвал его Эрик Носов.
- Эрик Носов, - задумчиво произнес Конрад. - Эрик... шипоносный наш
ящер...
Эмоциональный фон Конрада стремительно менял свою окраску и
спектральную насыщенность. Сейчас его мысли можно было читать, как если бы
они были начертаны "на извести стены чертога царского"'.
Кратов просто перекатился по лежбищу и, ссыпавшись на пол, мягко
приземлился на четвереньки, а уж затем вскочил и на всякий случай принял
самую непринужденную боевую стойку. Большой нужды в этом не было.
Промахнувшись с первой попытки своими золотыми пальчиками, что могли убить
так же легко, как и исцелить, Конрад обмяк. Он застыл в нелепой позе,
уперев ладони в пустую кушетку, понурив голову и тяжко дыша. В эмо-фоне у
него царил полный разброд.
- Кто же вы, Кратов? - спросил он невнятно. - Плей-бой, искатель
острых ощущений? Цирковой гладиатор? Если да - черт ли вас занес в такую
ученую компанию? Или, может быть, вы - Джеймс Бонд? Все это время я
не мог понять... Вы знаете, кто такой Джеймс Бонд?
- Знаю, - сказал Кратов. - А вы знаете, что они взяли Озму в
заложницы?
- Нет, - выдохнул Конрад, хотя мысленно возопил: "Да! Да! Да-а! "
- Зачем они сделали это?...
- Не знаю...
Книга а пророка Даниила, глава 5.
- Конни, - сказал Кратов. - Там, внизу, рыщет бешеный Эрик Носов, и
поэтому ваши дела очень плохи. У меня было ровно десять минут, чтобы
уговорить вас сотрудничать с нами. Уже прошло пять, а то и больше. Потом
уговоры закончатся, и на какое-то время для вас перестанут существовать
права личности. Носов просто достанет из вас все нужные сведения, как из
бабушкиного сундука. Я не хочу этого. Мне отвратительны все эти игры. Я
все время пытаюсь их остановить, и у меня ни черта не выходит... Я не
хочу, чтобы мы воевали с эхайнами. Но если они повредят Озме, никого уже
не удержать. Вы что, всерьез думаете, что если стрясется эта беда, эхайны
уплатят вам обещанную мзду? Платить будет просто некому ! Какие бы они ни
были воины, у них нет ни единого шанса против нас.
- Я знаю, - сказал Конрад. - Я знаю ответы на все ваши вопросы. Но
не могу отвечать...
- Конни, вы в безвыходном положении. И я не играю в хорошего
дознавателя перед приходом плохого. Я вообще ни во что не играю. Мне
просто нужно освободить Озму, и это все. Пускай сами эхайны катятся
подальше. Мы даже выделим им корабль, если у них не окажется своего. Хотя
я в это не верю... В любом случае вы не получите ничего, что было вам
обещано. Ни так, им эдак... Поймите это наконец! - Кратов с досадой ударил
кулаком в ладонь. - Дьявол, я хочу вас перекупить! Что они вам обещали? На
что вы, великий мастер своего дела, состоятельный даже по земным меркам
человек, купились и клюнули? Быть может, и мы сможем дать вам это?
- Планету, - прошептал Конрад. Лицо его сделалось серым, как у
покойника, и сам он походил на покойника, кабы не дергающиеся губы и капли
холодного пота на лбу. - Эту планету - в безраздельное пользование...
- Вам - Эльдорадо?! - Кратов не сдержался и захохотал. - На кой
хрен? Конни, что вы станете делать с этим миром? Зачем вам планета! Вы
умеете ею управлять? Вы хотите забивать голову всяким хламом, вроде
графика продуктовых поставок, водоснабжения засушливых районов и осушения
часто затопляемых, очистки улиц и сточных канав? Или вы думаете, что вам
позволено будет возлежать на ложе подле бассейна, а нагие красотки будут
щекотать вам пятки?! Это сейчас вы можете купить себе бассейн и красоток... да
вы уже и купили... А когда в вашей власти окажется огромный мир, вы сойдете с
ума от ответственности, от бремени забот и полной невозможности их решить! - Он
покачал головой. - Впрочем, я знаю, как эхайны могли бы исполнить свое
обязательство. Они
сожгли бы Эльдорадо дотла, убили бы всех его жителей до единого, включая
ваших красоток и даже кошек, а в живых оставили бы лишь вас. И преподнесли
бы этот обугленный шар вам в награду... Конрад молча плакал.
- Я не могу обещать вам планету, - сказал Кратов. - Я вообще ничего
не могу вам обещать, потому что вы сами не знаете чего хотите. Вам просто
наскучила размеренная, сытая, спокойная жизнь зрелого мужчины, и вы решили
поиграть в казаки-разбойники. В Джеймса, мать его, Бонда, в Мату Хари...
тоже мне, баба-яга в тылу врага... Вы думали, что и они играют. А они
использовали вас, как болванчика, чтобы захватить Озму. Конни, неужели
Озма для вас ничего не значит?!
Кратов поглядел на свой браслет.
- Все, - сказал он. - Десять минут истекли. Носов уже поднимается
сюда.
- Хорошо, - сказал Конрад. - По крайней мере, вы со мной
разговаривали. А это приятнее, чем когда тебя, не церемонясь, привяжут к
креслу и начнут ментоскопирование... Их посадочная площадка - в пятидесяти
километрах от Дуговой магистрали. - Он говорил во все нарастающем темпе,
словно боялся не успеть. - Берег моря. Голое, гиблое место, даже птицы
туда не летают. Местные называют его Пляж Лемуров. Сборный пункт - дом с
восьмискатной крышей в квартале Чернокрылой Птицы, это пригород Тритон. Но
там они уже не покажутся, если Озма в их руках...
- Вам плохо? - встревожился Кратов.
- Мне ужасно плохо... - выдавил Конрад. - Клянусь четырехцветной
кошкой...
Лицо его из серого буквально на глазах становилось исси-ня-багровым,
рука поползла к горлу. Конрад присел на краешек кушетки, что с готовностью вновь
обернулась креслом. Закашлявшись, откинулся на спинку. Из остатка сил просипел:
- Запомните: они не хотят Озме ничего...
Кратову показалось, что внутри головы Конрада вдруг взорвалась бомба.
Ему даже послышался звук разрыва... Конрад качнулся вперед, неуклюже
дернул руками и, словно переломившись пополам, свесился через подлокотник.
Изо рта, из ушей, из-под судорожно сомкнутых век текла густая черная
кровь.
4.
Дверь распахнулась, в помещение ворвался Носов, с ним несколько
человек в искажающих очертания фигуры плащах-фантомах (мокрые от дождевых
капель и вполне обычные лица в лишенных объема и отчетливых контуров
капюшонах выглядели довольно странно).
- Я это знал! - вскричал Носов. - Чего было ждать?! Если вы взялись
за дело, то лишь с тем, чтобы все развалить и порушить!...
- Тише, - сказал Кратов. - Что вы орете... при покойнике?
Его колотило, как в лихорадке, ноги подкашивались. И нестерпимо ныло
сердце.
- Это я его убил? - спросил он.
Один из подручных Носова без церемоний, словно кукле, запрокинул
Конраду голову, приподнял веки и заглянул в затекшие кровью глазницы.
- Разрыв мозга, - усмехнувшись, сообщил он.
- Это я его убил? - повторил вопрос Кратов.
- Подите к черту! - рявкнул Носов. - Его убили эхайны.
- Он умер у меня на глазах, - сказал Кратов. - Я не успел ему
помочь. Я только спросил...
- Успокойтесь, - потребовал Носов. - Вы не виноваты. Скорее, можно
винить меня: следовало предусмотреть такое развитие событий. Но он знал,
что обречен. И мог бы вам сказать об этом. Тогда никто бы не умер.
- Он все выложил, - проговорил Кратов, не имея сил оторвать взгляд
от тела, застывшего в неестественно перековерканной позе. - Квартал
Чернокрылой Птицы...
- Это мы знаем, - перебил его Носов.
- Пляж Лемуров...
- А вот это - нет! - Носов щелкнул пальцами, люди-призраки обратили
к нему лица. - Всех - туда, - распорядился он. - Накрыть полем, чтобы ни
одна душа, живая и мертвая, не могла ворохнуться. Не нападать, в
переговоры не вступать. Ждать меня.
- Не пойму, что с ним стряслось, - промолвил Кратов. - Он умер на
моих глазах.
- Эхайны запрограммировали его на самоуничтожение, - сказал Носов.
- "Это значит, что они владеют ментокоррекцией не хуже нас. И умеют
использовать ее не только на себе, но и на людях. Такие программы
называются "шат-ап". Они абсолютно безопасны, пока вы не сболтнете
лишнего, не употребите вслух какое-нибудь ключевое слово. А иначе они
запускают вразнос ваш обмен веществ, пробуждают какой-нибудь латентный
вирус, усиливают кровяное давление... да мало ли как можно разрушить
человека изнутри. Должно быть, вы убедили Конрада преступить некий запрет.
Жаль, это был очень хороший мастер... - Он с тревогой посмотрел на
Кратова. - Константин, вам плохо?
- Мне ужасно плохо... - пробормотал Кратов. И вдруг осознал, что
именно эти слова были сказаны Конрадом за мгновение до кончины. От этого
ему стало еще хуже.
- А как мне, по-вашему, должно быть?! - рявкнул он со злостью.
Чтобы никто не видел его жалкого состояния, Кратов поспешно отошел к
окну, уставился влажными глазами в промозглую ночную тьму.
Ему хотелось бросить все и вернуться в номер. Запереться в кабинете,
выпить стакан водки, вспомнить, как нормальные люди плачут, и от души
разрыдаться. Потом растормошить Идменк, схватить ее подмышку и улететь с
этой проклятой планеты прочь... на Сфазис... или домой, на Землю, к маме
под крылышко. Куда угодно, лишь бы подальше от всех этих кошмаров. И
отвратительна была даже сама мысль о том, что никуда он не улетит, а
пробудет здесь ровно столько, сколько потребуется, чтобы все кошмары
прекратились раз и навсегда. Чтобы Озма, целая и невредимая, продолжала
творить свои колдовские действа где и когда захочет. Чтобы эхайны оставили
мирную Галактику в покое. Чтобы Идменк отважилась наконец и сбежала с ним
от нареченного супруга. Чтобы никто больше не умирал такой нелепой,
никчемной и страшной смертью.
- Его можно было спасти? - медленно спросил он.
- Да, - сказал Носов. Поразмыслив, добавил: - Теоретически. Но на это
ушло бы много времени. Нам все равно пришлось бы выбирать между ним и
Озмой.
- Ненавижу выбирать, - процедил Кратов сквозь зубы.
- Война - всегда выбор... - Играя бровями в унисон своим мыслям,
Носов двинулся к выходу. - Я лечу на Пляж Лемуров, брать этих субчиков, -
сказал он через плечо. - Желаете присутствовать?
- Желаю, - сказал Кратов. - Но вначале мне нужно поговорить с одной
рыбой.
- Поговорить - с рыбой?! - удивился Носов. - Ах, да...
5.
Двухметровое перламутровое яйцо бесшумно парило под неярким
светильником. В переднем окошке трепетала бледная пелерина, манипуляторы
покойно сложены по бокам.
- Простите, что нарушил ваш покой... - начал Кратов.
- Пустяки, - сказал Блукхооп. - Отдых в вашем понимании нам не
требуется. Мы отдыхаем, лишь приобщившись к вечности. Вы понимаете, о чем я?
- Надеюсь, что да.
- Так же, как и я понимаю вас. Заблуждение, что я как ксенопсихолог
сосредоточил свой профессиональный интерес исключительно на эхайнах. Люди
мне так же любопытны, как... образец для сравнения.
- Тогда вы должны угадать мой следующий вопрос...
- Это нетрудно. Вы хотите, чтобы я поделился с вами той информацией
об эхайнах, которая известна только нашей расе, и никому больше во всей
Галактике.
Кратов молча кивнул. У него не оставалось больше сил, и он опустился
на пол там, где стоял.
- Такой исключительной информации не существует, - сказал Блукхооп с
отчетливо прослеживаемой иронией. - О том, что знаем мы, знает еще по
меньшей мере одна раса. Во всяком случае, сведения должны быть погребены
где-то в ее анналах, и при желании они могут быть извлечены и
воспроизведены. И, конечно же, знают тектоны. Потому что тектоны знают
все.
- Вы не назовете мне эту расу, - полувопросительно вымолвил Кратов.
- Нет, не назову. Замечу лишь, что это древняя и уважаемая галактическая
культура, в пору своей зрелости много и шумно экспериментировавшая с
перспективными биологическими видами в самых различных уголках мироздания.
Достигнув же возраста мудрости, многих своих деяний она устыдилась и
постаралась умалить ущерб там, где он был нанесен, и... как это говорится
у людей... замести следы там, где все обошлось благополучно. Между прочим,
эти смелые опыты с "искусственным вразумлением" послужили причиной
возникновения в современной ксенологии самых блестящих и фантастических
теорий. Возьмем, к примеру, вашу теорию "галактического изогенеза",
которую выдвигает доктор Анд-ре Ван Дамм...
- Церус 1 - их дело? - мрачно осведомился Кратов.
- Нет. Есть принципиальное отличие между их экспериментами и тем,
что вы встретили на Церусе 1. Они никогда никого не принуждали быть
разумным. Они лишь стремились подобрать каждому подающему надежды виду
оптимальную среду обитания. Или, например, сохранить альтернативу: вид,
обреченный на вымирание в условиях межвидовой конкуренции, эвакуировать со
своей неласковой к нему материнской планеты и дать ему реальный шанс в
иных сходных условиях...
- Хорошо, - не слишком деликатно прервал медлительные рассуждения
ихтиоморфа Кратов. - С каким из этих вариантов мы имеем дело?
- Разумеется, со вторым, - сказал Блукхооп. - Это был очень давний и
масштабный эксперимент. Он ставил своей целью разъединение, сохранение и
независимое развитие трех конкурирующих рас. К чести экспериментаторов
отмечу, что они ограничились лишь первой его фазой, выведя из-под удара
две угасающие ветви одного эволюционного дерева, а затем предоставили их
самим себе. Что должно, по моему рассуждению, уберечь все три
самостоятельно выросшие галактические цивилизации от комплекса
неполноценности.
- Одна из этих рас дала начало Эхайнору, - нетерпеливо сказал
Кратов. - Это секрет полишинеля. А кем же стали две другие?
- Хорошо, что вы сидите на полу, - насмешливо промолвил Блукхооп. -
Есть надежда избежать ушибов, когда свалитесь от изумления.
6.
Сдва не опрокинувшись на бок от сильного порыва ветра, гравитр
плюхнулся на четыре лапы и намертво присосался к голому сырому камню.
Кратов выскочил из еще ходившей ходуном кабины и, натягивая на голову
капюшон, оскальзываясь, побежал к стоявшим возле тяжелых многоместных
машин людям. Он сразу же озяб и промок. Свое имя Пляж Лемуров оправдывал
полностью. Подразумевались, конечно же, не симпатичные недообезьянки из
земных лесов, а лемуры в классическом, древнеримском понимании, то есть -
неприкаянные души, что не обрели посмертного успокоения по причине
сотворенных при жизни злодеяний. Только непокойным мертвецам и могла
прийти фантазия -использовать эту дыру как пляж и принимать здесь ванны из
призрачного света трех эльдорадских лун.
- Где они? - спросил Кратов, сразу отыскав глазами Носова.
Тот, как всегда, ладный и подтянутый, не испытывавший видимых
неудобств, стоял в тени изъеденной солеными брызгами скалы и через
распахнутою дверь следил на светившимся в глубине кабины экраном. Он молча
ткнул пальцем куда-то в расщелину между камней. Кратов немедленно сунулся
к ней, но сразу же уперся в широкую спину одного из носов-ских "фантомов".
- Не спешите, - сказал Носов. - Еще успеете полюбоваться. Через пять
минут у нас будут переговоры.
- Переговоры?! - Кратов не поверил своим ушам. - Да вы, оказывается,
не только бряцать фограторами горазды!
- Мы горазды в очень многих вещах, - уклончиво сказал Носов -
Пойдете со мной? Кратов прищурился.
- Вы шутите, - произнес он недоверчиво. - Не боитесь, что все
испорчу?
- Не боюсь. Вы слывете очень благоразумным человеком, в критические
моменты. А сейчас самый критический момент. По крайней мере, в моей жизни.
- Так, - сказал Кратов, собираясь с мыслями. - Что они хотят?
- Чтобы мы убрали поле. Иначе начнут убивать заложников. Кроме самой
Озмы, у них в руках еще четыре человека из ее охраны. Обычная тактика
террористов...
- Они хотя бы намекнули, зачем им Озма?
- Намекнули! - ощерился Носов. - Так намекнули, что у меня до сих
пор кулаки чешутся. Они сказали, что она им нужна.
- И все?!
- И все.
Носов посмотрел на экран.
- Пошли, - сказал он коротко.
Отстранил "фантома" и протиснулся в расщелину. За ним двинулся
незнакомый Кратову человек, очень худой и длинный, похожий на
жюльверновского Паганеля, в широкополой соломенной шляпе (что вполне
соответствовала образу, но вступала в вопиющее противоречие с погодой),
только без очков и подзорной трубы. Потоптавшись на месте, Кратов сунулся
следом и едва не застрял. Когда он, суетясь и шепотом бранясь,
высвободился, то обнаружил, что замыкает процессию учитель Рмтакр "Упавшее
Перо" Рмтаппин, великий знаток боевого искусства "журавлиных наездников".
Как он здесь оказался и зачем, оставалось только гадать.
Корабль эхайнов, обычной для Галактики блюдцеобразной формы,
имеющий для недальних перелетов размеры, то есть не более двадцати
метров в диаметре, лежал на естественной площадке, со всех сторон укрытой
от волн, ветра и чужих взглядов тесно сбившимися скалами. С воздуха его
было не разглядеть благодаря мимикрирующему защитному покрытию. Аппарат
как аппарат, чуть поменьше типового "корморана"... Надо полагать, пятерым
заложникам и громоздкого телосложения эхайнам, числом никак не менее, в
кабине приходилось сидеть друг на дружке.
Едва только делегация с Носовым во главе приблизилась к кораблю на
расстояние брошенного камня, как в борту его вскрылся люк. Появились трое
эхайнов, все двухметроворостые, невероятно широкоплечие и не по сезону легко
одетые в каких-то легкомысленных цветных шортах и безрукавках, очевидно - чтобы
продемонстрировать свою телесную мощь и презрение к непогоде. Двое держали
в мускулистых загорелых лапах какие-то сложные и ощутимо тяжелые агрегаты
из матово-черного металла. Третий, напротив, в руках ничего существенного
не имел, за исключением шутовской тросточки. И это был граф Лихлэбр.
- Ты смелый, - проскрежетал он, обращаясь к Носову. - Удивляет. Убил
бы одной рукой.
- Может быть, - сказал Носов, невольно изъясняясь в той же экономной
манере, которая у эхайна наверняка была обусловлена малым словарным
запасом. - Но не ты. Ты умрешь первым.
- Хха! - воскликнул эхайн, и Кратов уловил в его эмоциональном фоне
слабую тень одобрения. - Это, - граф не оборачиваясь показал на агрегаты у
своих спутников, - оружие. Высокая энергия. Я умру. Но не один.
- Умрут все эхайны, - согласился Носов. И с отчетливо читаемой
угрозой повторил: - Все.
- Женщины, - неприятно усмехнулся одними губами Лихлэбр. - Дети.
Старики. А?
- Все, - подтвердил Носов.
- Не верю, - качнул головой эхайн. - Вы мягкие. Вы не можете, как
мы.
- Ты не увидишь, - сказал Носов. - Может быть - я не увижу. Но они
умрут. И - хватит об этом.
- Хха! - снова гаркнул Лихлэбр, но на сей раз с раздражением. - Мы
решаем. У нас то, что вам нужно.
- Вы не решаете, - возразил Носов. - Вы отдаете то, что нам нужно.
Мы вас отпускаем. И это все.
Желтые глаза эхайна скользнули по лицам стоявших молча людей.
- Ты смелый, - проскрипел Лихлэбр. - Почему не один? Кто они?
Нескладный тип, деликатно кашлянув, выступил вперед и снял шляпу.
- Филипп Лагранж, - представился он, коротко поклонившись, и сразу
же вернул шляпу на прежнее место. От него исходило удушливое ощущение с
великим трудом сдерживаемого страха. Если эхайн умел воспринимать эмо-фон
(а отчего бы ему не уметь?), то мог бы наслаждаться произведенным
впечатлением. - Я член Магистрата города Тритоя, континентальной столицы
Эльдорадо. Я обязан присутствовать на переговорах по своему
административному статусу. Магистрат уполномочил меня предоставить вам
гарантии неприкосновенности и свободы передвижения, если заложники будут
освобождены. В моем лице вольная планета Эльдорадо предлагает вам дружбу и
гостеприимство на любой срок, какой вы сочтете для себя приемлемым...
Эхайн выставил перед собой трость (Лагранж осекся на полуслове и
невольно попятился) и надменно объявил:
- Мы свободны. Мы ходим, где хотим. И берем то, что нам нужно. Ты? -
Он смотрел на Рмтакра, как обычно, наглухо упакованного в свою серую
хламиду, потемневшую от влаги.
- Ты мне интересен, - кротко ответил тот. - Мы уже забыли, как это
выглядит.
- Где твое лицо? - рявкнул эхайн.
Рмтакр "Упавшее Перо" Рмтаппин слегка приоткинул капюшон. Призрачный
свет Сомнамбулы отразился в черных блюдцах его нечеловеческих глаз. Лицо
графа Лихлэбра напряглось, едва не утратив всегдашнюю спесивую гримасу.
Низкий лоб собрался в складки, словно эхайн что-то мучительно припоминал.
И эти воспоминания были ему крайне неприятны.
- Вы с ними, - сказал он с укоризной.
- Да, - удостоверил Рмтакр. - И давно.
- Это было ошибкой.
- Это был правильный выбор.
Лихлэбр усмехнулся, но не столь уверенно, как раньше. Его взгляд
остановился на Кратове.
- Зверь-Казак, - промолвил эхайн.
- Ттард Лихлэбр, - сказал Кратов.
И ужасной силы ударом швырнул его на мокрые камни.
7.
...! - вырвалось у Носова.
Он быстро переводил взгляд то на зловещие черные агрегаты эхайнов,
нацеленные на людей, то на скалистые склоны, где наверняка таились его
сотоварищи с такими же опасными игрушками.
Член Магистрата Лагранж пискнул что-то неразборчивое, схватил свою
замечательную шляпу, сорвал с головы и, прижимая ее к груди, бросился
бежать. Учитель Рмтакр "Упавшее Перо" Рмтаппин молча выдвинулся на его
место, в его бесформенной фигуре читалось громадное напряжение.
Лихлэбр грузно возился в грязи, мотая головой со слипшимися в
сосульки волосами. Ему с трудом удалось принять сидячее положение и
укрепиться так, не заваливаясь на бок. Неверным движением он вскинул над
головой ладонь (эхайны немедленно опустили оружие), а затем плавно и
бережно поднес ее к затылку.
- Драд-шхирси, - раздельно выругался он.
- Иофс уэгхр кх элпешт, - ответил Кратов. - Долг любит
возвращаться.
До графа, наконец, дошло, что с ним ведут диалог на его родном языке.
- Драд-шхирси эршхирси драд, - пробормотал он изумленно. - Ты боец.
Это твоя работа. Я видел. Но ты говоришь... как эхайн!
Кратов быстро переглянулся с Носовым. По бледному лицу того мелькнула
тень торжествующей ухмылки. Благодаря медиатранслятору Конрад мог знать
Интерлюдия. Земля
- И сразу застегнись, - сказал Сидящий Бык, набрасывая ему на плечи
просторную мохнатую шубу с капюшоном. - Тридцать пять ниже нуля - это не
шутка для монголоида.
- Я русский, - проворчал Кратов, но подчинился.
Ему казалось, что высеченные космически холодным ветром слезы
замерзают на щеках, сопровождая хрустом его слова.
Сам же человек-2 был одет в легкомысленную кожаную курточку с меховым
воротником, поношенные джинсы и вязаную шапочку с помпоном. На сей раз он
обзавелся обычным европейским лицом с немного стертыми, незапоминающимися
чертами. Глядя на него, уже не возникало ощущения, будто стоишь перед
зеркалом.
- Как ты думаешь, он захочет со мной разговаривать? - спросил
Кратов.
- Он очень любознательный человек, - уклончиво ответил Сидящий Бык.
- Чем же я могу быть для него интересен?
- Хотя бы тем, что ты - один из немногих ныне живущих, кто испытал
на себе его прибор. Испытал и...
- И что?
- И не захотел еще.
- Это было нетрудно, - сказал Кратов. - Мне не понравилось быть
машиной.
- Были такие, кому понравилось.
- И что же с ними стало?
- Почти все они умерли неестественной смертью. Еще полсотни шагов
спустя Сидящий Бык вне всякой связи с предыдущим сказал:
- Тебе привет от Бубба.
- Бубб передает мне привет? - изумившись, переспросил Кратов.
- Буквально, разумеется, нет, - поправился человек-2. - Но он
вспоминал о тебе часто и с большим пиететом. Поскольку моя специализация -
ксенология, то какое-то время местом моей работы был Церус I с его
урсиноидами. Как представляется, в конце концов Бубб проникся ко мне
доверием. Он даже посвятил мне прелестный стишок:
Лишь тебя увижу - Взять хочу здоровый дрын, С силой врезать меж
рогов. Только не достать мне дрын, И подняться лень...
- Как ты думаешь, он понял, что ты - это не я?
- В каком смысле? - сдержанно удивился Сидящий Бык. Потом кивнул: -
А, ты имеешь в виду - понял ли он, что я не человек...
- Значит, ты работал с урсиноидами уже не под моей личиной?
- Ну, разумеется. Ординарному ксенологу маскироваться под мэтра
некорректно.
- Это я - то мэтр?!
- А то кто же? - фыркнул Сидящий Бык. - Я работал в одном из своих
стандартных обличий. Примерно в таком, как сейчас.
- Стало быть, у тебя несколько лиц. Отчего же ты - Сидящий Бык, а не
Янус?
- Янус был всего лишь двулик. Здесь я его превосхожу.
- Ты помнишь хотя бы то лицо, которое увидел в зеркале сразу после
рождения?
- Естественно. Я увидел то же лицо, что ты видишь сейчас. Для меня
оно стало чем-то вроде белого фрака, надеваемого по особо торжественным
случаям. Например, по случаю встречи старинного друга.
- Такая честь! - ввернул Кратов.
- В повседневной жизни я ношу другое лицо. Скажем так: более
соответствующее стереотипам человеческого восприятия, возникающим при
звуках моего имени.
- Смуглая кожа, мощные скулы, - сказал Кратов. - Крупный нос,
понятное дело - орлиный. Жесткие черные пряди до плеч. Иногда увязанные в
косичку.
- Как видно, ты имел дело с индейцами, - пробурчал Сидящий Бык.
- Среди моих друзей есть и подлинные индейцы.
- Я отличаюсь от подлинных тем, что не увязываю волосы в косичку, а
заплетаю. И не в одну, а в несколько. Все, как на старинных картинках. -
Похоже, человек-2 снова шутил. Но полной уверенности в том не было. -
Возвращаясь же к Буббу... Нет, он ничего не заподозрил. Его звериное чутье
здесь спасовало. Если он и впрямь хотел огреть меня дрыном, то лишь затем,
чтобы я не вязался к нему с глупыми вопросами в минуты размышлений о
вечности
- Браво! - сказал Кратов. - Наконец-то у Бубба появилось время для
медитации!
- Урсиноиды довольно неплохо живут. После того, как по Церусу
прокатился огненный вал по имени "Кратов", они стали господствующим видом
на всей. Хаффии. - Не видя реакции, Сидящий Бык счел необходимым пояснить:
- Хаф-фия - это такой континент.
- В честь- первооткрывателей с Хаффы, - задумчиво поддакнул Кратов.
- Вот именно... Бубб не выделял меня среди прочих ксенологов. Его
доверительный диапазон применительно к людской расе оказался шире, чем это
бывает у самих людей. Те выделяют нас быстро и практически безошибочно.
- Ну, среди людей тоже встречаются странные экземпляры, - хохотнул
Кратов. - К примеру, доктор Артур Клер-монт, начальник миссии на планете
Пирош-Ас, принципиально удаляет всякую растительность с головы и лица,
никогда не улыбается и строит фразы в соответствии с правилами
"демосфенова канона".
- Что такое "демосфенов канон"?
- Не знаю. По-моему, он сам это и выдумал. Удручающая картина...
- Этот ваш доктор Клермонт - просто выпендрюжник, - заявил Сидящий
Бык.
- Где ты подцепил это слово?! - ахнул Кратов.
- У тебя, разумеется, - спокойно ответил человек-2. - При первой
встрече ты произвел на меня убийственное впечатление... хотя и извинился. В ходе
второй встречи ты на моих глазах выпил почти ведро "Карлсберга" и существенно
обогатил мой запас русских идиом.
- На то был повод, - Кратов смущенно засмеялся.
- В отличие от человека, который выпендривается, то есть - эпатирует
окружающих своим нарочитым, неестественным поведением, мы изначально и
ненатужно ведем себя иначе. Мы другие, поэтому для нас то, что вы
называете емким словом "выпендреж", вполне органично.
- Да, я заметил: курточка, штанишки - все по погоде... Почему мы
идем пешком?
- Потому что здесь нельзя летать. А точнее - снижаться до десяти
километров; следовательно, гравитры, с их нормальным пятикилометровым
потолком, отпадают. Сразу за стоянкой начинается запретная зона. Есть,
конечно, оленьи упряжки, но...
- Олени простудились? - сочувственно предположил Кратов.
- Просто я решил, что тебе захочется прогуляться по снежку.
- Ну, разумеется...
- Видишь эти корпуса? Это лаборатории ментального программирования.
Не те цеха и поточные линии, которые ты можешь увидеть на любой ферме по
производству биотехнов. Здесь ведутся уникальные разработки. Здесь делают
человеческий мозг. Двенадцать лет назад здесь построили мой мозг.
- Тебе двенадцать лет?! - поразился Кратов.
- А ты полагал, что я окажусь твоим ровесником? - пожал плечами
Сидящий Бык. - По вашим меркам я подросток-несмышленыш. Но я никогда не
был ни младенцем, ни подростком. Я помню себя практически с момента
рождения. - Он коротко улыбнулся. - Да и рождения как такового не было.
- Могу я задать совершенно бестактный вопрос?
- А у тебя получится?
- Забавно, - сказал Кратов. - Недавно в том же самом сомневался один
чрезвычайно развитый подросток лет четырнадцати. Дело было на детском
острове под названием Ферма. Там разводят животных...
- Знаю, - кивнул Сидящий Бык. - Ну, и какой же бестактный вопрос ты
хотел задать чрезвычайно крупному подростку лет двенадцати?
- Как долго ты рассчитываешь прожить?
- Это не бестактный вопрос, - заметил Сидящий Бык. - Скорее
риторический. Мы не умираем. В нашей функциональной программе смерть не
предусмотрена. Речь идет, разумеется, о биологической смерти.
- Но это тело не сделано из вечных материалов! К тому же, ты не
слишком бережно с ним обращаешься...
- Должно быть, я не слишком корректно выразился. В этих корпусах
создали не мой мозг, а мою личность. А уж потом подыскали ей временный
носитель в виде мозга и временное тело. Моя личность бессмертна. Если мозг и
тело выйдут из строя, их можно будет заменить.
- Заменить... понятно.
- Не печалься, - сказал Сидящий Бык. - Твоя личность тоже
бессмертна. Личность как информационное наполнение мозговых клеток. Просто
для тебя еще не создана технология замены мозга и тела. Но над этим
работают. Это главная задача. Собственно, мы появились лишь как побочный
продукт при решении главной задачи.
- Надеюсь, у тебя нет на этот счет комплексов?
- У меня вообще нет комплексов.
Они стояли перед белой двухстворчатой дверью без ручек и надписей.
Сидящий Бык стянул с руки перчатку, подышал на ладонь и прижал к
промороженному металлу. Створки бесшумно разошлись, оттуда выкатился клуб
плотного пара, который показался Кратову горячим.
- Мы пришли, - сказал человек-2. - Отнесись к нему с уважением. Что
бы ты ни думал о его рациогене - сейчас он работает над твоим бессмертием.
- Рациоген тоже был побочным продуктом? - не удержался от шпильки
Кратов.
- Полагаю, да, - без тени смущения ответил Сидящий Бык. - Кому нужен
всемогущий разум, который умрет?
- Антропоид, кавказская раса, мужской пол, гипертрофированная
мускулатура... Не думаю, что вы мне интересны, - сварливо сказал Морлок.
- Вы удивитесь, но это взаимно, - поклонился Кратов.
- За каким же чертом вы явились?!
- Если наш разговор пойдет в том же ключе - то считайте, что лишь
затем, чтобы вы это знали.
Морлок нахмурился и с полминуты старательно жевал губами, что-то для
себя решая. Потом сказал:
- У меня для вас десять минут. Считайте это данью любезности. Не
выпроваживать же человека, который тащился через весь мир, сам не зная
зачем!... Надеюсь, вам достанет рассудка использовать их с пользой:
Доктор Теренс Морлок стоял вполоборота, глядя куда-то мимо всего и
всех, утолкав руки в карманы крахмально-белого комбинезона. Его пушистая,
как у цыпленка, нежно-розовая макушка находилась примерно на уровне
кратовского плеча. Кабы не брюзгливые интонации да пренебрежительное
выражение лица, он бы вполне мог сойти за Сайта-Клауса. Тем более что
лютовавший за стенами лаборатории мороз к тому располагал. Однако
рождественских подарков явно не ожидалось.
- Тогда сразу к делу, - сказал Кратов. - Я хочу найти и вернуть
рациоген.
Седые брови совершили сложное волнообразное движение, а складки в
уголках рта сделались еще горше.
- Рациоген, - наконец промолвил Морлок. Он внезапно развернулся на
пятках и двинулся куда-то вглубь лаборатории, между тонкостенных
резервуаров в форме шаров из зеркального металла с хрустальными
иллюминаторами. Кратову ничего не оставалось, как следовать за ним. -
Хм... Который именно?
- Тот, что в свое время не попал на базу "Антарес".
- Я не знаю ни про какую базу "Антарес", - отчеканил Морлок.
Сидевшая возле приборов крупная, коротко стриженая Девушка молча
встала - ее лицо с обыкновенными, слегка стертыми чертами ничего не
выражало, только взгляд больших серых глаз зацепил Кратова вскользь, - и быстро
ушла. Морлок рассеянно посмотрел ей вслед, как будто проводил глазами пляшущую
на свету пылинку.
- Возможно, - сказал Кратов. - Возможно, и не знаете. Это тот
рациоген, который в 125 году был отправлен со Старой Базы, но по
назначению доставлен не был.
Морлок снова хмыкнул.
- Дело давнее, - сказал Кратов. - Никто уже не потащит вас на правеж
в комиссию Академии Человека. Никто не отлучит от любимого дела. Все давно
закончилось и почти забыто. А я - всего лишь частное лицо кавказской
расы...
- Я слишком стар, чтобы бояться этих курьезных комиссий. Когда-то
они посчитали, будто мы в чем-то виновны. Они наивно полагали, что нас
можно убедить. Как можно в чем-то переубедить человека с убеждениями?!
Разумеется, мы не приняли их доводов. Тогда они просто закрыли тему...
Прошло столько лет, а я все еще уверен в своей правоте.
"На Пазура он похож, вот на кого! - неожиданно понял Кратов. - Кто бы
мог подумать!... Должно быть, отбор в ряды "Уязвленных", как обозначал их
Дитрих Гросс, шел по признакам кислой физиономии и общей ядовитости
речей!"
- Вы думаете, мне нужен этот рациоген? - продолжая Морлок. - Эта
древняя, морально устаревшая конструкция с архаичными, вероятно -
наполовину распавшимися нейронными- связями и программами? Этот
биоэлектронный монстр?! Мы никогда не называли его "рациоген" - этот
термин придумали в Академии Человека. Мы называли его просто Прибор...
Если бы у меня были силы, были живы Тун Лу и Строппиана, была бы жива наша
школа... какой бы Прибор мы сейчас могли отковать! Галактика бы
содрогнулась! Я не имею в виду, что представляемое вами химерическое
сообщество вдруг затряслось бы в ужасе - мне нет до него никакого дела.
Пошатнулись бы основы мироздания. Потому что впервые интеллектуальная мощь
стала бы материальной силой. Впервые и на наших глазах возникли бы новые
объективные законы природы, с которыми пришлось бы считаться прежним
законам.
- Я не собираюсь предлагать вам этот рациоген.
- Тогда чего же вы от меня ждете?
- Я лишь хочу знать, способен ли он выполнить ту работу, для которой
я намерен вытащить его из небытия.
- Прибор, юноша, способен выполнить любую работу, - высокомерно
произнес Морлок. - Если ему потребуется материальное взаимодействие с
окружающей средой - он подыщет себе эффекторы. Как вариант, это могут быть
антропоиды кавказской расы... Полагаю, вы не пожелаете солить в нем
капусту или понудить его решать транспортные задачи - что с позиций
заключенного в нем потенциала одно и то же?
- Три человека, находясь в том самом рейсе, против своей воли стали
носителями "длинного сообщения". Четвертым был навигатор Пазур, ваш
единомышленник - если вам о чем-то говорит это имя.
- Не говорит.
- Он умер несколько лет назад, и та часть "длинного сообщения", что
досталась ему, навеки утрачена. Так что речь идет лишь о троих, чье
мозговое вещество перегружено чуждой и недоступной для обработки и анализа
информацией. Очевидно, сообщение распределилось неравномерно. Что
выразилось для его носителей в последствиях разной тяжести, от
психического расстройства до почти полного отсутствия неприятных
отклонений.
- Вещие сны? - отрывисто спросил Морлок. - Материализация образов из
подсознания? Проскопия?
- Да, да...
- Вы - один из троих?
- Тот, кому досталось меньше всех.
- Так вы - тот самый молодой человек, которому выпало счастье
общаться с Прибором. С моим Прибором...
Кратов едва удержался, чтобы не добавить: "И не только с вашим".
- Разве вам не нравится предвидеть ход событий? - с иронией
полюбопытствовал Морлок.
- Иногда это меня забавляет! - оскалился Кратов.
- Должно быть, в тот момент вы были счастливы. Вы испытали реальное
всемогущество, почти божественную власть над самим собой и окружающим
миром. Не так ли?
- Я всего лишь ощущал себя машиной...
- Неправда, это не могло быть так!
- ...и как машина я был счастлив.
- Но потом связь разорвалась, и ваш человеческий менталитет
продиктовал вам негативные оценки пережитых ощущений.
- Да, мне не полюбилось быть машиной.
- Медиатор... тот, кто подключил вас к Прибору, допустил ошибку.
Впрочем, скорее всего, он был недостачно компетентен. Монстр... Ему не
следовало разрывать эту связь. Вы могли бы навсегда сохранить свою
интеллектуальную мощь. Медиатор запустил не ту программу.
- Программу запускал я, а он лишь отдавал распоряжения.
- Там была сенсорная панель. Центральный сенсор, красный с белой
точкой, инициация связи "Прибор-мозг". Вам следовало бы перед этим набрать
код главной программы, ввести ключевое слово...
- Прошу вас, доктор Морлок!
- Вы все еще боитесь соблазнов, юноша, - захихикал тот. - И
правильно боитесь. Потому что однажды вам может показаться, что лишь
Прибор способен помочь в безвыходной ситуации. Хорошо, я промолчу. Это
ключевое слово знали только двое! Тун Лу уже умер. А я - буду молчать.
Хотя - я уже употреблял это слово в нашей беседе по меньшей мере дважды.
- Не дождетесь, я не стану лихорадочно просеивать все сказанное
сквозь сито, чтобы выловить вашу наживку...
"Да нет, - прибавил Кратов мысленно, - конечно же, стану!"
- Ладно, что вы хотите от Прибора? - спросил Морлок. - Чтобы он
разгрузил ваши бедные мозги от "длинного сообщения"? Он на это способен.
Что бы ни внушали вам господа из Академии Человека, ничто не справится с
ментальным программированием лучше Прибора. В конце концов, то, что до
неконтролируемой дефекации перепугало этих фарисействующих чистоплюев, -
искусственная инициация нейронных программ или, пользуясь общепринятой
малограмотной терминологией, "наведенная разумность" - лишь одна из его функций.
Признаю - любопытная, но не доминирующая, вскрывшаяся спонтанно, как побочный
продукт... - Казалось, Морлок оправдывался перед кем-то, кто, наверное, о нем и
думать позабыл и, быть может, давно исчез. Как видно, он и сам поймал себя на
этом, потому что остановился на полуслове, часто заморгал и зачем-то вытер рот
рукавом
комбинезона. После короткой паузы он продолжал вещать, вкладывая в каждое
слово огромный заряд сарказма: - Для Прибора кора больших полушарий -
всего лишь расчерченный лист бумаги - даже не слишком просторный! - в
каждой клеточке которого можно что-то написать, что-то стереть, а что-то и
прибрать к рукам... Методика прежняя: вы подключаетесь к Прибору и лично
сканируете собственный мозг в поисках латентной информации. Можете просто
избавиться от нее. Можете выгрузить в память Прибора, преобразовать к
любому из традиционных способов хранения данных - для тех, что возникли за
четыре последних десятилетия, потребуется конвертирование, - и подвергнуть
анализу. Вы можете все, что только придет вам в голову. Вы снова
почувствуете себя всесильным...
- Подите к черту, доктор Морлок! Тот желчно захихикал.
- Вы доставите Прибор на Землю? - спросил он, резко оборвав смешок.
- Нет. Скорее всего - на одну из труднодоступных и малонаселенных
планет, из числа недавно открытых. Или на один из законсервированных
космических стационаров. Подальше от соблазнов.
- Вы не позволите мне его увидеть? Кратов отрицательно покачал
головой.
- Это все равно, что не позволять Шекспиру ставить в "Глобусе"
собственные пьесы, - кривя губы, заметил Морлок, - запретить Леонардо
любоваться "Джокондой"...
- Согласитесь, что рациоген - не "Джоконда".
- Видите этот уродливый агрегат? Скоро мы научимся переносить в его
память человеческую личность со всем ее уникальным опытом, с
воспоминаниями и амбициями... а затем помещать в новое тело, созданное по
технологии управляемого антропогенеза... и тогда человек наконец станет
биологически бессмертным. А бессмертному рано или поздно понадобится
другой мозг. Более дружественный к собственному хозяину, со всеми его
незадействованными резервами. Как бы вы ни трепыхались, что бы ни
выдумывали - вам никуда не деться от всемогущества...
Кратов уже уходил.
- Если у вас что-то не заладится, если вам нужен будет совет, если
вы в чем-то засомневаетесь! - крикнул ему вслед Морлок. - Найдите меня, я
буду ждать, я помогу. За одну лишь возможность снова его увидеть... Только
увидеть - я старый, я могу умереть, и тогда вам никто уже не поможет!
Сидящий Бык ждал его на стоянке, сидя подле гравитра прямо на снегу в
позе лотоса с прикрытыми глазами. Инфернальный ветер хлестал его по лицу,
не в силах ничего поделать с этим айсбергом самодостаточности.
Кратов тронул его за плечо, втайне опасаясь, что тот повалится набок,
как промороженная чурка. Но все обошлось. Сидящий Бык разлепил смороженные
ресницы.
- Как протекала встреча? - спросил он
- Прекрасно. - буркнул Кратов. - Ты не хочешь говорить об этом?
- Морлок сам тебе все расскажет, если сочтет необходимым.
- Уверяю тебя, он сочтет.
- Я и не сомневаюсь... - Кратов поежился и вдруг сказал с
ожесточением: - Как я посмотрю, все, чем вы озаботили Галактику - сплошные
побочные продукты. Не хочу даже думать, как нам всем станет весело, когда
на свет явится ваш "опус магна"!
- Ну, ты, по крайней мере, будешь доволен, - мягко возразил Сидящий
Бык.
- Ха! Я уже дрожу - не то от сладостных предчувствий, не то от этой
чертовой вечной мерзлоты!
- Баффинова Земля - не место для слабаков. Поэтому нам редко докучают
праздными визитами. И еще мы сильно экономим на криогенных установках...
Речь шла о рациогене?
- Ты не менее своего творца любознателен, брат мой...
- Хочу вернуть тебе то, что ты забыл в нашу первую встречу. Твой
маленький амулет.
Сидящий Бык разжал ладонь. Брелок, черный деревянный дракончик с
планеты Финрволинауэркаф.
- Ты уверен, что тебе больше не понадобится удача? - спросил Кратов.
- А ты? - усмехнулся человек-2.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Блудные братья V
1.
От эхайна, истуканом застывшего между кресел с оружием в волосатых
лапах, тянуло холодом и сыростью. Тем не менее он и не думал сменить
насквозь промокший пляжный наряд на что-то сухое и более приличествующее
моменту. Кратов, которого начинало морозить - наркотик прекращал свое
действие, - несколько раз пытался обратиться к стражу с самыми невинными
вопросами на эхайнском языке: долго ли еще лететь, да нельзя ли включить
подогрев, да - с плохо скрытой издевкой - не найдется ли горячего кофе.
Бесполезно. С тем же успехом можно было обращаться к статуе, например,
"Устремленного в небо" Отто Кристенсена (единственный раз в жизни Кратова
приглашали позировать для скульптурной композиции, почти два десятка лет
назад, вместе с Рашидой и Стасом Ертауловым, и все трое почетным жребием
пренебрегли, в результате чего великий мастер в огорчении взял в модели
какого-то совершенно циклопических статей атлета, очень собой довольного и
самодостаточного, ни в какое небо особенно не стремящегося, а озабоченного
лишь соразмерным напряжением собственных мышц)... Экайн вел себя так,
словно в помещении он был один, а поставлен был охранять два пустых кресла
да овальный экран, затянутый пепельной мглой.
Мелко стуча зубами, Кратов попробовал заговорить с Озмой - эффект
был приблизительно тот же. Озма была погружена в личные переживания, на
внешние раздражители реагируя слабо. На все вопросы отвечала коротко и
невнятно: "Нон ликвет". Что в переводе с новолата, магиогского диалекта
латыни, с вкраплениями итальянского языка и астролинга (новолатом Кратов
владел весьма поверхностно, то есть гораздо хуже, нежели, скажем,
эхайнским), могло означать либо "Сама не знаю", либо "Не понимаю, что вам
от меня нужно". После пятой или шестой попытки Кратова завязать беседу,
утомленно смеженные веки вдруг распахнулись, оттуда полыхнуло чистой
силой, а в голосе проскользнули металлические нотки: "Налиме турбаре -
оставьте меня в покое!"
Пожав плечами, Кратов откинулся на спинку кресла. Самовнушением
постарался расслабить сведенные судорогами мышцы. В голове блуждал еще
наркотический туман, однако же, к мыслям возвращалась некоторая ясность...
И чем дальше он оценивал сложившуюся ситуацию, тем отчетливее понимал, что
влип в одну из самык гнусных передряг за всю свою жизнь.
Все складывалось отвратительнейшим образом. Все кругом было плохо.
Озму они не уберегли. Эхайны пожелали ее похитить - и похитили. А
исполнив задуманное, спокойно улетели домой с награбленным. На Эльдорадо
же остались трупы Конрада и четверых безымянных охранников.
Попытка Кратова пробудить в эхайнах любопытство к своей персоне, с
самого начала отдававшая гусарским авантюризмом, закончилась ничем. Ттард
Лихлэбр просто пополнил свой фонд заложников, чтобы при удобном случае
расстаться с наименее ценными.
А в холодном номере пансионата "Бель Эпок" осталась совсем одна
спящая Идменк.
Самое время в петлю головой...
Кратов покосился на эхайна. От того исходил нейтрально-агрессивный
эмоциональный фон. То есть нормальный для его нынешнего состояния: вы
ведете себя тихо - я вас не трогаю. Начнется буза - прикончу всех не
задумываясь. Большого напряжения в безмолвном страже не ощущалось.
Пожалуй, он был настроен излишне легкомысленно. Он недооценивал Кратова,
что было тому на руку. И можно было бы поиграть в какие-нибудь рискованные
военные игры, с хорошими шансами на успех... если бы не Озма.
В эмо-фоне маленькой женщины царили растерянность и страх.
Кратов осторожно тронул Озму за руку.
- Все будет хорошо, - сказал он негромко.
- Негатив, - пробормотала Озма. - Ничто не будет хорошо. Они убьют
нас.
- Нет логики. Зачем им нас похищать, чтобы просто убить?
- Есть логика! Они убьют нас не просто и не сразу. А я... еще не
готова умереть.
- К этому редко бывают готовы, - возразил Кратов.
- Ноли ме тангере... - зашипела было Озма. И осеклась. Взгляд ее
сделался оторопелым.
- Что, что с вами? - заволновался Кратов.
- Звук изменился, - сказала она.
- Какой звук?! Я ничего не... - Он вдруг понял. - И что же?
- Я слышу ровный звук, что исходит отовсюду, - с раздражением
пояснила Озма. - Слышу все время. Сейчас высота и тембр звука изменились.
Появились новые обертоны. Другая динамика. И все продолжает меняться.
- Это гравигенераторы, - сказал Кратов. - Они работают в новом
режиме. Мы вышли в субсвет и приближаемся к планете... У вас потрясающий
слух.
- Грация, - усмехнулась Озма. - Благодарю.
2.
Вошел ттард Лихлэбр в сопровождении одного из своих громил. Его
внешний вид разительно отличался от того, каким он предстал на Пляже
Лемуров. Никакого показного легкомыслия. На смену игривым шортам и
безрукавочке явились узкие бархатно-черные брюки с широкой желтой полосой
сбоку на манер лампасов, а также застегнутый под горло светло-кремовый
мундир с золотым шитьем. Узор на груди смахивал на раскидистое
генеалогическое древо и, возможно, таковым и являлся, если принять во
внимание титул его обладателя. На рукаве же имели место не то герб, не то
воинская эмблема. Поверх этих ландшафтов были пущены четыре плетеных шнурааксельбанта
с кисточками на концах, с нарочитой небрежностью заткнутых за
широкий кожаный пояс с какими-то петельками и крючочками. (При виде этого
петушиного декора взгляд Озмы осветился чистым любопытством, впрочем -
ненадолго; утонченная магиотка оценила убранство ттарда как безвкусицу и
не удержалась, дабы не состроить презрительную гримаску). На орлином носу
ттарда угнездилось несообразное с его дикарским обликом пенсне, в руке
зажата была уже знакомая тросточка. Сопровождавший его эхайн тоже не
выглядел босяком. Покрой его наряда в целом повторял облачение ттарда, но
брюки были того же цвета, что и мундир, без лампасов, золотых узоров не
присутствовало вовсе, эмблема на рукаве вышита была серебром, а два шнура
попросту болтались от плеча до пояса. Все это очень напоминало собой
земную военную форму времен глобальных вооруженных противостояний и вряд
ли было чем-то иным.
Ттард коротко и неразборчиво каркнул - страж дернул головой, как
испуганная птица, принял оружие на плечо и удалился. Должно быть,
переодеваться к параду. Затем Лихлэбр обратил свой взор на пленников.
- Вы находитесь на территории Светлой Руки Эхайнора, - проскрипел
он. - Ваши права личности ограничены. Распоряжения сопровожающих должны
выполняться неукоснительно. И не будет неприятностей.
Кратов отметил, что словарный запас ттарда значительно расширился.
Значит, на Эльдорадо он старательно пускал пыль в глаза оппонентам, корча
из себя косноязычного солдафона.
"Обезьяна в маске обезьяны..."
- Вы уже нарушили все мыслимые права личности, какие только
существуют в Галактике, - сказал Кратов. - Вы повинны в смерти пятерых
граждан Федерации. Вы обманом и насилием захватили нас и удерживаете здесь
против воли...
- Что касается вас, - прервал его Лихлэбр, - то вы здесь по своей
воле. И оставим эти препирательства до иных времен. Сейчас настала пора
покинуть корабль - что мы все и сделаем.
- Я просто хотел поставить вас в известность, что не намерен
мириться с таким положением вещей, - пожал плечами Кратов.
- Вы не убьете нас? - вдруг спросила Озма. Каменную физиономию
ттарда разрезала трещина спесивой улыбки.
- Вас - нет, - ответил он.
Он повернулся на каблуках и двинулся к выходу. Второй эхайн довольно
миролюбивым жестом - гостеприимно раскрытые ладони, а не какой-нибудь
грубый тычок в спину! - пригласил следовать за ним. Атмосфера явно
изменилась, о чем красноречиво свидетельствовали и отсутствие видимого
оружия, и эмо-фон конвоиров.
- Я же говорил, - шепнул Кратов на ухо Озме, поднимаясь из кресла.
Его качнуло - ноги были как ватные, не держали.
- Есть вещи хуже смерти, - упрямо возразила Озма.
- Глупости! Хуже смерти ничего не бывает...
Женщина не ответила. Ее рука быстрым, бездумным движением поправила
прическу. "Да все с ней в порядке, - мысленно отметил Кратов. - Она может
сколько угодно изображать из себя перепуганное дитя, но подсознательно уже
успокоилась. И скоро на нее можно будет полагаться в своих планах.
Осталось лишь выстроить эти самые чертовы планы..."
Они прошли через весь корабль, миновали тамбур и ступили на ребристую
пластину трапа.
Поначалу Кратову померещилось, будто он снова угодил на Пляж Лемуров.
Так же хлестал с черных ночных небес гадостный холодный ливень, так же
завывал промозглый ветер, а из-за скал, словно вырезанных из черной бумаги
и наклеенных на густо-пурпурный горизонт, долетал шум прибоя.
Но этот дождь, этот ветер... вся эта мерзкая непогодь несла чужие
запахи.
- Где мы? - спросил Кратов тревожно.
- В Эхайноре, - произнес ттард Лихлэбр. В его голосе легко читалась
ирония - в удивительном сочетании с гордостью и нежностью. Блудные братья.
3.
Посадочная площадка осветилась множеством прожекторов. В перекрестиях
лучей из темноты возникали массивные фигуры в плащах и широкополых шляпах.
Ттард не оборачиваясь поднял руку и взмахнул тросточкой - один из его
подручных набросил ему на плечи точно такой же плащ из матово-черного
хрустящего материала. Голову, впрочем, он оставил непокрытой.
Озма шла рядом с Кратовым, невольно теснясь к его локтю.
- Здесь плохо, - шептала она. - Ужасно. Холодно. Я хочу домой...
Кратов промолчал. Эти причитания были ему ножом острым по сердцу.
Если бы он сразу принял всерьез слова Носова... да и Понтефракта, кстати!
Если бы оценил всю угрозу, исходящую от непрошенных визитеров! Нужно было
окружить девочку тройным заслоном телохранителей. Да не этих ротозеев из
"секьюрити" Магистрата, а настоящих профессионалов. Буде такие сохранились
еще на Земле... Что мешало собрать самых лучших из лучших и приставить к
Озле, чтобы блюли ее неприкосновенность денно и нощно? А потом окружить их
самыми непробиваемыми динозаврами из людей-2? А во внешнее кольцо набрать
этих демонов с Тшарилха, что съели всех тамошних собак на методике
"журавлиных наездников"?! Уж эти-то в клочья разорвали бы всю эту наглую
гопу во главе с его хамским сиятельством...
Кратов осторожно обнял дрожащую Озму и привлек к себе. Удивительно,
но на сей раз она не сопротивлялась.
- Все обойдется, - сказал он. - Мы выберемся отсюда. И очень скоро.
"Потому что, как я очень надеюсь, Носов и его рекруты уже на
подлете", - прибавил он мысленно.
Широко расставив ноги, небрежно вертя тросточку между пальцев, ттард
Лихлэбр дожидался процессии встречающих.
Его мощная фигура, в тяжелых ниспадающих складках мокрого плаща,
походила на монумент какому-нибудь древнему королю - разбойнику и
головорезу. Шедший следом эхайн не оборачиваясь поднял растопыренную
ладонь, приказывая остановиться на почтительном расстоянии. Все
происходило в полном молчании, даже ветер приутих, и только дождь
равнодушно и деловито продолжал шуршать своими струями.
Прожектор, пройдя вскользь по группе встречавших, выхватил из темноты
их-лица. Обычные эхайнские лица, для человеческого глаза практически
неотличимые.
Однако Кратов сразу же уловил, как резко изменился строй мыслей
Лихлэбра.
Его встречали те, кого он не ждал. И не хотел бы видеть в момент
своего торжества.
"Это любопытно, - подумал Кратов. - Возможно, для кого-то это было бы
и открытием, но только не для меня. У меня чутье на интриги. Социум,
работающий на войну, немыслим без интриг. И весьма похоже, что ттард
учинил разбой на Эльдорадо именно в развитие какой-то собственной
политической игры. Но в период его отсутствия события развивались не по
его сценарию... Дьявол, я отдал бы все свои сбережения за то, чтобы
прочесть этот сценарий и понимать, что за персонажи мыкаются в настоящий
момент на сцене!"
Шедший впереди эхайн медленным движением снял шляпу - по тускло
отсвечивающему голому черепу забарабанили капли дождя. Поднял голову,
встретился взглядом с Лихлэбром...
На какое-то мгновение Кратову стало скучно.
Все это было с ним много раз. Еще ничего не произошло. Еще не сказано
было ни слова. А он уже видел, что встретились два врага. Что они по
меньшей мере полжизни ухлопали на то, чтобы насолить друг другу. Чтобы
подсидеть и сжить со свету своего драгоценного недруга. И по возможности
избавиться от него навсегда. Конечно, сейчас они станут расшаркиваться,
рассыпаться в любезностях, помавать шляпами - хотя чем намерен помавать
ттард, было не очень ясно... К такому поведению их обязывают этикет и
придворные условности. В Эхайноре, как ни странно, и то и другое имеется в
наличии. А затем оба запрутся в кабинетах, призовут самых приближенных
советников и соратников и начнут плести Ее величество Интригу. Строить
козни, чинить подвохи и каверзы. Гадить и пакостить. Мелко и по-крупному.
А он - снова пешка в чужой игре.
И Озма - тоже.
Все это было.
Охазгеон, пять лет тому назад. Поправка на развитой феодализм в
окружении варварских племен. Дворцовый заговор с привлечением жрецов
древнего культа Черной Гидры, а также чернокнижников и шаманов поплоше.
Сложная трехступенчатая интрига с целью заменить одну правящую династию на
другую. С обязательным расшаркиванием и помаханием шляпами. Впрочем, шляп
там тоже не было... Иными словами, обычная потасовка за власть. Началось с
закулисных маневров, а в итоге вылилось в ординарную Варфоломеевскую
ночь... она же Ночь длинных ножей (кстати, несколько означенных ножей
предназначались лично ему, но цели достиг лишь один).
Лутхеон, девять лет тому назад, не имеющий с предыдущим случаем почти
ничего общего, кроме созвучия имен и... тактики политической интриги. Три
месяца при дворе просвещенного правителя, демократа и гуманиста.
Удивительное мононациональное общество с позитивными идеалами и
религией. Один шаг до самостоятельного выхода в космос
и, как следствие, приобщения к ценностям Галактического Братства. И уже
под занавес миссии - шествие бог весть откуда выплывших голодных и
бесприютных к центру столицы, тройной заслон миротворцев в бронежилетах и
касках вокруг резиденции правительства, заложники с обеих сторон (так что
ему не привыкать к стесненным обстоятельствам), отданный "с болью в сердце
и слезами на глазах" приказ восстановить конституционный порядок силовыми
методами... хрустальный замок Мира и Благоденствия в одночасье оседает и
рушится с мерзким хрупаньем прогнившей древесины. Горящие дома, горящая
бронетехника на улицах столицы, нуклеарная бомбардировка провинций... во
имя спасения нации от гибельного раскола и самоистребления к власти
приходит тоталитарный режим. Сильная рука. Очень сильная. До сих пор
вспоминаются ее, цепкие пальцы на горле.
Рьюнхокен, Уанкаэ, Са-Одд-Уарайд.
Все было...
Но это эхайны. А значит - все иначе.
- Кьеллом Лгоумаа, третий ттард Лихлэбр, - проскрипел бритоголовый.
- Вы...
- Геакетт Кэкбур! - оборвал его тот. - Нас понимают.
- Понимают? Кто?! - поморщился бритоголовый геакетт (должность, в
табели о рангах административных должностей стоявшая чуть ниже супердиректора).
Презрительный взгляд уперся в пленников.
- Эти этлауки! - осведомился Кэкбур. - Удивительно. В вашем
положении думать о двух паршивых этлауках... - Он сделал небрежную отмашку
шляпой.
Его спутники, влажно шурша плащами, двинулись вперед...
Если бы он был один!
Подсечка одному охраннику, тому, что ближе - какой бы он ни был боец,
сейчас он не ожидал подвоха от ничтожного этлаука, поскольку все его
органы чувств накоротко замкнуты были на незримой дуэли двух патронов. Так
что грохнулся бы затылком о каменные плиты как миленький... Попутно
забрать оружие и встретить прикладом в челюсть другого, когда он прянет
наводить порядок. Приклад тяжелый, забранный в металл, значит - охранник
непременно выключится. Или по меньшей мере опешит... После - по
обстоятельствам. Например, предоставить сиятельному ттарду на собственном
опыте испытать, что ощущают заложники под оружейным дулом. Разумеется, с
поправкой на эхайнский менталитет и темперамент. То есть, для острастки
пальнуть в сторону бритоголового. Чтобы воочию убедились в серьезности
намерений...
Но он был не один.
Поэтому он продолжал стоять, как баран на бойне (кажется, именно там
во времена гастрономического варварства оканчивали свои дни бараны!), и
ждал, какие действия последу ют за словами.
4.
Ладонь уперлась во что-то мокрое, пронизывающее до костей застарелым
каменным холодом. Так и есть: каменный пол, залитый жидкой и отменно
вонючей дрянью. Не то для вящего унижения, не то из каких-то недоступных
человеческому разуму соображений гигиены... Кто-то из знакомых ксенологов
рассказывал нечто похожее про каких-то арахно-морфов. Кажется, это был
Дилайт, и кажется, дело было на Аэндоре, и самым почетным гостям для
отдыха там предлагалось изысканное ложе из жидкого паучьего дерьма. Здесь
ни о каком почете и речи не велось. "Вы находитесь на территории Светлой
Руки Эхайнора. Ваши права личности ограничены..." Еще бы: другая рука была
болезненно вывернута и прикована к такой же промозглой каменной стене
средневековой железной цепью. Ну добро, благодарим за гостеприимство и при
удобном случае расплатимся соразмерной монетой.
Кратов подобрал под себя ноги и наконец подыскал телу сколько-нибудь
удобное положение. В голове снова клубился туман, и это состояние
становилось для него уже привычным. Возможно, вскорости он научит свой
организм попросту не воспринимать местные наркотики всерьез... Он
находился внутри классического "каменного мешка", единственным источником
света в котором был тусклый и довольно грязный плафон в углу над столом, а
узкая, в ладонь шириной, щель под самыми сводами света практически не
давала и служила скорее средством естественной вентиляции. Если напрячь
слух, то можно было различить доносящийся оттуда слабый шорох Из чего
следовало, что над Эхайнором, вернее - этим его клочком, - все еще стояла
ночь и шел дождь. И очень хотелось надеяться, что это была все еще та
самая ночь, а не ночь неделю спустя...
У противоположной стены, такой же ноздреватой и сырой, размещено было
изящное, эфемерно хрупкое, словно бы целиком сотканное из золотого, паутинной
тонщины тростника, и уж никак с мрачным помещением не вязавшееся низенькое
сооружение на трогательно изогнутых ножках, в котором с большим трудом можно
было
опознать письменный столик, В одном углу столика располагался хрустальный
письменный прибор в форме аллегорической фигуры с факелом - пишущий
инструмент был воткнут фигуре едва ли не в задницу. А всю другую половину
этого произведения искусства (полагал ли Эрик Носов, что у эхайнов
существует рукодельное искусство?!) занимали отвратительно грубые черные
сапоги.
Сапоги принадлежали огромному белобрысому эхайну. Эхайн сидел за
столиком, совершенно земным манером закинув на него ноги, и что-то жевал.
Это придавало его зверской роже хоть какую-то осмысленность. На
бессознательные поначалу попытки Кратова устроиться с удобством он не
отреагировал. Но когда тот поднял голову и начал озираться, эхайн
моментально ожил, неспешно убрал ноги и придал своей позе необходимую
монументальность. На нем был примерно тот же костюм, что и на ттарде, но
без обильного золотого шитья, желтая полоса на брюках была вдвое уже, два
аксельбанта небрежно висели вдоль пуза, и нашивка на рукаве выглядела
иначе. Да и весь наряд казался основательно поношенным.. Посидев немного и
поиграв с Кратовым в ляделки, эхайн лихо выплюнул жвачку в дальний угол
камеры и энергично вознес широченную ладонь над столешницей со вполне
определенным намерением по ней хлопнуть Кратов зажмурился: его должно было
накрыть брызгами от того, что только что было прелестным столиком... В
самый последний момент ладонь резко притормозила и опустилась плавно и
даже без стука.
- Вы говорите на "зххэге", - не то спросил, не то констатировал,
иными словами - проскрежетал он.
- Нет, - сказал Кратов. - Я говорю на "эхойлане".
- Есть различия, - задумчиво промолвил эчайн. - Но ими можно
пренебречь.
Эма-фон его говорил о спокойствии, к которому примешивалась слабая
тень тщательно усмиряемой гадливости. "Я ему отвратителен, - подумал
Краюв. - Но он должен меня допросить, исполнить свои долг с максимальной
эффективностью, и потому утаптывает в себе это отвращение. Великая вещь
служебный долг! Как часто именно она позволяет вступить в нормальные переговоры
и перекинуть
мостки понимания... Хотя вряд ли мне удастся проделать мою работу на сей
раз. Передо мной не ксенолог с профессионально расширенной толерантностью
и даже не ученый со сколько-нибудь развитым кругозором. Передо мной какойто
мелкий чин военной разведки, то есть самый тупой и злобный
представитель самого тупого и злобного сословия. Гиена, которой львы
разрешили вкусить от падали. Я вовсе не хочу его этим оскорбить. Я просто
пытаюсь профессионально выработать применимую к ситуации линию
поведения..."
- Я младший геургут отдела дознания Департамента внешней разведки
Юзванд, - назвался эхайн. - Обращаться ко мне можете по имени. Ваше имя
мне известно - Константин Кратов. Воинского звания, по нашим сведениям, у
вас нет.
Кратов помолчал, прикидывая положение "младшего геургута" в местной
табели о рангах. Получалось что-то вроде заведующего сектором...
- У нас нет армии, - сказал он наконец. - А значит, нет и воинских
званий. Я ксенолог. Если вам это что-то даст - ксенолог второго класса.
- Мне это ничего не даст, - покачал головой Юзванд. - И мы не верим,
что у вас нет армии. Кто же тогда ведет боевые действия против Эхайнора?
Призраки?
- Боевые действия?! - удивился Кратов. - Мы не воюем с Эхайнором!
- Плохо, что мы начинаем разговор со лжи. Но у меня нет полномочий
развивать эту тему...
- Ладно, - сказал Кратов озадаченно. - Я могу задать вам вопрос?
- Можете. Эхайнор - свободный мир... Но вы не можете непременно
рассчитывать на ответ.
- Со мной была женщина. Где она?
Юзванд безмолвствовал не меньше минуты, при этом лицо его сохраняло
полную неподвижность и отсутствие следов какой-либо работы мысли. Затем он
сказал:
- Вам нужно знать, что она в безопасности.
- Вам тоже нужно кое-что знать, - заявил Кратов раздраженно. -
Безопасность и свобода этой женщины - та единственная причина, по которой
Федерация планет Солнца может атаковать Эхайнор...
- У вас же нет армии, - усмехнулся эхайн, обнажив мощные белые клыки
в уголках рта. - И мы знаем цену этого залога. Повторяю: она в
безопасности. Тема закрыта. - И он снова проделал захватывающий фокус с
ладонью и столиком.
- Прекрасно, - сказал Кратов (он поймал себя на том, что давно и с
любопытством следит, разнесет ли Юзванд своими лапами мебель вдребезги,
или все обойдется). - Мы закрыли уже две темы. Если так будет
продолжаться, скоро мы просто будем сидеть и глупо таращиться друг на
друга...
Юзванд приоткрыл безгубую пасть и глухо закашлялся. Понадобилось
изрядное напряжение фантазии, чтобы догадаться, что это - смех поэхаински.
Кратов совершенно безотчетно отметил, что компонента гадливости
в ауре собеседника сильно потускнела.
(И тут же припомнил: псковские лже-эхайны смеялись иначе... Если они
не успели исправить этот просчет, их ждут неприятности.)
- Странно, что вы мне нравитесь, Кратов, - объявил геургут, и это
прозвучало искренне. - Мы враги. Мы находимся в состоянии войны. А вы мне,
драд-двегорш, симпатичны...
- Я не враг вам, - возразил Кратов. - И у вас нет причин меня
ненавидеть. В этом может быть корень взаимной симпатии.
- Не увлекайтесь. Мгновение личной приязни не упразднит состояния
войны... Я предупрежден о словесных уловках, на которые горазды этлауки.
Известно, что этлауки могут уговорить кого угодно. Особенно такие, как вы,
ксенологи. Одно из неформальных определений вашей профессии - специалист
по уговорам.
- Вы прекрасно осведомлены о наших реалиях...
- А вы забыли, в чем состоит моя профессия. Так что тему взаимной
симпатии мы тоже закрываем. - Юзванд, однако же, не удержался и вновь
приподнял уголок рта в ухмылке.
- Что ж, не я выбираю содержание этого диалога, - Кратов задумчиво
позвякал цепью. - Предлагайте вы. И нельзя ли снять эти оковы?
- Нельзя. Таковы уложения Департамента. - К эмо-фону Юзванда
приметалась теплая краска сочувствия. - Допрашиваемый должен испытывать
неудобства и переживать унижение...
- Кто вам сказал, что я испытываю неудобства?! - фыркнул Кратов. -
Да будет вам ведомо, что в своем доме я каждую свободную минутку
специально приковываю себя цепями к стене и провожу ночи напролет в
висячем положении. Бывает еще, и вниз головой. А уж секс без цепей для
нас, людей попросту немыслим!
- Я учту ваши странные пристрастия, - сказал эхайн. - И позабочусь,
чтобы на ночь вам создали ваши излюбленные условия для полноценного
отдыха.
- И уж ни в коей мере я не унижен, - продолжал Кратов, пропуская эти
прозрачные угрозы мимо ушей. Кажется, он начинал различать, когда его
оппонент шутит, а когда серьезен. - Унизить свободного человека цепями
нельзя. Можно лишь принудительно обездвижить его тело, но дух всегда
неизмеримо выше неумных и мелочных оскорблений! Учтите и это странное для
вас и представляемого вами Департамента соображение.
"Наконец-то я начал изъясняться на уровне, доступном младшему
геургуту отдела дознания, - мысленно отметил он. - Хотя это и не такая уж
легкая задачка..."
- Нужно вам знать, - размеренно проговорил Юзванд, - что уложениями
Департамента предусмотрены и меры физического воздействия к допрашиваемым,
если они допускают бесчинство. И уж всецело эти меры поощряются, буде
таковое бесчинство проявляется умышленно. Как в нашем в сами случае.
- Бросьте, младший геургут, - небрежно сказал Кратов. - Вы мелкий
чин в административном учреждении, которое не жалуют даже в пределах
Эхайнора. А за таковыми пределами о нем осведомленны лишь узкие
Специалисты. Между тем как я - персона пангалактического масштаба, и
мой гражданский ранг неизмеримо выше любого воинского звания Светлой Руки.
- Вы принадлежите к царствующей фамилии Федерации?! - Юзванд
старательно собрал низкий лоб в складки.
- Я - нет, - не стал кривить душой Кратов. - А вот женщина, которую
вы имели несравненную наглость ограничить в свободе, принадлежит к
богоизбранной элите. Я уже говорил. что само похищение столь
высокопоставленной особы уже подвело Федерацию к трудному выбору. А уж
коли станет известно о тех стесненных условиях, в каких она содержится!...
- Никаких стесненных условий нет, - прервал его Юзванд. - Вы
пребываете в странном для вашего ранга заблуждении. Женщина, с которой вы
прибыли, подвергается самому подобающему обращению. И я уже говорил, что
эта тема закрыта! - вдруг рявкнул он. - Что же до вас, то меня не сочли
необходимым проинформировать о вашем статусе. Ваш гражданский ранг не
имеет никакого значения в Эхайноре. И то обстоятельство, что вы еще живы,
объясняется лишь вашим поведением на космодроме.
- Должен признать, что я слабо помню подробности, - уклончиво сказал
Кратов. - Мне вторично впрыснули какой-то дикарский наркотик, и я очнулся
в этом гнусном узилище. Возможно, при этом я совершил нечто эпатирующее...
- Как следует из отчета ттарда Лихлэбра, - проговорил Юзванд, -
спасаясь от преследования на планете Эхлдрагд, он вынужденно обездвижил
вас. При этом он, разумеется, превысил нормы необходимого насилия по
действующему Уголовному уложению Эхайнора. Но поскольку вы не эхайн,
означенное уложение на вас не распространяется. С другой стороны, ваше
ответное насилие, допущенное перед отбытием разведмиссии с Эхлдрагда,
могло бы быть полностью оправдано - окажись вы эхайном. Но поскольку вы не
эхайн, оно может быть расценено лишь как нападение дикого животного на
разумное существо. Как дикое животное, вы уже заслужили унижения и
наказания. Своим же поведением на космодроме вы лишь усугубили вину. И вы
до сих пор живы лишь потому, что, во-первых, этого требовал ттард Лихлэбр.
Во-вторых, из его отчета следует, что вы располагаете некой ценной
информацией, которую якобы готовы довести до сведения эхайнской
администрации. А в-третьих, перед тем, - Юзванд лукаво ощерился, - как
перестать помнить подробности, вы безукоризненно произнесли формулу вызова
на Суд справедливости и силы и назвали веские к тому основания. Чем
поставили свидетелей инцидента в затруднительное положение.
- Искренне тому рад, - ввернул Кратов.
- Коллизия заключается в следующем: древний Статут справедливости,
определяющий правила Суда, нигде не содержит указания на то, что его
стороны непременно должны быть эхайнами.
- Я знал это, - заметил Кратов.
- И умело воспользовались как зацепкой. - В лязганьи Юзванда
послышался оттенок укоризны. - Прародители начертали Статут для потомков
во времена, когда Эхайнор был ограничен пределами одного обитаемого мира,
и никто не подозревал о существовании этлауков. С тех пор Статут
традиционно остается неизменным. Это тоже начертано прародителями. - Он
покачал головой. - Ваш вызов - самое основательное объяснение тому, что вы
еще живы. Прочими можно было бы и пренебречь.
- Помолчите, геургут, - бесцеременно сказал Кратов. - Я кое-что
припоминаю. И хочу сам себе кое-что разъяснить. А вы меня поправите, если
я ошибаюсь.
- Драд-двегорш, - вздохнул Юзванд и в очередной раз хватил ладонью
по столу. - Чего ради я позволяю вам вообще разевать рот?
- Сейчас узнаете. Дело в том, что по прибытии в Эхайнор ттард
Лихлэбр встретил не тот прием, на какой рассчитывал. Его встречали не те
лица, кто провожал в миссию на Эльдорадо... на Эхлдрагд. Здесь мое
воображение пасует, ибо я не могу догадаться, что и как нарушил ттард и
кому своей наглой операцией, а в особенности ее небывалым успехом наступил
на мозоль и пересек дорожку. Геакетт Кэкбур - лишь исполнитель чужой
воли...
- Хха! Геакетт Кэкбур, нужно вам знать, занимает тот пост, который
дает право ему иметь собственную волю! - скрипнул Юзванд.
- Благодарю, - улыбнулся Кратов. - Так или иначе, ттарду светили
огромные неприятности. Он стал лишней фигурой в политической игре. Его
нужно было убрать - но убрать по правилам этой игры. Попытка ареста
триумфатора таковые правила явно нарушала. Это нехорошо в глазах
общественного мнения. Известно, что победителей не судят. К тому же,
Кэкбур рисковал нарваться на вызов. А ттард производит впечатление более
опытного бойца, нежели мощный, но подзасидевшийся по теплым кабинетам
геакетт. Я не поставил бы на Кэкбура и ломаного энекта...
- Да, мне докладывали, - сказал Юзванд. - На Эхлдра-где вы
зарабатываете на жизнь коммерческими поединками. Как это сочетается с
вашим декларируемым высоким рангом, я не понимаю.
- Я тоже, - признал Кратов. - Сойдемся на том, что для зажравшегося
ученого это оригинальное развлечение, отдушина для нервов... Но продолжим
наш анализ. - Он брезгливо подергал прикованную руку. - И тут возник я со
своим вызовом... Кстати, нет ли у вас видеозаписи моего спича? Я хотел бы
увидеть то, что невольно пропустил.
- Департамент располагает такой видеозаписью, - промолвил Юзванд. -
Я подумаю, что можно будет для вас сделать.
- Таким образом, я снял с широких плеч геакетта сразу несколько нош.
Я могу стать орудием легального устранения ттарда Лихлэбра. Шансы мои,
скажем откровенно, невелики, - поспешил добавить он, прочтя насмешку в
желтых глазах эхайна. - Но они у меня есть. Однажды я уже понудил ттарда
пить из лужи у моих ног...
- Умышленное уничижение представителя высших сословий, выраженное в
словесной форме, - продекламировал геургут в пространство. - Наказывается
шестью годами принудительных работ на усмотрение пострадавшего. В
сочетании с отягчающими обстоятельствами, как-то: физическое уничижение
либо ясно выраженное и документированное посягательство на таковое, и так
далее... наказывается смертной казнью через отсечение верхних конечностей
и оставление без медицинской помощи.
- Как выяснилось, Уголовному уложению Эхайнора я, будучи диким
животным, неподсуден, - попытался развести руками Кратов, но произвел лишь
половину этого жеста. - Иными словами, я спас геакетту Кэкбуру задницу. В
случае неблагоприятного исхода для меня будут спасены задницы, что сидят в
креслах повыше. Когда сюда явятся штурмовики Федерации, Кэкбур и его
начальство... кто там? первый геоб-кихф т'литт Гтэрнегх? второй геобкихф
Эограпп?.. станут навытяжку перед каким-нибудь сэйл-командором и смогут
оправдаться тем, что несносный этлаук сам напросился на неприятности. Сам
влез в корабль ттарда. Сам вызвал его на Суд справедливости и силы. Сам
вырыл себе могилу и нагреб сверху землицы. И видеозапись ваша окажется как
нельзя кстати!
- Умышленное приписывание должностному лицу высказываний и
намерений, не соответствующих его реально имевшим место юридическим
действиям, - сказал Юз-ванд, - выраженное в особо циничной форме. Четыре
года рудников на усмотрение гекхайана Руки. - "Хирарха", - мысленно
перевел Кратов и нерадостно вспомнил старика Агбайаби. - Ну, на наших
рудниках вы вряд ли протянете дольше года...
- Неправомерное осуждение и наказание лица, находящегося вне
пределов юрисдикции Уголовного уложения, - отчеканил Кратов, - либо
попытка такового. Наказывается бесславным отстранением от занимаемой
должности либо, при наличии отягчающих обстоятельств, смертной казнью
через отсечение головы и оставление без медицинской помощи.
- Позорным, - машинально поправил эхайн. - Позорным, а не
бесславным.
- Как дикое животное я не могу быть осужден. Но, будучи этлауком, я
не являюсь диким животным, поскольку не вхожу в официальный реестр флоры и
фауны Светлой Руки, издаваемый Эхлиамарской Академией натуралистики. А
тот, кто не дик, - разумен. Таким образом, я - не эхайн, но разумное
существо, находящееся вне правовой юрисдикции Светлой Руки.
- Ну, возможно... - промямлил Юзванд.
- Теперь вы понимаете, что все, кто участвует в агрессии Эхайнора
против Галактического Братства, нарушили эту статью вашего Уголовного
права? - спросил Кратов.
- В аналогичных правовых актах остальных Рук нет такой нормы, -
нерешительно заметил геургут.
- Но в законодательстве Светлой Руки отчего-то есть. Эхлиамар всегда
славился своей подчеркнутой цивилизованностью. Эхлиамар живет законами и
традициями, кодексами и уложениями... Уж не потому ли Светлая Рука так
неохотно участвует в военных действиях?
- Это ложь! - лязгнул Юзванд.
- Скорее статистика... Ваше уголовное законодательство прямо
запрещает делать то, к чему вас принуждает вассалитет. Вы и без того не
знаете, что вам с этим делать, как разрешить конфликт между долгом и
правом. Но ттард Лихлэбр со своей безумной выходкой еще более усугубил
неприятную ситуацию. Он экстремист, вояка, головорез. Он умышленно
пытается навлечь на Эхлиамар гнев Федерации, чтобы вступили в действие
иные, дремлющие законы. Законы военного времени, что оправдывают
практически любое преступление. Так называемые законы Рыцарского Устава.
- Геакетт Кэкбур свято чтит все законы, - сказал Юзванд.
- И он хочет наказать строптивца. Он может сделать это по закону. Но
его беспокоит общественное мнение, в глазах которого Лихлэбр - герой,
отчаянный парень, любимец народа. Если я не справлюсь с ттардом, тогда
будет найден другой выход. На поиски которого я столь любезно предоставил
геакетту время. И еще...
- Что же еще, япнарр Кратов? - осведомился эхайн.
Несмотря на иронию, слова его звучали вполне уважительно - о чем
свидетельствовала хотя бы форма обращения, употребляемая в "эххэге"
применительно к высокородным собеседникам.
- И геакетт, и ттард хотят, - сказал Кратов, - чтобы те сведения,
что я хотел бы довести до всеобщего сведения, умерли вместе со мной.
Поэтому при любом исходе Суда я обречен. Но пока что я нахожусь под
защитой Статута.
- Это правда, - качнул головой Юзванд.
- И ттард Лихлэбр, мятежник и преступник, тоже. Что особенно
неприятно геакетту Кэкбуру.
- Драд-двегорш! И это правда, - сказал эхайн, стремительно
воздвигаясь над столиком.
Росту в нем было не меньше двух с половиной метров. Он стоял
неподвижно, отвернувшись лицом к стене, и от него исходили плотные потоки
бешенства.
- Вы знаете наши законы, - прорычал Юзванд. - Знаете не хуже нас! Вы
хитрые маленькие животные!...
- А теперь, - с наслаждением произнес Кратов, - как вы есть
официальное лицо и представитель законной власти, благоволите зачесть мне
пункт двадцатый Статута справедливости.
- "Буде каковой поединщик высокого сословия..." - размеренным
голосом начал геургут.
Его огромный кулак с грохотом врезался в стену.
- Опустите это. Сразу перейдем к разделу о сословии низком.
- "Буде каковой поединщик, в силу своего подлого происхождения,
имущественных изъянов либо иной какой ущербности, не способен изготовиться
к Суду в равных с супротивником кондициях, да будет его положение временно
до свершения Суда уравнено с рекомым супротивником..."
Камень стены крошился от страшных ударов.
- И еще, пожалуйста, об исполняемых требованиях, - сказал Кратов.
- "Оный поединщик в полном праве изъявить комиссарам Суда некие
претензии, сиречь требования, числом не более пальцев на его руках,
кои подлежат непременному и скорому исполнению, за изъятием одного",. -
проговорил Юзванд, от бешенства прикрыв глаза, - "дабы сей подлец не
возомнил о себе лишнего".
- Свобода передвижения подразумевается, - заметил Кратов, - и в число
требований не входит.
- И все, что мне говорили об этлауках, - чистая правда от первой до
последней буквы!... - бормотал Юзванд, разжимая окровавленный кулак, в
котором зажат был заранее приготовленный ключ от цепей.
5.
Сквозь узкие стрельчатые окна на пол падали причудливые отсветы.
Окна больше схожие с бойницами, были предусмотрительно забраны снаружи
решетками. Пол был обычный, выстланный красноватой паркетной дощечкой.
Кратов прильнул щекой к стеклу. Отсюда и до самого горизонта лежало
сморщенное серое океанское покрывало, снизу доносился приглушенный рокот
невидимого прибоя. Из клубящихся тяжелых туч на полнеба вставало огромное,
темно-рыжее, в бесформенных бурых лишаях солнце. "Странно, - подумал
Кратов, - помнится, мне толковали, что Эхлиамар крутится вокруг желтого
карлика. А мы здесь имеем в качестве светила оранжевую звезду самого
почтенного возраста. Желтый карлик, обладая столь солидными видимыми с
поверхности планеты размерами, выжег бы означенную поверхность дотла. Что
мы и наблюдаем, к примеру, на Меркурии. И чего совершенно не наблюдаем
здесь, заодно теряясь в догадках, как все это следует понимать.." Он
исследовал окно в поисках запора, форточки или иной какой отдушины и
отошел раздосадованный. В помещении витали тяжелые ароматы местных
благовоний, и невредно было бы от них как-то избавиться. Увы, он вынужден
был соблюдать чувство меры в своих претензиях, ибо самое невинное
требование могло оказаться внезапно зачтено в разряд исполняемых... На
круглом низком столике, сделанном из какого-то тяжелого и, по всей
вероятности, чрезвычайно прочного - учитывая эхайнский темперамент и
дурную привычку колотить перед собой ладонью - дерева, стоял простой
глиняный кувшин. Тщетно поискав глазами какую-нибудь емкость, Кратов
поднял крышку - та оказалась достаточно высокой, чтобы исполнить роль
бокала и, возможно, для того и предназначалась. Напиток как по цвету, так
и на вкус напоминал слабое недобродившее пиво.
Прихлебывая пойло, Кратов двинулся в обход своих апартаментов.
Он толкнул первую подвернувшуюся сдвижную дверь и оказался в спальне.
Если судить по ее размерам, клаустрофобией эхайны не страдали. В этом
закуточке можно было только лежать и при желании лежа дотянуться до
потолка. Постель была устроена прямо на полу - толстый и не слишком мягкий
на вид матрац, застланный двумя покрывалами. Подушка отсутствовала. В
небольшой нише над изголовьем стоял светильник в форме раскрывшегося
цветочного бутона. Поразительное сочетание равнодушия к удобствам и
наивного уюта... "Кстати, а не вздремнуть ли? - подумал Кратов. - За
плечами у меня бессонная ночь на Эльдорадо, хорошая нервная встряска и два
тяжелых наркотических шока. В конце концов, у меня впереди еще двое-трое
суток, пока инстанции не решат, как поступить с моим вызовом... Нет,
рановато расслабляться. Не все еще события произошли". Горестно вздыхая,
он задвинул дверь и заглянул в соседнее помещение. Там тоже была спальня.
Затем последовали: кладовая со множеством полочек и встроенным шкафом,
совершенно пустая (Кратов тотчас же стянул с себя все еще влажную куртку,
за эти несколько безумных часов сделавшуюся похожей на тряпку, и повесил
сушиться в шкаф); комнатушка неясного культового предназначения со следами
спешно вынесенных святынь; душевая кабинка и круглый бассейн, полный
прохладной зеленоватой воды, сквозь которую пробивались цепочки пузырьков
(когда Кратов уходил, на глазах его стояли слезы); еще один закуток со
сложным сооружением из черного камня, напоминающим авангардистскую
скульптуру, и потребовалось немало воображения, чтобы узнать в этом
банальный санузел...
"Удивительно, - подумал Кратов. - Я хожу по эхайнскому жилищу. Пью
какую-то эхайнскую бражку. Имею несравненную наглость диктовать эхайнам
условия. Еще вчера я об этом даже и не мечтал. И вот я здесь. И веду себя
так, словно все развивается по заранее намеченному плану. Но ведь не было
же никакого плана! Так отчего же меня не трясет от волнения? Отчего же я
не мечусь по этой клетке в поисках щелки для немедленного побега? Отчего
же мне даже не страшно-то?! - Он рассеянно пригубил из бокала. Неужели
оттого, что и вправду все это уже было, или было нечто очень похожее, и
нет смысла ждать чего-то нового?"
Последняя дверь сдвигаться отказалась и на грубые толчки не
реагировала. Кратов сдаваться не собирался. Он внимательно обследовал
преграду, не нашел никакого потайного запора и совсем уж было занес ногу
для досадливого пинка, как дверь открылась сама собой.
На пороге стоял Юзванд, надменно вперив желтые выпученные гляделки в
пространство где-то на полметра выше его макушки.
- Яннарр Кратов, - наконец разомкнул он тяжкие челюсти.
- Геургут Юзванд, - откликнулся тот, предупредительно отступая на шаг.
- Младший геургут, - процедил тот сквозь зубы. Он ступил в комнату,
упорно избегая встречаться глазами с Кратовым. Сразу стало заметно теснее.
- Региональная комиссия по Статуту справедливости рассмотрела ваш
вызов Кьеллому Лгоумаа, третьему ттарду Лихлэбру, - заговорил Юзванд, - и
не нашла оснований для признания его неправомочным.
- Еще бы, - пробормотал Кратов.
- В соответствии с требованиями Статута, Суду справедливости и силы
надлежит свершиться через два дня в месте, какое укажет обвиняемый, то
есть ттард Лихлэбр. В соответствии с требованиями Статута это может быть,
во-первых, любое ровное пространство площадью не менее десяти тысяч
квадратных шагов или же, во-вторых, арена, рыночная площадь, иное место
скопления народа площадью не менее трех тысяч квадратных шагов, если ттард
пожелает публичности суда. В последнем случае применение
стрелометательного, огнестрельного, иного оружия, представляющего
общественную угрозу, воспрещено, и поединщики должны употреблять для
отправления Суда лишь собственные телесные члены. На вашем месте я не
слишком бы рассчитывал на второе.
- Понятно, - кивнул Кратов. - Ттард явится на упомянутое ровное
пространство в танке с ракетными подвесками. А я окажу ему упорное
сопротивление своими телесными членами...
- Это не противоречит требованиям Статута, - со злорадством произнес
Юзванд.
- Благодарю вас, геургут, - сказал Кратов. - А как же с...
- Подождите, - прорычал эхайн. - Я еще не закончил. Вам нужно знать
вот что. Во-первых, перестаньте называть меня "геургутом", а не "младшим
геургутом". Эта неуклюжая лесть вас не красит, а меня не тешит. Во-вторых
же, если высшие силы сочтут, что ттард достаточно нагрешил в материальном
мире и ему самое время предстать в Воинских Чертогах Небес... то есть
каким-то поразительным образом вы одержите верх... когда этот Суд
закончится, я хотел бы вас убить.
- Отчего же?
- Драд-двегорш, вы мне отвратительны!
- Ну, для вызова на Суд справедливости и силы вам потребуются более
солидные причины. Региональная комиссия по Статуту высмеет вас.
- С вашим ядовитым языком за эти двое суток вы дадите мне массу
поводов. Кратов молчал, усмехаясь. "Вот оно что, - думал он. - Я кажусь
ему маленьким уродливым хитрецом, который только и думает, как напрясть на
кривое веретено простягу геургута. В его глазах я - трикстер, злокозненный
Локи... Ей-богу, к такой роли я не готовился!"
- Послушайте, Юзванд, - сказал он наконец. - Напрягите воображение.
Вам наверняка докладывали... Вы удивитесь, но дома я слыву здоровенным,
неглупым, но вполне простосердечным мужиком.
- Причем здесь это? - равнодушно проронил эхайн.
- Так, к слову пришлось. И еще одно... "Нет, вряд ли мне удастся
развеять его заблуждения!" - сардонически подумал Кратов, а вслух
продолжил:
- Когда война закончится - а она непременно закончится! - вы первый
окажетесь мне благодарны.
- За что же я должен буду благодарить вас, ничтожного этлаука?! -
изумился Юзванд.
- Скажите, геургут, сколько у вас колец на пальцах?
- Ни одного.
- Вот именно.
- Вы и это знаете... - мрачно промолвил эхайн.
- Вы хотите войны и подвигов, Юзванд, - сказал Кратов. - Вы хотите
веселой и почетной смерти. Но вы не продолжили свой род, вы не произвели
на свет ни одного сына. А как же Устав Аатар, древнейший свод законов, что
до сих пор, однако же, регулирует аристократические наследственные
отношения? "Всякий воин да родит сына. А буде не родит и умрет без
мужского потомства, то да не слывет воином..." Конечно, кто сейчас придает
значение этим пыльным скрижалям!
- Никто, - подтвердил Юзванд без большой решимости.
- Никто, - кивнул Кратов. - Кроме Круга Старейшин.
- Хха! - Кулак геургута, испещренный свежими коростами запекшейся
крови, с грохотом вошел в соприкосновение со стеной.
- Вы разрушите мое последнее пристанище, - с шутливой опаской
проговорил Кратов. Юзванд иронии не понял, но руку опустил. - Рано или
поздно может случиться так, что вы - ну, пусть не вы, а ваш сын или внук,
или прапраправ-нук... ваш потомок предстанет перед Кругом как соискатель
ттардского титула. И тогда ему напомнят о предке, который попрал Устав
Аатар...
- Вы демон, - сказал Юзванд.
- Нет, - возразил Кратов. - Я просто хочу закончить эту войну и
вернуться домой... Так как же насчет исполняемых требований?
Вместо ответа Юзванд отступил в сторону, низко склонив голову.
6.
- Второй геобкихф Авлур Этхоэш Эограпп! - гаркнул Юзванд.
Второй раз в жизни Кратов стоял перед женщиной, которая была выше его
ростом (первой была Оленька Лескина, субнавигаторша со стационара
"Кракен", семи с половиной футов росту).
Гордо вскинув тяжелый подбородок, второй геобкихф Эограпп глядела в
пространство примерно на полметра выше его головы. Желтые глаза не
выражали ничего, кроме холодного безразличия (что находилось в явном
противоречии с омофоном, в котором читался напряженный интерес). Короткие,
совершенно бесцветные волосы были просто зачесаны назад, открывая покатый,
загорелый, в едва приметных морщинках лоб. Губы со слабыми усиками
(обычное для женщин-эхайнов явление) были плотно сжаты, ноздри крупного,
слегка приплюснутого носа нервно шевелились. В складках черной пелерины
свободного покроя без труда угадывалось сильное, прекрасно тренированное
тело. От Эограпп исходил отчетливый и даже сильный аромат - но это были,
разумеется, не духи в земном понимании; так могли бы пахнуть
свежесорванные фрукты в корзине...
"Знает ли Носов, что один из его оппонентов - женщина?!" Кратов
попытался припомнить, много ли женщин он встречал на сколько-нибудь
ответственных постах. Он с удивлением обнаружил, что директоров,
президентов и председателей, говоря фигурально, в юбках (ибо некоторые
предпочитали брюки или даже саронги, а одна обворожительная леди,
координатор Объединенной энергосистемы Гранд-Лисса, встретила его в
купальнике) можно перечесть по пальцам.
- Яптайрп, - промолвил он с легким поклоном.
Так на "эххэге" было принято обращаться к аристократкам. То, что
Эограпп принадлежала к родовой элите Эхайнора, сомнений не вызывало.
- Мы рассмотрели перечень ваших исполняемых требований, - сказала
женщина, не отвечая на приветствие. - Во исполнение воли предков и буквы
Статута справедливости, будут удовлетворены все, кроме одного.
- Я приму это как должное.
- Требование первое - выполнено. Вы получили помещение для отдыха и
размышлений с окнами на восток, - Эограпп повела вокруг обнаженной дланью
с отличными мускулами под загорелой, покрытой золотистым пушком кожей. -
Достаточно ли удобств? Не нужны ли разъяснения?
- Нет, янтайрн, благодарю вас.
- Если затруднения все же возникнут, вы вправе обращаться по любому
вопросу в любое время суток к младшему геургуту Юзванду. Для связи вам
будет немедленно предоставлен видеосет...
При этих словах в руках Юзванда, словно кролик из шляпы фокусника,
возник названный прибор - плоский экран, судя по всему,
жидкокристаллический, с выдвижной клавиатурой. Сзади его корпус был
снабжен присоской, что позволило Юзванду просто прихлопнуть его к стене
возле двери.
- Требование второе - выполнено буквально. Федерация планет Солнца
извещена, что вы находитесь на Эхлиамаре. Та часть сообщения, что касалась
вашего благополучия, опущена ввиду явного несоответствия истине. Очевидно,
что в ближайшие два дня ваше состояние может кардинально измениться.
- Согласен, - проворчал Кратов.
- Требование третье - выполнено. Учитывая ваш высокий общественный
статус за пределами Эхайнора, этот район космического пространства
до вашего убытия, объявлен нейтральной зоной, в силу чего
воинские подразделения Светлой Руки получили приказ воздерживаться от
боевых действий против Федерации и ее союзников.
Требование четвертое - выполнено. Вы будете ознакомлены с наиболее
распространенными видами боевого оружия, принятыми на вооружение
сухопутными войсками Эхайнора.
В день Суда вы получите то оружие, какое сочтете необходимым, в
рабочем состоянии, с полным боекомплектом.
Требование пятое - выполнено. Женщина по имени Озма в течение этих
суток будет доставлена в это помещение, где будет находиться под вашим
присмотром и опекой. С ней все в порядке.
- Надеюсь...
- Требование шестое - выполнено. Вам будет дана аудиенция у
представителя высшей администрации Светлой Руки Эхайпора. Кто именно
сочтет для себя приемлемым выслушать вас, в настоящий момент уточняется.
Требование седьмое - выполнено. Вам и женщине по имени Озма
предоставлена будет возможность по вашему желанию совершать пешие прогулки
в окрестностях, в сопровождении охраны из числа сотрудников Департамента.
Требование восьмое - выполнено. В этом помещении будет установлен
терминал для связи с региональным филиалом центрального информатория,
посредством которого вы получите доступ к сведениям о культуре, истории и
экономике Эхайнора, не имеющим стратегического значения.. буде таковые
обнаружатся.
Требование девятое - выполнено. Посредством упомянутого терминала вы
получите возможность просмотра спортивных и развлекательных каналов
местной информационной сети.
"Что же за требование вы отфутболили?! - подумал он. - Дабы не мнил о
себе, подлец..."
- Требование десятое - отклонено, - спокойно сказала Эограпп. -
Канонический текст Рыцарского Устава вам предоставлен не будет.
- Драд-двегорш, - пробормотал Кратов. - Единственный позарез нужный
мне документ, которого я и в глаза не видел...
Женщина коротко дернула головой и повернулась, намереваясь уйти.
Юзванд, выпятив каменную челюсть, пожирал ее вытаращенными кошачьими
зенками.
- Кстати, - задержавшись, насмешливо сказала Эограпп через плечо. -
С чего вы взяли, что находитесь на Эхлиамаре?
- А где же я нахожусь?! - опешил Кратов.
- Рубежи Светлой Руки не ограничены одной планетой, - промолвила
Эограпп. - Вы имеете счастливую возможность пребывать в городе Гверн, что
на планете Юкзаап, иначе именуемой Дочь Океана...
Дверь захлопнулась.
7.
- Вам не кажется, что он выглядит больным? - спросила Озма.
- Он? - рассеянно переспросил Кратов.
- Да, луменус... светильник.
Ее рука была простерта в сторону янтарного солнца, что тяжко и грозно
нависало над океаном всей своей колоссальной тушей.
- Светило, - поправил Кратов. - Немолодое, заслуженное и очень
большое светило планеты Юкзаан, она же Дочь Океана. А я полагал, что нас
доставили на Эхлиамар...
- Это важно?
- Еще бы! Сейчас все думают, что мы на Эхлиамарс, и там нас будут
искать... и освобождать. Но чертов ттард перехитрил всех. Мы - на Юкзаанс,
на планете, о которой никто ничего толком не знает, кроме астрофизических
данных, имя которой я встретил в отчетах по Эхайнору лишь однажды, а
Носов, кажется, и вообще ни разу не упоминал.
- Кто такой Носов?
- Это парень, который в эту самую минуту заканчивает план силовой
операции по нашему вызволснию.
- Зачем нужна сила? - удивилась Озма. - Нам никто не угрожает.
- это и есть самое поразительное, - вздохнул Кратов. - Мы - в стане
врагов, этих демонов во плоти. И нам - никто не угрожает...
- Я не понимаю, - сказала Озма с отчаянием в голосе. - Зачем все
это? Зачем нужно было меня порабощать... капти-вире... брать в плен?..
Зачем было убивать мою охрану? И зачем здесь вы? Какой в том смысл?!
Кратов бросил короткий взгляд поверх ее головы. Сопровождающие,
четверо гигантских, кажется - еще выше, чем
Юзванд, эхайнов в одинаковых глянцево-черных плащах смотрели в их
сторону, не проявляя, впрочем, намерений приблизиться.
- Для вас будет сюрпризом, - промолвил он, - но эти парни всерьез
полагают себя в состоянии войны с Федерацией. Я не знаю всего, но, похоже,
они хотели ударить нас побольнее, чтобы мы потеряли, наконец, терпение.
- Я всего лишь человек, - сказала Озма. - Обычный и малоинтересный.
Я - только голос. Больше во мне ничего нет. Я - голос во плоти, голос на
двух ногах и с двумя руками. Во мне нет ничего привлекательного, как в
женщине. Я плохая аматрикс... любовница. Из меня выйдет скверная подруга и
мать. Мне ничего не нужно, только бы я могла петь. Вот уже почти сутки,
как я не пою. Разве что чуть-чуть... Если это будет продолжаться, я умру.
"Она не понимает, - подумал Кратов. - Мы говорим на разных языках. И
даже в буквальном смысле! Мы думаем о разном. Она настолько далека от
наших злополучии, как это только возможно. Ей нет дела ни до эхайнов, ни
до Федерации, ни до великой Галактики. Она сама себе Галактика. Господи,
зачем ты дозволил одному из своих ангелов вляпаться в эту грязь?"
- Все будет хорошо, - снова, как тогда, в кабине чужого корабля,
сказал он.
- Ничто не будет хорошо, - не задумываясь, повторила Озма свои же
слова.
Они медленно брели по узкой полосе пляжа у самой воды. Темные
океанские волны лениво и тяжко наползали на бурый песок, чтобы отбегая
оставить после себя обрывки проволочно-жестких красноватых водорослей и
бесформенные перламутровые обломки. Несколько раз Озма нагибалась в
надежде найти красивую ракушку, но всякий раз безуспешно. Особняк, в
котором их содержали, больше похожий на пагоду под многоярусной крышей,
остался позади. Параллельно пляжу шла пустынная автострада, которая, если
верить младшему геургуту Юзванду, вела на Гверн, главный город этой части
планеты Юкзаан и, судя по всему, ее столицу. А по ту сторону автострады,
отделенные от нее ровными рядами деревьев, поднимались голые каменные уступы, на
вид совершенно непреодолимые.
Кратов вдруг засмеялся.
- Верите ли, - сказал он, - я впервые встречаю человека, гражданина
Федерации, который плохо говорит на интерлинге!
- А, - Озма улыбнулась и сделала рукой отметающий жест. - Я не имею
способностей к языку. Пишу с ошибками. Я вообще дефектрикс... ни к чему не
имею способностей.
"Дьявол, я давно уже не теряюсь в женском обществе! Меня не повергнут
в смущение ни принцессы, ни блудницы. Но я не представляю, о чем
беседовать с голосом во плоти!"
- Вам не холодно? - нашелся он наконец. Озма расправила складки
своего одеяния, напоминавшего просторный меховой балахон.
- Нет... нисколько, - сказала она. - Они так заботливы!
"Слышал бы это Носов! Да и остальные члены клуба любителей эхайнов
впридачу!"
- Когда мы расстались... - продолжала женщина.
"Расстались! - мысленно скривился Кратов. - Меня оторвали от тебя,
сударыня, скрутили как тряпку и унесли под мышкой в поганый каземат, чтобы
па средневековый манер посадить на цепь!"
-...то двое из тех важных персон в шляпах проводили меня в замок.
- Замок?!
- Кастеллуш... я не знаю, как сказать по-вашему... Конечно, это был
не замок. Удивительное строение... формозе... хрустальная пагода. Там все
было из разноцветного стекла. Все сверкало и переливалось. Как они могут
жить внутри таких игрушек?! Кажется, я что-то там разбила. Невозможно было
повернуться, чтобы не разбить. Я укрылась в уголке и какое-то время
плакала. Потом спала. Потом проснулась, немного попела - так, для себя. И,
кажется, что-то еще разбилось... А потом за мной пришли. Женщина...
белчатрикс... самая большая женщина, какую я только видела в жизни.
- Геобкихф Эограпп, - усмехнулся Кратов.
- Да, кажется... Хотя я не уверена. У меня плохая память на имена.
Вас как зовут? - вдруг спросила она озадаченно.
- Константин, - сказал он обреченно. - Константин Кратов.
- Это имя я, наверное, запомню. А вы и вправду стойкий... оловянный
солдатик?
- То есть?!
- Ну, непреклонный... неколебимый? - Кратов глупо моргал, трудно
пытаясь сообразить, причем здесь какой-то солдатик, да еще из мягкого
металла, и Озма поспешила ему на выручку: - Это ваше имя!
- А, понятно, - смутился он. - Нет... не думаю. Меня можно убедить в
чем угодно. Если аргументы хороши.
- Если вы не солдатик, тогда зачем же вы кинулись меня спасать?
Кратов помолчал.
- Конечно, это было неосмотрительно, - промолвил он наконец. - С
позиций здравого смысла... Но у кого в тот момент оставалась хоть крупица
здравого смысла? Я три месяца готовился к этой работе. Я выучил все их
своды законов наизусть. Я выучил даже их язык, хотя сам еще недавно не мог
поверить, что справлюсь. Я надеялся, что они нас обменяют.
- Обменяют? - нахмурилась Озма.
- Ну да: вас оставят, а меня заберут. Глупо... В их глазах мы -
настолько неравноценные трофеи, что им ничего не стоило просто расстрелять
меня вместе с охранниками.
- Кто может оценивать человеческие жизни?
- Они - могут.
- Разве они равны господу нашему? - грустно спросила Озма.
- Мы для них враги, - напомнил Кратов.
- Да, я помню. Вы говорили, что они хотят с нами воевать. Странно.
Странно и дико. Воевать... белЛаре... - Она словно пробовала это слово на
вкус. - Наверное, я должна испытывать к ним неприязнь?
- Некоторые так и делают. Что же до эхайнов, то у них ненависть к
людям почитается за благо.
- Но я не могу, - сказала Озма просто. - Даже после того, что
случилось. Наверное, я не умею ненавидеть. - Она поглядела на волны,
подбегавшие к самым носкам ее простых туфелек. - Мне даже не так плохо,
как было вначале. Я боялась. Теперь уже не боюсь. Меня никто не пытался
здесь напугать. Если бы мне было плохо, я не хотела бы петь. Но я стою
здесь, смотрю на океан, слушаю его музыку, и мне хочется ему подпевать. -
Ее лицо приобрело отрешенное выражение, как на старинной фреске. - Вот
послушайте... у волн есть свой ритм... ш-ш-ш... ш-ш-ш... на него прекрасно
ложится один старый кармеи... напев, который давно не дает мне покоя.
Прикрыв глаза и поднеся руку ко лбу (удивительное дело: у нее этот
картинный и довольно-таки ненатуральный жест вышел бесхитростно и славно),
Озма пропела несколько фраз на староанглийском языке, прервав пение, виновато
- Я делаю неправильно? спросила она. - Дамнабше... недостойно? Мне не
нужно здесь петь?
- Послушайте, Озма, - сказал Кратов. - Никто не вправе диктовать
вам, что ненавидеть, а что любить. И уж в самую последнюю очередь нужно
спрашивать совета у меня... Война - это дело для оловянных солдатиков. А
гоглос должен петь.
- Тогда я спою еще чуть-чуть, - сказала она.
Отвернувшись от него, обратив лицо к китовьему брюху светила, Озма
неуверенно промурлыкала пару нот. Выпростала руку из балахона п
продирижировала самой себе. Снова поднесла ко лбу. "Ага, во г..." Теперь
ее голос зазвучал уверенно и сильно, словно музыкальный инструмент,
который вдруг научился выговаривать слова. Волны с размеренным шорохом
задавали темп... Озма замолчала, прислушиваясь к мелодии, что была теперь
слышна ей одной. А затем запела вновь, голос ее понизился, в него
добавились грубоватые, почти мужские краски. Шум прибоя не то утих, не то
растворился в этой фантастической распевке целиком и без остатка..
Кратов смотрел на нее с удивлением.
Только что это была измотанная переживаниями, усталая женщина, далеко
не красавица, неважно умытая, с расплывшимся макияжем и нечесанными
волосами, в нелепых и довольно-таки грязных одеждах. Теперь перед ним
была Озма прежняя. Озма, которую он видел на сцене тритойского Концертхолла.
Озма, которую боготворила вся человеческая Галактика - и, по
достоверным сведениям, некоторая часть нечеловеческой, включая
хладнокровных иовуаарп и насмешливых виавов, и даже вовсе негуманоидной.
Принцесса Озма из страны Оз.
Эхайны уже не возвышались в отдалении глянцевитыми болванами. Они,
все четверо, расслабленно сидели на песке, подобрав под себя ноги, умостив
руки на коленях и склоня головы. От них исходила упругая волна ярких
эмоций. Не требовалось больших усилий, чтобы прочесть и разобрать их по
составляющим.
Слезы умиления, которым не уготовлено было увлажнить ничьих глаз.
И бесконечное обожание.
8.
Супер-женщина и супер-директор Авлур Этхоэш Эограпп свое
обязательство выполнила. Когда они вернулись с прогулки, в простенке между
окон уже был установлен прибор, в котором не без труда можно было
распознать обещанный терминал для связи с информаторием. "Ой, какая
прелесть!" - прочирикала Озма и кинулась потрогать. Ее можно было понять:
больше всего это походило на стеклянную раковину с торчащими из нее
переливчатыми лучами... Кратов едва успел перехватить Озму: терминал был
загодя включен и демонстрировал какую-то таблицу, вполне возможно -
настроечную, и не хотелось бы, чтобы он вдруг отключился или, что еще
хуже, разбился от неосторожного касания.
- Я осторожненько! - умоляла его Озма. - Я очень осторожно!...
Кратов был непреклонен.
- Это моя игрушка, - отрезал он.
Надувшись, Озма отправилась исследовать помещение. Не прошло и
минуты, как ушей Кратова достиг ее ликующий визг, а спустя еще мгновение -
русалочий плеск: Озма набрела на бассейн. Это означало, что часа на
полтора он будет избавлен от светских бесед с женщиной, которая не
понимает и половины его проблем.
В течение означенных полутора часов Кратов узнал нижеследующее.
Что Юкзаан, иначе Дочь Океана, был одной из первых планет,
колонизированных Эхайнором во время Древнего Отлива. Древним Отливом
именовался стародавний и полузабытый проект освоение космического
пространства с применением термоядерных технологий, то есть еще до
изобретения "нитмеаннара". Огромный корабль-город с субсветовыми
движителями практически вслепую пролетел двенадцать парсеков, достиг
звездной системы янтарного гиганта Авоктагг с пригодными для обитания
планетами, на одной из которых и была учреждена колония численностью
десять тысяч человек. После чего связь с метрополией была надолго утрачена
и возобновлена лишь спустя сто десять лет по земному исчислению, вероятно
- с появлением "нитмеаннара". Если верить скрижалям Древнего Отлива,
Эхлиамар был заселен несколько позднее... Кратов пожалел, что не назвал в
числе исполняемых требований какие-нибудь средства хранения информации,
хотя бы даже бумагу и паршивенькое стило. Сравнительная хронологическая
таблица в цифрах и фактах ему бы сейчас не помешала. Как правило, даже
простое сопоставление дат зачастую приводило к самым неожиданным
открытиям...
Что эхайны начали космическую экспансию намного раньше, чем люди.
Юрий Гагарин еще только появился на свет, а предки Светлых эхайнов уже
возделывали девственные нивы Юкзаана, отгоняя при помощи энергоразрядного
оружия досаждавших им хищников, описание каковых за очевидностью было
опущено, как-то: вакнеф, вах, кбиозапгума... Словно в издевку над наивным
читателем-инопланетянином, анонимный автор текста прибавил в качестве
комментария: "Кбиозапгума есть своеобычное животное, которое всякий узнает
с одного лишь взгляда. Трудно даже представить, что этот дружелюбный и
ласковый к детям зверь во время оно являл собой неподдельную угрозу
первопоселенцам!" Зашипев от оскорбления, Кратов десять минут убил на
то, чтобы добыть из недр информатория изображение "своеобычного
животного", но без ощутимого результата. Слабым утешением ему послужило
эпическое полотно "Блистательный подвиг ттарда Ишоурша, истребляющего
копьем стаю вакнефов, поимевших неизреченную дерзость посягать на
его посевы, скот и вилланов". Вакнефы смахивали на муравьедов-переростков,
оснащенных моржовыми бивнями, а ттард в своей чешуйчатой кирасе и шлеме
очень походил на вакпефа.
Что существуют разночтения в истории Древнего Отлива, причем одни
источники, явно официозные, которых в местном ипформаторин отчего-то было
меньшинство, придерживаются канонической версии о первородстве Эхайнуолы -
как, впрочем, и Агбайаби с Понтефрактом... Другие же, локального
происхождения и. очевидно, употребления, утверждали, что прародиной
эханнов был именно Эхлиамар (куда при этом впихнуть эпоху освоения
Юкзаана, не говорилось вовсе). Свидетельством чему были исторические
изыскания экспедиции Эхайнаннского университета. Из каких-то непонятных
соображений материалы изысканий были отнесены к числу "имеющих
стратегическое значение", а стало быть - в деталях постороннему оку
недоступны. Кратову пришлось удовольствоваться перечнем монографий и
периодических изданий, посвященных этой теме, да еще указателем постоянно
действующих археологических отрядов, среди объектов изучения которых
фигурировали "Чернодымная долина", "Кенотаф в Смердоносном болоте" и
"Система карстовых пещер в предгорьях Шрениурифа".
Что Озма, прельстившись бассейном, не позаботилась о полотенце, а
заодно и о каких-нибудь моющих средствах. Ворча и сетуя на судьбу, Кратов
обшарил все клетушки, но ничего подходящего не нашел. Связываться с
Юзвандом по такому поводу он счел зазорным и в отчаянии уж было решил
пожертвовать своими только-только просохшей курткой и свитером.
Постучавшись, он нарочито медленно сдвинул дверь, чтобы сообщить Озме
неприятную новость. И тотчас же обнаружил, что сразу за дверью в стену
встроен шкаф, за полупрозрачной створкой которого видны были уложенные
стопками белые, даже на взгляд нежно-мягкие полотенца, а в высоких
хрустальных флаконах опалесцировали густые, вязкие эмульсии всех цветов
радуги. "Не знаю, что здесь что, - буркнул он, сгребая флаконы в охапку и
вываливая на бортик бассейна. - У вас есть счастливая возможность
поэкспериментировать. Наверняка среди этих химикалий есть местное мыло.
Только будьте осмотрительны: известно, что метаболизм эхайнов очень близок
человеческому, но у них могут быть странные привычки..." Озма запищала от
восторга и полезла из бассейна за переливчатыми цацками - Кратов,
вздохнув, отвернулся и ушел.
Что в текущем три тысячи сто десятом от Великого Самопознания году
промышленностью Эхлиамара произведено было сто шестьдесят тысяч экскаваторов,
полмиллиона самоходных повозок общего пользования и без малого два миллиона
означенных повозок индивидуального употребления. А также четыре миллиона
быстродействующих интеллектронных установок персонального назначения. Как
интерпретировать эти небогатые сведения об индустриальном потенциале эхайнов,
Кратов ума не мог приложить. Много это было или, напротив, недостаточно?
Сколько, с
учетом выпущенного раньше, приходилось этих повозок на душу населения?
Нуждалось ли таковое население в этих миллионах повозок или прекрасно
обходилось без них? Вследствие чего произведенная с немалыми, видать,
затратами материальных ресурсов продукция пылилась на складах или же
целиком шла на экспорт куда-нибудь там на Гхакнэшк... в его стольный город
Гхагуашк, не к ночи будь помянуты оба? А то еще: "экскаваторы" и
"самоходные повозки общего пользования" - не эвфемизм ли незатейливый для
военной бронетехники, вроде той, что употреблена была для зачистки планеты
Оунзуш от уцелевших обитателей - хотя это были, как принято считать, не
Светлые Эхайны - и втоптала в грязь галактический маяк на Форпосте? И
вовсе было непонятно, как сюда пристегнуть интеллектронные установки
персонального назначения, к числу которых с равным успехом могли
относиться и бортовые когитры - вернее, их местные аналоги, и безобидные
инфоры для ментального программирования в общеобразовательных целях, вроде
всем от мала до велика известной "шапки Мономаха" (она же "нахлобучка",
"лишний череп" и отчего-то "Аладцинова лампа"), и бытовые приборы класса
"мажордом", о которых никто и не вспоминает, пока вдруг попущением божьим
в неурочный час не погаснет свет и не иссякнет вода в ванной?.. Он-то
всерьез надеялся проведать состояние космического флотостроения, но,
видать, не на таковских напал.
Что Справедливый и Беспорочный гекхайан ("Да хирарх же!" - сам себя
поправил Кратов) Нигидмешт Оармал Нишортунн до конца сезона дождей
намерен избрать себе подругу жизни с тем, чтобы, следуя традициям и
обычаям предков, уставам Аатар и Комрэах, а также зову природы, в установленные
сроки продолжить свой род. "Справедливому и Беспорочному",
если верить придворной летописи, недавно стукнуло тридцать два, а в
пересчете на земные года - сорок, что по эхайнскпм меркам было весьма
немало. Как он ухитрился соблюсти беспорочность, да и соблюл ли,
оставалось сиятельным секретом.
Что этлауки, читруны и цмортенги есть главнее зло, вместилища порока
и источники разложения нации, а потому подлежат беспощадному истреблению
повсюду, где будут замечены. Кто такие этлауки, Кратов уже представлял. По
поводу остальной нежити он мог лишь теряться в догадках. Углубившись в
недра информатория по одной из ссылок, он наткнулся на пространный и
многословный комментарий, автор которого, как водится - анонимный,
позволил себе ядовитое замечание: "Искать виновников собственных
прегрешений на небесах - занятие столь же бесплодное и неподобающее
сильному эхайнскому воину, как тайно удовлетворять похоть созерцанием
охальных граффити в отхожих местах общественного статуса, вместо того,
чтобы ублажить свою страсть в объятиях блюстительницы очага или на крайний
случай искать доблести на ратных поприщах... Сколь много утаенных этлауков
либо их приспешников во власти и обществе Светлой Руки, что они сумели
испорочить и разложить довольно? Ни одного не замечено. Но если оных имеем
хотя бы сомнительную честь лицезреть в эфирных ристалищах, то читруны, сей
мрак и ужас удаленнейших светил, являются нашему разумению досужим
изобретением праздного ума, а цмортенги или, паче чаяния, хтаумы столь же
далеки от наших злополучии, как и мы от них. И по меньшей мере первых
хладнодушие достойно всевозможного сожаления..."
Что пассажирское сообщение посредством эфирных туннелей (надо
полагать - экзометральное) между Юкзааном и Эхитуафлом прекращено на
неопределенный срок велением Транспортного департамента, а таковое же
сообщение Юкза-ан - Эхлиамар отныне и до особого распоряжения утрачивает
прежнюю регулярность по основаниям непоясняемым.
Что объединить эти разрозненные, выхваченные наугад сведения, эти
мелкие осколки гигантского зеркала, в сколько нибудь связное целое, дабы
затем с удовлетворением и чувством хорошо исполненного профессионального
долга окинуть возникшую в результате картину единым оком и получить пусть
поверхностное, но достоверное и непротиворечивое представление о чужой
культуре, никак не представляется возможным.
И что Кратов определенно душу бы заложил за стопку бумаги и чтонибудь
пишущее...
9.
Когда он, донельзя расстроенный, в очередной раз выкатил на экран
хронологию Древнего Отлива, его снова позвала Озма. На сей раз голосок ее
лишен был прежней бодрости и казался скорее испуганным. Предупредительно
косясь в сторону, Кратов явился на зов.
Ему сразу же пришлось отбросить излишнюю скромность.
Озма сидела скорчившись на краю бассейна с полупустым флаконом в
руке, а вся голова ее, лицо и частично плечи были облеплены мутно-зеленой
тиной самого отвратительного вида. Другой рукой женщина пыталась отодрать
с себя эту дрянь, но липкие тенета лишь тянулись от головы к пальцам, не
желая отдавать добычи...
- Матерь божья! - только и вымолвил Кратов и кинулся на помощь.
Он сразу же вляпался по самые локти.
- Я взяла один флакон, - причитала Озма. - Там оказался какой-то
жидкий крем. В другом - эмульсия, вроде мыла. А в этом... я думала, это
шампунь!
Кратов тихонько, сквозь зубы, сквернословил. Его стараниями Озма
быстро превратилась в мерзкий зеленый кокон, из которого торчали озябшие
ноги и доносилось сдавленное всхлипывание. Ситуация принимала
скверный оборот.
Оставалось последнее средство.
- Я позову на помощь. Хотя бы этого... геургута Юзванда.
- Не-е-ет! - завопила Озма.
- Ну, хорошо, хорошо, - обреченно пообещал он. - Сейчас найду чтонибудь
твердое, буду отскребать.
- У меня в комбинезоне... - прохныкала Озма.
- Где ваш комбинезон?
- Не зна-а-ю!
Озмины одежды были небрежно скомканы и брошены под порогом. Потеряв
минут пять на то, чтобы оттереть руки полотенцем (на белом, похрустывающем
от чистоты полотне был заботливо вышит дремлющий палевый зверек с
прижатыми голыми ушами и нежно-розовым пятачком вместо носа), Кратов в
огромной спешке обшарил бесчисленные карманы, где обнаружил: зеркальце в
перламутровой оправе; два кристаллика с записями; помятую капсулку с двумя
сигаретами "Фата Моргана"; клочок бумаги, на котором латинскими каракулями
начертано было: "12-30, Фердинанд" ("Рандеву накрылось, Ферди", - не без
злорадства подумал Кратов); облепленное мелким мусором розовое драже -
судя по всему, транквилизатор "Солнце в тумане"; кусочек нирритийского
янтаря с едва различимой веточкой реликтовой водоросли внутри - судя по
тому, что знал Кратов, огромная редкость, запрещенная к вывозу с Эльдорадо
без специального разрешения тамошнего Магистрата; и, наконец, настоящее
керамическое стило с практически неизрасходованным пишущим элементом.
Очевидно, именно его как самый подходящий для отскребания зеленой тины
предмет и имела в виду Озма. "Ну нет, - подумал Кратов. - Только через мой
труп! Этому мы найдем более подобающее применение..."
На цыпочках, чтобы не насторожить Озму - впрочем, та слишком увлечена
была своим несчастьем, чтобы прислушиваться к его шагам, - он вернулся в
большую комнату и бросился к видеосету.
- Здесь младший геургуг Юзванд, - услышал он знакомый скрежет и
увидел уменьшенную до размеров ладони апельсиновую физиономию с привычным
напыщенным выражением. Похоже, младший геургут в любое время суток
пребывал в постоянной боевой готовности.
- Мне нужна ваша помощь, - сказал Кратов и вкратце, опуская
живописные подробности, описал суть проблемы.
- Дикари, - спокойно констатировал Юзванд. - Этлау-ки, одно слово.
Ни малейшего представления о гигиене. То, что ваша самка опрокинула себе
на голову, есть средство для массажа, а не для очистки волос. Если вы
желаете придать волосам первородный блеск, так и возьмите флакон желтого цвета.
Вы
что, цветов не различаете?!
- Перестаньте нести чушь, - прервал его издевательства Кратов. - Я
не эхайн, и никто не объяснил мне определяющее значение цветов в вашей
гигиенической гамме. Лучше вернитесь к исполнению служебного долга.
Геобкихф Эограпп говорила, что ваше предназначение на этом свете -
разрешать наши затруднения, я не иронизировать над промашками!
- Этлауки, - повторил Юзванд, хотя и с меньшим сарказмом. - Делайте
так: возьмите сосуд с дорадхом...
- Какого цвета? - быстро спросил Кратов.
- Причем здесь цвет?! - рявкнул Юзванд. - Дорадхи содержатся в
прозрачных сосудах!
- Содержатся? - опешил Кратов.
- Разумеется! И с большой заботой, заметьте! А если их содержать в
цветных либо непрозрачных сосудах, они могут захиреть или вовсе погибнуть
от недостатка впечатлений.
- Это какое-то растение? - осторожно уточнил Кратов.
- Дорадх, - с наслаждением сказал Юзванд, - это животное.
- Животное, - сказал Кратов. - Прекрасно. Специальное гигиеническое
животное для массажа. И где же в этом помещении устроен зверинец?
- Там же, где и прочие гигиенические средства, - передернул плечами тот. -
Неужели трудно было заметить?
- Выслушайте меня чрезвычайно внимательно, младший геургут, - теперь
пришел черед Кратову напитать свой голос ядом лернейской гидры. - Не то
простым небрежением, не то сознательно, однако же вы упустили снабдить
своих пленников в ранге высоких гостей предметами первой необходимости,
как-то: бумага, дорадх... Чем допустили открытое и злокозненное бесчинство
по отношению к воле своего руководства.
"Язык можно свихнуть", - подумал он, окончательно запутавшись и
возмущенной паузой прервав замысловатый период на полуслове.
Лицо эхайна между тем приобрело кирпичный оттенок.
- Вы хотите сказать, что там нет сосуда с дорадхом?! - потерянно
спросил он.
- Ни даже малейших его признаков!
- Драд-двегорш... - прошептал Юзванд. - Сейчас я прибуду к вам.
Через сто двадцать ударов сердца... Видеосет отключился.
- То-то же, - удовлетворенно сказал Кратов. - А то... ишь...
разболтались!
Он успел дважды прогуляться от окна до дверей и один раз заглянуть к
Озме, дабы убедиться, что ее состояние не усугубилось (та все еще сидела
на бортике бассейна, однако уже не хныкала, а что-то грустно и тоненько
напевала, обхватив колени уделанными зеленой пакостью руками). Прозвучал
мелодичный перезвон, после чего входная дверь сама собой сдвинулась, и в
помещение ввалился Юзванд. Его костюм носил следы спешных сборов: пуговица
на воротнике была расстегнута, один из аксельбантов перекинут через плечо.
Могучая грудь его тяжко вздымалась... В одной руке геургут держал огромный
металлический чемодан, перехваченный кованными полосами, а в другой -
нечто наподобие птичьей клетки в кисейном чехле.
- Давайте сюда вашего зверя, - сказал Кратов, протягивая руку к
чемодану.
- Необходимо убрать чехол, - произнес эхайн, опуская чемодан возле
стены и протягивая птичью клетку. - Снять крышку и поставить сосуд в
непосредственной близости от заранее подготовленных к массажу участков
тела. Остальное дорадх сделает сам.
- Надеюсь, это никому не нанесет вреда, - туманно заметил Кратов.
- Вреда? - изумился Юзванд. - От дорадха?! Вы ничего не понимаете в
массаже, этлауки!
- Отчего же, - буркнул Кратов, обеими руками прижимая к груди сосуд.
Ему почудилось, что там внутри, негромко клацнули мощные зубы. - И не
вздумайте ходить за мной!
- Смотреть на ваши бледные, чахлые, болезненные тела! - возмутился
Юзванд.
Он отошел в дальний угол комнаты и сел на пол прямо напротив окна,
устремив ничего не выражающее лицо к темному покрывалу небес над мерно
вздымающейся тушей океана.
- Где вы пропадали? - безучастно спросила Озма, заслышав шаги. -Я
уже отчаялась..
- Надеюсь, все испытания позади, - без большой уверенности сказал
Кратов.
Следуя инструкциям Юзванда, он опустил сосуд рядом с Озмой (стекло
звякнуло о камень, "Что вы задумали?" - встрепенулась Озма и попыталась
отстраниться), сдернул чехол и отвернул крышку. В ребристой емкости из
идеально прозрачного стекла произошло шевеление. Затем над горловиной
поднялась круглая пушистая головенка с прижатыми голыми ушами и плоской
мордой, посреди которой красовался розовый пятачок носа (Кратов бросил
взгляд на скомканное полотенце, сравнивая перед ним явно была натура для
вышивки). Открылись два печальных, со слезой, черных глаза... Скрежеща
коготками по стеклу, дорадх выпростался целиком. Все его длинное, как у
выдры, тело было покрыто палевой, с темными полосами по бокам, шерстью,
что росла от холки к голове и от живота к загривку, то есть в сравнении с
земными тварями в точности наоборот. Длинная мускулистая лапка уперлась
Озме в плечо.
- Зачем вы меня трогаете? - упавшим голосом осведомилась женщина. -
Разве так уж необходимо трогать, чтобы просто отскребать?..
- Сидите смирно, - сказал Кратов. - И молчите. Это не я вас трогаю.
- А-а, понятно, - кивнула зеленым колтуном Озма и тяжко вздохнула.
Дорадх открыл несоразмерно большую розовую пасть, обнажив могучие
клыки (Кратов напрягся). Выкатился длинный и широкий, как детская лопатка,
нежно-розовый язык и, примерившись, с аппетитом слизнул липкую дрянь.
- Ой, - безмятежно сказала Озма.
- Больно?!
- Наоборот, белле... приятно, невыразимо приятно. Это - вы?
- Нет, - хмыкнул Кратов. - Где я возьму такой язык? Это дорадх.
- Дорадх... ясно, - сказала Озма. - Пусть дорадх продолжает.
Дорадх продолжал.
Стоя на задних лапах, а передние для верности устроив женщине на
плечах, он с чавканьем и урчанием вылизывал ей шею и волосы. После его
языка на испоганенном теле Озмы оставались дорожки чистой, мраморно-белой
кожи.
- Это невыносимо, - сказала Озма низким голосом. - Я сейчас умру...
Это как нескончаемый оргазм...
Дорадх с размаху впечатал язык ей между ягодиц и единым движением
провел по ложбинке вдоль позвоночника снизу доверху. Озма выгнулась,
словно кошка, и испустила глубокий стон. Видеть и слышать такое было выше
человеческих сил.
- Наверное, я уже не нужен, - сипло выговорил Кратов. - Я лучше
уйду...
- Только не слишком далеко, - промурлыкала Озма.
10.
- С чего желаете начать? - осведомился Юзванд, небрежно ткнув носком
сапога в металлический чемоданище. - Стрелковое оружие? Ритуальное? Или
сразу переидем к боевым машинам?
- Для затравки - ритуальное, - расслабленно сказал Кратов
- Напрасно! В поединках оно употребляется крайне редко и, как
правило, глубокими старцами, свято чтущими Устав Аатар. Вам не следует
рассчитывать, что ттард Лихлэбр окажется ревнителем традиций.
- И все же...
Дернув плечом, Юзванд откинул крышку и, покопавшись среди
разноцветных чехлов и свертков, извлек на свет великолепного качества и
неописуемой красоты матово-черный, почти прямоугольный клинок с
инкрустацией
- Это тесак "Танцующий Демон", родовое оружие Ази-туэбров, - сказал
Юзванд. - Оно изготовлено из редчайшего минерала "Глаз Преисподней", что
добывается исключительно на Эхлиамаре и лишь в двух шахтах - Балвеахм и
Гигхэбтойф. Форма и дизайн абсолютно соответствуют канонам эпохи
Изначального Катарсиса, хотя, разумеется, это не оригинал, а реплика, но,
пожалуй, последний экземпляр своего вида... Как и требуют каноны, заточены
лишь боковые лезвия, а острие, напротив, скруглено и слегка притуплено с
тем, чтобы тесак мог использоваться для копания грунта. Известно, что один
из "Танцующих Демонов" был употреблен третьим т'гардом Азитуэбром при
рытье окопа во время битвы за город Дгерх. Экземпляром, который я имею
бесподобную честь держать в руках, была обустроена могила двенадцатому и
последнему ттарду Азитуэбру... Хотите убедиться в его действенности?
- Каким образом? - изумился Кратов.
- Его грани изострены до такого совершенства, что без труда разрежут
пополам даже падающую пушинку. У вас есть клочок какой-нибудь материи?
- Пожалуй, да.. - Кратов поднял свою куртку, что не пригодилась в
качестве аварийного полотенца для Озмы и теперь небрежно валялась на одной
из рассеянных по комнате циновок.
- Вы рискуете навсегда лишиться этого одеяния, - предупредил
Юзванд.
- Для чистоты эксперимента ничего не жаль, - фыркнул Кратов.
- Как угодно... - Эхайн проделал "Танцующим Демоном" несколько
фехтовальных движений Клинок запел - Бросайте!
Кратов метнул скомканную куртку в его сторону.
Черное лезвие, со свистом рассекая воздух, поддело ее снизу. И...
ничего не произошло
Сконфуженный Юзванд опустил тесак и внимательно исследовал тонкую и
не слишком чистую после всех приключений ткань.
- Не понимаю, - пробормотал он. - Как такое возможно? Это какой-то
металл? Хотя... "Демон" легко бы разрубил и металл такой толщины!
- Тофиаремр, - спокойно пояснил Кратов. - Синтетический материал,
созданный на планете Пимтаэпп, что в звездной системе Тета Хамелеона
Исключительно прочен и устойчив к механическим и прочим воздействиям. Ваше
оружие превосходно, и все же я ничем не рисковал.
- Этлауки, - обреченно сказал Юзванд и швырнул ему куртку. - Они
любого обведут на ровном месте..
- Опять вы за свое, - вздохнул Кратов - Итак, "Танцующий Демон"
сослужил службу последнему ттарду Азитуэбру. Если я что-то смыслю в Уставе
Аатар, в этом случае родовое оружие должно было разделить последнее ложе
со своим хозяином.
- Кроме одного случая, - мрачно заметил Юзванд. - Когда оно
досталось правой стороне в Суде справедливости и силы.
- Погодите-ка! Так вы отправили к праотцам двенадцатого ттарда
Азитуэбра, и его оружие, а значит - и все имущество и достояние, а также
титул и почести должны были перейти к вам?!
- Не я, - сказал Юзванд неохотно. - Мой дед. Региональная комиссия
по Статуту справедливости признала его победу. Но Круг Старейшин отказал в
соискании имущественных прав. Недвижимость досталась дому Нишортунн...
гекхайану Руки, а титул объявлен латентным.
- Основание?
- Дед много воевал под знаменами Нишортуннов. Он лишился ноги и
глаза. Его жена, моя бабка, до его ухода на военную службу родила трех
дочерей. А когда дед вернулся домой, то был неспособен к продолжению рода.
Однако телесные изъяны не помешали ему кровью взыскать нанесенный личной
чести ущерб с двенадцатого ттарда Азитуэбра...
- Юзванд, - сказал Кратов. - Сегодня утром мне не следовало
напоминать вам про отсутствующие кольца. С моей стороны это был скверный
поступок.
- Вы не знали подробностей, яннарр Кратов. Многие знают и... тоже не
молчат. - Юзванд бережно вернул "Танцующего Демона" в чехол. - А вот еще
образчик: ручной трезубец "Ползучий Рок". - Эхайн с воодушевлением
подбросил и поймал оружие, напоминающее собой друзу чистого хрусталя на
золотой рукояти в форме переплетенных змеиных тел. - Великолепная
центровка! Вы можете зашвырнуть его в небеса, подставить ладонь и
предаться беседе с товарищем - трезубец непременно вернется к вам рукоятью
вперед. Но стоит вам метнуть его в горизонтальной плоскости - три его жала
найдут жертву!
- Вы любите оружие?
- Все эхайны любят оружие. Даже дети.
- Дети везде одинаковы. У нас они тоже обожают красивые и ладные
цацки. Хотя лично я предпочитал лук и стрелы...
- Тогда вам по вкусу придется боевой арбалет, - сказал Юзванд,
откладывая трезубец и расчехляя очередной экспонат. - Модель "Шорох Смерти
25", состоит на вооружении штурмовых отрядов личной гвардии гекхайана
Светлой Руки.
Дальность боя при безветренной погоде - четыреста шагов. Если же
случится попутный ток воздуха, а вы опытный стрелок и сроднились со своим
дружком - то и все пятьсот. Магазин на двадцать пять стрел может быть без
затруднений: опорожнен в противника в течение трех минут. А еще лучше
накрыть атакующую толпу единым залпом... Но, разумеется, боевые действия -
не главное применение этого замечательного оружия. Больше всего он гож при
ночных диверсионных вылазках, требующих полной скрытности. Интеллектронный
прицел не даст вам промахнуться... если, конечно же, вы умеете делать
поправки на боевые условия.
- Как еще вооружены штурмовики гекхайана?
- Если вы имеете в виду личное оружие, то весьма разнообразно. -
Глаза Юзванда затуманились воспоминаниями. - Метательные ножи десяти
видов, как обоюдоострые, так и сугубо колющие, с зазубринами прямого и
обратного хода. Я всегда предпочитал "шершень" - им было одинаково удобно
что отрезать голову противнику, что доставать занозы из ладоней, а
рукоятка очень подходила для откупоривания сосудов с горячительным.
- Кто же был вашим противником, геургут? Против ожидания, Юзванд не
насторожился, не выпустил все колючки. Наоборот, на его лице вызрела
блаженная улыбка.
- Был бы полководец, - загадочно произнес он, - а противник
найдется.
- Читруны и цмортенги? Эхайн расхохотался:
- Кто видал живого читруна? Разве что вы, этлауки: вы же души не
чаете в самых страховидных и богомерзких тварях. Что же касаемо
цмортенгов... Ни другу, ни злобнейшему своему врагу, включая вас, не
пожелаю выйти против цмортенга - с прибором ли для вскрытия консервов,
вроде "шершня", в полном ли облачении, в тройной броне и с пятью полными
боекомплектами, - даже если цмортенг больной и пьяный.
- Драд-двегорш! - процедил Кратов сквозь зубы. - Объяснят мне,
наконец, что это за монстры такие?
- Кроме того, бойцы штурмовых отрядов личной гвардии гекхайана имеют
при себе: саморазворачивающиеся метательные сети для лишения врага способности к
перемещению, двух модификаций: с когтями и без оных; пластиковые канаты для
полного обездвижения врага и личного перемещения в вертикальных плоскостях, для
чего упомянутые канаты могут снабжаться самозащелкивающимися крючьями;
взрывные устройства для ручного и реактивного метания шестнадцати
модификаций, отравляющего, ослепляющего, оглушающего, иного
деморализующего воздействия, а также локального и массового поражения...
- Довольно! - возопил Кратов.
- Хха! -ощерился Юзванд. - Вы всерьез полагали, что одного вечера
будет достаточно даже для простого перечисления всех видов вооружения,
которое мы создавали, шлифовали и оттачивали годами и столетиями?!
- Я полагал, что в Судах справедливости и силы не используется весь
ваш арсенал...
- Высший героизм - прийти на Суд с голыми руками. Но это - лишь
проявление личной доблести. Статут справедливости не обязывает вашего
противника обладать равной с вами доблестью. История знает прецеденты,
когда поединщик оказывался с голыми руками против всадника с лучевым
копьем.
- А знает ли ваша история прецеденты, когда голая рука одерживала
верх над оружием?
Юзванд посмотрел на него оценивающе.
- Такие случаи бывали, - сказал он. - В позапрошлом веке некто
Абгаэбр, виллан ттарда Ирпалми, добился справедливости в поединке с
тяжеловооруженным сеньором, будучи оснащен лишь двумя кулаками. Правда, по
окончании Суда кулаков у него осталось всего ничего, но имущество и титулы
побежденного он таки унаследовал. На вашем месте, яннарр Кратов, я не стал
бы возводить это редкостное исключение в правило...
- И что бы вы предприняли на моем месте? Эхайн отвел взгляд.
- Никто не упрекнет меня в малодушии, - промолвил он. - Но для
начала я не стал бы бросать вызов ттарду Лич-лэбру.
- Даже если он оскорбил бы вас так же тяжко, как злосчастный
Азитуэбр - вашего деда?
- Азитуэбр был бражник и волокита. Его здоровье было изнурено
бесчисленными аристократическими пороками. Наследственность же Лихлэбров
еще не успела расшататься настолько, чтобы потребовать вливания новой
крови, и третий ттард Лихлэбр отважен и силен, как это и подобает эхайну.
- Тем не менее, пока у нас - ничья...
- Чему я безмерно удивлен.
- Хорошо, иначе поставим вопрос. Чем может воспользоваться на Суде
сам ттард Лихлэбр?
- Не думаю, что, помогая вам советом, я нарушаю какие-то этические
нормы, - сказал Юзванд со вздохом. - При обычных обстоятельствах ттард
явился бы на Суд в облегченном комбинезоне штурмовика с одним-двумя видами
холодного оружия. "Шершень", "двойное жало", какой-нибудь стилет... И,
возможно, на крайний случай он припас бы портативный энергоразрядник
"Горний Гнев".
- Но обычными сложившиеся обстоятельства никак не назовешь, не так
ли?
- Вы уже знаете? - насупился Юзванд. Ни черта Кратов, разумеется, не
знал, но на всякий случай многозначительно кивнул.
- Вы, верно, уже смотрели последнюю сводку новостей, - продолжал
эхайн. - Так что смею предположить, что во изменение сложившегося порядка
вещей ттард Лихлэбр явится по вашу душу на большом самоходном бронемехе
"Пожиратель равнин" со спаренными тяжелыми лазерами и восемью ракетами
класса "земля-земля".
- Бронемех, - задумчиво сказал Кратов. - Пожиратель, стало быть,
равнин... Благодарю вас, геургут. С меня достаточно.
- Что такое? - нахмурился Юзванд. - Мы прошлись только по самым
вершкам!...
- ...а меня уже мутит, - слабо улыбнулся Кратов.
- Но вы же говорили, что с детства любили оружие!
- Не "с детства", - поправил Кратов, - а "в детстве". Огромная
смысловая разница. Возможно, я был неточен в переводе на "эхойлан"... Люди
обыкновенно взрослеют и оружие больше не любят. Их предпочтением становится
техника для созидания.
- Странно, - промолвил Юзваыд. - Выходит, мы - дети в большей
степени, чем вы, люди?
- Вы раньше нас вышли в космос, - заметил Кратов. - Я не слишком
сведущ в вашей истории, но, быть может, вы опередили нас еще в чем-нибудь.
Но вы все еще обожаете ладные и красивые цацки. Вы соблюдаете древние
традиции, что простираются в ваше высокотехнологическое общество из
родоплеменной древности. Вы следуете раз и навсегда заведенным обычаям и
ритуалам. Вы живете напоказ, не упуская ни единого случая
продемонстрировать уверенность и силу, будь то истинная сила или только
видимость ее.
- Гнусный этлаук! - проскрипел Юзванд. - Кто дал вам право?..
- Я не хотел вас оскорбить, - Кратов упреждающе выставил ладонь.
- Но вы сделали это!
- Когда вы, геургут, привыкнете к тому печальному факту, что мы -
представители разных культур? И что меня труднее вывести из равновесия,
нежели вас? Все это время вы сами непрерывно оскорбляли меня, мою расу,
мою культуру, а я терпел и улыбался. Отчего, вы думаете?
- У вас не было выбора, - надменно сказал Юзванд. - Вы на чужой
территории, и я - сильнее.
- Ну что ж, с первым я согласен, - мягко сказал Кратов. - Знаки
вашего гостеприимства я ценю, в особенности - вашего дорадха. Что же до
второго... Не забывайте, что этим вот не так чтобы большим кулаком я
завалил ттарда Лихлэбра.
Юзванд следил бешеным желтым взором за его манипуляциями.
- Это была случайность! - сказал он упрямо.
- Это была не случайность, - возразил Кратов. - Если вы
действительно что-то значите в масштабах своего департамента и приобщены к
достоверной информации, то должны знать, что военные победы эхайнов на
галактических фронтах всегда одержаны над мирным населением. И всюду, где
те же люди давали вам сдачи, они побеждали. Мы сильнее вас. Извините мне
мое мальчишество, но даже я - сильнее. Просто мой кодекс диктует мне
сдержанность и терпимость в общении с вами... капризным несмышленышем. А
вас удивляет, что у этлауков тоже есть кодексы поведения?
- Об этом никто мне не говорил, - буркнул Юзванд.
- Да у нас еще больше кодексов, чем у вас! И нигде не сказано, что
тот прав, у кого кулак крепче... - Кратов вдруг хихикнул: - Зато в одном
своде правил говорится: "Никогда не спорь с дураком - люди могут не
заметить между вами разницы".
- Это мы - дураки?! - лицо Юзванда пошло пятнами.
- Вы далеко не дураки, - возразил Кратов. - Вы - очень шустрые,
сообразительные ребятишки. Но мы - старше. Мы можем относиться к вашим
проделкам в Галактике со снисхождением. Мы терпеливы. Вы же у нас
младшенькие...
- Что это значит? - с негодованием вскричал эхайн, занося кулак над
столиком.
- Мы братья, Юзванд, - произнес Кратов. - Мы братья... "Столику
конец, - подумал он мельком. - Потом наступит черед окон и стен. Но
терминал я ему не отдам".
- Один мой брат погиб при штурме крепости Аггет, когда мне было
десять лет от роду, - недоумевающе дернул плечом Юзванд. Кулак замер в
сантиметре от столешницы. - Другой еще ходит пешком под скамейку. Что вы
имеете в виду?
- Это метафора, - пояснил Кратов. - А вы должны уметь мыслить
метафорами. Ваши уставы и кодексы по большей части составлены из метафор.
- Драд-двегорш, - устало обронил Юзванд, разжимая пальцы. - Я не
умею мыслить метафорами. А если и умел, то уже разучился. В вашем обществе
я тупею... или начинаю сознавать собственную тупость. У меня от вас мозги
скоро вскипят и полезут из ушей. Позвольте мне удалиться...
Кратов вдруг сообразил, что Озма до сих пор не появилась из бассейна.
- Кстати, - спросил он нарочито небрежно. - Как теперь поступать с
этим вашим... дорадхом?
- Возьмите его за шкварник и суньте обратно в сосуд, - посоветовал
Юзванд, укладывая свой багаж. - Плотно закройте крышку, чтобы ваши крики
не потревожили его сон. Напуганный дорадх ни к чему не годится.
- С чего вы взяли, будто я стану кричать? - насторожился Кратов.
- Не обязательно вы. Это может быть и ваша самка.
- Не называйте эту женщину самкой! - потребовал Кратов.
- Я и вас не называю мужчиной! - удивился эхайн. - Но после дорадха
ваша, спутница непременно пожелает продолжения.
- Непременно? - озабоченно спросил Кратов.
- И в изобилии, - кивнул Юзванд. В его лице и голосе не было и тени
насмешки. - Дорадх сделал свое дело. Теперь ваш черед доказать, что вы
способны удовлетворить... женщину не хуже мелкого домашнего животного
11.
- Когда я была маленькая, совсем девочка, у меня была бестгюла...
зверек. Я звала его - папулус... пушок... пуховик...
- Пушистик, - наудачу подсказал Кратов
- Да, пожалуй... Помню, что он был пушистый, с большой головой,
длинным хвостом и треугольными черными ушками.
- Кошка, - предположил Кратов.
- Вряд ли, на Магии кошки - большая редкость, это же не Эльдорадо,
не Земля. Что я, по-вашему, не знаю, что такое кошка?.. Потом я выросла и
забыла про пушистика. А потом вдруг вспомнила и стала всех спрашивать, но
никто не понимал, о чем идет речь, ни мама, ни отец, ни сестры...
- У вас есть сестры?
- Да, и обе намного старше меня.
- Тоже певицы?
- Вы будете смеяться, но в нашей семье лишь я обладаю музыкальным
слухом. Отец говорит, что это божий дар, который ангелы уронили по дороге
не на ту голову... Но не сбивайте меня своими вопросами!
- Я обожаю задавать вопросы. Хотя иногда мне удается просто слушать.
- Вот и попытайтесь. Я хочу рассказать вам про своего пушистика,
потому что это - самая большая загадка, что мучит меня все эти годы. Как
может быть, что я помню его, а другие даже не понимают, о чем я говорю? Не
могла же я выдумать себе друга! Он был вот такой, - Озма нешироко развела
ладони, - и голова у него была, как у младенца, большая, круглая, покрытая
мягкой светлой шерстью. Эту голову хотелось гладить между ушек и прижимать
к себе в порыве нежности... Материнский инстинкт, не правда ли?
- Правда.
- Мне было лет пять-шесть, не больше. И друзей у меня было немного.
Я еще не пела, а только слушала музыку и удивлялась, когда другие,
подпевая или наигрывая, фальшивили. Для меня это было странно, а порой
просто злило, и я вела себя как маленький чертенок. И тогда у меня
появился пушистик. Он спал у меня в ногах, а если я хотя бы ненадолго
устраивалась в кресле или на диване с книжкой, он вспрыгивал ко мне на
колени, требуя внимания и ласки. Я гладила его по голове и переставала
быть вредным чертенком. Я уже не злилась на тех артистов, что пели с
экрана эту ужасную народную музыку...
- Популярную, - осторожно поправил Кратов.
- Ну да... И даже на оперных вокалистов, что пели мимо нот. Я просто
хихикала над ними исподтишка, мои эмоции становились мягким и пушистыми,
потому что пушистик лежал у меня на коленях и довольно урчал. А когда я уж
очень усердно занималась своими делами, читала или рисовала, он
требовательно клал свою лапку мне на руку и заглядывал в глаза. При этом
его черный носик-кнопка шевелился, будто пушистик хотел что-то сказать, но
не знал нужных слов. А если это не помогало, он начинал с урчанием лизать
мне руку. У него был розовый влажный язычок, обычно очень нежный, а если
пушистик сердился, то похожий на мелкую терку. Приходилось откладывать
свои занятия и гладить его по голове. Но самое смешное происходило по
ночам. Пушистик подбирался к моему лицу и начинал лизать мои лоб и щеки.
Тогда я укрывалась с головой - а зверек залезал под одеяло, не оставляя
попыток умыть меня, - и тихонько напевала ему какую-нибудь песенку. У меня
была своя комната, и никто не слышал этих концертов. Потому что я пела
порой самые ужасные вещи. Хорошо еще, если это была мамина колыбельная или
ариетта принцессы из "Звездных войн"... Но ведь это могло быть, хоррибле
когиту, нечто безобразное: "Возьми меня за обе щеки" или "Склеил я
красотку, а она мужик"!
- Никогда не слыхал, - смущенно признался Кратов.
- У вас было правильное музыкальное воспитание. А ведь я росла в
Сиринксе, а это маленький рыбацкий поселок, где нравы были не то чтобы
просты, а упрощены до предела.
Отец спокойно сквернословил в присутствии детей и матери. Дядя Феликс
был бибакс... злоупотреблял горячительным... я правильно говорю?
- Наверное, - сказал Кратов без особой уверенности.
- Мой отец был пискатор... рыбак. Все мужчины моей семьи были
рыбаками. По вечерам отец приводил свой комбайн из моря...
- Подождите, - сказал Кратов. - Если не секрет... что вы называете морем?
- Море - это часть водной поверхности, почти со всех сторон
ограниченная сушей, - ехидно изрекла Озма. - Сиринкс стоит на берегу моря
Фурвус, но, полагаю, все остальные моря ничем не отличаются. Темно-зеленая
органическая взвесь, а под ней - тугой покров из водорослей.
- А часто ли тонут в вашем море?
- В нашем море не тонут! - отчеканила Озма. - Вы шутите? Мы по нему
с острова на остров ходили на лыжах! Не понимаю - как вообще можно
утонуть, если умеешь плавать?!
- Да запросто! - засмеялся Кратов. - Нахлебался соленой воды, и
лапки кверху...
- Ну, не знаю, - сказала Озма с сомнением. - Соленой воды... где взять
столько соли?
- Ладно, пропустим это. А что делал ваш батюшка со своим комбайном в
море?
- Разумеется, ловил рыбу. Я уже говорила: все мужчины - рыбаки.
- Отлично, - сказал Кратов. - Что вы называете рыбой?
- Такое холоднокровное, покрытое чешуей животное, - не без
раздражения промолвила Озма. - Оно дышит растворенным в воде кислородом. У
него есть жабры и пение... плавники... - Кратов согласно кивал в такт ее
словам. - Когда они совершают миграции, движение на дорогах надолго замирает.
- Миграции! - простонал Кратов. - По суше! - Не по суше, - поправила
Озма, - а по воздуху. - Кратов всхлипнул. - Но очень низко. Это же рыбы!
- Превосходно, - сказал Кратов упавшим голосом. - Я был на Уэркаф,
на Церусе, на Сарагонде и в прочих удивительных местах... как выяснилось
недавно - даже на Юкзаане, но я никогда не был на Магии. Где ходят в море
на комбайнах, предупредительно уступая дорогу мигрирующим стаям рыб.
Прости меня, господи. На чем мы остановились?
- Я не помню, - чистосердечно призналась Озма. - Нугэ... неважно. В
поселке не было даже школы, и мы, полтора десятка детей всех возрастов, на
ярко раскрашенном роллобусе каждым утром отправлялись в Элуценс. А это
был уже совершенно иной мир, это был островок Земли, это была
цивилизация!... Так что я напевала пушистику все, что слышала вокруг себя.
И он успокаивался и засыпал у меня под боком, но я не всегда прекращала
петь. Потому что эти жуткие мелодии продолжали звучать в моей голове, и я
отчетливо видела все разрывы и неточное ги в композиции - тот, кто сочинял
их, понятия не имел о мелосе и гармонии. А я не только видела эти провалы,
я понимала, как их заполнить или исправить! И я делала это по ночам, в
обнимку с пушистиком.
- Это был кролик, - сказал Кратов.
- Кролик? - озадаченно переспросила Озма.
- Такой грызун с длинными ушами.
- Лепускулус... э-э... зайчик?
- Нет, - Кратов страдальчески напряг память и во внезапном
просветлении воскликнул: - Купикулус Сударыня, вы действуете на меня
благотворно. Я начинаю вспоминать студенческую латынь.
- Это не мог быть купикулус, - возразила Озма. - У него был длинный
хвост...
- Вы не говорили про хвост! - возмутился Кратов.
- И кролики не урчат... впрочем, не знаю. Но слушайте дальше.
Однажды вечером, кажется - под Рождество, - мы всей семьей собрались в
гостиной, и дядя Феликс был, и дядя Лукас, которого я почти не знала, и
тетушка Эрна... Происходило обычное, незамысловатое рыбацкое веселье. Дядя
Феликс быстренько злоупотребил и уснул на диванчике. А все остальные
запели "Вириде велум"... "Зеленый парус"... это такая старая рыбацкая
баллада, очень длинная, очень заунывная и очень красивая. Я не могла слышать,
как они уродуют своим несуразными голосами очаровательную мелодию. Я ушла к себе
в комнату, забилась в угол и собралась зареветь. Но пришел пушистик, вспрыгнул
ко мне
на колени и ткнулся влажным своим носом в мою разбухшую от едва
сдерживаемых слез носяру. Это было так смешно и мило, что я сразу
расхотела реветь. Больше того, я вдруг обрела невероятную смелость. Как
будто это не дядя Феликс, а я перепила какой-нибудь дрянной спиртовой
смеси, и мне все море сделалось по колено! "Пойдем покажем им!" - сказала
я пушистику. Но он не захотел идти со мной. Спрыгнул с колен и
вскарабкался на шкаф, куда всегда прятался, если хотел стать недосягаемым.
- Да, пожалуй, это не кролик, - покивал Кратов.
- Теперь вообразите себе натура-марте, - захихикала Озма. - Очень
веселая компания с налитыми кровью глазами и... м-мм... кум
персоллисрубикундис...
- Что, что?! - переспросил Кратов.
- Ну, вот такие лица... - она надула щеки, развела ладошки пошире и
потешно выпучила глаза. - Большие и красные... Как это сказать
литературно? Морды?
- Ну, вряд ли, - сказал Кратов с сомнением. - Может быть,
физиономии.
- Так вот, весь этот форум как умеет поет... если так можно
назвать... "Вириде велум". И тут с грохотом распахивается дверь, на пороге
возникает шестилетняя виргункула... пигалица с выражением крайней
решимости на лице и негодующе вопит: "Замолчите все! Что вы
делаете? Вы неправильно поете!" Отец мигом нахмурился и собрался уж было
прогнать меня черным словом, но незнакомый дядя Лукас остановил его.
"Хорошо, пискатрикс... рыбачка, - сказал он, усмехаясь. - Покажи нам, как
надо петь правильно". И я спела им "Вириде велум", как нужно было петь.
Ведь я десятки раз пела его по ночам пушистику и знала, как правильно... И
это был первый раз, когда я пела на людях.
- И чем кончилось?
- Тем, что дядя Феликс проснулся, попытался встать и свалился с
дивана, - хихикнула Озма. - Что и разрушило мистический ореол над случившимся.
Мама потом говорила, что если бы он не свалился, то она встала бы на колени и
начала молиться. А так все обошлось. Отец смахнул слезу и ушел на улицу курить.
Тетя Эрна стала бранить дядю Феликса, но без большой злобы. А дядя Лукас лишь
обронил: "Не
бывать тебе пискатрикс, милая..." И он оказался прав. Через неделю отец
отвез меня в Элуценс, на прослушивание в музыкальный колледж. Среди
изысканных барышень он выглядел пришельцем из другого мира и страшно
смущался, отчего нагрубил всем, кого встретил по дороге, включая директора
колледжа. К нему относились снисходительно. А после прослушивания директор
пригласил нас к себе домой на обед, и отец уже ему не грубил, а внимал,
как дельфийскому оракулу...
- А что же пушистик?
- Он подолгу оставался дома один, потому что я проводила в колледже
весь день с утра до вечера. Мне уже не было нужды петь под одеялом. Если
собирались родные, то я пела им и "Зеленый парус", и "Пустые трюмы", и
"Разрушенный маяк". И уже не сердилась на них, если они смущенно пытались
подпевать. И скоро пушистик исчез... К стыду своему, тогда я не слишком
горевала. Это сейчас мне невыносимо грустно даже думать об этом, и хочется
плакать от одной мысли о своем предательстве. Ведь это пушистик научил
меня петь, а я даже не знаю, кто он был. - Озма потерла кулачком
покрасневшие глаза. - Все же я самая настоящая де-фектрикс. Никогда не
могу сберечь то, что мне дорого. Все, что я люблю, от меня рано или поздно
уходит. Пушистик ушел. Единственный человек, с которым я готова была
прожить всю жизнь - ушел...
- Расскажите мне про этого негодяя! - потребовал Кратов.
- Это не смешно, Константин.
- А разве я смеюсь? Если так будет продолжаться, я зареву вместе с
вами...
- Он появился после одного моего концерта на Титануме. Он был
невыносимо красив... В нем было нечеловеческое достоинство. И от него
исходила волна детской любви, на которую хотелось ответить. Он подарил
мне какие-то удивительные цветы... я таких не видела ни прежде, ни
после... они стояли в вазе почти месяц, пока не завяли... и вот это кольцо. -
Озма слабо
шевельнула безымянным пальцем левой руки. - Он попросил называть его
"Шорти", то есть - "коротышка" по-английски, и ничего более не подходящего
этому доброму и прекрасному великану нельзя было придумать. Мы провели
вместе фантастическую ночь...
- А наутро он исчез, - докончил Кратов.
- Угу. Может быть, это пушистик в человеческом облике приходил меня
навестить? Убедиться, что со мной все хорошо?
- Все-таки ваш пушистик был кошкой, - сказал Кратов. - Только это
была очень добрая и умная кошка. Все кошки умные, но по-своему, покошачьи,
отчего мы их не всегда понимаем. Вам встретилось редкое
исключение: кошка умная по-человечески.
- На Магии очень мало кошек, - шмыгнула носом Озма. - Я вот сейчас
думаю: может быть, это был дорадх?
- Угу, - глубокомысленно промычал Кратов. - Легели мимо эхайны и
обронили дорадха... Это была кошка или какой-нибудь местный зверек. Что, у
вас не бывает ручных зверьков?
- Отчего же, - сказала Озма. - Ппюмигер, у которого перья растут
сквозь чешую. И он ест все, что добрые люди выбрасывают, этакая ходячая
система утилизации отходов. Согласитесь, что не очень-то его погладишь по
головке. И уж ни за что не пустишь к себе под одеяло!
- Пожалуй, - согласился Кратов. - А вы слыхали про домовых?
12.
Глубокой ночью, когда Озма давно уже утихомирилась в своей спаленке
(то есть перестала капризничать, перебирать блюда за небогатым ужином,
распевать фривольные песенки на новолате и каждую минуту срываться
проведывать дорадха в его стеклянном узилище), когда на черно-бархатном
небе над черно-хрустальным океаном разложились узоры чужих созвездий,
Кратов на цыпочках прокрался к терминалу и наугад включил один из полутора
десятков развлекательных каналов.
Посреди узкой, запакощенной улочки, чудом втиснутой между сырыми
стенами грубой каменной кладки два типа в одинаковых (так, по крайней
мере, показалось Кратову!) долгополых черных плащах садили один по другому
из ручных энергоразрядников. Возможно, модели "Горний Гнев". Вопреки всем
известным Кратову спецификациям, при каждом залпе оружие издавало страшный
лопающийся звук. Самым удивительным было то, что поединщики никак не могли
попасть в цель с расстояния от силы двадцать шагов. Спустя какое-то
время к веселью присоединилось еще человек по десять с каждой стороны, и
улочка превратилась в сущий ад. И это сразу перестало походить на Суд
справедливости и силы, в котором, как известно, всегда участвуют двое
("ездовых животных в расчет числа поединщиков брать не надлежит", - сурово
присовокуплял Статут справедливости).
Временами во весь экран возникали перекошенные ненавистью рожи,
изрыгавшие невнятные команды пополам с чудовищной руганью. За одну-две
минуты Кратов удесятерил свой запас ненормагивнон эхайнской лексики, по
сравнению с которой уже привычный "драд-двегорш" казался щебетанием
светской барышни. В кого-то наконец попали, причем последствия были самыми
ужасными - грудь пораженного не красилась аккуратным отверстием с оплавленными
краями, как следовало бы ожидать, а взорвалась кровавыми брызгами и едва ли не
вывернулась наизнанку! Кратов сглотнул, отгоняя тошноту. Он должен был признать,
что
при всей своей мерзости это зрелище не лишено было некой варварской
эстетики!
Внизу экрана ожила и заплясала полоска вычурного текста, который на
сей раз был вполне разборчив. Зрителю предлагалось быть у своего терминала
завтра об эту же пору с тем, чтобы насладиться продолжением
приключенческого сериала "Векхешу - векхешья смерть". Затем его, зрителя,
попросили за призовое вознаграждение угадать, будет ли смертельно ранен
этой ночью некий Агсахах Скотина или же нет.
А в левом верхнем углу экрана болтался знакомый уже значок: воздушный
шарик, проткнутый двумя стрелками.
Кратов внезапно ощутил себя таким же шариком, который неласково
проткнули и выпустили весь воздух.
Улица, освещаемая сполохами перестрелки, свернулась в тугой узел и
сгинула, а на ее место явилась объемная карта местности, по которой
двигались крохотные фигурки, а кое-где поднимались аккуратные столбики
черного дыма. Проступившее сквозь картину женское лицо с озабоченным
выражением выпалило скороговоркой несколько фраз, а возникший из ничего
указующий перст сопроводил ее слова тычками в различные возвышенности п
скопления игрушечных домиков, которые сразу же занялись язычками пламени.
В этой словесной трескотне с трудом угадывались знакомые слова: "Гверн...
мятежники... танковая атака... огромные ио-ч герц... нет повода для
паники..."
Без какого-либо перехода информационная врезка пропала, и неутомимые
труженики "Векхешьей смерти" продолжили любимое занятие.
Кратов выключил терминал.
Несколько минут он молча сидел в полной темноте, собираясь с мыслями.
Он только что сделал два неприятных открытия.
Во-первых, та видеозапись, что подсунули ему Агбайаби и Понтефракт в
качестве наглядной демонстрации Суда спрастении чиленки справедливости и силы,
была фрагментом какого-то игрового сериала. О чем свидетельствовали значок в
левом верхнем углу экрана и текстовая реклама в виде бегущей строки.
Отсюда следовало, что многие, если не почти все представления об
эхайнском менталитете зиждились на их развлекательной субкультуре для
невзыскательного потребителя.
Отсюда следовало, что свирепость и кровожадность эхайнов были
здорово и, хотелось надеяться, неумышленно преувеличены.
Отсюда следовало также, что в подготовке носовской агентуры для
засылки в Эхайнор были допущены фатальные просчеты.
И, во-вторых, что ттард Лихлэбр, дабы избегнуть наказания за какие-то
неясные Кратову прегрешения перед властвующим двором, сначала похитил Озму
в надежде спровоцировать военную операцию Федерации против своего
сюзерена. А когда это не удалось, поднял вооруженный мятеж.
Обычное для Эхайнора дело. "Кто же был вашим противником, геургут?" -
"Был бы полководец, а противник найдется..."
13.
- Вы удивлены? - строго спросила Авлур Этхозш Эограпп, суперженщина
и супер-директор, иначе - геобкихф Департамента внешней разведки
(правда, всего лишь второй).
Она была облачена во все ту же бесформенную пелерину (униформа
женского персонала спецслужб?), но сейчас от нее пахло чем-то вроде только
что приготовленного салата из огурцов. Возможно даже, со свежей редиской и
укропом...
- Удивлен, - согласился Кратов, про себя исходя желудочным соком. -
С того момента, как я очутился в Эхайноре, я только и делаю, что
удивляюсь. Но вы, янтайрн, очевидно, имели в виду вполне определенный
контекст, не так ли?
- Именно так. Я имела в виду: не удивило ли вас мое приглашение
прогуляться по Садам Равновесия.
- И это - в том числе...
Они находились в очень странном месте.
Это было закрытое помещение, напоминавшее гигантский стеклянный
пузырь, чьи стены являли собой мозаику из фрагментов разной величины и
всех цветов радуги. Проникавший снаружи насыщенный желтый свет преломлялся
и рассеивался самым фантастическим образом. Уже одно это превращало
окружающее в камеру чудес, а тех, кто в ней находился - в ее странные
экспонаты. Но, вдобавок ко всему, сверху, сбоку, прямо из крупного
галечника, которым с выдумкой и неким скрытым смыслом выложены были полы,
то есть - отовсюду, тянулись и причудливо сплетались в сияющее облако
бесконечно долгие стебли, усы и плети. Словно принадлежавшие непомерно
разросшейся гигантской омеле, они целиком состояли из таких же
разнокалиберных осколков полупрозрачного стекла, где отшлифованных, а где
и опасно изостренных, и даже зазубренных. Так что тем, кто неспешно
прогуливался извилистыми тропинками, присыпанными тяжелым песком цвета
охры, приходилось пребывать в состоянии полного внимания с тем, чтобы
ненароком не пораниться о случайно спустившийся к самому лицу побег.
Побеги эти трепетали в потоках прохладного воздуха и временами издавали
едва слышный мелодичный перезвон. "Озму бы сюда, - подумал Кратов. - Уж
она наверняка уловила бы в этом скрытую мелодию и мигом приручила бы ее
своим голосом... Если это - дело рук эхайнских, я могу лишь снять перед
неизвестным мастером шляпу. А если что-то живое, то даже знать не хочу,
чем его подкармливают".
- В каждом эхайнском доме есть свой Сад Равновесия, - сказала
Эограпп. - У нас нет религии в вашем понимании. Мы верим в то, что эхайном
могут овладеть демоны - хотя, в зависимости от образованности, вкладываем
в это понятие разное содержание. Мы верим, что на эхайна может снизойти
благодать небес. Наша религия проста: между темной и светлой сторонами
души должно быть соблюдено равновесие. Если возобладает темная сторона,
эхайн окажется во власти буйных страстей, и тогда рано или поздно демоны
увлекут его за собой. Если одержит верх светлая сторона - такой эхайн не
сможет защищать свою честь и свой род, он будет слишком рефлексивен для
этого. Прежде, во времена жестокие и смутные, равновесие не соблюдалось.
Эхайны готовы были истребить самих себя. Теперь мы живем в постоянном
самоограничении, которое единственно может уберечь нашу цивилизацию от
демонов. Мы строим свои дома из хрупких материалов, которые можно разнести
вдребезги одним ударом кулака - но не делаем этого. Вгоняем самих себя в
узкие границы совершенства. Мы не молимся высшим существам, как вы, люди.
Взамен мы размышляем о душе в Садах Равновесия, где нельзя давать волю
сильным эмоциям.
- Я не религиозен, - сказал Кратов. - Всякая религия вызывает у меня
больше вопросов, чем дает ответов. Когда мне требуется восстановить
душевное равновесие, я читаю стихи...
- Сделаем необходимые уточнения, - проговорила Эограпп, прикрыв
глаза. Мышцы ее рук, в обманчивой безмятежности сложенных на груди,
заметно напряглись. Стеклянные побеги-лезвия, едва не касавшиеся снежнобелых
волос, тревожно звенели. В эмо-фоне эхайнки не оставалось никаких
ясно различимых составляющих, кроме ослепительного и невесть чем
вызванного гнева. - Пусть вас не вводит в заблуждение наша лояльность по
отношению к вам и вашей спутнице. При иных обстоятельствах обращение с
вами было бы совершенно иным. Вы находитесь под защитой Статута
справедливости - не более того. К тому же, на территории любой иной Руки,
за исключением Светлой, даже это не помогло бы вам избежать больших
неприятностей. Мы, Светлые Эхайны, достаточно серьезно относимся к
традициям - чего уже не сыскать в других уголках Эхапнора. Для нас это
один из способов сохранять равновесие разума и духа, а значит - выжить
индивидуально и сохранить нацию в тех условиях, когда ей угрожает гибель.
- Что означают ваши слова, янтайрн?
- А чем, яннарр, вы удивлены на сей раз?
- Например, тем, что слышу подобные рассуждения из уст представителя
высшего руководства спецслужбы.
- Сильно ли вас удивит то, что я по образованию - ксенолог?
- Безмерно, - признался Кратов.
- Хха! - Вырвавшийся у этой женщины типично эхайнский возглас
высокомерия прозвучал довольно забавно. - Вы, наверное, думали, что в
Эхайноре не существует ксенологов.
- Скажем иначе: я часто упускал это вполне естественное
обстоятельство из виду...
- Точно так же вы полагали, что в Эхайноре нет женщин и детей?
- Здесь я должен буду вам возразить, янтайрн. Хотя признаю, что в
Федерации есть люди, для которых это будет открытием.
- Я женщина. У меня двое детей - две девочки. Все мои мужья этим
недовольны, но мое общественное положение дает мне право пренебречь их
мнением... И я ксенолог.
- По нашим понятиям, женщииа-ксенолог - еще большая диковина, нежели
эхайн-ксенолог... Что вы оканчивали, янтайрн?
Угрожающий перезвон понемногу утихал, а с ним угасала и с трудом
смиряемая эхайнкой вспышка ярости.
- Вхилугский Университет галактических технологий. Если вам
известно, Вхилуг - это территория нкианхов.
- Мне это известно, - смущенно засмеялся Кратов. - Это значит, что
ваше образование более фундаментально, нежели мое. За моими плечами -
всего лишь Сан-Марино.
- Образование не тождественно квалификации. Я никогда не была
практикующим ксенологом. Предел моих профессиональных успехов - работа в
представительстве Эхайнора в... одной из галактических цивилизаций, дольше
других питавшей к нам дружеские чувства - после того, как по известным
причинам все прочие от нас отшатнулись. Так что я не стала бы сравнивать.
Из этой моей невинной похвальбы следует лишь то, что мы можем
разговаривать на одном языке - кстати, я владею интерлингом! - соблюдать
некоторые цеховые соглашения и позволять себе в этой беседе чуть большую
широту взглядов, чем принято в Эхайноре.
- Но, наверное, мне не стоит забывать, что вы - разведчик? - уточнил
Кратов.
- Пожалуй. Но ведь всякий ксенолог - отчасти разведчик.
- В определенном смысле. И даже есть сходство в методах. Цели -
различны. Ксенолог не охотится за стратегическими секретами. Как
правило... И уж никогда перед ним не стоит задача нанести ущерб. В отличие
от Департамента внешней разведки или той службы, которую на Эльдорадо с
блеском представлял ттард Лихлэбр...
- Светлая Рука Эхайнора не желала бы рассматривать Федерацию в
качестве врага, - прикрыв глаза, раздельно произнесла Эограпп.
Кратов помолчал. "Я снова удивлен", - кротко подумал он.
- Это официальное заявление? - наконец осведомился он.
- Нет. Это всего лишь неафишируемая позиция властвующего дома
Нишортунн, которую вам следует знать. И, если угодно, общественные
умонастроения.
- Чем же тогда объяснить нападение на "Равенну"?
- Эхлиамар изначально был против всяких военных акций. Но он
действительно связан с Эхайнуолой отношениями вассалитета - как верно вы
подметили в первой же беседе с младшим геургутом Юзвандом. И дело даже не в
Уголовном уложении, хотя и в нем - тоже. Для нас невыносимо состояние, когда
внутренние нормы вступают в противоречие с традиционными обязательствами... Мы
способны рассуждать
здраво и понимаем, что нет причин, по которым мы должны враждовать с
Федерацией. И уж тем более - противопоставлять себя всему Галактическому
Братству. Это самоубийственная политика, проистекающая из древних
заблуждений. Но в настоящее время Нишортунны не в силах изменить это
неестественное положение. И поэтому Светлые Эхайны, испытывая мучительную
двойственность, вынуждены участвовать в этой нелепой войне... Нападением
на ваш пассажирский лайнер руководил адмирал Вьюргахихх из штаба,
расположенного на Эхайнетте, а это - Черная Рука. Там свои представления
о законе и чести. Оттуда осуществлялось наведение на цель, а штурмовому
отряду Светлых Эхайнов была дана ложная информация о военном характере
цели. Тогда мы еще не знали, что у Федерации не существует военных
космических объектов.
"Верно, - подумал Кратов. - В ту пору - не существовало. А после
этого нападения за дело взялся Эрик Носов..."
- А Форпост? - спросил он вслух.
- Заброшенный всеми галактический маяк? Вам его действительно жаль?!
- Когда-то я бывал на Форпосте, - заметил Кратов. - Не скажу, что
мне там сильно понравилось, но после вашей операции оживленная
галактическая трасса лишилась важного ориентира.
- По моим сведениям, персонал маяка не пострадал, - сухо заметила
женщина. - И, в конце концов, должны же мы были как-то обозначить свою
активность перед Георапрен-лукшем?!
- Мне кажется, ттард Лихлэбр прекрасно сделал это на Эльдорадо...
- Дался вам ттард Лихлэбр! - рявкнула Эограпп. - Этот выскочка и
авантюрист, для которого закон - ничто! - Некоторое время женщина молчала,
хотя ее ноздри раздувались от едва сдерживаемого гнева. Ее рука вскинулась
ко лбу, чтобы отстранить чересчур низко спустившуюся стеклянную плеть, а
когда вернулась в прежнее положение на груди, по тыльной стороне ладони
пролегла алая ниточка пореза. Наконец эхайнка заговорила прежним спокойным
голосом: - Безусловно, не все Светлые Эхайны тяготятся существующим
двусмысленным положением. В силу своей необразованности или по каким-то
личным мотивам... но и на Эхлиамаре есть силы, желающие участвовать в
бессмысленном конфликте, даже победить в котором не представляется
возможным. Как правило, это молодые парвеню из бедных аристократических
семейств. Те, что всерьез рассчитывают расширить свои владения за счет
галактической экспансии.
- Почти все члены Галактического Братства ведут политику экспансии,
- пожал плечами Кратов. - Для этого и существует та же Звездная Разведка.
- В силу не лучших свойств менталитета эхайны не имеют склонностей к
тому виду экспансии, который вы имеете в виду. Вы ищете свободные планеты
с подходящими для жизни условиями или полезными естественными ресурсами.
Затем долго и кропотливо их колонизируете, вкладывая в преобразования
атмосферы и ландшафта громадные затраты. Для вас это - естественный
процесс, которому нет альтернативы. И никому не приходит в голову, что
можно взять уже готовое силой. Кроме эхайнов...
- Ну, через эту детскую болезнь "большого хапка" прошли практически
все цивилизации!
- Наверное - хотя, глядя на вас, в это трудно поверить... Кратов
смущенно хохотнул.
- Знали бы вы нашу историю, янтайрн! - сказал он.
- Кое-что я знаю, - кивнула Эограпп, досадливо разглядывая дорожку
подсыхающей крови на запястье, обвитом вычурным хрустальным браслетом в
форме цветка. - Но вы одолели эту болезнь, а мы до сих пор не выздоровели.
Хотя по меньшей мере Светлые Эхайны честно пытаются это сделать. В
Эхайноре нет ни специалистов, ни флота для мирной экспансии. Мы не имеем
технологий терраформирования. У нас почти нет ксенологов, потому что
уставы и кодексы утверждают исключительность эхайна как носителя разума.
- Значит, я для вас - неразумное животное?!
- Именно так. И поверьте: даже мне, ксенологу, трудно бороться с
подозрительным предубеждением. Вы отвратительно низкорослы. У вас дряблые
мышцы, не знавшие настоящих военных походов, а ваши руки никогда не
сжимали влажного от вражеской крови приклада. У вас тусклый взгляд, в
котором не горит огонь священного гнева, что согревает кровь в жилах и
заставляет учащенно биться сердце... Достаточно?
- Вполне.
- При всем том, что я совершенно точно знаю: значительная часть моих
подозрений - ошибочна. Вы прекрасный боец даже по эхайнским меркам. И
оружие вам не в диковинку. А коэффициент умственного развития неоспоримо
выше, нежели у большинства эхайнов, не исключая меня...
- Вы слишком добры, янтайрн.
- К вам, этлауку?! Хха! Я просто констатирую факты, хотя душа моя
трепещет от боли. Еще одна болезненная двойственность... Но я способна
признавать объективную истину. И геакетт Кэкбур способен. Т'литт Гтэрнегх
- нет. Ттард Лихлэбр - нет. Так что не питайте иллюзий и будьте бдительны,
яннарр.
- А как насчет Нигидмешта Нишортунна?
- Гекхайан слишком... - женщина помолчала. - Слишком далек, чтобы
открывать мне свои мысли. - Она снова взглянула на свое запястье с
браслетом-цветком. Возможно, среди лепестков укрывались часы. - Наша
беседа подошла к концу, яннарр. Но в дальнем углу сада вас ждет геакетт
Кэкбур. Постарайтесь дойти, не поранившись. Впрочем... - Эограпп
усмехнулась. - Вам, с вашим безупречным самоконтролем, это не грозит.
- Благодарю вас, янтайрн. Я многое узнал... "Ни черта я не узнал, -
прибавил Кратов про себя. - Только еще больше запутался!"
- Я лишь хотела довести до вас нашу озабоченность развитием
конфликта, - сказала Эограпп. - Все не так просто, как видится со стороны.
И, если я упустила отметить это раньше: вы в очень сложном положении.
- Подозреваю, что так и есть. Правильно ли я понял, что властвующий
дом Нишортунн ищет моей поддержки в разрешении этих надуманных
противоречий?
- Неправильно. Напоминаю, что вы живы лишь благодаря Статуту
справедливости. Вас ждет ритуальный поединок с одним из лучших бойцов
Эхлиамара. У вас нет пути к отступлению, только вперед, на ристалище.
Соображения здравого смысла и общественной значимости подсказывают, что
Департамент внешней разведки должен устроить ваш побег. Вдобавок, это был
бы жест доброй воли... Но мы пленники традиций, а значит - нам нет смысла
рассчитывать на вашу поддержку.
- И все же вы приглашаете меня в Сады Равновесия, - заметил Кратов.
- Ведете со мной дипломатичскую беседу...
- Это означает, что ни Кэкбур, ни я не склонны вас недооценивать.
Существует один шанс из ста, что вы одержите верх над т'гардом. И глупо
было бы пренебречь такой громадной вероятностью!
- Наверное, теперь ваш черед удивляться, янтайрн, но я оцениваю наши
шансы как равные.
- Полагаю, что вы имеете на то свои причины... Но даже если вы
уцелеете и беспрепятственно покинете Юкзаан, вы ничего не сможете
изменить. Мы в оковах наших традиций. Никто и ничто не может вдруг взять и
разбить эти ржавые, но все еще прочные оковы.
- И все же вы хотите, чтобы я знал о вашем нежелании враждовать с
Федерацией.
- Из вашей неформальной биографии мне известно, что однажды вы
выиграли в кости целую планету и ухитрились не испортить отношения с
проигравшими.
- Ну, не совсем так, - смутился Кратов. - Я имею в виду - не в
кости...
- Кое-кто рассчитывает, что у вас в рукаве может оказаться лишняя
кость с шестью выигрышными гранями.
- Хм... - Кратов отвел глаза. - Хорошо, оставим это. Янтайрн, вы
говорили о древних заблуждениях, влекущих тяжкие последствия. Не можем ли
мы совместными усилиями эти древние заблуждения рассеять? И для начала
узнать, в чем они заключаются?
- У меня нет санкции на обсуждение с вами этой темы, - сказала
Эограпп. - Вы просили высокой аудиенции, и вы ее получите. Тот, кто вас
примет, сам решит, что и как с вами обсуждать. Не просите назвать мне имя
и титул этого сановника - я не знаю, кто он. Замечу только, что эхайны
мучительно переживают свое противоестественное происхождение. Это древний,
болезненный и неистребимый комплекс неполноценности. А как всякие
комплексы, он порождает компенсационные реакции...
- Кажется, я понимаю, о чем идет речь, - кивнул Кратов. - И если это
так - я совершенно точно знаю, что вы не правы, янтайрн. Вся раса эхайнов
- заблуждается на собственный счет.
"И у меня есть лишняя кость в рукаве", - добавил он мысленно.
14.
От Кэкбура исходила ровная, слегка холодящая волна эмоций, что с
известной натяжкой могло быть интерпретировано как впитанное с молоком
матери презрение патриция к плебею. Он молча отомкнул стоящий у ног
бронированный сундучок, извлек оттуда терминал и, сноровисто раздвинув
резучие плети, пристроил его на выступе прозрачной стены. Затем включил и
повернулся лицом к Кратову.
- Вы знаете этого этлаука? - спросил он, небрежно кивая на большой
плоский экран позади себя.
- Нет, - солгал Кратов.
- Лжете, - притушив смеженными веками желтый огонь зрачков, сказал
Кэкбур. - Это ваш соглядатай. И он разоблачен.
- Я не обязан знать всех, - сказал Кратов. - Вы забываете, что я не
разведчик...
- Волнение выдает вас с головой.
- Вы утверждаете, что это - человек. Хотя вряд ли я выделил бы его
среди толпы где-нибудь на улицах Гверна... Конечно, я взволнован. Меня
очень беспокоит его судьба. Насколько мне известно, ваш департамент не
станет церемониться с теми, кого считает врагами.
- Это правда, - согласился Кэкбур. - И ваше объяснение выглядит
рациональным. Увы, нам не удалось арестовать его. Только разоблачить. Это
было нетрудно: по нашим понятиям он вел себя неестественно. Его поведение
не укладывалось в рамки обыденного. Он выглядел и поступая, как герой
мыльной оперы, сошедший с видеоэкрана в реальную жизнь... Он скрылся, а
вскорости наши станции слежения зафиксировали пространственное возмущение
в одном из глухих горных районов Шрениурифа. Очень напоминало трек от
гравигенно-го двигателя...
"Значит, доктор Алеш сумел унести ноги", - отметил Кратов.
- А как насчет другого?
И другого Кратов знал. Эту кривую презрительную улыбку, похожую на
оскал, трудно было забыть.
- Здесь нам повезло больше. Мы даже залучили его в камеру для
допросов... вроде той, где вы впервые познакомились с младшим геургутом
Юзвандом. Стоило следователю отлучиться на пару минут, и шпион бесследно
исчез. Будто в воздухе растворился. Этлауки умеют растворяться в воздухе?
- Полагаю, нет, - проворчал Кратов.
- Дальше - известная картина. Отдаленное, трудно доступное местечко.
Всплеск пространственных линий. Иными словами - позорное отступление.
"Исполать вам, добрый молодец, доктор Магдол. Вести себя, как добрый
эхайн, вы не научились. А ведь я предупреждал про обезьяну в обезьяньей
маске! Но улепетывать с шиком и блеском вы умеете..."
- Думаю, этим дело не ограничится, - заметил Кэкбур. - Ваши агенты
были обнаружены на Эхлнамаре. Странно, что они не выбрали для инфильтрации
более пригодное для этого захолустье, вроде того же Юкзаана. А может быть,
вы быстро учитесь...
- Чья была идея создать искаженный образ эхайна?
- В том числе и моя. Мы сознавали, что это - паллиатив. Несколько
провалов вроде тех, что я вам назвал, - и все раскроется. Но какой-то
запас времени на начальном этапе массового проникновения вашей резидентуры
в Эхайнор это нам давало. Благоволите признать, что расчет себя оправдал.
- Признаю. Отчасти... Во-первых, у нас давно не было практики в
активном шпионаже. А во-вторых, я не убежден, что в ваш обман так уж все и
поверили. Эти двое и не были предвестниками большой разведывательной
операции. Скорее всего, они были подготовлены в спешке. И перед ними
стояла одна задача: отыскать Озму и меня. В первую очередь, конечно же,
Озму. Отсюда и досадные проколы... Когда к работе будут привлечены
ксенологи, картина резко изменится.
- Если судить по вас, вряд ли... Ведь вы ксенолог?
- Я не готовился специально к миссии в Эхайнор. я лишь мечтал об
этом. Хорошо подготовленного, кондиционированного ксенолога вы никогда не
обнаружите. Даже если он будет сидеть в одном с вами кабинете.
- Можно ли рассчитывать, что после вашей ритуальной смерти и
передачи Озмы за пределы Эхайнора разведка Федерации оставит нас в
покое?
- Нет, нельзя. Вы слишком интересны нам, чтобы мы так просто забыли
о вас. И не забывайте, что Эхайнор ведет войну против Галактического
Братства.
- Светлая Рука надеется, что когда-нибудь Галактическое Братство
научится различать цвета...
- Вы предлагаете сепаратный договор?
- Ни в коем случае. Это невозможно... в данный момент.
- У вас нет повода к нарушению отношений вассалитета?
- Верно. - Не оборачиваясь, Кэкбур ловко пронес руку между бритвенноострыми
гранями хищно вибрирующих стеблей (это походило на какую-то игру
из семейства "русских рулеток") и пробежал пальцами по клавиатуре
терминала. Перекошенная рожа доктора Магдола уступила место чернозвездчатому
космическому пейзажу. В нижнем левом углу картинка была слабо
подсвечена атмосферным ореолом невидимой планеты. Сквозь плотную тьму коегде
проступали невнятные, размытые кляксы. - Вопрос: как это понимать?
- Ответ: не знаю, - с облегчением от того, что не приходится кривить
душой, сказал Кратов.
- Это корабли Федерации, - пояснил Кэкбур. - Или каких-то ее
приспешников. Они появились в окрестностях Эхлиамара минувшей ночью.
Верно, вы уже слышали предписание Транспортного департамента приостановить
регулярное сообщение между Юкзааном и метрополией?
- Мельком, краем уха...
- Так вот: регулярное сообщение не приостановлено. Оно прекратилось
вовсе. Вот уже несколько часов Эхлиамар пребывает в блокаде. Попытки
кораблей взлететь мягко, но настойчиво пресекаются. Какие-то ваши силовые
поля, которые прижимают корабль к космодрому... Точно так же все аппараты,
что пытаются войти в космическое пространство
Эхлиамара, теряют ориентировку и уносятся в никуда или просто
промахиваются. Обычные законы небесной механики утратили силу. Как вы это
прокомментируете?
- Никак. Могу лишь осторожно предположить, что ттарду Лихлэбру не
следовало похищать Озму.
- Будет штурм Эхлиамара?
- Надеюсь, что нет. Надеюсь... Хотите совет?
- Хочу.
- Найдите способ мотивированно убедить Федерацию, что на Эхлиамаре
нас нет.
- Они не поверят. Чтобы информация выглядела достоверной, нужно
сообщить ваше истинное местонахождение.
- Да уж наверное!
- И тогда блокаде подвергнется Юкзаан?
- Ну, два дня вы потерпите, а затем все разрешится естественным
образом. Я буду убит или, напротив, убит не буду. Озму вы, кажется,
обещали депортировать при любом исходе дела.
- Я опасаюсь, что силы Федерации не станут ждать так долго. А если
там станут известны причины, по которым вы решили задержаться в пределах
Эхайнора, выдержка ваших десантников убавится еще больше. Я опасаюсь
начала штурма.
- Вы же такие сильные! - усмехнулся Кратов. - Вы же такие смелые! Вы
бросили вызов всей Галактике! Вы захватили столько планет... Что вам
утрата какого-то там Юкзаана? Всего лишь гамбит!
- Для Эхайнора, для Эхайнуолы - возможно. А для Светлой Руки - это
потеря трети обитаемой территории!... Вы можете сказать совершенно
откровенно одну вещь?
- Постараюсь, - сухо проговорил Кратов.
- Хотя бы приблизительно - каковы будут жертвы среди населения?
- У Федерации нет опыта военного захвата обитаемых планет... -
сказал Кратов.
- Что означают ваши слова? Что вы станете действовать грубо и
неразборчиво? Или есть надежда на ваши колебания даже отказ от штурма?
- ...но такой опыт есть у наших союзников, - закончил фразу Кратов.
Он вдруг рассмеялся. Кэкбур смотрел на него, как на сумасшедшего.
- Все правильно, - сказал Кратов. - Вы правильно принимаете меня за
дурака. Я и сам себя таким считаю... В самом деле, идиотский получается
разговор! Откажутся, не откажутся... будет штурм, не будет штурма... Всегото
и нужно, что проявить самый минимум доброй воли. Прямо отсюда, по этому
видеалу, связаться с любым человеком в Федерации да возгласить: эхайны не
желают воевать, эхайны желают договариваться. И эти жуткие штурмовики вам
ковровую дорожку раскатают от Юкзаана до Эльдорадо, да еще веничками ее
подметут!
- Вы же понимаете, что это невозможно, - мрачно сказал Кэкбур.
- Не понимаю, - возразил Кратов.
15.
Транспорт, что должен был доставить их из загородной резиденции в
самое сердце Гверна, больше напоминал собой броневик. Круглые оконца,
размером с человеческую голову каждое, были забраны стеклом двухдюймовой
толщины, способным, очевидно, без ущерба отразить выпущенную с близкого
расстояния пулю и рассеять энергетический луч средней насыщенности.
Металлокерамические плиты наползали одна на другую, образуя подобие
панциря какой-нибудь экзотической твари, вроде панголина, чтобы снаряд,
даже угодивший в упор, мог срикошетить и не причинить значительного
изъяна. Увы, эти маленькие хитрости стали прекрасно знакомыми Кратову за
несколько последних лет... Озма, не переставая тихонько ворчать и
старательно пригибая голову - в чем не было особенной необходимости, -
пробралась на заднее сиденье.
- Не представляю, как этот кокосовый орех может летать, - шепнула
она Кратову.
Юзванд, сидевший рядом с водителем, все же услышал.
- Женщина чем-то удивлена? - спросил он.
- Янтайрн Озма выражает сомнение в аэродинамических качествах этого
транспортного средства, - пояснил Кратов, усмехаясь.
- Янтайрн!... - фыркнул эхайн, но от дальнейших комментариев все же
удержался. - Во-первых, не забывайте, что мы так же, как и вы, владеем
гравитационными технологиями. Видел я ваши "гравитры". Вящего глумления
над принципами аэродинамики трудно представить! Какие-то раковины, тела
асимметричной топологии, тела переменной топологии, детские игрушки...
- Что есть, то есть, - горделиво признал Кратов.
- А во-вторых, это малый штабной танк "стуррэг", - "Что в переводе
означает "Кокон дракона", - подумал Кратов, - натуральный кокон и есть,
только драконы из нас прямо скажем, паршивенькие..." - а не воздушное
судно. В настоящий момент с него снято вооружение, а внутренность
специально переоборудована для удобства гражданских лиц. Воздушное
пространство над Гверном в последние часы утратило прежнюю безопасность.
- Мятежники?
- Да, - помедлив, неохотно сказал Юзванд. - На подступах к Гверпу.
Войска дома Нишортунн, разумеется, сохраняют господство в воздухе, но...
не настолько.
- Что он говорит? - спросила Озма.
- это танк, и мы не полетим, - кратко ответил Кратов.
- В танке я еще не ездила, - мрачно резюмировала женщина.
Нервозно трясясь, "стуррэг" стронулся с места. Озма немедленно
прильнула к своему окошку. Юзванд сидел подчеркнуто неподвижно, всем своим
видом демонстрируя полную индифферентность и глядя прямо перед собой (на
деле с его реальным эмо-фоном все обстояло иначе: в душе его царили
смятение и тревога, и хотелось надеяться, что лишь ответственность перед
вышестоящим начальством за доставку важных гостей была тому причиной).
Водитель же за все время ни разу не обернулся, видны были лишь его
широкая, как ворота средневекового замка, затянутая в песочно-желтый
комбинезон спина и часть мощной шеи, а затылок упрятан был под толстую
желтую каску с неряшливо нанесенными белыми символами (редкий случай,
когда эмо-фон полностью отвечал внешним эмоциональным проявлениям, то
есть: и тут и там абсолютная безмятежность). Некоторое время Кратов
испытывал большое неудобство из-за каких-то ремней под задницей, пока не
догадался вытащить их из-под себя и пристегнуться к креслу. В ответ па
недоуменный взгляд Озмы он пробормотал нечто вроде "Береженого бог
бережет", после чего тоже позволил себе предаться любованию окрестностями.
Со всех сторон к дороге подступали густые заросли низкорослых
деревьев с кривыми узловатыми стволами и плотными кронами синеватозеленого
цвета. Лишь приглядевшись, можно было обнаружить, что никакая
это не глухомань да чащоба, а заботливо ухоженный сад: деревья стояли четкими
рядами, как солдатики на параде, между ними не было и следа каких-нибудь
сорняков,
и, судя по размерам крон и высоте, все это было высажено в одно время.
Через равные промежутки над верхушками поднимались коленчатые шпили из
серебристого металла, увенчанные ажурными чашами - не то антенны, не то
какие-то агротехнические сооружения неясного предназначения. Изредка при
поворотах дороги в этот выверенный до скуки пейзаж вторгались посторонние
детали, вроде краешка океанской глади или сверкавшей на солнце отвесной
мраморной грани далекого горного кряжа...
Юзванд, страдальчески исказив лицо, пригнулся вперед; он по-прежнему
безмолвствовал, но теперь в его эмо-фоне преобладала, подавляя все
остальные, агрессивно-тревожная компонента. Кратов отвлекся от созерцания
садовых насаждений: наблюдать за поведением геургута было не в пример
любопытнее. Юзванд что-то коротко и неразборчиво гаркнул: водитель
качнулся вперед всем корпусом и, не убирая правую руку с пульта, левой
вытащил откуда-то из-под сидения сразу два похожих на складные зонтики
энергоразрядника ("Модель "Горний Гнев", портативный вариант, дальность
поражения пятьдесят шагов, радиус охвата цели от пяти до пятнадцати шагов,
встроенная батарея на восемьсот залпов с полусекундным лагом на
восстановление мощности и непрерывной рекреацией от любых естественных
источников энергии", - совершенно автоматически отметил Кратов), один из
которых положил себе на колени, а другой не глядя сунул Юзванду. "Что
происходит?" - спросил он вслух, не особенно рассчитывая на ответ. Его
ожидания оправдались. Танк плавно сбавлял ход и вскоре остановился вовсе.
Юзванд быстрым и громким, - то, что называют "театральным", - шепотом
наговаривал что-то во всплывший перед лицом микрофон, рот его презрительно
кривился, но в желтых глазах тускло тлел огонек смертной тоски. Водитель
же был по-прежнему хладнокровен, обе руки покойно лежали на пульте, а до
оружия ему как бы и вовсе не было дела, так что понять, что творится, было
невозможно.
А перед миниатюрным "стуррэгом", заслоняя солнце и небосвод,
перекрывая весь передний обзор своим чудовищным, необозримым, черным в
желтых разводах бортом, тяжко приподняв когтистую ступню, во всей своей
первобытной красе разворачивался на месте большой тяжелый бронемех
"хоррог". В приблизительном переводе это означало "Пожиратель равнин" и
могло быть интерпретировано двояко: либо "нечто, пожирающее все. что
движется и произраСтаст на равнинах, не исключая и собственно равнины как
топографические объекты", либо "некий монстр, на означенных равнинах всего
лишь привольно бесчинствующий".
Эта машина могла называться как угодно. Все равно выглядела она
невообразимо ужасно.
16.
- Все остаются на местах, - сказал Юзванд. - Это предательство, и
оно будет наказано.
- Как именно? - нервно осведомился Кратов.
- К нам уже направляется танковая рота, верная воинской чести и
присяге...
- это мятежники Лихлэбра? - быстро спросил Кратов.
- Да, да...
- Сколько их?
- Не меньше-эскадрона.
- И вы полагаете, они отступят перед превосходящими силами
Нишортуннов?
- Полагаю, нет, - сквозь зубы процедил Юзванд.
- Изумительно!... Что нас ожидает?
- Вас возьмут в заложники... надеюсь. Прежде Лихлэбра интересовала
лишь янгайрн Озма, - на сей раз это противное истинно эхайнской душе
сочетание далось геургуту без труда. - Но теперь, кажется, он осознал и
вашу ценность.
- А что будет с вами?
- Мы - эхайны, - пожал плечами Юзванд. - Мы верны присяге. -
Помедлив, он добавил: - Глупо было отправлять вас без воинского оскорта.
Но геакетт Кэкбур не желал привлекать внимания воздушной разведки. Расчет
нe оправдался. Трудно было ожидать, что они нагло и прямолинейно перекроют
дорогу... Глупо.
- И вы забыли про тлитта Гтэрнегха. - заметил Кратов.
- Да, и это я забыл...
- Что же, мы так и будем сидеть в этой скорлупке, ожидая, пока нас
выковыряют?!
- Будем сидеть! - огрызнулся Юзванд. - У этой улитки - чрезвычайно
твердая скорлупка, и понадобится большая аккуратность, чтобы вскрыть ее
без ущерба для содержимого!
Озма, что все это время с любопытством вслушивалась в звуки чужой
речи, наконец не выдержала:
- Почему мы остановились? Что это за ногастая махина поперек дороги?
Какой-то дорожный агрегат?
- Помедленнее, сударыня, - раздраженно сказал Кратов. - Я не успеваю
придумать ответы на ваши вопросы... Мы угодили в засаду. Ттард Лихлэбр
намерен снова заполучить нас в свои лапы.
- И что же? - осторожно спросила женщина.
- И... это неправильно. Это не входит ни в чьи планы - ни в мои, ни
правящего дома.
- У вас, оказывается, есть какие-то планы?! - искренне удивилась
Озма.
Кратов молча кивнул.
По правде сказать, ни черта-то у него не было.
Юзванд взвесил энергоразрядник на ладони.
- Эта нелепая пукалка - против "хоррога", - сказал он с отвращением.
- Смешно даже подумать...
- Если угодить в створ между вторым и третьим рядом передних
пластин, младший геургут, - впервые подал голос водитель, - может
получиться еще смешнее.
- Верно, - сказал Юзванд. - Но мне не хватит роста.
- Мне хватит, - сказал водитель.
Откуда-то сверху на утлую раковинку "стуррэга" обрушился
металлический, многократно усиленный голос, выговаривавший слова с
пренебрежительной интонацией командира, не привыкшего сталкиваться с
непослушанием нижестоящего быдла:
- Младший геургут Юзванд! Здесь т'литт Гтэрнегх, первый геобкихф
Департамента внешней разведки и ваш непосредственный начальник. - (Юзванд
болезненно сморщился). - Благоволите выслушать прямой приказ. Открыть люк
и всем выйти наружу. Ваша персона нас не интересует. К тому же, вы будете
неподсудны, ибо лишь повиновались вышестоящему чину...
- Япнарр т'литт! - рявкнул в микрофон геургут. - Сожалею, но это
невозможно по двум причинам. Я остаюсь верен данной присяге. И я имею иной
приказ, который намерен выполнить любой ценой, и каковой...
- Юзванд! - взревел невидимый Гтэрнегх. - Вы забываетесь! Вы
нарушаете субординацию, не говоря уже о Рыцарском Уставе! Где ваша честь
воина-эхайна?!
- ...каковой мне отдал лично Нигидмешт Оармал Нишортунн,
Справедливый и Беспорочный гекхайан Светлой Руки. Честь воина-эхайна
диктует мне повиноваться моему верховному повелителю, а не мятежнику,
которым, как марионеткой, управляют чужие руки.
- Молчать, младший геургут! - прогремел т'литт.
Словно страховидный призрак, с грацией горного тролля, но все же не
производя большого шума, бронемех сделал короткий шажок колонноподобными
ножищами и почти вплотную надвинулся на "стуррэг". Земля дрогнула. Кабину
под-бросито на месте. Эхайны сидели недвижно, словно влитые в свои кресла.
Кратову помогли ремни, Озма же чувствительно стукнулась затылком и
зашипела.
- Наверное, мне следует пристегнуться? - утирая выступившие слезы,
спросила она виноватым голосом.
- Нет, - сказал Кратов и освободился от своих пут. Озма посмотрела
на него с удивлением.
- Яннарр! - крикнул Юзванд, коротко переглянувшись с водителем. - Я
желаю убедиться, что разговариваю именно со своим геобкихфом, а не с
ловким самозванцем, который владеет искусством подражать чужим голосам.
Гсобкихфу я готов сдаться.
- Согласен, - буркнул тот. - Только без глупостей, без геройства,
младший геургут...
Кратов припал к оконцу. Из-за желтой громады "хоррога" показался
немолодой бритоголовый эхайн в грубом комбинезоне со множеством карманов,
застежек и ремней; единственным знаком отличия был вышитый золотом на
груди круг, внутри которого находился глаз с узким змеиным зрачком. За ним
в почтительном отдалении следовали здоровенные, неразличимые между собой,
словно клоны, телохранители.
- Это он? - спросил Кратов.
- Разумеется, - ответил Юзванд. Он даже не посмотрел. - Яннарр
Кратов... сожалею, но у нас только два энергоразрядника. Вы знаете, что
нужно делать?
- Надеюсь, что так, - буркнул Кратов без особой уверенности.
- Т'литт, мы выходим! - объявил Юзванд.
Все люки "стуррэга" открылись одновременно.
Юзванд выпрыгнул первым и, едва утвердившись на взрытой копытами
бронемехов дороге, открыл огонь по тлитту и его свите. Застигнутый
врасплох Гтэрнегх упал сразу, телохранители же кинулись врассыпную.
Бронемехи, циклопическими громадами нависшие над полем сражения,
беспомощно вращали орудиями, не рискуя одним залпом покончить разом со
всеми участниками перестрелки. В это время водитель, для вящей уверенности
широко расставив ноги и не обращая внимания на выстрелы в его сторону,
непрерывно садил из своего разрядника в уязвимый створ между вторым и
третьим рядом передних пластин ближайшей к полосе насаждений машины.
Подраненный бронемех грозно рычал двигателями и едва ли не подпрыгивал от
ярости, но отчего-то никак не мог вышагнуть из зоны поражения...
Кратов, мертвой хваткой сцапав визжащую Озму за руку, выкатился через
противоположную от бойни дверь. Пригибая головы, они кинулись под защиту
деревьев. Несколько раз над ними, пугающе шевеля волосы, проносились
шальные разряды. Спустя какое-то время послышался душераздирающий треск
подминаемых бронированными брюхами стволов... стократно усиленные
невнятные приказы остановиться...
Рассеянное частой сетью сплетенных крон светило внезапно разлилось во
все небо, единым духом набрало невыносимой белой яркости и со страшным
грохотом обрушилось на беглецов всеми своими триллионами триллионов тонн
испепеляющего жара.
Интерлюдия. Земля
Кратову казалось, что он и глаз не успел сомкнуть, а уже рассвело. Он
выглянул в окно, что выходило на задний дворик: из-за густых ветвей РыбуКита
не было видно, однако же он почуял хозяина и послал тому обычный
мысленный привет. "И тебе доброе утро", - откликнулся Кратов, не особенно
надеясь быть услышанным. Он накинул халат и двинулся было на веранду.
Оттуда доносились голоса: один принадлежал маме, а другой был мужской и
прекрасно знакомый... На цыпочках Кратов убрел в свою комнату, сменил
халат на джинсы и безрукавку. Бросил мимолетный взгляд в зеркало - ему не
хотелось выглядеть более усталым, чем на самом деле.
Элмер Элкана Татор, "Эл-квадрат", бывший инженер-навигатор миднтрампа,
что тринадцать лет назад доставил четвертую миссию Дилайта-Элула
на сумасшедшую планету Уэркаф. Индеец племени тускарора (громогласный Джед
Торонуолу, помнится, в зависимости от расположения духа величивал
его то гуроном, то ирокезом), звездоход, чистая душа, старый друг. Кратов,
в ту пору по своему социальному статусу добровольный изгнанник, член
Плоддерского Круга, как умел исполнял на этом корабле обязанности второго
навигатора. От ксенологов ему, помнится, доставалось. Звездоходы
подставляли ему свои плечи. С одной стороны было широкое, как посадочная
полоса, плечо Джеда, с другой - по-кошачьи покатое, но тоже вполне
падежное плечо Татора. В Галактике они встречались раза три-четыре, на
Земле - никогда. Трудно было даже предполагать, что судьба забросит
закоренелого эфирного бродягу Татора в монгольские степи.
Прошедшие годы не оставили своих следов на смуглом скуластом лице
индейца. Разве что жесткие вороные волосы стали еще длиннее, да
поубавилось детской наивности в глазах.
- У тебя все хорошо, Кон-стан-тин, - с удовлетворением сказал Татор,
поднимаясь из-за стола навстречу Кратову - Я это вижу. Я этому рад.
- На твоем корабле открылась вакансия второго навигатора? - Тот,
поднял обе руки сразу, сделал удивленное лицо.
- Я нашел себе хороших навигаторов. Очень хороших, Кон-стан-тин.
- Неужели Джед?!
Татор, улыбаясь знакомой своей печальной улыбкой, отрицательно
покачал головой.
- Я потерял Джеда из виду лет пять назад. Боюсь, старый медведь
завербовался в страйдеры и улизнул из этой Галактики... У меня - молодые
звездоходы. Совсем такие же, как и я тогда, на Уэркаф.
- Не буду вам мешать, - сказала Ольга Олеговна. - У меня такое
ощущение, что сегодня предстоит нелегкий денек...
- Ты нам не мешаешь, мама, - возразил Кратов. - Никто здесь не
станет бить друг друга по плечу, восклицать "А помнишь?.." и восторженно
сквернословить. Но, - он слегка нахмурился, - у меня тоже сложные
предчувствия.
- И все же я пойду и займусь кухней, - промолвила Ольга Олеговна.
Татор проводил ее слегка затуманившимся взглядом.
- Никогда бы не подумал... - сказал он и осекся.
- Что у такого громилы и урода, как я, мать окажется довольно
молодой и сногсшибательно красивой женщиной? - усмехнулся Кратов.
- Примерно так, - признался Татор. Лицо его потемнело, как всегда
бывало в минуты сильного смущения.
- Не очень хорошо это обсуждать даже с близкими друзьями, - сказал
Кратов. - Но моя мама ведет двойную жизнь. Для меня и для Игоря она -
заботливая курочка-наседка, раскинувшая крылья над цыплятками. И есть
вторая половина ее жизни, в которую никто из нас не допущен. О которой я
ничего не знаю и могу только строить фантастические догадки. Мне не
известен ни один ее мужчина после ухода отца. Не могу поверить, что она
все еще его любит. Отец был порядочный раздолбай и, по-видимому, таким и
остался. Хотя бы потому, что отказался от такой женщины... Я лишь
осторожно предполагаю, что у мамы все же есть тайный друг. Но не ведаю,
кто он, что между ними происходит и чем закончится.
- Что мешает тебе спросить об этом?
- Не знаю. Может быть, оттого, что это не мое дело. Хотя... а чье
же? Не понимаю, отчего я этого не сделал. Иногда я вообще с трудом понимаю
людей. Например, себя. Я о многом боюсь спрашивать даже у самых близких...
Нет, с инопланетянами все намного легче и проще. - Он тяжело вздохнул. -
Итак, Эл? Я готов выслушать самые неприятные новости.
- Нет, Кон-стан-тин, - сказал Татор. - Ничего не произошло. В
Галактике все спокойно - по крайней мере, до той степени, чтобы не
требовалось твое вмешательство. Я не принес дурных вестей. Но заниматься
воспоминаниями мы и впрямь не станем. Я пришел по делу.
- Тогда давай это дело на стол, - промолвил Кратов, усаживаясь. - А
потом и повспоминаем чуток.
- В конце июля ты обратился в Корпус Астронавтов. Ты хотел
зафрахтовать корабль с экипажем для частной исследовательской миссии. Это
так?
- Все верно.
- Мой корабль называется "Тавискарон", - сказал Татор. - Это
десантно-исследовательский транспорт класса "ламантин-тахион". - Выдержав
паузу и не дождавшись от Кратова ни восторгов, ни недоумения, он счел за
благо добавить: - Это раза в два больше, чем тот "анзуд", на котором мы с
тобой летали на Уэркаф, но, разумеется, намного меньше пассажирских
галатрампов. На нем можно высаживаться на поверхность любой планеты, будь
то "голубой ряд" или "черный", или даже газовый пузырь вроде Юпитера. С
равным комфортом на его борту можно коротать досуг в длительном
космическом поиске. - Кратов продолжал безмолвствовать, и Татор закончил с
нотками отчаяния в голосе: - Тавискарон - это имя индейского божества
холода и мрака. Было бы странно, назови я свой корабль как-то иначе. Но
внутри него всегда тепло, а помещения прекрасно освещены.
- Удивительно, - сказал Кратов. - Все эти годы я хотел спросить, но
никак не подворачивался случай: тог корабль, что доставил нас на Уэркаф,
тоже имел свое имя?
- Официально - только бортовой номер, - ответил Татор в некотором
замешательстве. - Но в своем кругу мы иногда обращались к нему по имени.
- Как же?
- По-разному. Я предпочитал имя "Пернатый ныряльщик", разумеется -
на родном языке, а Джед... - Татор смущенно хмыкнул. - В зависимости от
настроения Джед именовал его то "Свистолет", то "Ночной горшок с дристогонным
приводом", а то и "Локомотив на пердячем пару"...
- Да, да, припоминаю... А есть ли на твоем корабле просторные
грузовые отсеки? - спросил Кратов.
- На "Тавискароне" четыре грузовых отсека, - торжественно произнес
Татор. - В одном из них ты с большим удобством разместишь своего летающего
зверя - если, разумеется, решишь взять его на борт в качестве пассажира. В
другом ты установишь перечисленную в твоей заявке аппаратуру. - Он вдруг
оживился: - А еще два резервных отсека мы сможем употребить под
контрабанду!
- Никогда бы не подумал, что небеса пошлют мне своего ангела в
образе звездохода-индейца, - сказал Кратов в сторону.
- Экипаж состоит из трех навигаторов, включая меня, двух инженеров и
одного медика, - сказал Татор. - Не знаю, зачем нам медик, но Корпус
Асгронавгов настоял на своем. Все они согласны отработать за обычное
вознаграждение в полторы тысячи энектов. Что касается меня, то мне будет
достаточно твоей благодарности. Так что мы тебя отнюдь не разорим... Я не
понимаю, - снова помрачнел он. - Ты рад моему предложению или нет?
- Да, конечно же, я рад! - страдающим голосом ответил Кратов. - То
есть я настолько рад, что не верю своему счастью. У меня нынче день
хлопот, и я с ужасом думаю о том, не исчерпан ли твоим "Тавискароном"
лимит моего везения на сегодня...
Из кабины гравитра, только что камнем упавшего на посадочный пятачок
в самом сердце сада, выкатился колобком шоколадный от бразильского загара
Мануэль Спирин. Над ним витали ароматы крепкого кофе с коньяком и пахучих сигар.
Отступив на шаг, он галантно предложил руку, на нее с готовностью оперлись, и
появилась
Рашида, в такую рань уже свежая, ослепительно красивая, в новом малиновом
платье-пелерине и с новой прической, напоминавшей застывший язык
удивительного черного пламени.
- Смысл термина "длинное сообщение", душа моя, - продолжал объяснять
Спирин, - ясен уже из названия. Это такой информационный пакет, который не
может быть втиснут в одно вместилище ввиду выдающейся сложности и
значительного объема.
- Наши мозги - не самое подходящее вместилище, - небрежно бросила
Рашида. - Они, случается, умирают вместе с хозяином.
- Я горд самой мыслью находиться рядом со столь очаровательным
вместилищем. И, боюсь, у ЭМ-зверя не было выбора...
- Он мог бы накинуться на когитр.
- Боюсь, ЭМ-зверь не знал, что такое "когитр". И не подозревал, что
означенное биотехническое устройство, ничем специфическим среди прочих
деталей корабельного интерьера не выделяющееся, вообще обладает каким-то
вместилищем, пригодным для хранения информации. Э... здравствуйте, сударь!
Кратов церемонно поклонился. Рашида приблизилась к нему царственной
поступью, привстала на цыпочки и поцеловала.
- Угадай, зачем я здесь, - шепнула она.
- Не нужно быть провидцем, - криво усмехнувшись, сказал Кратов. - Ты
явилась представиться моей маме в качестве будущей невестки.
- Кратов! С тобой скучно...
- Могла бы прежде спросить моего согласия.
- Еще чего! Это тебе не Галактика. Здесь мы сами выбираем мужчин
себе и отцов своим детям.
- А вы, доктор Кратов, знаете, что такое "длинное сообщение"? -
спросил Спирин.
- Знаю, - терпеливо промолвил Кратов. - Вы, спасибо, объяснили еще в
прошлую нашу встречу.
- Больше всех перепало, очевидно, Ертаулову. А вам - меньше всех.
Поэтому синдром "ментального просачивания" у вас практически не
наблюдается.
- А вот это вы в прошлый раз не объясняли.
- Правильно. Я сам только недавно подцепил сей термин у доктора
Дананджайя из клиники "Зеленый Луч". Видите ли, "длинное сообщение" не
просто лежит в ваших мозгах, как кристаллик в инфобанке. Оно воздействует
на ваше подсознание, а иногда даже посылает ему часть своей информации.
Выражается это очень по-разному, в самом широком диапазоне симптомов. От
полного параноидального умопомрачения до легких галлюцинаций. Ертауловский
"черный занавес" - явление того же порядка.
- Но мне-то никогда не являлись никакие зеленые человечки! -
запротестовала Рашида.
"А мне являются постоянно, - подумал Кратов. - Все эти странные вещие
сны в самые неподходящие моменты..." Его вдруг прямо посреди этого
солнечного теплого утра пробил мороз по коже.
- Это и не обязательно, - беспечно разглагольствовал Спирин. - Вопервых,
может быть, еще время не настало. Еще явятся, мало не будет... А
во-вторых, если сравнить вас до полета и после, наверняка будут отчетливо
заметны какие-то тончайшие изменения личности.
- Кратов, - требовательно сказала Рашида, по-хозяйски обнимая его за
шею. - Тебе что-то заметно?
- Кратов? - переспросил тот. - Какой Кратов? Нет здесь никакого
Кратова, одни только зеленые человечки...
- Ты что, опять решил улизнуть?! - возмутилась женщина.
- Другой вопрос: ежели "длинное сообщение" - не праздный домысел
утописта из Рио, а факт, что всем вам с этим обстоятельством делать, -
хладнокровно продолжал Спирин. - Нужно как-то от него отбояриваться.
Прочесть и удалить. И как можно скорее. Такие занозы в мозгах бесследно не
проходят...
- Я думаю над этим, - уклончиво сказал Кратов.
- Избавься от Спирина, - прошептала ему на ухо Рашида. - Не знаю, в
чем дело, но я хочу тебя прямо сейчас...
- Самое время, - проворчал тот.
- Кстати, - вдруг вскинулся Спирин. - Вы говорили, что у вас где-то
тут есть настоящий сфазианский биотехн. А нельзя ли на него взглянуть?
- Это самое простое, что я могу вам предложить, - сказал Кратов. -
Видите эту тропинку? Идите прямо по ней, пока не упретесь в громадный
черный валун посреди лужайки. Только не вздумайте его пинать, он живой и
очень чувствительный...
Он вдруг застыл на полуслове с открытым ротом.
Марси, золотовласая малютка Марси, милая проказница и капризуля
Марси, Марси-беглянка стояла на той самой тропинке, что вела к Чуду-Юду,
тоже совершенно остолбенелая, и выражение лица у нее было самое
неприятное.
- Так я пойду? - проговорил Спирин в пространство. - Мне еще этого
сопляка Торрента нужно встретить... - Проходя мимо обратившейся в соляной
столб девушки, он галантно поклонился: - Мадемуазель?
- Мсье? - едва слышно прошелестела Марси и, словно во сне, сделала
самый медленный книксен в своей жизни. Все напряженно глядели вслед
уходящему Спирину.
- Кратов, - первой нарушила молчание Марси. - Мне тоже... уйти?
- Лично я никуда уходить не собираюсь, - негромко объявила Рашида,
как бы невзначай убирая руку с кратовской груди.
- Тогда и я останусь, - голос Марси исполнился ледяной решимости.
- Может быть, будет лучше, если уйду я? - сгорая от малодушия,
спросил Кратов.
- Может быть, - обронила Рашида.
Она и не глядела на него. Все ее внимание было приковано к внезапно
возникшей из ниоткуда сопернице. Рашида разглядывала девушку пристально и
беззастенчиво, как если бы та была диковинным зверьком... или экспонатом
Тауматеки... При этом лицо ее стремительно сменяло выражения, от
агрессивной неуступчивости к напряженному гаданию, к задумчивой
созерцательности.
Марси же неотрывно смотрела на Кратова. И ей никак не удавалось
поймать его взгляд.
- Костя, - сказала она. - Что с тобой? Почему ты молчишь?
- Кратов, - сквозь зубы процедила Рашида. - Живо припомни какоенибудь
свое "хокку". Сию же минуту! Неповинующимися губами он промямлил:
В калитку ко мне,
и не постучав, и не квакнув,
шлепает лягушка...
- Спасибо, - сказала девушка звенящим от обиды голосом.
- Марси, Марси, - пробормотал Кратов. - Где же ты была?
- Тебя совсем нельзя оставлять одного? - с нервным смешком
осведомилась она.
- Я пытался найти тебя... - Ему самому отвратителен был этот
нищенский оправдывающийся лепет. - Я целый месяц ждал...
- Ты меня уже больше не любишь?! - Ультрамариновые глаза живо
наполнялись слезами, мраморный носик покраснел.
- Марси, все не так просто...
- Кратов, - отрывисто проговорила Рашида. - Она беременна.
Кратов на какое-то время забыл дышать.
- Это так? - спросил он. Марси, шмыгнув носом, кивнула.
- Это твой ребенок, - сказала она. - Мне нужно было время, чтобы
привыкнуть к этому и решить, хочу я ребенка от тебя или нет. И я решила,
что хочу. Я пришла сказать тебе об этом, и вот... я пришла.
Ему хотелось умереть. Он впервые понял, что буквально означает
иносказание "разрываться надвое". Потому что еще ему хотелось упасть на
колени и ползти через всю посадочную площадку, пока он не уткнется
покаянной, а точнее -
Исса (1763 - 1827). Перевод с японского А. Долшш.
окаянной своей башкой в упругий животик Марси. Это было самое
меньшее, что он мог сделать.
- Кратов, - сказала Рашида. - Брысь отсюда. Мы сейчас сами решим,
чей ты будешь.
Он брел куда глаза глядят.
Все дела и проблемы нежданно отступили от него и растворились в
тумане - словно эскадра Летучих Голландцев, таких зловещих и страшных по
рассказам и на вид, а на деле ничего из себя не представляющих, кроме
изобретательно и со вкусом устроенной иллюзии. "У меня будет ребенок, -
думал он. - А я так отвратительно безразличен. Иду себе, переставляю ноги,
а не бегу вприпрыжку, не скачу козлом. И не в ту сторону, кажется...
Наверное, что-то должно измениться в этой жизни. И во мне самом тоже.
Наверное, я должен как-то иначе вести себя и строить планы на будущее. К
примеру, не совать голову в пекло при любом удобном случае. Не ввязываться
в долгосрочные проекты вне пределов досягаемости. Теперь я отвечаю не
только за себя и не только перед мамой. Я должен научиться не только
брать, но и отдавать. Как там говорил покойный Пазур? Нужно перестать
накапливать и успеть отдать. Потому что некоторые не успевали... Вот и я
должен успеть отдать свой жизненный опыт, свои скопленные душевные
богатства... буде такие существуют... этому незнакомому пока еще
маленькому человечку. - Кратов вдруг рассмеялся и озадаченно потер лицо
ладонями. - Дьявольщина, я ведь, наверное, должен буду ему понравиться! Не
то он посмотрит на меня и скажет: на кой бес мне такой несуразный и
непутевый папаша!... Он - или она. Вполне возможно, что это будет девочка.
Хотя в моем роду по отцовской линии, как мне представляется, одни
мальчики. Неплохо было бы отыскать отца и сообщить этому ветрогону, что
он уже дедушка и пора бы ему знать свое место под солнцем... Да и мне
тоже... пора".
Он остановился, внезапно осененный одной очевидной и потому особенно
неприятной мыслью.
"Я не смогу пуститься в это плавание. Татор со своим "Тавискароном"
пришел напрасно".
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Блудные братья VI
1.
... Кто-то осторожно тронул его за плечо. А затем, не дождавшись
реакции, грубо встряхнул. Грубо - как и подобает воину-эхайну, который
внезапно сталкивается с неподчинением и желает пресечь его в зародыше.
Кратов открыл глаза и сел. Над ним штурмовой башней - первый образ, что
приходил на ум при виде стоящего над душой эхайна! - черной и закопченной,
и даже слегка дымящейся, высился младший геургут Юзванд. От его
аккуратного мундира не осталось и следа: теперь это была грязная,
изодранная тряпка, не везде скрывавшая голое тело. Лицо обратилось в
обожженную маску, от волос уцелели редкие сплавившиеся клочки.
"Как вам удалось?.." - попытался спросить Кратов, но из пересохшей глотки
вырвалось лишь задушенное карканье. "Никому ничего не удалось, -
проскрежетал Юзванд. - Ни им, ни нам. Удалось только вам - молитесь своим
идолам. Вы живы, и это удача. И ваша женщина жива тоже..." Кратов с
трудом, преодолевая сопротивление ушибленного мозга, повел глазами в
сторону. Озма лежала скорчившись на расстоянии вытянутой руки, ее меховой
балахон припорошен был серой пылью - хотя более вероятно, что это был
пепел, не переставая сыпавшийся с черных небес. Черные небеса посреди дня?
Или это уже не был день? "И вы не достались Лихлэбру, - продолжал Юзванд.
- А это самая удачная удача, и огромная неудача для ттарда. Он очень хотел
вернуть вас. Но мы ему помешали". - "Какое сейчас время суток?" - наконец
вымолвил Кратов. "Это так важно? - осклабился эхайн. - Допустим, ранний
вечер". - "Но отчего так темно?" - "Вам еще не доводилось оказаться на
окраине театра военных действий, в особенности после того, как сами
военные действия иссякли?" - "Доводилось. Но это было иначе". - "Тогда вы
жалкий новичок, зеленый сопляк, никогда не видавший работы оружия
массового поражения". - "Ядерная, бомбардировка?!" - "Ядерная? - вскинув
опаленные брови, с сомнением переспросил Юзванд. - Гм... Непонятно, о чем
вы говорите. Какое-то военное использование внутриатомной энергии?..
Впрочем, неважно. Над вами только что схлестнулись и практически истребили
одна другую две бронетанковые части. Мятежный эскадрон "хоррогов" был
перехвачен танковой ротой, верной правящему дому. Силы, как вы понимаете,
были примерно равны, с небольшим преимуществом правительственных войск. Но
в пользу мятежников сыграли рельеф местности и господствующая позиция. Так
что нелегко будет определить победителя, тем более что с поля боя не ушла
ни одна машина... - Непонятно улыбаясь вздувшимися губами, он бросил
короткий взгляд через плечо. За его спиной колыхались и сплетались
хоботами черные жирные смерчи, изнутри подсвеченные красным. - Там, откуда
вы столь расчетливо и своевременно убрались, ад распахнул свои врата".
Кратов обхватил голову окровавленными руками. "Поле битвы - место, где
оставляют трупы... - пробормотал он. - У-цзы, трактат о военном
искусстве... Ад, настоящий ад, и я снова в аду..." - "Нет, доктор, -
возразил Юзванд. - Вы там, где должны быть. И вам предстоит сделать то,
что нужно сделать". - "Если бы только знать, что же нужно!" - "Но вы и так
все знаете, - с неожиданной мягкостью сказал эхайн. - Вы знаете более чем
достаточно. Разве напрасно вы накачивали свой мозг самой разнообразной
информацией все эти месяцы, разве напрасно рыскали по сетям и каналам
Юкзаана прошлой ночью? Осталось только употребить ваше знание к делу". -
"Да, верно... И сейчас я попытаюсь сообразить. Давеча вы сказали, что
приказ доставить нас в Гверн вам отдал лично Нигидмешт Нишортунн. Значит,
гекхайан находится на Юкзаане?" - "Эхлиамар блокирован космическими силами
Федерации, - пожал плечами Юзванд. Было бы неразумно оставлять гекхайана
на растерзание этлаукам и иным прочим читрунам! Но кто мог предполагать,
что Справедливый и Беспорочный угодит из огня да в полымя?" - "Я, кажется,
понимаю эту вашу фразу о мятежнике, которым, словно марионеткой, управляют
чужие руки. Не "руки", а "Руки", не так ли?" - "В Эхайнагге никому не
понравится, если Светлая Рука откажется воевать с этлауками. А Нишортунны
никогда так не были близки к этому решению. Особенно после того, как на
свете появилась Озма..." - "Так значит, за мятежниками стоит Эхайнагга?!"
- "Я простой младший геургут, - сказат Юзванд. Усмехнувшись,
продекламировал: - "Мелкий чин военной разведки, то есть самый тупой и
злобный представитель самого тупого и злобного сословия". Ваши мысли? Там
была еще метафора, немного туманная для меня. Возможно, я не ошибусь,
переведя ее как "векхеш, которому вахи разрешили вкусить от падали"... Так
или иначе, не требуйте от меня анализа этой давней и глубокой интриги. К
тому же, я тороплюсь. Меня ожидают... иные заботы. До Гверна вам придется
добираться в одиночку. Вас там ждут. Вас ждет мой властелин. Если это вас
не обременит, передайте ему, что младший геургут Юзванд выполнял его
приказ до тех пор, пока дух властвовал над телом". Рука эхайна с зажатым в
огромном кулаке оплавленным стручком, в котором с трудом угадывался
энергоразрядник, приподнялась в подобии салюта. "Берегите янтайрн Озму, -
промолвил он. По сплошному ожогу щек текли слезы, что никак не вязалось с
обыкновенно, по-эхайнски, жестоким выражением лица и желтым огнем безумия
в глазах. - Она спасет всех нас". - "Я не знал, что эхайны тоже плачут", -
прошептал Кратов. - "Я тоже", - ответил Юзванд, удаляясь...
2.
Вначале Кратов нес Озму на руках, при каждом шаге уходя в мертвый
пепел по колено. Обмякшее тело в трепыхавшемся балахоне весило втрое
больше, чем ему полагалось. Так что далеко в направлении Гверна за эти
часы они не продвинулись. От садовых насаждений не осталось и следа.
Всюду, докуда хватало глаз, высились черные, лишенные крон призраки
деревьев. Кратов поймал себя на том, чтo это зрелище для него не в
новинку. Однажды он уже брел точно так же среди растений-призраков, под
ногами хрупал трупный пепел, а отовсюду подступал пожар. "Уэркаф, -
вспомнил он, что далось ему не без труда. - Но там был каприз природы,
слегка подхлестнутый безумной волей хозяев самой большой игрушки в
Галактике. Здесь природа ни при чем. Одна только безумная воля..."
На счастье, Озма пришла в себя.
- Что со мной? - спросила она слабым голосом. - Где я?
- У меня на руках, - просипел Кратов.
- Мы живы? Финис... все уже закончилось?
- Кажется, да.
- Наверное, будет лучше, если я пойду сама? Кратов не нашел сил,
чтобы возражать.
- Ну, попробуйте, - сказал он, осторожно опуская женщину на ноги.
Озма тотчас же вцепилась в него, чтобы не упасть.
- Я не чувствую ног, - сообщила она виновато. - У меня есть ноги или
нет?
- У вас есть все, что нужно хорошенькой женщине, - успокоил ее
Кратов.
- Вы еще шутите, - проворчала Озма. - Ничего у меня нет. Может, и
было когда-то, но сейчас не осталось. И я, кажется, оглохла.
Кратов похолодел.
- Покажите уши! - скомандовал он.
Озма с готовностью завертела головой. Кратов отвел свалявшиеся
кудряшки, больше всего в мире боясь увидеть кровавые потеки...
- Не говорите ерунды, - сказал он сердито. - Раз вы слышите мои
неуклюжие любезности, значит, с вашим слухом полный порядок. А я уж
испугался, что у вас контузия...
- Конфузия?! - недоумевающе переспросила Озма.
- Контузия, - повторил Кратов. - Это когда человека приподнимут и
как следует ушибут всем телом обо что-нибудь твердое. А конфузия - это
когда я захожу в ванную, а там сидите вы облепленная зеленой тиной и
мурлычете что-то непристойное, а дорадх вылизывает вам спинку...
- Вы наглец, доктор Кратов, - хмыкнула Озма. - Эф-фронс. Вы
пользуетесь моей слабостью, чтобы безнаказанно унижать мое достоинство.
- Может быть, я больше не буду, - усмехнулся он.
- Уж постарайтесь... Когда мы ехали в Гверн, - продолжала Озма, - я
смотрела по сторонам, и в голове у меня поселилась новая мелодия. Если бы
мы доехали до конца пути, я додумала бы ее до конца. Но случилось... то,
что случилось. И я ее потеряла. Все сгорело, и она сгорела тоже.
- И все же перестаньте хныкать, - строго проговорил Кратов. - "Нам
несказанно повезло тихонько отлежаться в самом сердце чудовищной резни. Мы
не лишились ни рук, ни ног, ни даже головы - что бы вы там ни выдумывали.
Нас даже не обожгло и толком не оцарапало, - он предусмотрительно убрал
располосованную каким-то осколком руку за спину. - И мы свободны.
- Не знаю, - сказала Озма с сомнением. - Находясь в плену, мы, по
крайней мере, не задумывались над тем, куда идти и чем питаться. И что
пить - хотя то, что нам предлагали, было просто ужасно. Но сейчас я выпила
бы даже кувшин этой кошмарной бодяги, что стояла на столе в вашей
гостиной.
- Это проблема, - со вздохом признал Кратов. Он тоже не отказался бы
сейчас глотнуть эхайнской бражки.
- Не подумайте, что я капризничаю. Просто у меня все кишки спеклись
от жажды.
- В этом и состоит отличие свободы от рабства, - глубокомысленно
заметил. Кратов. - Некоторым рабам нравилось, что за них все решают...
- Перестаньте хныкать! - передразнила его женщина. - Лучше давайте
куда-нибудь идти. Тем более что у меня уже выросли ноги.
- Мы должны добраться до Гверна, - печально сказал Кратов. -
Загвоздка в том, что я не представляю, в какой стороне этот чертов Гверн,
как далеко до него топать и будут ли нам усыпать дорогу розовыми
лепестками.
- Негатив... не будут, - уверила его Озма и носком туфельки
подбросила облачко пепла.
- Во всяком случае, нам следует вернуться на шоссе и двигаться в
прежнем направлении. И надеяться, что на Юкзаане все дороги ведут в
Гверн...
Держась за руки, они поплелись в направлении медленно вытанцовывающих
свой данс-макабр хоботов жирного дыма.
По мере приближения к закопченным и покореженным остовам бронемехов
решимость Озмы падала. На опушке уничтоженного огнем сада женщина
остановилась и неуверенно убрала ладошку с кратовского локтя.
- Нам нужно все это видеть? - спросила она упавшим голосом.
- Не уверен, - ответил Кратов. - Но, может быть, наш "стуррэг" чудом
уцелел. Или найдется хоть какое-то оружие. Или... еще что-нибудь.
- Я здесь вас подожду, - сказала Озма.
- Пожалуй, - согласился он.
Ему тоже не хотелось рыскать среди дымящихся обломков. Но здесь не
было никого, кто сделал бы это вместо него.
3.
... От маленького, уютного "кокона" осталась лишь лепешка из металла
и пластика, присыпанная какой-то керамической крошкой. В пылу сражения по
нему прошлись, и не однажды. Т'литт Гтэрнегх, бывший первый геобкихф
Департамента внешней разведки, которого черти понесли демонстрировать свое
геройство и власть в боевой обстановке, получил свое в полной мере и теперь
лежал неподалеку, и змеиный глаз на его груди слепо таращился в загаженное
дымами небо. Собственно, этот глаз был единственной приметой, по которой
можно было опознать его прежнего владельца. Все остальные тела были
изувечены и обожжены до неузнаваемости. Возможно, среди них находились
Юзванд и его рассудительный, оставшийся безымянным водитель...
Кратов задержался здесь на мгновение и, сознавая всю театральность
своего поведения, как умел воспроизвел эхайнский воинский салют. Он
чувствовал, что должен хоть как-то отблагодарить их, отдать им какие-то
почести - словом, все, что было в его силах в эту минуту, и ему сразу
полегчало на душе.
- Мы живы, - сказал он, ни к кому персонально не обращаясь, - и мы
идем в Гверн.
Глаза слезились, в горле першило от едкого дыма, сплетенного из самых
отвратительных запахов, какие только можно было вообразить: жженый металл,
расплавившийся в адском пламени несгораемый пластик и паленое мясо. Сделав
несколько мужественных шагов за ближайший бронемех, Кратов с облегчением
вывернулся наизнанку.
Он почти уже отказался от мысли найти здесь хоть что-то полезное в
предстоящих им странствиях, когда вдруг увидал почти целую боевую машину.
Должно быть, у "хоррога" пострадала лишь ходовая часть, и экипаж бросил
его в страшной спешке, даже не запустив программу самоуничтожения.
Кратов поднялся по ступенькам, выбитым в нелепо отставленной лапе, на
куполообразную башню бронемеха и оттуда, с пятнадцатиметровой высоты
сквозь дымную пелену увидел Озму, сиротливо сидевшую на корточках возле
обугленного дерева. Здесь, где он сейчас спокойно осматривался, утирая то
слезящиеся от дыма глаза, то сведенный тошнотной кислятиной рот, две
бронечасти съехались в лоб и принялись лупцевать одна другую спаренными
тяжелыми лазерами, рвать ракетами класса "земля-земля" и давить копытами.
А когда кто-то промахивался, залп уходил или в белый свет, как в копеечку,
или в близлежащую рощицу, где уже после первого такого промаха лежали
кверху лапками в отключке два незадачливых этлаука... Примерно полтора
десятка машин догорали вокруг него, и нельзя было понять, какая из них
какой из воюющих сторон принадлежала. Может быть, и существовал какойнибудь
радиосигнал типа "свой-чужой", но сейчас это была лишь братская
могила, и все здесь были свои.
Кратов почувствовал, что его вот-вот опять стошнит, и поспешно нырнул
по неверным ступенькам внутрь кабины. Удивительно, но там еще горел свет,
работало несколько экранов и система кондиционирования из последних сил делала
что могла с проникавшим туда смрадом. Без большой надежды на успех Кратов
потыкал пальцем в
сенсорную панель и понаблюдал за сменявшими друг дружку цветными,
объемными и абсолютно непонятными схемами. Нельзя было исключить, что гдето
здесь скрывалась и возможность связи с командованием батальона, к
которому приписан был брошенный "хоррог". Однако набрести на нее простым
тыком представлялось совершенно невозможным. Кратов со вздохом смазал
ладонью по всей панели сразу. И, как выяснилось, зря.
Экраны мигнули и налились дурной краснотой, кабина наполнилась
мерзким пульсирующим уханьем, и хорошо поставленный мужской голос с
великолепной дикцией несколько раз объявил:
- Начато саморазрушение системы! Господа бронетехники благоволят
покинуть борт Двенадцатого эскадрона Шестого бронемеханического батальона
Ослепительной панцирной бригады Второго Континентального Всесокрушающего корпуса
Юкзаанских вооруженных сил Справедливого и Беспорочного гекхайапа Светлой Руки
бронемеха "Хоррог _ Черный Демон Айбмншогвирк"!
Сыпля черными ругательствами, Кратов заметался по кабине. Один бог
знал, сколько времени было у него в запасе... Все подвернувшиеся под руку
дверцы были в лихорадке распахнуты, все ящики перевернуты, под все сиденья
было заглянуто. На счастье, господа бронетехники тоже спешили. Кратов
спихал в найденный пластиковый мешок какие-то булькающие фляги, отправил
туда обойму тускло поблескивающих металлом небольших цилиндров, вполне
могущих быть ручными гранатами, сверху водрузил ядовито-желтую с
надписями черным коробку, в которой заподозрил аптечку, а также несколько
непонятного назначения круглых предметов в тонкой полупрозрачной упаковке.
Забытый в шкафу за металлической створкой энергоразряднпк он зажал под
мышкой.
- У вас осталось две кжилры, чтобы покинуть борг Двенадцатого
эскадрона Шестого бронемеханического батальона.. - экзальтированным тоном
сообщил голос.
Кратов, хоть убейте, не мог сейчас впомнить, чему равнялась одна
юкилра - сколько-то там десятков ударов спокойного сердца воина-эхайна в
мгновения отдыха... Едва ли не зубами придерживая выскальзывающий из рук
мешок, он кинулся к лесенке.
Неприятное ощущение кролика, за которым из кустов следит с искренним
гастрономическим интересом крупное пресмыкающееся, заставило его
обернуться.
С одного из экранов на него люто и безмолвно таращился т'гард
Лихлэбр.
- Что? - спросил Кратов с вызовом. - Вы удивлены, яннарр? Вы думали,
что с двумя мерзкими этлауками, которые имели наглость ускользнуть из
ваших лап, хотя бы навсегда покончено? Или вы надеялись увернуться от Суда
справедливости и силы?
Эхайн не проронил ни звука. Быть может, он и не слышал ничего. Но
желтые буркалы так и лезли из орбит.
- Ничего еще не закончилось, - объявил ему Кратов, неприятно
усмехаясь. - Мы живы, и мы идем в Гверн!
Времени на гордые сентенции больше не оставалось.
Когда Кратов был внизу и со всех ног удирал прочь и подальше, в
кабине "Айбмишогвирка" раздался глухой хлопок, и через верх повалил
знакомый уже черный дым.
4.
Километра два полного молчания спустя Озма спросила:
- Они все погибли?
- Все, - ответил Кратов, погруженный в свои мысли. - Хотя, может
быть, кто-то и спасся. Но только не наши знакомые...
- Как странно, - сказала Озма. - Мы говорили... точнее, вы говорили,
а я только слушала. У него был от природы отвратительный голос...
формидабилис, и он словно нарочно пытался сделать его еще отвратительнее.
Хотел казаться уродливее, чем был на самом деле. Неуклюжие представления о
мужественности... А теперь он погиб, и его голос погиб вместе с ним. Вы
знаете, что всякий человеческий голос неповторим?
- Подозреваю, - откликнулся Кратов. - Маленькая поправочка: это не
люди. Это эхайны.
- Я не ксенолог, - возразила Озма. - Такие тонкости для меня ничего
не значат. У него две ноги и две руки. И он похож на одного моего
знакомого с Магии. Тот был хорри-диор... даже еще безобразнее... Наверное,
я должна скорбеть о нем?
Кратов пожал плечами.
- Наверное, - сказал он. - Это было бы вполне уместно. Юзванд погиб,
защищая нас. Конечно, он делал это вовсе не из соображений гуманизма, как
поступили бы люди. У него был приказ, и он честно исполнил свой долг воинаэхайна.
Хотя, возможно, у него был выбор, и он выбрал не самое легкое.
- Дайте еще глотнуть, - сказала Озма.
Кратов протянул ей початую еще на полянке флягу из бронемеха. То, что
там было внутри, назвать водой можно было лишь условно. И, кажется, в этом
напитке содержалось порядочно алкоголя.
- Почему мы не можем идти по дороге? - в десятый уже раз капризно
осведомилась Озма. И сама же себе ответила: - дх, да... воздушная разведка
хостис... неприятеля. Катулина...
- Что? - переспросил Кратов.
- Собачье мясо... это я так ругаюсь. А кто наш неприятель?
- Пока что все, кто ни есть вокруг, - рассеянно промолвил Кратов. -
Ничего, скоро мы придем.
- Никуда мы не придем. Мы вообще идем не в ту сторону!
"Хорошо сказано, девочка, - подумал Кратов. - Куда бы мы ни шли, все
едино окажемся не там, куда хотели... Просто замечательно: впервые за
много лет я, угодив в лоно чужой и, в общем, даже неизученной цивилизации,
веду себя не как ксенолог, а как полный идиот. То есть, конечно, какие-то
позывы к рассудочной деятельности во мне еще сохранились. Иначе зачем бы я
копался в их информационных отбросах, что мне любезно навалили передо мной
мадам геобкихф и светлой памяти младший геургут?.. Но в остальном я похож
на растерянного дурня, которого выпихнули перед строем и сказали: будешь
играть сеанс одновременной игры в маджик-вест на пятидесяти досках, и
только попробуй, сволочь, не сведи положительный баланс! - Он покосился на
задумчиво ковылявшую рядом в своих нелепых туфельках Озму. Судя по
сосредоточенному и словно слегка подсвеченному изнутри чумазому личику,
она опять собирала какую-то мозаику из разбегающихся нот. - Ладно, баланс
мы, надо полагать, сведем. Не стоит нынче передо мной задачи установить
плодотворный и взаимовыгодный контакт. Это уж как-нибудь потом, на
досуге... Нынче я здесь лишь затем, чтобы вытащить из беды эту женщину.
Тоже удумали, господа вояки: брать женщин в заложники! Уж я вам эту охоту
надолго намерен отбить всеми подручными средствами, от дреколья по фогратор
включительно. И я вытащу ее отсюда, чего бы это не стоило мне и
Эхайнору..."
- Вы знали тех, кто был убит на Пляже Лемуров? - спросил он.
- Да, почти всех, - сказала Озма, выходя из творческого транса. -
Они работали со мной несколько последних лет.
- Расскажите мне о них.
- Зачем?!
- Мне не хватает злости на Лихлэбра.
- А кто это? - спросила она бесхитростно.
- О, дьявол! - сказал Кратов и озадаченно рассмеялся. - Этот негодяй
вам даже не представился?
- Я уже говорила вам: у меня плохая память на имена. Ведь это какоето
имя?
- Так зовут эхайнского громилу, который заварил всю эту кашу. - Озма
продолжала глядеть с наивным недоумением, и он вынужден был пояснить: -
Здоровенный желтоглазый парень, который явился к вам в попугайной
распашонке и дурацких шортах, уволок к себе на корабль, получил от меня по
роже и...
- ...переоделся в еще более смехотворный мундир, когда мы сюда
прилетели, - покивала она. - Я вспомнила. Так это он здесь самый главный?
- В масштабах этого мира он всего лишь мелкий интриган и бунтовщик.
И во всех ваших нынешних неудобствах виноват именно он. - Кратов
усмехнулся и, пытаясь пробудить в себе ощущение священной ненависти,
произнес: - Кьеллом Лгоумаа, третий т'гард Лихлэбр.
- Что такое "т'гард"? - немедленно спросила Озма.
- Что-то вроде графского титула. Здесь все еще есть аристократы и
простолюдины. Эхайны низкого происхождения, отчаянно ненавидя всех этих
ттардов, тлиттов и прочую знать, столь же отчаянно рвутся стать ими. Как,
например, младший геургут Юзванд. Прикончить патриция Гтэрнегха было ему в
радость. А стал бы он, скажем, четырнадцатым т'гардом Азитуэбром, то
презирал бы всю эту подлую чернь, как презирали его.
- Общество не может устоять на презрении и ненависти, - робко
заметила Озма.
- Может, - сказал Кратов. - Хотя и недолго. Наверное, я утрирую. Тот
же геакетт Кэкбур - явный плебей, а эта ваша беллатрикс, леди Эограпп -
рафинированная аристократка. Непохоже, чтобы они не ладили. Да и покойный
Юзванд перед ней преклонялся.
- Как вы можете запоминать столько имен, столько чужих слов? -
поразилась женщина. - И откуда вам знать, кто кого ненавидит или
боготворит?!
- Я немного умею читать мысли, - солгал он, чтобы не углубляться в
пространные разъяснения насчет эмоционального фона.
- О чем я сейчас думаю? - прищурилась Озма.
- Ну, это нетрудно угадать, - рассмеялся Кратов. - Вы непрочь
глотнуть еще немного из фляжки, хотя глазенки ваши уже изрядно косят. Вы
хотите укусить меня... или ущипнуть... в общем, нанести мне маленький, но
ощутимый ущерб, чтобы я не сильно выпендривался. А еще вы устали и опять
хотите ко мне на руки.
- Вы угадали почти все! - с негодованием воскликнула Озма и,
примерившись, сильно ущипнула его за локоть.
- Остальные желания тоже вполне выполнимы, - сказал Кратов,
протягивая ей фляжку.
Странно, но лишь после щипка он вдруг едва ли не впервые за эти дни
вспомнил о Идменк. О Снежной Королеве с фиалковыми глазами и платиновыми
волосами, брошеной им в пустом номере пансионата "Бель Эпок". А ведь еще
недавно он и вообразить себе не мог, что способен не думать о ней хотя бы
десять минут! Разумеется, у него было не так много времени на приятные
воспоминания, и голова была занята разнообразными важными вещами, и все же
- странно... Странно и стыдно.
- А теперь, пока вы меня понесете, - произнесла Озма величаво, - я
буду рассказывать вам о своих телохранителях.
Кратов охотно подхватил ее на руки. Озма с облегчением пошевелила
ступнями.
- Как вы думаете, - сказала она, - то, в каком положении я делаю
это, не оскорбит их памяти?
- Они радуются, глядя на вас с небес, - проговорил Кратов, сохраняя
на лице полную серьезность.
- Рори Моргантус, как и я, родился на Магии, - начала Озма. - Ему
было тридцать... нет, тридцать два года. Вначале он пытался за мной
ухаживать, но быстро понял, что Озма и Ольга - два разных существа. Озму
еще можно было обожать, но Ольга слишком скучна и занята, чтобы бегать с ним по
ночным барам и кегельбанам... Но оставить меня без присмотра он не решился, и
мой
прежний продюсер взял его в охрану. Отгонять излишне экзальтированных
почитателей, следить за порядком вокруг сцены... А вскоре он нашел себе
подружку по душе, не помню, как ее звали - не то Мариза, не то Марианна...
танцовщицу из кордебалета. По-моему, в последнее время он скорее
приглядывал за ней, чем за мной. Иное дело Старый Гюнтер - так его все
звали, и он действительно был старше и опытнее всех...
"Они облетели почти всю Галактику, - думал Кратов. Опытные, как
Старый Гюнгер, и просто прибившиеся к труппе, как Рори с Магии. Они просто
были неподалеку, когда Озма выходила на сцену, потому что ей никто и
никогда не угрожал. Кому могло прийти в голову поднять руку на принцессу
из страны Оз? Оборвать ее волшебный голос - все равно, что посягнуть на
всеобщую святыню. И они расслабились, утратили бдительность, закисли в
рутине. А многомудрый Эрик Носов прохлопал ушами и не заменил их всех
чохом на своих профи. И теперь мы имеем то, что имеем. Четыре мертвых
человека на Эльдорадо, с Конрадом - пять, и бог знает сколько мертвых
эхайнов на Юкзаане. Потому что т'гард Лихлэбр приступил к реализации
своего плана, как истинный военный стратег - не считаясь с жертвами".
- Если уж вы копите злость на Хлиб... Либер... сами знаете кого, - в
унисон его мыслям сказала Озма, - то не забудьте и про этого... с
неприятным голосом.
- Ни за что, - пообещал Кратов.
... Когда уже почти стемнело, они выбрели на окраину какого-то
поселка, выглядевшего совершенно вымершим. Ни единого огонька, ни самого
слабого звука - хотя Озма упорно твердила, что слышит голоса и
разнообразные шорохи. Впрочем, и сам Кратов ощущал размытое, сильно
приглушенное расстоянием эмоциональное поле, что свидетельствовало о
присутствии поблизости живых душ. Стучаться в двери домов они не стали, а
нашли какой-то пустующий не то сарай, не то хлев и укрылись там на ночь.
Кратову удалось отыскать в углу ворох сомнительного на вид ветхого тряпья,
но большого выбора у него не оставалось, и он подобрал эту рвань, чтобы
укрыть Озму. Та уже спала в уголке, привалившись к не остывшей еще до
конца каменной стене, и в непроглядной тьме его ночному зрению лицо ее
показалось принадлежащим усталой двухсотлетней старушке.
5.
Сначала был резкий, малоприятный запах пропотевшей звериной шкуры.
Затем пришел звук чужого тяжкого дыхания возле самого лица. И, наконец,
влажная шершавая терка грубо пробороздила щеку и лоб.
Кратов открыл глаза...
И в ужасе шарахнулся.
Над ним неспешно покачивалось огромное бородавчатое рыло с идиотски
скошенными выпуклыми бельмами и торчащими по краям слюнявой пасти желтыми
бивнями. На концах бивней налипла земля, вывороченные синие губы нервно
трепетали, словно чудище пыталось что-то сказать. Кратов проворно отполз
прочь, пока его лопатки не уперлись в стену. Рыло немедля посунулось
следом за ним. Дальше отступать было некуда. Он с трудом отвел глаза от
кошмарной хари, между тем, как его руки шарили по земле в поисках хоть
какого-нибудь оружия - палки или камня. Громоздкая башка без признаков
ушных раковин сразу переходила в крутой загривок, где-то на заднем плане
маячило необозримое, словно дирижабль, брюхо, устроенное по меньшей мере
на шести мощных, прогнувшихся под гигантской тяжестью многопалых лапах.
Утомившись шлепать губами, монстр горестно мотнул башкой и взревел
оркестровым басом.
В этот объемный звук легко и естественно вплелся высокий, почти на
пределе, даже теперь весьма музыкальный визг Озмы.
Зверь был потрясен. Возможно, он испугался больше самой Озмы. Он
сделал паническую попытку отпрянуть. Поскольку части его тела в силу
значительной удаленности вряд ли могли двигаться слаженно, это выглядело
так, словно он не то собрался в гармошку, не то просел внутрь самого себя.
Кратов броском переместился в сторону истошного визга, обхватил
женщину за плечи и прижал к себе.
- Все в порядке... - пробормотал он. - Все хорошо... Это такая
корова.
- Что такое "корова"? - всхлипнула Озма.
Теперь можно было и оглядеться.
Во-первых, "коров" было несколько, и все они в меру природного
проворства старались покинуть помещение. Во-вторых, все они при этом
стремительно избавлялись от продуктов собственной жизнедеятельности, что
свежести утреннего воздуха никак не способствовало. А в-третьих, на пороге
стоял кряжистый, оборванный и очень грязный эхайн с каким-то дрыном
наперевес, глаза его были выпучены, челюсть отвисла едва ли не до пупа, а
свалявшаяся соломенная волос-ия торчала дыбом.
- Тихо, тихо! - воскликнул Кратов, вскочив на ноги и выставив перед
собой руки. - Мы не враги, и мы сейчас уйдем.
Он впервые видел испуганного эхайна. Вдобавок, это его простое
движение повергло бедолагу в еще больший трепет.
- Так не пойдет, - негромко сказал Кратов. - Парень вот-вот либо
обделается, либо умрет на месте... Озма плавно поднялась и встала рядом с
ним.
- Пожалуйста, успокойтесь, - почти пропела она. - Мы хотим лишь
добра. Мы такие же люди, как и вы...
"Она просто не делает различий между людьми и эхайна-ми, - мелькнуло
у Кратова в голове. - И потому не знает, насколько близка к истине!"
Голос Озмы привел к самым неожиданным последствиям.
Эхайн выронил дрын и упал на колени...
А затем, уткнувшись лицом в землю, окарачь пополз в направлении
окончательно оторопевшей женщины, пока не уперся макушкой в ее слегка
выставленную ладонь, да так и замер.
- Что я должна делать? - наконец спросила Озма.
- Благословите его! - растерянно фыркнул Кратов. Звери немного
успокоились и разбрелись по загону, не обращая на посторонних внимания.
Некоторые укладывались на землю, умащивая страховидные рыла на передние лапы и
утомленно прикрывая глаза.
Внезапно стемнело. Перекрывая доступ солнечному свету, пробивавшемуся
снаружи, в воротах возник еще один эхайн. Он был огромен, толст и очень
стар.
Только что Кратов повидал испуганного эхайна. Теперь он мог впервые
видеть и старого эхайна.
... Лет пять назад в Лондонском зоопарке его познакомили с Отцом
Туком. Это был самый старый в нынешнем веке самец гориллы. Весу в нем было
никак не меньше трех центнеров, ростом он не уступал Кратову, а ощущением
самодостаточности намного превосходил. Самки до сих пор баловали его своим
вниманием. Отец Тук понимал человеческую речь, курил крепкие сигары и
всему, что булькало и пенилось, предпочитал сидр. Бочонок зелья,
преподнесенный Кратовым в знак уважения, был моментально выпростан.
Дружелюбия угрюмой седой физиономии патриарха это не прибавило, но эмо-фон
засвидетельствовал некоторую благосклонность...
Если бы какими-то неимоверными уговорами, посулами и потоками сидра
удалось понудить Отца Тука распрямиться во весь рост, напялить на него
грубую хламиду, фартук и высокие, уделанные грязью сапоги, да выстричь
неровными участками грязно-белую шерсть на рыле, не меняя присущего ему
выражения мрачной угрозы, сходство показалось бы невероятным.
Старый эхайн распахнул клыкастую пасть. Казалось, вот-вот он присядет
и ударит себя волосатыми лапами в выпяченную грудь...
- Шьесс! - загрохотал он. - Юхлабш андозгхэйд бу-эвуд юшэум-мепе!
Шхамихс!
- Что он говорит? - прошептала Озма.
- Не понимаю ни единого слова, - стыдливо признался
Кратов.
- Шхамихс, - повторил старик, обращаясь к коленопреклоненному
эхайну. - Ууброцх... драд-дхэйам!
- Он выругался, - вполголоса прокомментировал Кратов.
Первый эхайн выжидательно обратил чумазое лицо к Озме, словно
прося разрешения удалиться. Поразительно, но женщина его поняла. словно
очнувшись, произнесла.
- Да, конечно же, идите! несла она.
Чумазый неловко поднялся и задом попятился к выходу. Старый эхайн
перевел взгляд на незваных гостей. Выглядел он устрашающе. Но эмо-фон его
говорил совсем иное.
- Что вам здесь нужно, пречистые яннарр и янтайрн? - прорычал эхайн.
- Мы лишь искали пристанища на ночь, - с достоинством, но не без
гонора, произнес Кратов. - Наш транспорт по пути в Гверн был уничтожен
мятежниками.
- Вы двигались в Гверн? - подняв желтую лохматую бровь,
неопределенно переспросил старик.
- Да, на аудиенцию к гекхайану, - теряясь в догадках, не следовало
бы утаить правду, сказал Кратов. Эхайн не то закряхтел, не закашлялся.
- Загон для скота не лучшее место для ночлега, - проговорил он
наконец. - Но, полагаю, у вас не было выбора. И если вас не испугали мои
кбиозапгумы и этот грязный дурень Шьесс, который вдобавок еще и ни
бельмеса не понимает на эххэге... - Он вперил тускло-желтые глазки в Озму.
- Отчего молчит ваша спутница?
- Она не знает вашего языка, - объяснил Кратов. - Мы оба прибыли
издалека. - Помолчав, он добавил: - Мы этлауки.
Старый эхайн, насупившись, пожевал сморщенными губами, словно
пробовал это слово на вкус.
- Этлауки, - повторил он раздумчиво. - Демон его знает, где это...
Простите мою необразованность, пречистый яннарр, но я не сведущ в
географии. Должно быть, это на другом конце белого света.
- Это даже не на Юкзаане, - чистосердечно признал Кратов.
- Но вы не с Гхакнэшка? - спросил старик. - Или не с этого... не с
Маккиутьефе?
- Безусловно, нет!
Никогда Кратову не было так легко и приятно говорить святую правду...
- Конечно, это дела не меняет, - проворчал эхайн. - Будь вы хоть
откуда, я свой долг гостеприимства завсегда исполню. Но, не во гнев будь
сказано, кабы вы оказались Желтыми, не приведите небеса, Лиловый...
- Он приглашает нас в гости, - сказал Кратов.
- И вы примете приглашение?
- Еще и как приму!
6.
Старика эхайна звали Лэрдзорид, и он был "гекхайэдд" - что-то вроде
поселкового старосты. Сам поселок Амулваэлх находился на изрядном удалении
от Гверна, так что Кратову пришлось распроститься с мыслью достичь цели
своего путешествия к исходу дня.
- Повозку я вам дать не могу, - виновато проурчал Лэрдзорид. - Время
нынче сами видите какое... не ровен час, жахнут по дороге чем-нибудь с
воздуха, и поминай как звали. А то еще откуда ни возьмись бронемехи
наползут, что те, что другие. Разбираться они, понятное дело, не станут, а
чтобы им поменьше хлопот, долбанут ракетой - и вся недолга...
- Что он говорит? - упавшим голосом, без надежды получить ответ,
встряла в разговор Озма.
- Он говорит, что нам придется идти пешком, - отмахнулся Кратов.
- Хоррепде... - пробормотала женщина. - Опять пешком... где взять
столько ног, чтобы столько пройти пешком?!
- Что говорит пречистая янтайрн? - почтительно осведомился
Лэрдзорид.
- Янтайрн Озма в ужасе. Перспектива пройти ногами огромное
расстояние по обстреливаемой, открытой всем опасностям местности ее не
радует.
- Это я понимаю, - кивнул эхайн. - Что ж тут веселого... Но есть две
надежды помочь вашей скорби. Гекхайан ли прихлопнет ттарда, т'гард ли
скинет гекхайана - а тому, кто окажется сверху, всяко придется наводить
порядок. Или, на самый худой конец, раз в десять дней через Амулваэлх
проходит фельдъегерский транспорт. Война войной, а не было еще случая,
чтобы фельдъегеря вдруг изменили своему обычаю. Годков этак сорок назад,
когда с одного боку садили по нас танки старого Нишортунна, а с другой -
лучевые пушки тшегра Бойсвэбтуэбра, чтоб ему лихо было в Воинских Чертогах
Небес...
все равно в назначенный день и час подкатил транспорт, забрал налоговые
отчеты, вывалил ведомости высочайших указов, чин по чину...
- И когда же ожидается прибытие транспорта? - терпеливо спросил
Кратов.
- Если календарь не врет, да часы у меня не отстают... - промычал
Лэрдзорид, - то завтра к вечеру уместно будет их ждать.
Озма молча повела бровками: о чем, мол, речь?
- Завтра, пречистая янтайрн, - сказал Кратов. - Если, конечно, все
сложится удачно...
Пыльной, узенькой улочкой, что змеилась между поросших лиловым мохом
высоких каменных стен, они прошли к дому гекхайэдда. Скорее это можно было
назвать крепостью в миниатюре, чем жилым помещением. Его грубая
архитектура являла собой полный контраст с воздушными, нарочито хрупкими
интерьерами загородной резиденции на берегу океана. Стены сложены были из
целых каменных глыб, между которыми кое-где, вне какого-либо порядка,
виднелись узкие просветы. Озма дотронулась ладошкой до глубокой застарелой
выбоины, следа прямого артиллерийского попадания, и тихонько вздохнула.
Вход загораживала броневая плита в полтора эхайнских роста, в прежней
жизни, верно, принадлежавшая боевой машине одного из буйствовавших в этих
местах патрициев. Лэрдзорид, ворча что-то под нос, пнул плиту сапогом - та
с душераздирающим скрежетом отползла.
- Не откажитесь сесть за мой стол, пречистые яннарр и янтайрн, -
сказал старик. - Яства немудрящие, и пиво чересчур крепкое для
непривычного пуза, но, боюсь, ничего лучшего вы здесь не найдете.
- А вот не окажется ли, почтенный Лэрдзорид, у вас чистой воды
ополоснуть лицо и руки? - спросил Кратов.
- Это еще зачем?! - удивился тот.
Вода, однако же, нашлась. Продолжая удивленно качать лохматой башкой,
эхайн указал дорогу к вделанным прямо в стену водоразборным кранам, принес
большую кованую миску и полотенце из грубой, явно натуральной ткани. Пока
Кратов и Озма умывались, он стоял неподалеку и шумно вздыхал. Не то
дивился чужим обычаям, не то жалел чего-то.
- Никогда бы не подумала, что где-то в Галактике люди живут в такой
дикости, - сказала Озма. - То есть, я не капризничаю, мой Сиринкс тоже
трудно назвать образцом цивилизации... Но это же просто средневековье!
Кратов промолчал. Он уже устал твердить, что никакие это не люди. И
бесполезно было объяснять этой потусторонней дамочке, что в Галактике до
сих пор непринужденно сосуществуют самые различные уклады и даже
исторические эпохи.
К их возвращению стол был уже готов. В самом его центре стояла
открытая емкость с пивом. В обшарпанных, а когда-то весьма искусно
изготовленных из тонкого красноватого металла блюдах дымилось и расточало
аппетитные ароматы белое мясо (вполне возможно, принадлежавшее одной из
к'биозапгум), густо присыпанное тугими сизо-голубыми листочками какого-то
местного салата. И ни слабейшего намека на столовые приборы. Озма, присев
на краешек деревянной скамьи, бросила беспомощный взгляд на Кратова. "Ну
вот, - читалось в ее глазах. - Только что отмыли руки от грязи..." Кратов,
усмехаясь, наполнил пивом свою кружку и единым духом опорожнил. Старик
одобрительно пошевелил бровями. Действительно, слабая бражка из припасов
"Айбмишогвирка" с этим напитком не шла ни в какое сравнение. Но человеку,
вкусившему во время оно крови древесного моллюска с перцем и солью в
застолье у блистательного виконта Лойцхи, с тех пор любое пойло было
нипочем. Озма, мысленно приняв какое-то важное решение, тоже пригубила из
своей кружки, поперхнулась, вытаращила глаза, но допила до конца. Утратив
дар речи и лишь хлопая губами на манер магиотской бродячей рыбы, она
ухватила кусок белого мяса обеими руками сразу. С ней все было в порядке.
Старик, хищно урча, глодал толстенную кость. Двое молодых эхайнов,
прислуживавших застолью, статуями торчали в отдалении, с любопытством
разглядывая гостей. Ни тени надменной заносчивости, что в земной
ксенологии считалась одним из отличительных признаков эхайнской расы, в
них не наблюдалось. Кратов, пораженный этим внезапным открытием, даже
прекратил жевать, когда в ответ на свой случайный взгляд в их сторону
натолкнулся
на смущенную улыбку. "Мы все делали не так, подумал он. - Мы все делали
неправильно. Кэкбур и его команда подловили нас на свою дезинформацию, как
детей, и вояки вроде Эрика Носова и рады были. Нет в эхайнах никакой
ксенофобии. И хваленый страховидный Эхлидх по большей части нами же и
выдуман. Столько сил впустую... Одно утешает: эхайны точно так же
понапрасну тратили свои силы и средства на то, чтобы нас обмануть, во имя
самой пустой, самой бессмысленной цели".
С горя он выпил еще пива. Мысли в голове понемногу разбредались,
словно стадо коров... а может быть, и к'биозапгум. Озма, подперев щеку
рукой и вперив остановившийся взгляд в пустоту, задумчиво жевала голубой
листик салата. Должно быть, сочиняла какую-нибудь мелодию. Самую
прекрасную из мелодий под этими небесами. "Никто еще не слышал ни одной
эхайнской песни, - сделал очередное неприятное открытие Кратов. - Мы даже
не знаем, существует ли у них музыка. Мы знаем, что у них есть Кодекс
Эхлидх и до черта иных прочих кодексов и уложений, а не знаем ни их
музыки, ни их стихов. То есть, я сам видел, как они живо и даже излишне
обостренно реагируют на внезапные озмины вокализы. Я помню еще, что
творилось с этим подонком Лихлэбром на концерте Озмы. Все его существо
рыдало... Мы еще кое-как разбираемся в их юриспруденции, но не имеем ни
малейшего представления о культуре и сильно путаемся в их истории. Отсюда
и все глупости, в которых я, несчастный самонадеянный идиот, вот уже
несколько месяцев принимаю самое деятельное участие".
Кратов вдруг обнаружил, что давно и активно участвует в застольной
беседе. То есть, вещает по преимуществу хозяин дома, а он подает
осмысленные реплики и даже как-то реагирует на невнятные требования Озмы
переводить.
- ... Я эхайн простой, - говорил Лэрдзорид. - На кой мне война? Я
всех сыновей потерял на войне. У меня было три жены. Одну увели невесть
куда и неизвестно что над нею учинили при тшегре Бойсвэбтуэбре, чтоб его
лежа подбрасывало в Воинских Чертогах Небес. Другая наглоталась ядовитой пыли
при втором ттарде Лихлэбре и померла у меня на руках. А мне
вот сынка его довелось дождаться... Последняя оказалась покрепче других:
родилась при тшегре, пережила второго ттарда и дотянула до гекхайанского
полновластия, но есть предел и женскому здоровью...
- Надо полагать, третий т'гард вам не слишком-то симпатичен.
- Я простой эхайн, - повторил Лэрдзорид. - Мне все равно какая
власть, был бы порядок. А гекхайаны для того и поставлены над нами, чтобы
порядок блюсти. Иначе на кой они нужны? И мне плевать, как будут величать
моего гекхайана. И я буду его чтить, и в поселке все ему присягнут, а кто
вздумает ерепениться, того мы живо... Возьмем того же Нишортунна. При
старом Нишортунне я получил эту землю и построил на ней свой первый дом.
Его потом пушки тшегра снесли к трепаным демонам... Молодой Нишортунн
поставил меня в гекхайэдды и освободил ото всех податей, как отца четырех
доблестных воинов Светлой Руки. Как же мне его не чтить? - Эхайн со
скворчанием припал к кружке. - Конечно, лучше бы у меня были живы все три
жены и четыре сына, - сказал он после краткого раздумья. - Но тут уж
ничего не поделаешь: воинский долг, Рыцарский Устав...
Лэрдзорид вдруг осекся на полуслове и замер с открытым ртом. Кратов,
трудно поводя осоловелыми глазами, уже собирался спросить, что так
озаботило почтенного старца. Как вдруг и сам все понял, и даже отчасти
протрезвел.
Озма, умостив голову на руках, чтобы не падала, и смежив веки,
тихонько и нежно что-то напевала, скорее даже - просто мурлыкала.
Временами, будто забываясь, ее голос набирал силу - и вновь затихал. Слов
было не разобрать, да и не нужны они были.
Под низкими каменными сводами в удушливом полумраке трепетал голосок
волшебной флейты.
"Всякий раз, когда это происходит, - подумал Кратов, - передо мной
словно открываются двери в иное измерение. Где все иначе, все устроено
гармонично и прекрасно, соткано из лучей света и порхающих звуков музыки.
Бог знает как она Делает это своим голосом... И я едва успеваю туда
заглянуть, как все закапчивается. И на мою бедную голову рушится шершавый,
грубый, дурно пахнущий, так называемый материальный мир. Конечно, я
переживаю шок. И любой на моем месте переживает то же самое. И нам плохо
здесь, и хочется обратно... в страну Оз. Потом-то, конечно, мы приходим в
себя, забываем пережитое, холодно и отстраненно делимся впечатлениями, чтото
по-дилетантски пытаемся оценивать и сравнивать. Хотя в глубине души
понимаем, что этому нет оценок, не с чем сравнивать. И в каждом из нас
навечно остается крохотный, согревающий душу осколочек сказки. И мы уже
никогда не станем прежними. Мы будем чуть добрее и лучше, чем были. - Он
поглядел на застывшее, словно неумело вырубленное из пористого камня
троглодитовым инструментом лицо Лэрдзорида. - Но ведь и эхайнам тоже
перепадает от этого волшебства! И никому не понять, что они, несчастные,
непривычные, не готовые ни к чему похожему, переживают в такие минуты..."
Голова Озмы наконец упала, голос прервался.
По морщинистым щекам Лэрдзорида бежали слезы.
- Что это?.. - просипел он перехваченным горлом. - Что это было? -
Он нахмурился, словно пытаясь ухватиться за внезапно промелькнувшую
догадку. - Кто вы такие? Откуда появились? Вы что - ангелы?
Кратов отрицательно помотал головой.
- Я уже точно не ангел, - пробормотал он неверным языком. - Вот онаможет
быть...
- Драд-дхэйам, - выругался эхайн. - Как такое возможно? Я даже
вытрезвился от хмеля! То-то я смотрю, а этот дуралей Шьесс на карачках
перед ней ползает! Да тут всякий не то что на карачках, а и на пузе
поползет... У меня внутри все болит, вот уже сорок лет не стихает, едва я
первую жену похоронил... а теперь вдруг все прояснилось и успокоилось.
Будто было мне отпущение всех грехов. - Он с опасливым благоговением
посмотрел на мирно спящую Озму. - Это светлый ангел залетел в мой дом. А я
даже не умею его приветить как полагается...
- Сейчас этому ангелу нужна только мягкая и чистая постель, - сказал
Кратов.
Лэрдзорпд не глядя, через плечо, театральным шепотом гаркнул что-то
на все том же варварском наречии - прислужники вышли из столбняка и
кинулись выполнять распоряжение.
- И еще здесь что-то прозвучало насчет Рыцарского Устава, -
продолжал Кратов.
- К демонам эту дрянь! - рявкнул Лэрдзорид и в испуге прихлопнул
свой рот широченной ладонью. - Да простит пречистая янтайрн мой гнусный
голос... Я не хочу даже вспоминать о воине. Как можно после такого?..
- Можно, - возразил Кратов. - Если совершенно умозрительно... У вас
есть текст Устава?
- Нет у меня текста, - проворчал эхайн. - Зачем мне текст, когда я
его наизусть помню... зря, что ли, зубрил его в унтерской школе?
- Отлично, - сказал Кратов. - То есть, конечно, безобразие, что в
доме нет Рыцарского Устава!
- А на кой он нужен? - упирался Лэрдзорид. - Уж всех моих воинов
давно нет в живых, а я свое под знаменами Нишортуннов давно отбарабанил.
- Все равно - непорядок... Что там говорится насчет ответственности
солдат за их злодеяния против мирного имущества, скота и живых душ?
- Ничего такого не говорится, - удивленно сказал Лэрдзорид. -
Солдаты в том неповинны. Что с них взять? А отвечать должны полководцы.
- Нельзя ли сформулировать поточнее? Продолжая удивляться, Лэрдзорид
сформулировал поточнее.
- Прекрасно, - заявил Кратов. - То есть, разумеется, полный
бардак... В этом поселке есть суд?
- Есть, - покачал головой Лэрдзорид. - И чем же я провинился перед
пречистым яннарром?
- Наоборот, - промолвил Кратов. - Вы меня иесказано выручили. И не
только меня. Так что ждите новых милостей от гекхайана.
- Нечего мне ждать, - буркнул старик. - Не вернет он мне ни жен, ни
детей.
Неслышно приблизился один из прислужников, что-то прошелестел,
указывая в направлении тростниковой сдвижной перегородки. Кратов поднялся
из-за стола - хмеля как не бывало.
- Сейчас я уложу янтайрн Озму в постель, - сказал он, - а сам
наведаюсь в ваш суд. Если случится что-то непредвиденное... Берегите ее,
гекхайэдд.
- Я ее сберегу, - пообещал Лэрдзорид, глядя в сторону. - Я ее так
сберегу, что демонам тошно станет. Я за нее всякому горло перерву, не
посмотрю, что т'гард...
7.
Поселковый судья Дзатлэг, одних примерно лет с гекхайэддом,
внешностью своей, однако же, напоминал отнюдь не Отца Тука, а пожилого,
разморенного жарой льва. Седая грива была в беспорядке рассыпана по
необозримым плечам, тусклые глазки прятались в морщинах, огромную рыхлую
физиономию украшали пышные бакенбарды и густые висячие усы. На столе перед
судьей лежала обязательная для отправления правосудия металлическая
наковальня Традиций, а кристалл Справедливости был зажат в могучей лапе
- Что угодно яннарру? - прохрипел судья Дзатлэг.
- Защиты от беззакония, разумеется, - объявил Кратов, приближаясь.
Судья смахнул просторным рукавом невидимую пыль со столешницы и,
примерившись, грянул криссталлом о наковальню. Под деревянные своды
воспарил чистый металлический звон. Эхайны, бесшумными тенями блуждавшие
по залу суда и шепотом переговаривавшиеся, на мгновение застыли.
- В чем суть претензии? - вопросил судья.
- Я, Константин Кратов, - звучным голосом, как и полагалось, начал
тот, - этлаук, - при этом слове дряблые щеки Дзатлэга дрогнули: он явно
был осведомленнее хлебосольного и недалекого гекхайэдда, а несколько
эхайнов опрометью кинулись к выходу, - временный гражданин города Тритоя,
что на планете Эльдорадо, желаю обвинить военное руководство Светлой Руки
Эхайнора, первым среди коего числится тсокхард Авипкух Вемлугд, седьмой
тмонг Абшиз-гэмб, а последним - ашпайг Кьеллом Лгоумаа, третий т'гард
Лнхлэбр, в преступном и злоумышленном нарушении традиций и законов Светлой
Руки, в частности - Уголовного уложения в том смысле, что допущено и не
пресечено неправомерное осуждение и наказание лиц, находящихся вне пределов
юрисдикции означенного Уголовного уложения.
- Каковы факты, подлежащие рассмотрению суда? нахмурясь, осведомился
Дзатлэг.
- Боевые соединения Светлой Руки Эхайнора, руководимые упомянутыми
лицами, а также иными военачальниками в обозначенном оными лицами
интервале чинов и званий, в течение продолжительного времени ведут
карательные акции против разумной расы этлауков и их союзников, не имея на
то юридических оснований. Поскольку этлауки и их союзники не упоминаются в
официальном реестре флоры и фауны Светлой Руки, издаваемом Эхлиамарской
Академией натуралистики, они не могут считаться дикими животными, а
должны быть недвусмысленно причислены к разумным существам. В то же время,
они не могут быть объектами карательных операций либо иных репрессивных
действий со стороны подданных Светлой Руки Эхайнора, поскольку пребывают
вне пределов юрисдикции Уголовного уложения, каковое распространяется
исключительно на эхайнов. С другой стороны, оглашаемая здесь претензия,
направленная против всего личного состава боевых соединений
Светлой Руки, включая младшие воинские чины и звания, а также рядовой
состав, может быть существенно и ко всеобщей пользе ограничена лишь
упомянутыми выше лицами. Как гласит Рыцарский Устав, "воины в пешем,
верховом либо каком ином прочем строю не расплачиваются за злонамеренные,
нерассудительные либо скудоумные деяния своих боевых вождей".
- Это так, - проворчал Дзатлэг. - Но правосудие в моем лице
пребывает в сомнении: может ли этлаук, представитель стороны, которая по
меньшей мере до решения суда должна рассматриваться в качестве
неприятельской, заявлять иск в суде Светлой Руки Эхайнора...
- Полагаю, что может, - произнес Кратов. - Ибо нигде не сказано
обратного.
Судья Дзатлэг задумчиво поиграл кристаллом Справедливости.
- Точно так же никто и никогда не говорил до сих пор, - сказал он,
приоткрывая в усмешке желтые от старости клыки, что этлауки наделены
смелостью, то есть качеством, более приличествующем воину-эхайну.
- Этлауки, ваша честь, наделены всеми качествами, подобающими
разумному существу, - с достоинством заметил Кратов. - У них лишь иные
мерила нравственных совершенств. Однако же, это не есть достаточный повод
для их покарания..
Судья свирепо покосился в сторону сидевшего за терминалом молодого
эхайна-секретаря, позволившего себе легкий и неуместный в зале суда
смешок.
- И все же правосудие в моем лице находится в затруднении, - изрек
он.
- В чем же причина? - недовольно спросил Кратов. - Я невнятно
изложил суть дела?
- И это тоже, - рыкнул Дзатлэг. - Я способен отдать дань уважения
вашей отваге. Но вам следовало бы избрать для предъявления столь серьезной
претензии более высокую инстанцию...
- Я не могу ждать, - сказал Кратов. - Я могу просто не добраться до
Гверна, где, конечно же, более подходящее место для тяжбы двух
галактических цивилизаций, нежели этот во всех иных отношениях достойный
населенный пункт. Но я полагал, что принять и зарегистрировать иск в
Верховном суде Юкзаана можете и вы.
- Я всего лишь поселковый судья, - покачал головой Дзатлэг.
- А разве бывает поселковое правосудие? - усомнился Кратов.
- В окрестностях Амулваэлха стоит эскадрон бронемехов ттарда
Лихлэбра, - сказал Дзатлэг, - Если ко мне применят силу - что мне
останется, как не подчиниться ей?
- Кто же отважится применить силу к столь уважаемому лицу?!
Вместо ответа судья Дзатлэг глазами указал на дверь.
- Мне что - убираться отсюда ни с чем?! - вспыхнул Кратов.
- Это вполне возможно, - уклончиво произнес судья. - Уж как
получится...
Тихий шелест голосов, что не смолкал ни на мгновение, вдруг разом
оборвался, словно кто-то воспользовался невидимым регулятором громкости, и
в здании суда установилось абсолютное молчание. Утопая в ауре всеобщего
неодобрения, Кратов обернулся.
На пороге стояли двое гигантских эхайнов в полевых комбинезонах
бронетехников. В руках у каждого был разрядник, на рожах соблюдалось
одинаково зверское выражение, а желтые зенки уставлены были на Кратова.
8.
- Эй, ты! - проскрежетал тот, что был чуть впереди, и состоял, как
видно, в чине "дзиарда", то есть - был за старшего. - Поди-ка сюда!
- Сейчас, - ответил Кратов. - Прямо-таки побегу запинаясь и
приплясывая.
Люто ощерившись, эхайны двинулись на него. Этаких два ходячих
"хоррога"...
- Прекратить! - дребезжащим от возмущения голосом возгласил судья
Дзатлэг.
- Виноваты, ваша честь, - равнодушно проронил дзиард. - Прощения
просим... У нас есть приказ - взять этого этлаука, где бы он ни хоронился.
- Не сметь бесчинствовать в помещении суда! - выкрикнул судья, в
ожесточении хватив кристаллом Справедливости о наковальню Традиций.
На это движение, очевидно, ушли все силы. Дзатлэг грузно осел в своем
кресле и прикрыл лицо рукавом, словно не желая видеть творящееся
безобразие.
- Руки, руки покажи, скотина! - прорычал второй эхайн, вскидывая
оружие.
Кратов с готовностью развел пустые ладони.
И, увернувшись от нацеленного в лоб раструба энергоразрядника, подсек
бронетехника под обе ноги. Тот, не ожидавший сколько-нибудь серьезного
сопротивления и потому застигнутый врасплох, рухнул со страшным грохотом,
грянувшись об узорчатый пол всеми своими жестянками, панцирными пластинами
и затылком в черном шлеме. Энергоразрядник, впрочем, остался в руках у
Кратова, который без секунды промедления въехал прикладом оружия дзиарду в
челюсть. Челюсть была могучая, далеко выпяченная, не промахнешься.
Как он и хотел сделать сразу по прибытии на Юкзаан!
Кратов огляделся. Поле боя осталось за силами Федерации. Не устояв
перед соблазном, он испустил боевой клич древних ирокезов.
Посетители суда, все еще сохраняя полное молчание, которое нарушали
хлюпаньем расквашенных носов поверженные бронетехники, смотрели на него с
искренним любопытством, и аура, что исходила от них, была самой что ни на
есть благожелательной и даже одобрительной.
- Драд-дегнид, - произнес, мотая башкой в сползшем на лицо шлеме,
дзиард. - Клянусь, я такое раньше только по ящику видел... в этом, как
бишь его, в "Векхеше"...
Второй эхайн мычал разбитыми губами что-то чрезвычайно скверное,
тщетно пытаясь сесть.
- Вы можете идти? - спросил Кратов.
- Ну, не сразу... - осторожно сказал дзиард.
- Отведете меня к ттарду Лихлэбру.
- Драд-дегнид! - снова выругался дзиард. - Да с готовностью! Мы же
затем и пришли, нежить ты космическая!
Кратов обернулся к ледяному монументу оскорбленного правосудия, судье
Дзатлэгу.
- Извините за это неподобство, ваша честь, - сказал он. - Так как же
складываются наши дела?
- Ваш иск принят, - величественно произнес судья, вознося кристалл
Справедливости над головой. - Он зарегистрирован в Верховном суде Юкзаана,
так что никакие противоправные силы не в состоянии его отозвать.
9.
Они шли между тесно стоящих и едва ли не задевающих друг дружку
бортами бронемехов, чьи грязно-желтые в свежих следах копоти купола с
грозно выпяченными раструбами лазеров и нацеленными в зенит ракетными
капсулами, подпираемые массивными ногами-колоннами, нависали над ними, как
творения рук спятившего архитектора. Или как головы дивовидных допотопных
монстров, в чье стадо они имели неосторожность забрести.
Кратову не раз доводилось наблюдать внеземную военную технику на
расстоянии протянутой руки. И всегда при этом он испытывал смешанное
чувство восторга и неловкости.
Восторг, должно быть, происходил из детства, от обычных мальчишеских
игр в "войнушку", когда толпа чумазых сорвиголов, воспламененная какимнибудь
старинным кино или последними новостями из Галактики, вдруг
проникалась милитаристским энтузиазмом и, в меру своего понимания,
разыгрывала в лицах только что увиденное. Монгольские просторы содрогались
от атаки конницы Чапая на боевые порядки Аттилы. Взбунтовавшиеся рабы
Спартака смыкались с пугачевским сбродом и лавиной катились на штурм
Рейхстага. Панцирной драконнице квэррагского маршала Шароба удалось-таки
взять штурмом абхугскую крепость Аннирнеах (о чем в реальности он мог
только мечтать вплоть до отставки по дряхлости и немощи посредством
почетного заклания рукой генералиссимуса Чозура). И даже внезапное
появление черного лорда Вейдера в стане осажденных не пошло им на пользу.
Что же до неловкости, то она пришла с годами, когда стало понятно,
каким напряжением лучших умов и силами лучших рабочих рук, какими
затратами невосстановимых ресурсов и энергии, каким голодом и лишениями, -
какой чудовищной ценой, совершенно несоизмеримой с трезвыми соображеннями о
реальной пользе и целесообразности, давались каждой
цивилизации эти сверкающие чистым металлом, изрыгающие адское пламя,
развевающие радужными деструктивными полями, неистребимые и неукротимые
игрушки! (В далеком своем детстве он мог лишь мечтать о таких. В ту пору
роль боевых слонов Ганнибала, танков Гудериана и драконов Шароба, в
дополнение к своему естественному предназначению, выполняли приземистые
монгольские лошадки. А уж самым грозным боевым средством - где-то на
уровне полифункционального двенадцатиметрового робота "Прокруст" или
трехглавого дракона-мутанта класса "кшерпиорд" - считался пожилой верблюд
Камелбат. За буханкой хлеба, вымоченного в соленой воде, он готов был
плестись, не разбирая дороги, хоть в тартарары, и никакие стены самой
неприступной крепости, в полтора подростковых роста, из тростника пополам
с колючкой, не могли его остановить.)
Вот и сейчас Кратов брел, досадливо морщась, чувствуя себя недужным
верблюдом пенсионного возраста, которому, к тому же, впереди ничто не сулило
желанную награду в размере полутора фунтов соленого хлеба. Брел мимо
побитых снарядами и опаленных огнем боевых машин, сопровождаемый
неприязненными взглядами усталых, еще не залечивших свежие шрамы и ожоги
вояк в грязных доспехах. "Экскаваторы, стало быть? - думал он с
нарастающим раздражением. - Самоходные повозки общего пользования?
Огромный, видать, конвейер денно и нощно трудился, чтобы выпустить на свет
божий эту вот липовую повозку, чудо инженерной мысли... а теперь она
валяется на боку, дура дурой, задрав кверху единственную целую страусиную
лапу, в то время, как другая лапа залпом из какого-нибудь не менее
липового сельскохозяйственного, допустим, комбайна превращена в
металлический жом и ремонту никак не подлежит, а из-под кожуха сочится
очень уж густой и едучий дым... как означенная повозка до расположения
эскадрона дотащилась, можно только гадать, но, как видно, все же
дотащилась - и тут же пала. А уж сколько не добрели и так и остались
коптить небо на поле брани, это мы своими глазами-видели. Так что векхешу
поганому под хвост всю вашу умелую работу, весь ваш ударный труд на благо
Эхайнора за текущий три тысячи сто десятый от Великого Самопознания год..."
Кьеллом Лгоумаа, третий т'гард Лихлэбр. стоял на пороге одноэтажного
здания, неровно и наспех сложенного из серой пемзы, и с аристократическим
презрением взирал на приближающуюся процессию. Презрение как родовой
признак было единственное, что осталось в его облике от щеголя, несколько
дней назад ступившего на мокрые плиты космодрома после авантюрного рейда
на Эльдорадо. Черные бархатные брюки были густо побиты пылью и изрядно
пообтрепались. Кремовый мундир был небрежно расстегнут на мощной груди,
затянутой в тонкое черное трико, а позолота с генеалогического древа
местами осыпалась. Аксельбанты неряшливо свисали едва ли не до колен, а
пояс со множеством петелек и крючочков был почти распущен. Забавное пенсне
сидело на хрящеватом носу немного криво. И лишь тросточка не изменилась и
по-прежнему выглядела в лапе ттарда неуместной игрушкой.
- Дзиард! - наконец разомкнул он челюсти-жернова. - Что за бардак я
вижу? Кто кого конвоирует?!
- Виноват, т'гард, - буркнул дзиард. - Не мог знать, что при
задержании столкнусь с сопротивлением. Не предупрежден был. В результате
лишился личного оружия и, как изволите видеть, схлопотал по роже...
Второй эхайн молча смотрел в сторону.
- Животное, - сказал Лихлэбр. - Плод греха векхеша и кбиозапгумы.
Пшли оба с глаз моих!
- Куда прикажете? - хмуро осведомился дзиард.
- Под арест до разбирательства, куда же еще...
- Но... вооруженный этлаук... как же вы...
- Чтобы я опасался этлаука? - изумился Лихлэбр. - Даже с оружием в
лапах?!
Попереминавшпсь с ноги на ногу, бронетехники смущенно отсалютовали и
побрели куда-то между куполами "рэйлга-гов" и "хоррогов".
Кратов как бы ненароком приподнял один из своих разрядников.
За спиной ттарда тотчас же выросли трое эхайнов в комбинезонах без
знаков различий, с головы до ног обвешанные самым разнообразным оружием, среди
которых угадывались и "шершни", и "двойные жала", и чертова прорва смертоносных
игрушек неясного предназначения. Ближайший из "рэйл-гагов" шевельнул башенкой,
из которой торчало тупое рыло боевого лазера.
- Яннарр Кратов, - сказал Лпхлэбр на интерлинге. - Вы не дошли до
Гверна, как ни грозились.
- Я должен был завернуть в местный суд, - сказал тот. Эхайн прищурил
желтые глазищи:
- Неужто добрались-таки до Рыцарского Устава?
- Добрался. И, надеюсь, ваши судебные жернова уже провернулись... на
несколько градусов.
- Что ж, вполне быть может, что кому-то из ветхих пердунов в Круге
Старейшин ваша слезница доставит искреннее наслаждение, - усмехнулся
Лихлэбр. - Какое-то время уйдет на обсуждение того, вправе ли этлаук
обращаться в органы эхайнского правосудия. Затем будет проведен
основательный поиск прецедентов, и наверняка будут таковые найдены, причем
с трактовками как "за", так и "против"... Все это теперь не имеет
значения. Когда я возьму Гверн, на планете воцарится Рыцарский Устав. Тот
самый, к которому вы апеллировали и который не только предусматривает
исключительную ответственность высших военачальников за их действия, но и
отменяет все иные законы на время войны.
- Вам никогда не взять Гверн, - сказал Кратов. - Даже если вам
помогут чужие Руки...
- Даже если мне помогут этлауки и цмортенги? - притворно удивился
Лихлэбр.
- Что?!
- Вы все сделали правильно, яннарр Кратов, - оскалил клыки эхайн. -
Я не мог бы лучше направлять вас, даже будучи рядом и постоянно нашептывая
на ухо каждый следующий шаг.
Кратов, нахмурившись, прислушивался к его словам.
- Мне нужна была только Озма, - продолжал Лихлэбр. - Но мне повезло,
и я прихватил еще и Галактического Консула. Две тяжелых фигуры вместо
одной пешки... Я сам хотел подсунуть вас Нишортунну, но этот труд взял на
себя идиот Кэкбур. Пока я ломал голову, как правдоподобно известить Федерацию о
вашем месте пребывания, вы использовали свое право на исполняемые
требования, да так, что у меня перестала болеть голова сразу о двух вещах:
о блокаде Эхлиамара и доступе к персоне Справедливого и Беспорочного. Вы
опрометчиво потребовали, чтобы Федерации было сообщено, будто вы
находитесь на Эхлпамаре, и эта телка Эограпп со свойственным ей мрачным
юмором выполнила ваше требование буквально. В результате флот Федерации
встал на орбиту Эхлиамара, а Нишортунна эвакуировали оттуда последним
рейсом... на Юказаан, вотчину Лихлэбров, где до сих пор при имени моего
деда, первого ттарда, кто вытягивается в струнку, а кто и делает в
штаны... Согласитесь, только ленивый и глупый откажется в этом случае
посягнуть на регалии гекхайана.
- Зачем вам эти регалии, т'гард? - спросил Кратов. - Я голову ставлю
на кон, что еще пару лет назад вы и не помышляли об измене!
- Я никогда не изменял Эхайнору, - возразил Лихлэбр. - Война против
этлауков и всех этих читрунов - мой священный долг. И сознавать, что кучка
правителей-ренегатов прилагает немалые усилия, дабы преступить древние
присяги и выйти из войны, для меня всегда было невыносимо.
- И однажды вы нашли поддержку у других гекхайанов, - покачал
головой Кратов. - Я даже рискну угадать: это кто-то из мелкоты, например -
Лиловая Рука...
По вскинутым бровям эхайна он понял, что попал в цель. Хотя до
последнего момента на языке у него вертелось слово "Желтая"!
- Я даже объясню вам, какую цель преследовал Гхакиэшк, - развил он
успех. - Коротким и хилым Рукам не нужен сильный Эхлиамар. Он для них -
словно кость в горле, словно изгородь из колючей проволоки на пути. Ведь среди
пяти гексиамов - двое Светлых Эхайнов, и ни
одного Лилового! Смута же в Светлой Руке, вне зависимости от ее исхода,
сыграет в пользу Лиловых сразу с двух концов: подорвет доверие к Эхлиамару
со стороны Георапренлукша и ослабит сам Эхлиамар изнутри,
автоматически низведя его до уровня аутсайдеров.
- В ваших рассуждениях есть определенная варварская логика, -
согласился Лихлэбр. - Хотя, потрудитесь признать, что вы как ничего не
понимали, так и сейчас не понимаете в наших реалиях.
- Ну, сейчас я сильно продвинулся на пути к истине...
- Так вот: если и были у Гхакнэшка какие-то виды на место в
Георапренлукше, то ему придется поумерить свое рвение. После падения дома
Нишортуннов наша нация станет еще сильнее. Мы порвем с упадочническими
идеями сепаратизма и выйдем из этих испытаний обновленными.
- Будет вам, - отмахнулся Кратов. - Приберегите этот
экзальтированный бред для патриотично озабоченных дебилов. Мы же с вами
прекрасно разговариваем как два специалиста по интригам... Какое же место
в вашем плане уготовано было Федерации?
- Было - и продолжает быть, - поправил его Лнхлэбр. - Потому что
ничего еще не закончилось. Вы, словно бумеранг, поблуждав некоторое время
в пространстве, воротились в мои руки. Разумеется, Озма для меня важнее.
Пока она моя заложница, я могу диктовать свою волю и Нишортуину, и
Федерации. И если первый не рискнет обрушить на мою панцирную бригаду удар
своих ракетных бомбардировщиков, то вторая поможет мне справиться с
первым.
- Откуда такая уверенность... насчет гекхайана?
- Он уже давно раб Озмы. - Лицо ттарда дернулось. - Я - нет.
- Но у вас и нет Озмы, - раздельно проговорил Кратов.
- Она будет у меня, - эхайн без труда уловил скрытым подтекст. - За
ней уже послали. Вы полагаете, моим бойцам будет трудно выяснить, у кого в
доме объявились нежданные гости?! Вам сразу не следовало останавливаться
на ночлег. Ведь вы шли в Гверн! - сказал Лихлэбр с иронией. - Зачем же вы
решили свернуть с прямого пути?
Охранники с самыми пасмурными рожами напряженно вслушивались в
незнакомую речь, стараясь уловить напряженные нотки. И напрасно: могло
показаться, будто два старых приятеля мирно беседуют на отвлеченные темы.
- Лично вы, яннарр Кратов, мне уже не столь отвратительны, как это
было в первую нашу встречу, - заметил т'гард. - Как воин-эхайн я оценил
тяжесть вашей руки, а как политик уважаю ваши попытки достичь намеченной
цели мирными средствами. Но должен вас предупредить: вы не играете
заметной роли в моих планах. Вы даже не нужны мне живым. В конце концов, я
всегда могу убедить Федерацию, что вы погибли в той памятной стычке между
моим Двенадцатым эскадроном и танковой ротой Нишортунна, причем от
ракетного залпа со стороны последних.
- Но местный гекхайэдд, судья и целая толпа эхайнов могут поведать
кое-что иное...
- Идет война, яннарр. Кто вспомнит о небольшом поселке, по которому
прошлись ходулями и ракетами неизвестно даже чьи боевые части?!
- Благодарю за откровенность, т'гард, - поклонился Кратов. - Увы, не
могу ответить той же любезностью. Чем лучше я вас узнаю, тем больше
ненавижу. Неприятное чувство для ксенолога, но тут уж ничего не
поделать... Наверное, все началось с Пляжа Лемуров на Эльдорадо. Вам не
следовало убивать парней из охраны Озмы. Отвратительно, когда людей
принимают за фигурки в своей игре и не задумываясь сметают с игровой
доски. Я даже их не знал, но не могу смириться с тем, что их уже нет. Лишь
потому нет, что вы смахнули их со своей игровой доски.
- Я и не льстил себе надеждой на вашу приязнь, - развел руками
Лихлэбр. - У вас есть еще что-нибудь существенное, чтобы сказать мне
напоследок?
- За неимением бумаги в последнее время я привык размышлять вслух.
Так что позвольте мне подвести итоги нашему знакомству.
- Выслушаю с любопытством.
- Итак, вы твердо намерены узурпировать власть в Светлой Руке, силой
отобрав титул гекхайана у Иишортунна.
- Верно, яннарр Кратов.
- Не имея значительных сил, дабы впрямую бросить вызов вооруженным
силам правящего дома, вы решили разыграть многоходовую интригу. Вам нужно
было блокировать основные воинские части Нишоргунна на Эхлиамаре и уничтожить
его, имея в распоряжении лишь одну панцирную бригаду и еще какие-то
разрозненные боевые порядки. Здесь вам действительно очень помог этот
загадочный флот Федерации, о существовании которого даже я не подозревал
до последнего момента.
- Постараюсь вам верить...
- Используя Озму и меня как заложников, вы намерены потребовать от
Федерации невмешательства, а в случае неудачи - и военной поддержки.
- Все так.
- Да нет, все не так, т'гард.
- Отчего же? - нахмурился Лихлэбр.
- Для начала сообщу, что мы принципиально не поддерживаем
мятежников. Внутренние распри - не наше дело. Мы всегда разговариваем с
официальной властью. Вы можете сражаться за правое дело или быть оголтелым
террористом, мы можем даже сочувствовать вам и разделять ваши убеждения -
хотя к вам это, безусловно, не относится! Но пока вы противостоите власти
как мятежник - вы для нас не существуете. И даже курьезно говорить о
вооруженной поддержке. А уж если вы одержите верх - ну, тогда мы к вашим
услугам.
- Политика трупоедов...
- Есть дела внутренние и есть дела внешние. Мы давно уже научились
отделять котлеты от мух. А вы? Эта ваша блошиная возня на крохотном клочке
суши, которую вы называете военными действиями... Неужели вы серьезно
собирались требовать от Федерации, от Галактического Братства участия в
этом балагане?!
Лихлэбр, грозно сопя, не отвечал.
- Эти ваши механические динозавры, - Кратов обвел рукой теснившиеся
вокруг громады бронемехов. - Эти ваши боевые лазеры... какие-то
смехотворные энергоразрядникн... "шершни"... С этим дерьмом вы собирались
противостоять Галактике? Драд-двегорш, да это нам на один зуб! Если дойдет
до дела - вас сомнут и не заметят. Как только станет ясно, что Озма не на
Эхлиамаре, а на Юкзаане, ее мгновенно освободят. Мгновенно! Сию же
секунду! И никто не примет в расчет ваши замечательные прожекты и
самонадеянные претензии на престол. Быть может, мы стоим здесь и болтаем о
пустяках, а все уже
началось...
Лицо ттарда не дрогнуло, но эмо-фон выдавал его с головой
- Что с вами? - напористо спросил Кратов. - Есть нечто, о чем я не
знаю? Все уже и впрямь началось, а?
- И тем не менее, вы у меня в руках, - прошипел Лихлэор. - Не знаю,
как насчет Озмы, но вас никто не успеет освободить...
- Неприятное положение, правда? - недобро засмеялся Кратов. -
Ничего, сейчас я попытаюсь его исправить.
10.
Он сделал несколько быстрых шагов назад и оказался один на свободном
пятачке между бронемехами.
- Чем не рыночная площадь? - спросил он, переходя на эхойлан. - Как
вы полагаете, т'гард? Конечно, нет положенных трех тысяч квадратных
шагов, но ведь машины могут немного сдать назад, не так ли?
- Он сошел с ума, - брезгливо проронил Лихлэбр. - И то - поганый
этлаук в стане эхайнов. Убрать его!
Охранники ходячими монументами двинулись вперед. Кратов попятился.
- Я, Константин Кратов, временный гражданин города Гритоя, что на
планете Эльдорадо, - завопил он во все горго, - напоминаю тебе, гнусный
мятежник, что ты был вызван мной на Суд справедливости и силы! Три дня
истекли, то ты, вместо того, чтобы явиться, трусливо сбежал. И, укрывшись
за броней своих танков, предпочел разрешить наш пор мятежом против
законного властителя!
- Прекратите балаган, яннарр Кратов! - крикнул Лихлэбр ia
питерлинге. - Я просто убью вас. Я пошевелю пальцем...
- Вы не можете просто убить меня, как бы ни желали! - юзразил Кратов
на "эхойлане". - Потому что даже я, этлаук, нахожусь под защитой Статута
справедливости, а вы подло и клятвопреступно его попираете!
С лязгом распахнулись люки. Эхайны выглядывали наружу, некоторые
спрыгивали на землю, чтобы поспеть в первые ряды зрителей. Закопченные
грубые физиономии с блестящими от любопытства янтарными глазами...
Т'гард зарычал.
- Я готов! - рявкнул он. - Прямо здесь, прямо сейчас! Кратов
посмотрел на "Горний гнев", все еще болтавшийся в его руке. И отшвырнул
его в сторону.
- Мне не нужно этих побрякушек, чтобы доказать свою правоту! -
крикнул он. -Я могу убить тебя голыми руками. А ты, вельможный засранец,
способен на такую доблесть?
Один из "рэйлгагов", украшенный тем же родовым символом, что был
вышит на рукаве ттардского мундира, с готовностью прянул навстречу
хозяину.
- Я раздавлю тебя, как слизняка! - прогремел Лихлэбр. - Статут
справедливости на моей стороне!
Кратов залился самым отвратительным смехом, на какой только был
способен.
- Ваш т'гард - трус! - выкрикнул он в толпу. - Он боится меня,
маленького этлаука. Он боится остаться со мной один на один. Вы слышите,
эхайны? Вами командует трусливый говнюк!
Сразу два бронемеха проворно сдвинулись вперед, преградив дорогу
венценосной машине.
- Т'гард, - сипло сказал сидевший на броне эхайн. - Вы и впрямь
уступите этлауку в доблести?
- Хха! - гаркнул Лихлэбр и плюнул себе под ноги. - Хха! - И он
отшвырнул свою трость. - Я разорву его пополам, а потом каждую половину -
еще пополам. - Он содрал с себя мундир и не глядя метнул прочь - один из
телохранителей ловко подхватил его на лету. - И сожру его сердце!
- Хочешь сожрать мое сердце? - Кратов снова обидно захохотал. - Ты
подавишься одними словами о моем сердце, стервятник!
Интерлюдия. Земля
На лужайке, небрежно облокотившись о лоснящийся бок Рыбы-Кита, Спирин
втолковывал сидевшему перед ним на травке Торренту:
- Сообщения такого рода принципиально не могут быть нечитаемыми!
Какой смысл отправлять письмо, которое никто не сможет прочесть? Давайте
договоримся, что никому не станем отказывать в здравом смысле!
- Даже среди людей в понятие здравого смысла зачастую вкладывается
разное содержание, - иронически ухмыляясь, возразил Торрент. Перед ним
стоял портативный мемоселектор с мигающим экраном, по которому весело
скакали загадочные фигурки. - Иногда самое фантастическое. Вам не
доводилось рассуждать о здравом смысле с шизофрениками?
- Да вот только что, - съязвил Спирин. - Если мы хотя бы на миг
допустим, что имеем дело с существами, безумными или даже ограниченно
дееспособными по нашим меркам, тогда уж точно - все наши последние дела,
слова и намерения лишены упомянутого здравого смысла...
- Почему существами? - пожал плечами Торрент. - Вы их видели?
Щупали? Обоняли? Может быть, мы столкнулись с неким упорядоченным
процессом, который всего лишь развивается по неведомым нам законам природы
и вызывает экзометральные возмущения, которые мы в силу органически
присущей нам узости восприятия интерпретируем как попытку контакта? Да
может, и процесса никакого нет, а есть случайное стечение обстоятельств,
отягощенное параноидальным бредом. Массовый психоз. Истории известны
примеры таких психозов. "Летающие тарелки". Второе пришествие...
- Этак вы договоритесь до того, что и "длинного сообщения" никакого
нет! - взъярился Спирин.
- А что же, и договорюсь, - хладнокровно подтвердил Торрент.
- Но информационная перегрузка ментальных структур ертауловского
мозга подтверждена авторитетным специалистом, которому, кажется, даже вы
со своим подростковым нигилизмом склонны доверять!
- Осталось только установить то же самое для Кратова и Зоравицы. И
хорошо бы эксгумировать Пазура. А заодно и как-то разобраться с теми двумя
тахамауками. И вы меня убедите.
- Послушайте, Уго, - промолвил Спирин с недобрым любопытством. - Для
вас есть хоть что-нибудь святое?
- Есть, - не поднимая головы, ответил тот. - Например, святая
истина. Еще, пожалуй, святая дева Мария. Предмет же нашей дискуссии в
число святынь, поверьте, никак не входит - ни по одному параметру.
- Да я не о предмете. Я об уважении к усопшим. Если угодно - о
душе... - Спирин досадливо отвернулся и увидел бредущего к ним Кратова. -
Кто пожаловал к нам!
Да ведь это сама ее милость
Лесная жаба! - продекламировал он с воодушевлением.
- Спасибо, - усмехнулся Кратов, невольно вспомнив обиженный голосок
Марси.
- По вашему примеру, я увлекся японской поэзией, - горделиво сообщил
Спирин. - И прекрасно вас понимаю. Всем нам недостает любовного
созерцания. Все мы испытываем дефицит душевной гармонии. Вот сейчас мы как
раз с доктором Торрентом полемизируем о душе...
- Не о душе, - безжалостно сказал юнец. - О покойниках, которых
хорошо бы потревожить. И о том, что напрасно мы весь этот огород городим.
Что с вами, доктор Кратов? На вас лица нет.
- Кажется, я его потерял, - промолвил тот.
- Вами всерьез занялись земные женщины, - горестно кивая,
посочувствовал Спирин
- А, понимаю, - захихикал Торрент. - То еще приключеньице...
- Вам-то откуда знать? - поразился Спирин. - Что вы-то можете
понимать, сопляк этакий?!
Кратов молча отодвинул его и шлепнул Кита по боку. Приглашающе
вскрылся люк, затянутый полупрозрачной белесой пленкой, кабина озарилась
изнутри мягким желтоватым свечением. Тяжко вздыхая, с трудом, как старик,
Кратов протиснулся в китовье чрево. Воронка люка за ним сомкнулась и
пропала, словно ничего и не было.
- Потрясающе! - с восторгом выдохнул Спирин.
- Эту проблему я тоже изучал, - спокойно пояснил Торрент. - Я имею в
виду - женщин. Естественно, у меня нет того практического опыта общения с
ними, как у доктора Кратова или, допустим, у вас. Так что я теоретизировал...
Как всякий психотоп, земной социум имеет свои специфические особенности.
Гипертрофированная сексуальная преференциальность женщин...
- Заткнитесь, Уго, - попросил Спирин.
- Я-то заткнусь, - незлобиво откликнулся тот. - Но проблема-то
останется!
"Одно слово... и не слово даже, а лишь мысленно высказанное
желание... и меня здесь не будет. И я на Сфазисе. Вот Энграф удивится-то!
Хотел бы я посмотреть на его вытянутую сверх обыкновенного физиономию... И
даже непременную колкость взамен простого приветствия, я готов снести
безропотно и, может быть, даже безответно.
Только бы снова оказаться там, а не здесь!
Я устал. Этот бег с препятствиями порядком меня вымогал, И прочие
милые прелести земного бытия, вроде новых друзей и возлюбленных, не могут
его скрасить. А чаще они могут выступать как новые препятствия... Я не
только устал, но и запутался. Всю жизнь я стремился к простоте и прямизне.
И в меру сил устраивал свою судьбу в этих спрямленных границах. На Земле
это никогда не получалось. Не вышло и сейчас. Для развязывания гордиевых
узлов особенно хорош обоюдоострый меч...
И отсидеться в китовьем чреве не удастся. Тоже мне, Ио-Hа
недоделанный! А ведь еще совсем недавно, восседая на этом же самом
месте, я был полон решимости и отваги встретить лицом к лицу все новые
испытания, что выпадут на мою долю. Господи, пока я метался по Галактике,
шарашился из огня да в полымя, я был примитивен, как амеба! Я следовал
элементарным инстинктам и животным позывам. Мной, как новорожденным
кутенком, руководили бесхитростные ориентировочные рефлексы! Побольше
узнать, побольше ухватить, навести порядок по своему пониманию... и
дальше, дальше, дальше! Я думал, что там, в несусветной дали от дома,
скрыто что-то важное, для меня пока недосягаемое, но вполне доступное, и
осталось только решить две задачи: догнать это, ухватить за хвост или,
там, за гриву, взнуздать и оседлать, а потом - понять, наконец, в чем
важность его для меня и смысл... Я думал, что это - главное. Хотя спокон
веку все мудрецы талдычат без роздыху: главное - неподалеку, совсем рядом,
быть может - в тебе самом. За каким же дьяволом меня всю жизнь таскало по
этой спиральной карусели, что в просторечии прозывается Галактикой?!
И вот я, со своими банальными амебьими реакциями на внешние
раздражители, являюсь на Землю. И не перестаю поражаться, что эти
раздражители уж слишком сильно меня раздражают. Можно сказать, бьют и
колотят по самым больным и уязвимым местам. И я ни черта не понимаю в
происходящем... Не сделав и шагу, я запутался в собственных женщинах, и их
запутал, так что любо-дорого! Не удосужился разобраться с собственной
матерью: хорошо ли ей, плохо ли, и есть ли у нее плечо, в которое можно
при желании уткнуться и выплакаться, потому что мое плечо, как выяснилось,
на эту роль мало годится. Ни разу не собрал вместе всех друзей, не
поговорил с ними по душам, не выпил с ними хорошего вина... Грант -
удивительное исключение, и он был лишь один из нескольких десятков тех,
кого я числю в близких друзьях, и кто вне всякого сомнения постоянно
пребывает на этой ужасной, словно нарочно выдуманной для того, чтобы сбить
с толку и загнать в тупик бедного звездохода, планете... а вот Татор так и
вовсе вынужден был явиться в мой дом своими ногами и предложить руку
помощи... а тот же Аксютин, поди, и знать не знает, что я вот уже
несколько месяцев болтаюсь неподалеку, а тот же Митяй Лавриненков, с которым мы
гоняли по степи верхом на полудиких монгольских лошадках, падали и обдирались в
кровь о сухую колючку... а тот же Хатанбаатар, которого мы в насмешку звали
"хулгана" за его росточек и черные бегающие глазенки-бусины, и мама все
удивлялась, почему это такой славный паренек - и вдруг "хулиган"! - а
прозвище на местном наречии означало всего-навсего "мышка", и когда мы с
ним встретились лет восемь-десять назад, он все еще был шустрый черный
мышонок, и жена у него была такая же веселая и юркая мышка, а мышат у них
уже было, не соврать бы, четверо... и уж вовсе не стоит вспоминать о
девчонках, теперь уже взрослых сорокалетних женщинах, о той же нескладной
и шалопутной "страшной девушке" Еве-Лилит, о той же Инге с ее бешеным
темпераментом и неистребимым, чистым познавательным интересом к мужикам...
ей-богу, не стоит, чтобы не запутать все на свете еще сильнее (а эти милые
дамы ничего так не любят и ничего не умеют лучше, нежели создавать вокруг
себя хаос, бедлам и дом Эшеров)...
Обидно и отвратительно это сознавать, но наглый сопляк Уго Торрент
снова оказался прав. Мы возвращаемся со звезд в родные дома и не находим
старых стен. Мы пытаемся решить дифференциальные уравнения взрослого
земного бытия при помощи четырех арифметических действий, которым
научились в детстве. И не хотим признаться, что звезды ничему новому нас
не научили. Конечно, и таким способом тоже можно найти решение - но это
будет очень долгий, мучительный и, самое мерзкое, нудный процесс... И мы
начинаем искать виноватых. И мы не можем привыкнуть. И мы закатываем
истерики, глушим тоску и одиночество алкоголем и наркотиком, грубо и
безыскусно рвем тонкую нить, что соединяет реальность и потусторонность. И
мы спасаемся бегством назад в Галактику... где все просто и ясно, как мы и
любим. И мы в самом деле становимся другими.
Вот я сижу в китовьем брюхе и молю небеса, чтобы к моему возвращению
во внешний мир все сложности и запутанности рассосались сами собой и ко
всеобщему удовольствию. Чтобы меня встретили с распростертыми объятиями и
просветленными лицами любимая мама, любимая женщина и лучший друг. Чтобы
куда-нибудь сгинули эти болтуны Спирин и Торрент с их веселыми и страшными
побасенками про "длинное сообщение", про ЭМ-зверей и иную прочую
дребедень, которой нет места в нормальной человеческой жизни. Чтобы никуда
не нужно было лететь очертя голову. А если уж лететь, то чтобы никто не
смотрел тебе вслед с разочарованием и укоризной.
Но этого не будет.
И я могу сколько угодно здесь прятаться, но ничего снаружи не
изменится без моего вмешательства, без моего слова и дела. Так и будет
разыгрываться сумбурная и бессвязная пьеска в стилистике чеховского
"Платонова": каждый говорит о своем и не слушает собеседника, а потом все
хором удивляются тому, что висящее на стене ружье вдруг начинает в
истерике и отчаянии палить очередями!
Так что сейчас я выйду на белый свет (как античный бог из античной же
машины, любимый мой образ в классической трагедии) и начну раздавать всем
сестрам по серьгам. И сам получать по делам своим... по возможности кротко
и незлобиво. И будь что будет.
Вряд ли это окажется страшнее, чем болота Пангелоса, жующие туннели
Хомбо или налет взбесившихся пантавррв на Галактический маяк. Вряд ли даже
это окажется так же смертельно опасно, как генетическая чума на Сарагонде,
огненный смерч на Магме-10 или танковая атака на Гверн.
А значит, я все это переживу. И, яко феникс какой, выйду из этого
пламени обновленным.
Все-таки жизнь, что бы о ней ни сочиняли, в сущности, простая штука.
И состоит она из таких простых вещей, как глупости, пепепицы и потери.
Подвиги и трагедии в ней - большая редкость.
О! Это надо запомнить".
- Кит, я хочу выйти. "Сейчас. Только..."
- Что - "только"?
"Ты уверен, что вправду хочешь этого?"
- Нисколько не уверен. И даже точно знаю, что не хочу. Ты это
чувствуешь?
"Да. Чувствую. И лучше тебя знаю, чего бы ты хотел на самом деле".
- Любопытно...
"Ты хочешь положить ладони на пульт и отдать мне приказ. Тот приказ,
которого я дожидаюсь уже целую вечность".
- Ты устал от Земли... тоже?
"Да. Устал. Хочу туда, где простор и звезды".
- Но, кажется, совсем недавно я выгуливал тебя к Лунному Ткачу!
"Вот именно - выгуливал! Я хочу там жить. Я давно не купался в холоде
ночи и жаре солнц, не покачивался на волнах гравитации. Мне страшно, что
скоро я разучусь летать. Это - не мой мир. Я не умею жить в нем. Я здесь,
словно в темной и душной клетке".
- Откуда ты знаешь, каково жить в клетке?!
"Не знаю. И не хочу знать. Знаю только, что это плохо и скучно. Это
твои мысли, я лишь повторяю их. Это тебе плохо и скучно. И ты тоже хочешь
сорваться с места и одним скачком очутиться за несколько световых лет
отсюда".
- Увы, это правда...
"Чего же мы медлим? Только скажи одно слово, только подумай, шевельни
пальцем, и "
- Нет. Нет, Китенок мой милый...
Кратову почудился вздох разочарования. Разумеется, это была иллюзия,
слабое эхо биотехновых печальных мыслей.
Люк открылся.
"Никогда бы не подумал, что бес-искуситель окажется таким уютным и
любящим... изнутри!" - усмехнулся Кратов, спрыгивая на траву.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
Блудные братья VII
1. .
Штурмовая башня, поскрипывая колесами и угрожающе раскачиваясь на
них, страшно и неотвратимо надвигалась на похолодевших от самых жутких
предчувствий обитателей осажденной крепости. Ничего хорошего никому в
подлунном мире это зрелище не сулило...
Кратову понадобилось некоторое усилие, чтобы стряхнуть привычное
оцепенение, что всегда охватывало его перед поединком. Усилие гораздо
большее, нежели обычно. Потому что сегодня на него наступал не Черный
Полифем, двухсоткилограммовый негр со свисавшими до пояса витыми косами,
наползающими одна на другую складками рыхлой плоти и расплющенным в свиной
пятачок и свернутым на бок носом (как выяснилось после, это был результат
умышленной косметической операции для устрашения соперников, и вообще
Полифем оказался добродушным малым, отцом многочисленного семейства и
хозяином двухэтажного особняка с просторным бассейном, в котором он
плавал, фыркая и отплевываясь, словно небольшой кит, вместе с двумя
полнотелыми, - хотя и несравнимо с ним! - супругами и едва ли не десятком
отпрысков обоего полу, и очень убивался, что его дорогой гость Константин
так мало кушает и совсем не интересуется девушками, не Тираннозавр
Кристофферсон, и вправду похожий на каноническое изображение тираннозавра
своей серо-зеленой боевой раскраской и ящериной ломаной пластикой,
шипевший самые изощренные нирритийские ругательства что в микрофон перед
схваткой, что во время оной, что в тот момент, когда Кратов выворачивал
ему руку из сустава и почти уж было вывернул, а в особенности после того,
как все закончилось, и они спускали призовые энекты в баре какого-то
третьеразрядного отеля в окружении болельщиков и разнопестрых девиц (ТиКри
был недоволен тем повышенным вниманием, которое означенные девицы
уделяли его сопернику, и готов был продолжить потасовку прямо здесь, но
напился и уснул прежде, чем окончательно созрел для такого решения), ни
даже миляга Серп Люцифера, у которого был самый твердый кулак из всех
противников, самый жесткий захват и самое длинное дыхание, который
обезоруживал еще до боя своей робкой белозубой улыбкой, так что всякий
раз, когда ты намеревался въехать ему локтем в зубы, то невольно вспоминал
эту улыбку и сознавал, что от твоей нечаянной грубости зубов - а значит,
и очарования! - в ней поубавится (уже после боя Кратов узнал, что ни
одного природного зуба там не было и в помине уже лет пять). Никто из этих
страховидных типов и в мыслях не держал убить его либо даже серьезно
искалечить. Никто не жаждал крови и не жрал сырое мясо. За пределами ринга
они становились нормальными, симпатичными людьми, с простыми
человеческими слабостями и черточками характера. Как и сам он, между
прочим... Верно подметил Рихард Алеш, доктор социологии, а по
совместительству - шпион Федерации на Эхайноре, кстати - провалившийся:
"Ни разу не было, чтобы Зверь-Казак доковылял хотя бы до проспекта
Буканеров. Он существует лишь в четырехугольной вселенной ринга и умирает
с последним ударом гонга..." Долго же пришлось Ахонге наглядными
примерами и черными словами вдалбливать в него искусство прикидываться подонком
и убийцей, потому что зрителям нравится смотреть на подонков и убийц, какими они
сами никогда не станут - да и вряд ли захотят стать.
Нет, сегодня все было иначе, и ставки на поединщиков были иные.
Сегодня его явно и неприкрыто хотели убить. И наверняка убьют, коли он
малейшей своей слабостью, нерешительностью или промашкой позволит это
сделать.
-Вам следовало снять пенсне, т'гард!
Но он не мог допустить, чтобы его убили. И в то же время не желая
превращать Суд в уличную драку. А напротив, желал бы сделать из поединка
такое зрелище, чтобы эхайны надолго запомнили, а запомнивши, передавали из
уст в уста и от отца к сыну...
Он отступал по мере того, как Лихлэбр приближался. А потом вдруг
прыгнул вперед и легко, каким-то стереотипным приемом, название которого
давно уже стерлось из памяти, почти не коснувшись, завалил его в пыль, и
тотчас же отбежал и замер в ожидании. Бронетехники коротко, в один голос
ухнули. Такое начало особенно должно было подействовать на эхайнское
самолюбие, вывести ттарда из душевного равновесия и добавить Кратову
шансов.
По внешнему виду трудно было понять, ошеломлен ли т'гард, но его эмофон
резко изменил свои тона. Лихлэбр пружинисто поднялся (шутовское пенсне
осталось на земле), передернул плечами, словно стряхивая налипший мусор, и
в его руке невесть откуда возник метательный нож "двойное жало". И в
следующее мгновение этот нож летел Кратову в печень, в воздухе расправляя
оба жала и разворачиваясь остриями вперед. Увернуться было невозможно.
("Когда в тебя направлен нож, пусть дух твой стоит нерушимо, но тело
уберется подальше", - говорил учитель Рмтакр "Упавшее Перо" Рмтаппин.)
Единственное, что удалось Кратову, так это слегка отклониться, чтобы хотя
бы одно из лезвий вовсе не попало в Цель, а другое пришлось на полу куртки
из спасительного фиаремра. Увы, не пришлось - но, спасибо, и до печени не
Достало... Зажимая горстью распоротый бок, Кратов едва успел уклониться от
ттардовой десницы. Еще памятна была царственная оплеуха, снисканная в одном из
закоулков тритойского
Концерт-холла...
Боли не чувствовалось - только легкое жжение, отвратительная горячая
липкость и расползающееся по телу онемение.
Безвольная слабость.
Тяжесть в членах.
Безразличие в мозгах.
Убежать, укрыться где-нибудь, отлежаться и поспать.
Да и не бежать, а лечь прямо здесь, и катись оно все в тартарары.
- И печень тоже сожру!... - прохрипел эхайн.
Вместо ответа (на ответ сил попросту не было) Кратов снова опрокинул
его - кажется, заурядной подсечкой. И отковылял, задыхаясь. Может быть,
т'гард и слыл грозным бойцом в своей среде. Может быть, его спаррингпартнеры
поддавались ему из чиноугоднических соображений. Но в настоящей,
рафинированной, освященной тысячелетними традициями спортивной борьбе ни
черта-то он не смыслил.
Перед глазами, застилая собой весь белый свет, словно красная тряпка
перед носом быка, трепетала кровавая кисея...
Лихлэбр одним движением оказался на ногах. Из глотки вырывался
сдавленный рык.
Перекрывая этот наводящий ужас звук своим воплем ярости и боли
(неизвестно, чего там было больше!), Кратов на-прыгнул сбоку и грянул его
оземь излюбленным своим приемом "ножницы", нелегким в исполнении, зато
безотказно действующим на публику. Публика откликнулась одобрительным
гулом. Теплая аура всеобщей благосклонности подхватила Кратова и, когда он
перекатился через голову, подняла на ноги.
"Двойное жало" валялось на земле на равном расстоянии от него и
стоящего на четвереньках ттарда. ("Если твой враг хочет поднять свое
оружие, не препятствуй ему. Но только не в этой жизни!" - говорил учитель
Рмтакр "Упавшее Перо" Рмтаппин.) Когда тот змеиным броском попытался
дотянуться до ножа, Кратов перехватил его непритязательно грубым пинком в
голову.
И только теперь в раненом боку ожила, запульсировала настоящая боль.
Лихлэбр с трудом утвердился на коленях.
- Я не дам тебе подняться! - толчками выдохнул, пошатываясь при
каждом слове, Кратов. - Привыкай жить на коленях, т'гард!
- Никогда... - почти беззвучно отозвался тот разбитыми губами.
И с натужным ревом оторвал колени от земли.
Кратов встретил его коротким прямым ударом в голову, вложив в это
простое движение остаток сил.
Ему показалось, что кулак угодил в каменную стену.
Но эта стена рухнула.
Кратов упал на эхайна сверху. Ему потребовалось огромное усилие воли,
чтобы побороть искушение просто сломать тому шею... Вместо этого он,
скрежеща зубами от боли, содрал с себя куртку, набросил на эту самую шею
вместо удавки и попытался затянуть. Хрипя и пуская слюни, т'гард ворочался
под ним. Те полтора центнера живой массы, что являл для него сейчас
Кратов, ничего не значили. Лихлэбр неодолимо распрямлялся, и ничем его
было не удержать...
- Озма! - прошипел Кратов.
- Озма! - придушенно отозвался т'гард. - Она будет моей...
- Нет, не будет! - Кратов и сам уже не понимал, смеется он пли
всхлипывает. - Она была нужна тебе, чтобы шантажировать нас... чтобы
вымостить себе дорожку на престол... ты сам не заметил, а она была уже
нужна тебе, как воздух..., Но ты опоздал: ее уже нет! - Он все дальше
углублялся в дебри какого-ю путаного, нескладного, но, тем не менее,
сейчас особенно болезненного для его противника вранья. - Ее нет очень
давно! Она уже должна быть на Земле! Только что в Амулваэлхе высадился
десант Федерации...
- Р-р-ррргх! - Лихлэбр ахнул обоими кулаками в землю перед собой.
Ни секунды не медля, Кратов нырнул головой вперед, перекатился и
повлек за собой закостенелую в предсмертном потуге тушу эхайна. Теперь к
удавке на шее ттарда добавилось еще и две сомкнутые ноги. Соблазнительно
небольшое напряжение и Кратов мог бы запросто оторвать долой сиятельную башку...
("Чтобы враг перестал тебе досаждать, отнеси его голову подальше от
его тела, - говорил учитель Рмтакр "Упавшее Перо" Рмтаппин. - Но прежде
подумай, не захочешь ли завтра поговорить с ним о погоде".)
Лихлэбр ткнулся лицом в прах.
- Пощади... - невнятно пробулькал он.
- Юзваид! - прорычал Кратов, чуть ослабив удавку.
- Это же эхайн... он погиб уже после твоего вызова! И ты, этлаук, не
можешь мстить за эхайна...
- Я могу делать что захочу! Потому что я сильнее! - гаркнул Кратов.
- Макс Бернсен, Рори Моргантус, Норман Шеридан, Понтер Лавенант! И еще -
магистр Конрад...
- Драд-шхирси, кто это?!
- Те, кого ты убил, как овец, на Пляже Лемуров. Безоружных,
беспомощных... Пообещал им жизнь и обманул!
- Воин не обязан знать имена убитых врагов!
- Воин не убивает безоружных!
- Для воина это не имеет значения!
- Отныне - имеет!
- Мы не воюем по вашим правилам!...
- Отныне - воюете. Или не воюете вовсе...
- Пощади, - повторил т'гард. - Убийство - не твое ремесло.
- Нет!... - простонал Кратов.
2.
Он обвел сливавшуюся в одно серо-зелено-желтое пятно толпу
затуманенным взглядом.
- Кто-нибудь знает Рыцарский Устав?
- Да, - ответили ему.
- Все слышали, что гекхайан объявил вашего ттарда мятежником?
- Слышали...
Кратов с трудом выпрямился, зажимая рану и болезненно морщась. Во
время схватки у него не было времени усилием волн остановить кровотечение,
а сейчас уже ни на что не оставалось сил.
- Все произошло как надо? - спросил он. - Статут справедливости не
нарушен?
- Нет, яннарр, - после короткой паузы откликнулся кто-то. Это
обращение не прошло для его ушей незамеченным.
- Отлично, - сказал он и сделал неверный шаг вперед. "Только бы не
упасть, - подумал он. - Кто знает, имеет ли победитель право на падение от
ран и вообще какую-либо мелкую человеческую... нет, теперь уже
эхайнскую... слабость". - В полном соответствии с буквой Статута
справедливости и Рыцарского Устава, здесь, на поле Суда справедливости и
силы, я, Константин Кратов, объявляю себя наследником всех привилегий,
титулов и собственности рода Лихлэбров. Для этого мне не требуется
согласие Круга старейшин, поскольку моим противником был мятежник,
умышлявший против властвующего Дома. Так гласит Рыцарский Устав.
К нему подошли несколько вооруженных с головы до ног почти
трехметровых громил. Кажется, это были телохранители ттарда. "Вот и все, -
подумал он равнодушно. - Лихлэбр - еще туда-сюда. Но с такими долдонами
мне определенно не справиться".
- Какие будуг приказы, яннарр т'гард? - почтительно склонясь,
осведомился самый страховидный из громил.
- Наступление на Гверн отменяется, - сказал он с облегчением. - Все
вы должны вернуться в свои казармы, перед этим подтвердив свою присягу мне
и Нишортуннам. Тех, кто это сделает, никто и пальцем не посмеет тронуть.
Они подлежат безусловной амнистии за совершенные злодеяния. Главный
виновник наказан. Так гласит Рыцарский Устав. Но никаких больше мятежей. -
Кратов замолчал, собираясь с мыслями. - Этого... ашпайга Кьеллома Лгоумаа
- облить водой, откачать и - под замок до моего нового распоряжения. И...
пускай кто-нибудь перевяжет меня, - прибавил он, оседая.
После чего с облегчением соскользнул в беспамятство.
3.
Овальные, похожие на листья гигантских растений, створки дверей на
эхайнский манер были сплетены из блестящих металлических и стеклянных
нитей. Распахиваясь перед Кратовым, они издавали сложный многоголосый
перезвон.
- Яннарр Константин Кратов, четвертый т'гард Лихлэбр, - прозвучало
под сводами залитого ослепительным светом зала. Кратов, мучительно щурясь,
сделал несколько шагов вперед.
- Янтайрн Авлур Этхоэш Эограпп, первый геобкихф Департамента
внешней разведки Светлой Руки Эхайнора, - продолжал объявлять голос. "С
повышением вас, леди, - подумал Кратов. - Помните ли вы, кому обязаны этой
удачей?" - Кэкбур, второй геобкихф Департамента внешней разведки
Светлой Руки Эхайнора... яннарр Авипкух Вемлугд, седьмой тмонг Абшнзгэмб,
боевой тсокхард Светлой Руки Эхайнора... - Скрупулезно назвав имена и
перечислив все титулы, голос многозначительно замолчал, после чего на два
тона выше провозгласил: - Нигидмешт Оармал Нишортунн, Справедливый и
Беспорочный гекхайан Светлой Руки Эхайнора!
Нестерпимое сияние, мигнув, внезапно ослабло почти наполовину. Теперь
Кратов мог различать находящихся перед ним эхайнов. Все они стояли, хотя
позади них и пристутствовали высокие сиденья на манер изящных табуретов,
убранные бархатом различных и, по-видимому, что-то означающих цветов.
Сидел лишь один - и это был гекхайан.
Он был облачен в белый мундир со стоячим воротником, без традиционных
узоров и побрякушек, с двумя частыми рядами перламутровых пуговиц, и
простые белые брюки. Лишь на просторной груди возлежала цепь из белого
металла с огромным иссиня-черным драгоценным камнем выпуклой гладкой
огранки (на Земле она называлась "кабошон"), в оправе из тонких
серебристых нитей. И более никаких знаков отличий, потому что гекхайан в них не
нуждался. И без того он был бы приметной фигурой в любой толпе.
Гекхайан был невыносимо красив.
Если бы сказочные принцы могли вдруг обрести плоть, им полагалось
выглядеть бы именно так.
Длинные светло-золотистые волосы, в расчетливом беспорядке
рассыпанные по широким плечам. Безукоризненные черты неподвижного лица.
Крупный прямой нос без обычной эхайнской приплюснутости, мощные, слегка
выступающие скулы, тонкая линия большого рта... и поразительные,
приковывающие к месту глаза чистого янтарного цвета.
В бесконечном молчании гекхайан с едва уловимой брезгливостью на
прекрасном лице рассматривал новоиспеченного ттарда, как невероятную
ошибку естества, с которой придется мириться долгие годы.
Но лицо его лгало!
Потому что Кратов уже умел читать эхайнский эмо-фон, как раскрытую
книгу. И ничего в этой книге сейчас не было, кроме по-детски наивного
любопытства.
- Садитесь, яниарры, - наконец проговорил Нишорунн. Все поспешно и
не без комфорта умостились на своих табуретах, а неотразимая янтайрн
даже подобрала под себя одну ногу. - И вы, т'гард Лихлэбр, садитесь.
Кратов неловко огляделся. Каким-то чудом позади нею возник такой же
точно табурет с накинутым поверху лоскутом розового с золотом бархата. С
большой неловкостью Кратов присел на самый краешек - ноги не доставали до
полу.
- Поскольку вы обрели свой титул на бранном поле, и противостоял вам
мятежник, умышлявший против властвующего дома, вы т'гард по праву, -
сказал Нишортунп. - Отныне вам принадлежат земля и недвижимость на двух
планетах Светлой Руки. Полагаю, вы найдете время вступить во владение
своим достоянием.
- Вне всякого сомнения, гекхайан, - пообещал Кратов.
По точеному лицу Эограпп скользнула тень хищной усмешки. "И, похоже,
у меня не будет проблем с эскортом", - подумал Кратов.
- На этом покончим с церемониями, - сказал Нишор-туни, - и станем
называть вещи своими именами. Перед нами, яннарры, посланник этлауков,
который всеми доступными ему средствами пытается положить предел
вооруженному противостоянию двух наших культур. Отдельные его поступки
отмечены были поистине сумасбродной храбростью. И потому все вы
согласитесь, что вряд ли его рвение продиктовано нежеланием цивилизации
этлауков и их союзников принять наш вызов из опрометчиво приписываемой им
низкой трусости.
- Вызвать на Суд самого Кьеллома Лгоумаа, - насмешливо проскорготал
темноликий, в своем черном трико похожий на очень атлетического кфщея,
тсокхард Абшизгэмб. - И отметелить его как мальчишку перед боевыми
порядками мятежных бронетехников! Хотел бы я быть таким трусом, яннарры...
- Вы, яннарр Кратов, обратились к законам Светлой Руки с тем, чтобы
боевые действия эхайнов против этлауков были признаны преступными, -
сказал Кэкбур. - Возможно, дело даже дойдет до рассмотрения. С изрядным
сомнением допускаю, что будет вынесен благоприятный для вас вердикт. Но,
поверьте, этого мало.
- Мы всего лишь ничтожные вассалы Эхайнаггн, - кивнул Нишортунн. -
Наши законы могут протестовать, но они пусты перед традициями.
- Позволю себе заметить: вы преуменьшаете силу закона, - сказал
Кратов.
- Не совсем так. Скорее - оцениваю реалистически...
- Яннарр этлаук... - начала было Эограпп и, не сдержавшись,
рассмеялась. Черный тсокхард оглушительно загоготал, разевая клыкастую
пасть. Кэкбур иронически приподнял краешек рта. И даже лицо гекхайана
слегка дрогнуло. - Фантастика! - сказала женщина. - Еще несколько закатов
назад такое словосочетание казалось бы полным бредом...
- Но что же вы хотели сказать, янтайрн? - осведомился Нишортунн.
- Я только желала бы напомнить, что с самого начала яннарр этлаук
пытался сообщить всем нам нечто, по его мнению чрезвычайно важное и даже
способное изменить сам характер наших взаимоотношений с его расой.
- это так, - подтвердил Кратов. - Я пробовал втолковать это еще на
Эльдорадо... - он сделал расчетливую паузу и под одобрительное кивание
вояки-тсокхарда и смешливые искорки в тигриных глазах Эограпп соблюл все
эхайнские каноны величания поверженного супротивника, - ашпайгу Кьеллому
Лгоумаа. Но, как видно, избрал не того собеседника.
- Что ж, - задумчиво произнес гекхайан. - Мы готовы вас выслушать...
т'гард. Но предупреждаю: вряд ли сообщите нам что-то новое.
- Полагаю, яннарр Кратов предупрежден о нашей осведомленности в
вопросах собственного происхождения, - скрипнул Кэкбур.
- Об этом я позаботилась, - сказала Эограпп.
- Что же, тогда я готов начать, яннарры, - промолвил Кратов.
4.
- Пятьдесят тысяч лет тому назад на планету, которая еейчас
называется Земля и является метрополией Федерации планет Солнца,
опустились космические корабли. Это были разведчики могущественной и
динамично развивавшейся цивилизации Мейал-Мун-Сиар... Сейчас это имя мало
кому о чем-то говорит, потому что пора зрелости Мейал-Мун-Сиар пришлась на
время, когда о Галактическом Братстве можно было лишь мечтать. Теории
экзометральных переходов еще не существовало. Галактические культуры были
разобщены, между ними лежала непреодолимая пропасть световых лег. Корабли
Мейал-Мун-Сиар использовали для передвижения в космическом пространстве
иной принцип - он условно называется "гравитинная мультизеркальность" и
вот уже веков этак двадцать вышел из употребления. Его применение было
сопряжено с громадным риском и не всегда приводило к достижению
избранной цели. Это как игра в кости - ты точно знаешь весь набор
возможных комбинаций, но никогда не уверен, что выпадет то, что нужно...
("Хтаумы", - едва слышно произнесла Эограпп.) Да, под этим именем они
известны эхайнам. Хтаумы, иначе Спасители... На Земле ученые хтаумов к
своей радости и огорчению обнаружили братьев по разуму. К радости - ибо
цивилизация Мейал-Мун-Сиар считала своим первым долгом всеми доступными
средствами способствовать увеличению количества Разума во вселенной. К
огорчению - потому что на Земле было три разумных расы, имевших общего
предка, но из которых две не имели никаких шансов на выживание.
Это была проблема нелегкого выбора. Можно было предоставить земную
цивилизацию самой себе и остраненно взирать с горних высот на
естественный ход эволюции. Дикие, зверовидные существа должны были кроваво
и промиссно разобраться между собой, кому достанется единственная
экологическая ниша на верхнем этаже эволюционной пирамиды. А поскольку
трудно было рассчитывать на присутствие в системе нравственных ценностей
той эпохи таких понятий, как милосердие и гуманизм, то победить должен был
объективно сильнейший. Всем остальным предстояло быть съеденными и войти в
будущее в виде разбросанных окаменелых костей неясной принадлежности.
Кстати, так и случилось с одной из трех рас - в археологических анналах
Земли она практически неизвестна, хотя отдельные ее представители
протянули аж до неолита, а может быть - и дольше.
Беспристрастные социометрические оценки хтаумов подтвердили
неутешительный прогноз. Сосуществованию трех рас было отведено не более
десятка тысяч лет, после чего остаться должна была одна.
Неоантропы, прямые предки людей.
Вторая раса - поздние неандертальцы, и третья - Утраченная Ветвь,
должны были уйти.
Хтаумы не могли этого допустить. Их представления о нравственности не
позволяли оставаться сторонними наблюдателями.
Они решили разъединить три расы.
В земной ксенологии этот колоссальный эксперимент называется Великое
Разделение. Упоминания о нем долгое время тщательно скрывались, но вначале
нам стали доступны косвенные архивные свидетельства в информационных
каналах Галактического Братства, а затем они были подтверждены и
археологическими находками. В конце концов, в определенный момент мы точно
узнали, где и что искать.
Но лишь несколько дней назад я получил доступ к исчерпывающей
информации о Разделении.
На орбиту Земли прибыли все транспортные корабли хтаумов. Каждый из
них по своим размерам был сопоставим с небольшим космическим телом. И
каждый принял на борт столько особей, сколько мог безопасно переместить в
другой мир.
Кстати, миры были заранее выбраны и подготовлены.
Планета в системе желтого карлика, имеющая почти сходные с земными
условия обитания. То, что наши Звездные Разведчики называют "голубой ряд".
Этот мир предназначался для акклиматизации неандертальцев. После чего им
предстояло еще одно Разделение - перелет в другую звездную систему с несколько
иной, но, по
мнению хтаумов, более комфортабельной культурогенной средой. Какими
соображениями они руководствовались, затевая столь сложный план - никто
уже не знает. Известно лишь, что в назначенный срок они привели его в
действие, не считаясь с затратами.
И каменистая, пронизанная бесконечными туннелями и кавернами,
практически полая внутри планета в двойной системе красного и оранжевого
солнц. Оптимальные условия для Утраченной Ветви, маленького пещерного
народа, всегда предпочитавшего ночной образ жизни. Великое Разделение
началось.
Понятно, что невозможно было эвакуировать всех неандертальцев и всю
Утраченную Ветвь. Точно так же, не все транспортные корабли достигли
выбранных миров - неудачный бросок костей. Но в целом цивилизация Мейал-Мун-Сиар
выполнила свой долг безупречно.
С тех пор три ствола одного корня продолжали рост самостоятельно. И
не пересекались долгие десятки тысяч лет.
На Земле большая часть неандертальцев исчезла, оттесненная с
охотничьих угодий неоантропами-кроманьонцами, а те, кто сумел
адаптироваться к новым условиям, превратились в реликтовых гоминоидов,
пугливых и скрытных существ, которые в настоящее время находятся под
защитой человечества. Утраченная Ветвь бесследно растворилась в веках, оставив о
себе упоминания в фольклоре. Мы вспоминаем о них, как о
сказочных, волшебных существах, называем их эльфами, гномами, домовыми...
Земля отныне принадлежит - людям.
После того, как был воплощен второй этап Великого Разделения и
потомки поздних неандертальцев переместились на Эхайнуолу, она считается
прародиной цивилизации эхайнов.
Утраченная Ветвь спокойно и неторопливо осваивает недра огромной
планеты Лльифра, совершая редкие вылазки в большую Галактику. Ее
представители называют* себя юфрангами, и женщины этой расы слывут неотразимыми
прелестницами. О мужчинах такого, увы, не скажешь...
Цивилизация Мейал-Мун-Сиар навсегда отказалась от ярежних амбициозных
планов переустройства вселенной - хотя сейчас ее необозримая мудрость как
никогда пригодилась бы Галактическому Братству. Из отчаянных авантюристов
и прожектеров, для которых не существовало ничего невозможного, хтаумы
превратились в хладнодушных мыслителей и созерцателей природы. Они
замкнуты, необщительны и не слишком гостеприимны, доживая отпущенный им
срок на одной из десятков некогда принадлежавших им планет. Говорят, что
их прежние свершения не вызывают у них ничего, кроме чувства сожаления.
И еще несколько разумных галактических рас имеют к этой давней
истории отдаленное касательство. Я не знаю, чем вызвана их осведомленность
в истории Великого Разделения. Могу только строить догадки. Например, что
они, как и мы, обязаны своим происхождением каким-то совершенно уже
сокровенным экспериментам хтаумов. Которых они, разумеется, называют
иначе.
Это ихтиоморфы-клилкеш, населяющие океанские глубины планеты Фамфооп.
Трудно представить, что они могли хоть как-то участвовать в звездных
проектах хтаумов. Чтобы клилкеш мог покинуть свой мир и переместиться в
иные условия обитания, требуется громадная подготовительная работа
принимающей стороны и острое желание самого ихтиоморфа хотя бы ненадолго
распроститься с привычными удобствами. Каким образом они приобщились к
информации о Великом Размыкании? Быть может, нам еще предстоит какое-то
очередное, абсолютно неожиданное и, допускаю, даже малоприятное открытие.
И это обитатели планеты Тшарилх в звездной системе Охиуфсоар, чье
самоназвание мне неведомо. Но вы называете их "цмортенгами". Какое-то
время вы даже плодотворно сотрудничали и многое почерпнули из их воинских
искусств. Еще недавно, уже покинув организацию Галактического Братства, вы
имели представительство на Тшарилхе. Где, как я подозреваю, и проходила
ксенологическую стажировку янтайрн Эограпп... Однако затем развернулся
великий поход эхайнов на Галактическое Братство, и ваши прежние союзники,
оставив безуспешные попытки сдержать агрессивные планы Эхайнора,
отвернулись от вас. Это была огромная потеря для вас. Цмортенги могли бы
многому вас научить, в том числе и более уравновешенному мировосприятию...
которого так жаждет истерзанная взрывными неуправляемыми позывами
эхайнская культура. Чтобы усугубить ваше разочарование прибавлю, что с
недавних пор цмортенги открыто сотрудничают с военными структурами
Федерации. Собственно говоря, именно они деятельно способствовали
восстановлению этих давно уже латентных и даже рудиментарных структур...
Между прочим, цмортенги - одна из немногих цивилизаций, до сих пор
вхожих в закрытый для прочих дом хтаумов. Нам достоверно известно, что они
участвовали в самых последних галактических предприятиях цивилизации МейалМун-Сиар.
Уместно предположить, что, принимая ваших специалистов и до
последнего момента пытаясь воздействовать на Эхайнаггу, они выполняли
просьбу Спасителей присмотреть за расшалившимися подопечными.
Вот почти все, что я хотел бы сообщить вам, яннарры.
А теперь - резюме.
Вы наши братья. Вы наши блудные братья. Нас только на время
разлучили. Но сейчас пришел подходящий момент соединиться.
Братья не могут воевать.
5.
- Мы знаем это, яннарр Кратов, - сказал Нишортунн. - Мы почти все
это знаем. Не спрашивайте, откуда. Ведь какое-то время мы так же, как и
вы, имели доступ к анналам Галактического Братства. И цмортенги дали
ответы хотя бы на некоторые наши вопросы. Хотя известие о том, что юфманги
- наши сотоварищи по несчастью, для нас стало неожиданностью. Боюсь, нашим
идеологам придется пересмотреть свою всеобъемлющую неприязнь к этлаукам...
И зная все это, мы осознанно и ответственно объявили войну Федерации, а
также всем ее союзникам.
- Это священное чувство мести, - произнесла Эограпп. - Эхайны не
могут простить вам, этлаукам, вытеснения с родной планеты наших предков и
истребления тех, кому не повезло. У нас - двойственное чувство и к
Спасителям. С одной стороны, они действительно уберегли нас от кровавого
террора протоэтлауков. Но, с другой стороны, искусственно изменив баланс
сил на Земле, они лишили нас даже иллюзорной надежды на победу в эволюции.
Они просто отняли у нас эту победу и швырнули вам, как подачку! Они
оставили поле сражения вам, убрав оттуда остальных поединщнков! В конце
концов, никто не может утверждать, что какой-то непредвиденный
эволюционный фактор вдруг не склонил бы чашу весов в нашу пользу...
- И тогда люди могли бы стали эхайнами, сжигаемыми жаждой мести и
справедливости, - лязгнул тсокхард.
- Нет, - покачал головой Кратов. - Тогда людей бы просто не было.
Как и юфмангов. Юфмангов-то уж точно не было бы ни при каком раскладе. Но
сейчас они есть. И, поверьте, неплохо себя чувствуют! - Он коротко и прямо
глянул в печальное лицо гекхайана. - Месть! Месть за злодеяние, которого
не было. Месть за непредставившиеся возможности. Месть за несбыточные
мифы. Самая пустая и бессмысленная цель...
- Вам не остановить маховик войны, - сказал Нишортунн. - Верховный
суд может принять верное решение. Но мы - вассалы Эхайнагги. Мы всего лишь
вторые по значимости вассалы, после Черной Руки.
- Зря вы, явнарр Кратов, избрали своей целью Светлую Руку, - озабоченно
промолвил Кэкбур. - Обрушились бы уж сразу на Эхайнаггу...
Эограпп снова засмеялась. До тсокхарда дошло не сразу, после чего из
недр его могучего туловища снова донесся отдающий жестью гогот. Впервые
улыбнулся и гекхайан.
- Да, забавно, - согласился Кратов. - Есть, кстати, еще одно
курьезное обстоятельство. Я уже вскользь о нем упоминал.
- Какое же? - отсмеявшись, спросила Эограпп.
- Известно, что эхайнам довелось пережить два перемещения в
пространстве, прежде чем они окончательно осели на Эхайнуоле...
- Да, вы говорили, - нервно сказал Кэкбур.
- Подождите, второй геобкихф, - поднял руку Нишортунн. Голос его
дрогнул. - Яннарр Кратов, вы можете назвать эту планету?
- Конечно, могу, - заявил тот. - Разве вы еще не догадались? А вот
ваши ученые из Эханнаинского университета - уже...
- Не тяните векхеша за яйца, т'гард! - рявкнул тсокхард Абшизгэмб.
Кратов просто не мог отказать себе в удовольствии выдержать паузу. Он
молча и очень медленно обвел глазами подавшихся вперед эхайнов. Поерзал
задницей на своем табурете. Откашлялся. И, когда уже напряжение достигло
невыносимого градуса, сообщил:
- ЭХЛИАМАР.
Первой не выдержала Эограпп.
Она вскочила и воздела руки к сияющим сводам.
- Я знала! - закричала янтайрн первый геобкихф. - Я чувствовала, что
мы - первые!...
- Это решительно меняет дело, - неповинующимися губами проронил
Нишортунн.
- Да это вообще все меняет, - проворчал Кэкбур, с лица которого не
сходило озабоченное выражение. - Это кладет конец вассалитету. Это должно
повлечь пересмотр всех отношений первородства. Вся иерархия летит к
трепаным демонам...
- Вы, безродный выскочка, - брезгливо обратился к нему тсокхард. - Я
ничего не понимаю в ваших восторгах, но потрудитесь укоротить свой мерзкий
язык в присутствии Справедливого и Беспорочного...
- Извинения, гекхайан, - поспешно проговорил Кэкбур.
- Приняты, - бесстрастно сказал Нишортунн. - Тсокхард, наши
неумеренные проявления восторга объясняются следующим вновь открывшимся
обстоятельством. Если прав яннарр Кратов, то прародиной эхайнов - после
Земли, разумеется, - является не Эхайнуола, как гласит официальная версия,
а Эхлиамар. Из чего следует, что отношения вассалитета, согласно которым
Красные Эхайны диктуют остальным рукам, с кем им надлежит воевать, а с кем
нет, несправедливы и подлежат немедленному пересмотру.
С минуту Абшизгэмб безмолвствовал. Затем приподнялся со своего места,
изображая всем своим громоздким естеством предельную исполнительность:
- Не пора ли привести в экстренную боевую готовность вооруженные
соединения Светлой Руки... на случай нежелания наших вассалов принять
присягу на верность Эхлиамару?
- Не пора, - усмехнулся Нишортунн. - Присядьте, тсокхард... Не все
так скоро. И не все так просто.
- И слишком хорошо, чтобы быть правдой, - ввернул Кэкбур. - А не
найдется ли у вас, яннарр Кратов, чего-нибудь посущественнее, нежели
просто слова?
- Лишняя кость с шестью выигрышными гранями в рукаве, - промолвил
Кратов. Все, кроме Эограпп, недоуменно переглянулись. - Я уже говорил, что
земным археологам удалось найти материальные свидетельства эпохи Великого
Размыкания. Главным образом, потому; что мы знали место, где копать... Так
вот, точно такие же, или весьма похожие, следы Спасителей должны быть и на
Эхлиамаре. В то же время, на Эхайнагге их быть не может.
- Почему? - насторожился Кэкбур.
- По определению. - Судя по кислой физиономии, этот ответ Кэкбура не
удовлетворил, и Кратов прибавил: - Или потому, что никому не обязательно
знать точное место... - Кэкбур тотчас же умиротворенно закивал.
- Что же это за следы? - спросил Нишортунн.
- Это артефакты, которые мы условно именуем "прото-капсулами". Их
назначение туманно, однако же хтаумы имели обыкновение оставлять их
повсюду, где проводили всякий свой эксперимент... с обязательным эпитетом
"Великий". Обычно они доходят до наших дней прекрасно сохранившимися. Они
излучают в определенном диапазоне радиоволн, что немало упрощает процедуру
поиска. Я готов продиктовать данные вашим специалистам... Ваши ученые
правильно ищут, но им придется копать глубже. - Тсокхард снова пробормотал
что-то про яйца вскхеша (собственное сквернословие в присутствии гекхайана
его не смущало), и Кратов не стал больше учинять мелодраматических
эффектов. - На Эхлиамаре протокапсула должна находиться под карстовыми
системами предгорий Шрениурифа, на глубине примерно пятнадцати земных
километров.
- А на Эхайнагге? - прищурился Кэкбур.
- Я в затруднении понять, что вы имеете в виду, второй геобкихф, -
ухмыльнулся Кратов.
- Мне не нравится, когда кто-то держит на крючке всю Светлую Руку, -
сказал Кэкбур. - Теперь, когда мы все выяснили... не проще ли нам убрать
этого этлаука, гекхайац?
- Не проще, - сказал Иишортунн.
- Вы правы, гекхайан, - покивал Кратов. - Не я один знаю координаты
всех протокапсул. Могу утешить вас, яннарр Кэкбур: мы всегда играем
честно. Если, конечно, против нас не ведут военных действий.
- Никакой он не яннарр! - буркнул Абшизгэмб. - Так, выскочка без
роду и племени...
- Благодарю всех, - промолвил Нишортунн. - А теперь от главного
перейдем к насущному. Известно ли вам, т'гард, местонахождение вашей
сиятельной спутницы?
- По моим сведениям, она находится в поселке Амулва-элх под охраной
местной администрации, а также верного гекхайану и четвертому ттарду
Лихлэбру Двенадцатого эскадрона Шестого бронемеханического батальона... -
начал было Кратов.
- Нет, - остановил его Нишортунн.
- Несколько часов назад все население поселка и всев личный состав
эскадрона был выведен из строя, - сказал Кэкбур. - То есть попросту
обездвижеп без нанесения физического ущерба. Кто стоял - тот упал. Кто
сидел - тот лег. А кто лежал, тот своей позы практически не изменил... По
истечении весьма непродолжительного времени это наваждение прекратилось
так же внезапно, как и началось. Выяснилось, что никто не пострадал, но
янтайрн Озма исчезла.
Неожиданно для самого себя Кратов горестно расхохотался. "Выходит, я
не врал Лихлэбру на поле Суда. Я лишь предсказал дальнейшее развитие
событий! И я выиграл честно... Вот так захочешь сбрехнуть что-нибудь от
души, а само;обой выйдет пророчество!"
- Т'гард, - сумрачно сказал Абшизгэмб. - Должно быть, вы, по причине
своего подлого происхождения и зеленой крови, не больно-то сведущи в
придворном этикете, так что по первости вам извинительно ржать на
вакнефьий манер перед лицом Справедливого и Беспорочного, но впредь благоволите
воздерживаться от непочтительных звуков, не то я живо запихну вас
с вашим титулом в вашу же собственную задницу!
- Извинения, гекхайан, - промолвил Кратов, утирая выкупившие слезы.
- Что же вы раньше-то все молчали?!
- Я еще не закончил, - ледяным тоном сказал Кэкбур. - Спустя час
после этого загадочного происшествия центральный космодром Юкзаана
подвергся нападению с воздуха... а точнее говоря, из воздуха, из ничего.
В настоящий момент он полностью и в буквальном смысле непонятно кем блокирован,
потому что все средства локации и воздушной разведки указывают вместо
комплекса зданий и сооружений пустое песто. Понятно, что это изолирующее
поле, но не просто изолирующее, а изолирующее идеально... Одновременно
была снята орбитальная блокада Эхлиамара, но зато Юкзаан оказался
совершенно отрезан от всего мира.
- Ну, кое-что мы знаем, - ввернул Абшизгэмб. - Это какие-то
уродливые рептилии с хвостами, в белых доспехах и шлемах с высокими
полупрозрачными гребнями.
- И они изъясняются на астролинге, - добавила Эо-грапп.
- А вы спокойно беседовали со мной все это время! - потрясение
вымолвил Кратов.
- Существует естественная иерархия событий, - возразил Нишортунн. -
По убывающей. В конце концов, мы знаем, кто агрессор. Это читруны, какието
союзники Федерации. Мы даже можем предполагать, чего они добиваются...
- Они ищут пас, - горько усмехнулся Кратов. - А вы думали, вам это
все сойдет с рук?
Верткий "стуррэг" белого цвета с эмблемой дома Нишортуннов на боку
едва успел притормозить. Гладкое полотно дороги прямо перед ним обрывалось
в никуда. Вернее было сказать, что дальше привычный юкзаанский ландшафт--
каменистый грунт с торчащими из него низкорослыми кривобокими деревцами -
был аккуратно отсечен чрезвычайно острым инструментом, и сразу, без
перехода, начиналось Ничто.
Кратов уже несколько раз видал похожее: примерно тем же впечатляющим
способом охранялась экстерриториальность на Сфазисе. Примерно так же
выглядело изолирующее поле в рабочем режиме. И примерно на то же походила
серая пелена экзометрии в открытом люке мини-трампа "пятьсот-пятьсот"...
Он выскочил из кабины и попытался приблизиться. С тем же успехом
можно было идти против тугого потока воды. Его мягко, но настойчиво
относило назад, в то место, откуда он начал движение...
- Эй! - закричал он в пустоту. - Немедленно впустите меня! Я доктор
Кратов с Земли, это меня вы ищете!
Поразительно: его нелепые крики были услышаны.
Стоявшие позади него эхайны из сопровождения попятились.
Вначале пустота обрела отчетливый объем. Затем наполнилась неясными
тенями. Сквозь искажающий перспективу полупрозрачный волдырь проступили
контуры зданий космопорта.
А затем волдырь бесшумно лопнул - над головами прокатилась слабая
воздушная волна. И возникшие из ниоткуда призрачные фигуры в скрадывающих
движения, размывающих очертания балахонах хлынули навстречу, на бегу
рассыпаясь в некое подобие боевого строя...
- Назад! - закричал Кратов, раскинув руки. - Назад, мать вашу! Не
стрелять!
Призраки застыли на месте. Словно плоские черно-белые фотографии...
- Доктор Кратов? - со странным пришепетывающим акцентом осведомился
ближайший из призраков.
- Он самый, - сказал тот. - А вы что за подарок небес?
- Здесь сдвоенная штурмовая когорта Имперских Хищников Ярхамда, -
сообщил призрак. - Во исполнение союзнического долга перед Федерацией
планет Солнца, имеем честь оккупировать местный космопорт до вашего
отбытия с данной планеты. Капитан когорты Охьуохс Айкохьесс, Гребненосный
Ящер Пурпурной Ленты, к вашим услугам, мессир.
- Озма у вас? - быстро спросил Кратов.
- Так точно, мессир!
- Слава богу...
- Рады стараться, мессир! - просвистел капитан Айкохьесс.
Кратов, вытирая пот со лба, попытался ухватить его мерцающую фигуру
ироническим взором. Описание, данное грубияном тсокхардом, в целом
соответствовало действительности. Имели место и белые доспехи, и радугой
отливавший гребень на яйцевидном шлеме, и нервно трепещущий крокодилий
хвост. Но соединить эти разрозненные детали в нечто связное было непросто.
- Вам нравится воевать, капитан? - спросил Кратов.
- Война - та же игра, мессир, - сказал Гребненосный Ящер. - Те, кто
играет, знают правила и цену проигрыша. И очень важно, чтобы не пострадали
зрители...
- Я ценю ваше искусство, проявленное при захвате поселка, - серьезно
сказал Кратов. - Зрители не пострадали.
- Это была рутинная операция, мессир. Войти - забрать - выйти.
"С блеском и аристократическим шиком", - вспомнил Кратов слова Эрика
Носова. Он едва удержался, чтобы не ляпнуть что-то вроде: "Благодарю за
службу, сынок!"
Тем более, что к ним уже приближался сам гекхайан Нишортунил
некотором отдалении за ним без большого энтузиазма тащилось сопровождение.
- Я знал, что это недоразумение, - сказал он, едва заметно улыбаясь.
- Гекхайан, - промолвил Кратов. - Разрешите вам рекомендовать:
капитан когорты Охьуохс Айкохьесс... э-э...
- Гребненосный Ящер Пурпурной Ленты, - деликатно прошипел тот.
- Я не знаю, как это перевести! - шепотом же огрызнулся Кратов.
- Ничего, - сказал Нишортунн. - Я владею астролингом.
- Прекрасно, - сказал Кратов, ничем не демонстрируя своего
изумления. За последние дни он почти отвык чему-либо удивляться. - Вы
облегчаете мою задачу... Действительно, сейчас это выглядит как
недоразумение. Нужно было лишь сообщить Федерации, что Озма и я - ваши
гости.
- Еще недавно ни вы, ни мы не знали, каков ваш реальный статус. -
пожал плечами Нишортунн. - Пленники ли, трупы ли...
- Мне позволено говорить? - прошелестел капитан Айкохьесс.
- Да, яннарр, - кивнул Нишортунн.
- Ваше величество, - обратился к нему капитан. - Ввиду изменившихся
обстоятельств прошу воспринимать наше присутствие на этой планете как
временное и вынужденное. Мы приносим вам извинения за причиненные
неудобства. Но наш союзнический долг будет считаться выполненным лишь в
тот момент, когда доктор Кратов ступит на борт флагманского корабля
когорты.
- Я так и сделаю, - уверил его Кратов. - В самое короткое время.
- Ваше величество... доктор... - Гребненосный Ящер дважды мотнул
драконьей головой и удалился.
Гекхайан проводил его оценивающим взглядом.
- Спасибо за урок, - сказал он. - Эти блистательные читруны многих
наших вояк поставили на место...
- Я не был сторонником военной акции, - заметил Кратов, - но,
наверное, однажды нужно было закатить для вас такой спектакль.
- Я не только говорю на астролинге, - продолжал Нишортунн. - Я
несколько раз бывал в ваших мирах. Что-то помешало мне добраться до Земли,
этой несбыточной мечты всех эхайнов - хотя, казалось бы, к тому не было
никаких препятствий... Быть может, боязнь разочарования? Не знаю, нужна ли
эхайнам Земля как реально существующая планета. Она весьма хороша как
недосягаемая ослепительная цель, как символ единения... Я чувствую себя
отступником, когда пытаюсь материализовать мечту.
- Земля вас не разочарует, - сказал Кратов.
- Ну, для меня она долго еще останется мечтой. Вы же не надеетесь
моментально разрушить все стоящие между нами преграды. Как и я - в
одночасье решить все внутренние проблемы... Итак, я жду вас в Эхайнанне.
Как действующий т'гард Лихлэбр, вы обязаны будете явиться ко мне с
ежегодным докладом. А для начала возьмите это, - гек, чайан разжал ладонь.
Там лежал обычный информационный кристаллик в оправке. - Кое-какие
сведения о нашей экономике и культуре. Вам как ксенологу... и ттарду...
будет полезно.
- Это щедрый дар гекхайан, - будто кот на банку сметаны, облизнулся
Кратов, проворно хватая кристаллик. - А нетли здесь научных трудов по
технологии "нитмеаннар"?
- Что такое "иитмеаннар"? - не поведя и бровью, переспросил эхайн.
- Гекхайан, верно, шутит, - сказал Кратов и с ернической
угодливостью захихикал.
- Вы что, совсем меня не боитесь? - нахмурился Нн-шортунн, слегка
побледнев от сдерживаемого царственного гнева. - Здесь меня многие боятся.
Ведь я - эхайн, а это значит - воин. И я все еще ваш заклятый враг!
- Чисто по-человечески? - хмыкнул Кратов. - Гм... Скажем так:
опасаюсь. Вы, эхайны, порой бываете непредсказуемы и неадекватны в своих
реакциях на внешние раздражители. Ходячие черные ящики с
индетерминпрованным выходом... Но за мной стоит несколько десятков
миллиардов этлауков и все Галактическое Братство впридачу. Сознание этого
сообщает мне необходимую уверенность и достоинство. Если вы уважаете одну
лишь силу, - он небрежно кивнул через плечо в сторону призрачных боевых
порядков, - то вот она, сила. Но если вы желаете говорить на языке разума - то
даже моего разума будет достаточно, чтобы вас понять. - Он помолчал. - И как я
могу считать врагом
своего гекхайана?
Сомкнутые губы эхайна тронула удовлетворенная улыбка. Величаво качнув
подбородком, Нигидмешт Оармал Нишортунн, Справедливый и Беспорочный
гекхайан Светлой Руки повернулся, чтобы уйти.
Споткнулся на ровном месте. Замер, пригнув голову, словно ожидая
удара.
Медленно обернулся. Лицо его было искажено страшной болью.
Кратов застыл в недоумении.
Озма, смертельно бледная, с огромными, полными слез глазищами, в
развевающемся плаще летела ему навстречу...
...мимо него...
...в распростертые руки гекхайана.
7.
Чванный, как сиамская кошка, благородный гекхайан на глазах
обернулся в перепуганного мальчишку.
Озма - в теряющую остатки рассудка от любви девчонку.
А Кратов, оказавшийся невольным свидетелем этой сцены, - в полного
идиота.
Потому что он ни черта в происходящем не понимал, чувствовал, что ему
надлежит со всевозможной деликатностью немедля удалиться, и как ксенологпрофессионал
не мог себе позволить упустить ни единого нюанса этой сцены.
- Шорти! - закричала Озма.
- Ольга! Я не хотел! - простонал Нишортунн. - Я должен был исчезнуть
отсюда прежде, чем ты появишься! Я не успел!...
- Но почему, почему?
- Мы не должны были встречаться... Я знал, что тебе будет больно...
Ведь ты думала, что я подло сбежал после той ночи...
- Нет, нет, все это время я искала тебя!
- Лучшие бы ты считала меня предателем и забыла сразу!
- Ты самый лучший, самый любимый... как ты мог молчать столько лет?!
- Но мы не должны были встречаться... Мне не следовало появляться за
пределами своего мира... Я прикован к нему своим титулом... я гекхайан
Светлой Руки...
- Я не знаю, что это значит... для меня это не значит ничего...
какой смысл в этих пустых словах... когда я наконец отыскала тебя!...
- Я всегда любил тебя, Ольга... я любил только тебя... ты мой чистый
ангел!...
- Я думала только о тебе, вспоминала только тебя, я умирала каждой
ночью без тебя!...
- Но я должен быть здесь, я не могу быть нигде, кроме этого мира,
потому что этот мир - мой, и этот мир никогда не мог бы стать твоим!...
- Но почему, почему ты не можешь улететь отсюда со мной?!
- Я уже объяснял тебе: я гекхайан, я самый главный здесь, я
правитель этого мира, я не могу оставить его... особенно сейчас, когда
можно все переменить!...
- Но как же я?!
- Теперь все иначе... раз ты не сердишься на меня... ведь ты можешь
остаться со мной?
- Остаться... здесь?!
- Ты не знаешь, что происходит с эхайнами, когда они слышат твой
голос... они становятся кроткими, как молодая трава на лугу... они
становятся людьми... Для меня, для всех нас ты - словно ангел!...
- Но я не могу, не могу... Здесь страшно!
- Я никому не позволю тебя обидеть! Никто и не посмеет... ты даже не
представляешь, какая у тебя власть над эхайнами!
- Но я не хочу власти... я ничего не умею... я только голос, голос
во плоти!
- Ты ангел во плоти... останься...
- Мне страшно, Шорти... я не могу... -
- Останься, Ольга...
8.
Попав на ярхамдийский флагман, Кратов сразу же заперся в каюте и,
сдув пылинки с заветного кристаллика, припал к видеалу. Самым
фантастическим образом оказались запотевшая с холода литровая
жестянка "Карлсберга" и миска сушеных креветок, а еще - планшет с
прижатой декоративными прищепками стопкой прекрасной розовой бумаги и
новое стило. Доискиваться причин этого удивительного воплощения
сокровенных прихотей Кратов не имел ни времени, ни желания. Скорее всего,
кто-то из Шипоносных Ящеров был надлежаще проинструктирован...
Ни малейшего намека на "нитмеапнар" кристаллик, разумеется, не
содержал. Там и без того вдосталь было любопытного. Теперь Кратову было
чем заполнить неближний путь до Эльдорадо с пересадкой на Магии... Дверь
бесшумно отворилась.
Вошла Озма, непривычно чистенькая, умытая, тщательно причесанная, в
длинном синем платье со стоячим воротником "а ля Мария Стюарт" платье.
Замерла у порога, выжидательно обхватив плечи руками. Между тонких
пальцев, унизанных тяжелыми перстнями, дымилась сигарета.
Через десять часов мы будем на Магии, - сказала Озма в пространство. -
Надеюсь, никому не придет в голову меня встречать.
- Никто и не знал, что вы были похищены, - сказал Кратов. - Это была
самая страшная тайна Федерации за последние сто лет. Если бы сведения о
том, что вы находитесь в лапах у этих ужасных людоедов эхайнов,
просочились в информационные каналы, один бог знает что бы произошло.
Народное ополчение, призывы к решительным действиям... какие-нибудь идиоты
добровольцы, атакующие Эхлиамар на угнанных из музеев "корморанах"... А
так все обошлось. Все живы-здоровы и полны новых впечатлений. И через десять
часов вы ступите на родную землю.
- Что вы так внимательно изучаете?
- Родовое древо Лпхлэбров, - хмыкнул Кратов (никакое это было,
разумеется, не древо, а стратегическая схема экономического роста Светлой
Руки, любезно предоставленная ему Справедливым и Беспорочным). - Мне как
его самому свежему побегу надлежит знать, от каких корней я произрастаю.
- Наверное, вам придется жениться на эхайнской женщине голубых
кровей, - с иронией заметила Озма.
- Зеленых, - строго поправил Кратов. - На Эхлиамаре, желая выразить
свое ироническое отношение ко всем этим новоиспеченным сиятельным
выскочкам, говорят, что в их жилах течет зеленая кровь.
- Это у вас зеленая, - возразила Озма печально. - Это вы натуральный
парвеню. А ваша супруга будет происходить из какого-нибудь древнего рода,
записанного еще в скрижалях Древнего Отлива,
- Откуда вы почерпнули познания о Древнем Отливе, янтайрн?
- Я не так глупа, как кажусь, яинарр... "Чувствую ваше незримое
присутствие, Справедливый и Беспорочный", - подумал Кратов.
- Но вы же не ревнуете меня? - усмехнулся он.
- Нет, - покачала головой женщина. - Ну разве что самую чуточку. Все
же, мы пробыли вместе какое-то время. И между нами...
- Но мы никому об этом не скажем.
- Да, - согласилась Озма. - Никому и никогда. Вы честно охраняли мою
жизнь и честь. Я старательно изображала из себя перепуганную Деяниру,
которую умыкнуло целое стадо кентавров. А все остальное никого не
касается, кроме нас двоих.
Она нервно отшвырнула погасшую сигарету и проследила ва тем как пол
каюты вспучился и всосал ее.
- Однажды вот так же пропали мои старые любимые шлепанцы, -
сообщила она. - Катулипа... собачье мясо... Только свернешься - и чего-то
в этой жизни уже не вернуть.
- Что с вами, Ольга? - спросил Кратов. - Вам грустно покидать
Юкзаан?
- Я... не знаю, - ответила женщина. - У меня душа разрывается на
части. Я пришла к вам за советом.
- Из меня дурной советчик. В особенности после того, как я и сам уже
наделал порядочно глупостей. Если честно, я только тем и занимался в
последнее время, что делал глупость за глупостью. Ни один из моих
поступков нельзя назвать разумным или хотя бы логически мотивированным.
- Но вы победили, - сказала Озма.
- Во всяком случае, не проиграл.
- Проиграла, пожалуй, только я, - промолвила она озабоченно.
- Отчего же? - Кратов поднялся из кресла, подошел к ней, бережно
взял за плечи и привлек к себе, как маленького ребенка. Озма не
сопротивлялась. - Вы просто не понимаете, Ольга. С вами все иначе...
- Но я не знаю, как поступить!
- Как бы вы ни поступили - вы поступите верно.
- Правда? - с надеждой спросила она.
- Через десять часов вы покинете этот корабль и выйдете под голубые
небеса Магии...
- Липла магеппа, - уткнувшись лицом ему в грудь, невнятно сказала
Озма. - Э-э... м-мм... лиловые. - Хорошо, пусть лиловые. Вы окажетесь
дома. В том мире, где все вам знакомо и все вас знают. Гордятся вами,
любт вас... - Он улыбнулся. - Где непуганые стаи рыб пересекают
автострады, мешая дорожному движению, а рыбаки бродят на своих комбайнах
по воде аки по суху. Вы отдохнете от переживаний, а после отправитесь на
какие-нибудь очередные гастроли.
- На Тайкун, - кивнула она.
- Например, на Тайкун. Вас будут окружать близкие вам люди. Вам
будут рукоплескать переполненные залы. Все будут называть вас великой
певицей, может быть - величайшей. Где бы вы ни оказались - повсюду вас
встретит одинаково горячий прием. Потому что вы - часть нашей культуры, вы
плоть от плоти нашей цивилизации. Вы - женщина, в чьи руки ангелы
ненароком обронили божий дар.
- На голову, - поправила Озма - Так говорит мой отец.
- На голову так на голову.. В конце концов, что такое Эхлиамар?
Несколько довольно-таки отсталых по галактическим меркам планет,
населенных грубыми, несдержанными существами, чья культура все еще хранит
следы архаического родоплеменного сфоя, а поведение регулируется
чрезвычайно ветхими заветами. И если они боготворят вас, если каждый эхайн
способен без раздумий отдать за вас свою жизнь, если каждая эхайнка готова
на вас молиться, а эхайнята, зажмурясь от усердия, слабыми голосками
выводят как умеют ваши песни - то это еще ничего не значит. И светлый
замок гекхайа-на, выстроенный из чистой воды хрусталя и серебряных
паутинок, может показаться вам тюрьмой...
- Кратов, Кратов, что мне делать?!
- Как бы вы ни поступили, Ольга вы ошибетесь...
- Будь ты проклят, Кратов! - сказала она, вытирая слезы кулачком.
9.
На Эльдорадо ничего не изменилось.
Усталым зверем колотился о камни океан. Черепаший панцирь набережной
Тойфельфиш полоскали дождевые струи. В прорехи торопливо наползающих друг
на дружку низких туч заглядывали попеременно то налитая дурной кровью
Цыганка, то синюшная Сомнамбула, а от Ведьмы виден был один лишь грязносерый
огрызок. Намекающе, но без специальной настойчивости подмигивали
окна увеселительных заведений. И в баре, куда вошел Кратов, с облегчением
избавившись от мокрого плаща и отряхивая случайные брызги с волос, попрежнему
звучала переиначенная до неузнаваемости "Cantilena Candida", за
девушкой в кимоно разгуливала обязательная трехцветная кошка, а за одним
из столиков перед двумя кувшинами пива и блюдом, откуда свирепо взирал па
окружающих "иглозуб по-нирритийскп", сидел Бруно Понтефракт и зазывно
помавал рукой...
Но ведь это только казалось, что минула вечность, а на самом-то деле
прошла лишь неделя. Что же могло измениться?
- Должно быть, я был последним, кого вы ожидали здесь застать? - со
злорадным наслаждением осведомился Понтефракт.
- Подите к дьяволу, Бруно, - сказал Кратов. - Я не собираюсь в вашей
компании надуваться этим мерзким пойлом. У меня свидание, и по крайней
мере в его начале я намерен быть трезв и благоухать.
- Снежная Королева, - неопределенно хмыкнул Пон-тефракт, - Зря вы
это затеяли, друг мой. Феи очаровательны, но это всего лишь феи. Когда им
не хватает женских чар, они прибегают к колдовству...
- Я это знаю, - перебил его Кратов. - И про феромоны, и про
аттрактивную ауру, и про гипнопластику... Можно подумать, земные женщины не
пользуются теми же маленькими хитростями!
- Пользуются, - охотно согласился Понтефракт. - Еще и как! Земные
женщины... не говоря уже об эльдорадских... это, Константин, такие
особенные животные, что только диву даешься... Между прочим, ваше
намерение благоухать - из той же оперы. А во мне говорит уязвленный
шовинизм. Что же, вам простых тригойских девушек мало, коли вы волочитесь
за приблудной чужачкой?! - Он сделал иезуитскую паузу и добавил: - В
особенности после Озмы.
- Озма... - усмехнулся Кратов. - Озма - это святое... Как вам это в
голову могло прийти? Это сколько же нужно залить в себя пива, чтобы даже
вообразить такое?! Я лишь охранял ее... как умел.
- Ну-ну, - недоверчиво пробурчал Понтефракт. - Это вы своей фее
будете вкручивать, а меня, старого греховодника, на эту лабуду не
купите.
- Заткнитесь, Бруно, - миролюбиво сказал Кратов.
- А правда, что теперь вы - эхайнский граф? - неожиданно сменил
тему Понтефракт.
- Правда.
- И у вас есть свой замок?
- Даже несколько. И в обозримом будущем я принужден буду вступить во
владение всей графской недвижимостью, а также преклонить колено перед
родовым алтарем Лихлэбров.
- И официально представиться хирарху, - подсказал Понтефракт.
- Гекхайану, коллега, - поправил Кратов. - Пигидмешту Оармалу
Нишортунну, Справедливому и Беспорочному гекхайану Светлой Руки. Только я
ему уже представлен.
- Ах, да - это, верно, произошло, когда вы ударили по рукам насчет
его помолвки с Озмой...
- Помолвки не было, и по рукам никто не бил, - запротестовал Кратов.
- Озма всего лишь любезно приняла приглашение гекхайана погостить в его
резиденции на Эхлиамаре. И немного попутешествовать по мирам Светлой
Руки... По-моему, она впервые по-настоящему влюбилась.
- Ну, а про бедного гекхайана и говорить не приходится. Он, как и
все Светлые Эхайны, пал жертвой озминых чар.
- Что вы имеете в виду?
- Каждая женщина - немножечко ведьма, - усмехнулся Понтефракт. -
Хотя зачастую и сама об этом не подозревает. Думаете, ваша гномица...
- Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы последили за
своим языком... - нахмурился Кратов.
- Ради бога, простите. Клянусь кошкой, я всего лишь рискнул
употребить точный термин... Так вот: думаете, ваша... гм... ледяная фея
пользуется аттрактивной аурой и гипнопластикой сознательно? Вовсе нет! Во
всяком случае - не более сознательно, чем глазками, чтобы стрелять из
стороны в сторону, и губками, чтобы производить приятные вашему слуху
звукосочетания. Это - в ее натуре, это часть ее существа. То, чем юфманги
всегда отличались от людей, а люди по незнанию называли колдовскими
чарами.
- Причем же здесь Озма?
- У Озмы есть свои чары. Это ее голос.
- Разумеется, - сказал Кратов, пожимая плечами. - Тоже мне,
открытие! Вся человеческая Галактика, а теперь еще и Светлая Рука, с
удовольствием пребывает во власти этих чар...
- Со Светлыми Эхайнами дело обстоит несколько иначе.
- Бруно, вы до невозможности похожи на жирного тритойского кота, -
слегка раздраженно заметил Кратов, - который поймал жирную тритойскую
крысу, но вместо того, чтобы слопать ее, вдруг принялся вылизывать себе
причинное место!
- Хорошо, пусть кот займется крысой, - улыбнулся в бороду
Понтефракт. - Помните, я говорил вам о присущей различным расам повышенной
чувствительности к определенным участкам акустического спектра?
- Очень смутно. Нечто похожее мне говорила Озма, но смысл был
абсолютно иной.
- Возможно, я и не говорил этого. А содержание ваших бесед с Озмой
отныне должно заботить лишь гекхайана... Взгляните-ка. - Понтефракт
внезапно извлек чуть ли не из-под своей задницы обтянутый крокодиловой
кожей (вполне вероятно - натуральной) бювар, шмякнул его на стол, и тот
эбернулся
обыкновенным, чуточку старомодным переносным видеалом. - Что это, повашему?
- Видеал, - терпеливо ответил Кратов.
- А на экране видеала что?
- Очень похоже на потеки грязной дождевой воды на оконном стекле.
- Весьма образно. Вы сегодня фонтанируете разнообразными
поэтическими сравнениями... А еще на что?
- Господи, на акустический спектр! - воскликнул Кратов.
- Теперь угадали. А вот это, - Понтефракт ткнул пальцем в особенно
темный и широкий потек, - участок чувствительности. Перед вами, коллега,
акустический спектр, воспринимаемый стандартным светло-эхайнским ухом.
Добыто из военно-биологической лаборатории на Эхайнагге... Светлые Эхайны:
стаповятся кроткими, как дети, если раздражать их слух в укаанном диапазоне
звуковых колебаний. А теперь взгляните сюда.
- Кажется, я начал догадываться, - пробормотал Кратов.
- Верно. Это спектрограмма голоса несравненной Озмы. Теперь
совмещаем... - Две картинки наползли одна на дру-ую. - И что же мы видим?
- Да, - сказал Кратов. - Доминантный участок акустического спектра,
извлекаемого голосовыми связками Озмы, почти однозначно совпадает с
мелкими, но тщательно скрываемыми слабинками эхайнской натуры. Поэтому,
когда она поет, эхайнские души рыдают от умиления...
- Озма зачаровала Светлых Эхайнов, - промолвил Понефракт. - Как
сирены старину Одиссея. Как Снежная Королева ксенолога Галактического
Консула. Кстати, подозреваю, то это явления одного порядка, и Одиссеи
просто имел неосторожность проплыть мимо одного из последних на Земле
поселений юфмангов... Озма действительно может вить веревки из этих
неандертальцев. И, надеюсь, посвятит этому занятию весь свой досуг.
- Этакое культурогенное оружие, - глубокомысленно зрек Кратов. -
Надеюсь, потомки нас не станут осуждать за то ничем не прикрытое
применение. В конце концов, все редства хороши, чтобы остановить войну.
- Эрик Носов с вами бы не согласился, - сдержанно заметил
Понтефракт.
- И насрать! - внезапно ожесточился Кратов. - Мало ли с чем он не
согласился бы?! Сказано же: красота спасет мир...
- Конечно, спасет, - успокоил его Понтефракт. - Что же еще может его
спасти?! Но - увы...
- Что же означает это ваше "увы"? - сощурился Кратов. - Что участки
чувствительности эхайнов Светлой Руки не совпадают с аналогичными
участками других эхайнских рас?
- Именно, друг мой. Поэтому дивный голос Озмы поможет нам вывести из
войны лишь пятнадцать процентов противостоящих нам сил. Более того -
располагая данными о слабых местах всех прочих эхайнов, мы не сможем
распространить имеющийся опыт на весь Эхайнор. Ибо реакция на раздражение
участков чувствительности различна и даже не всегда положительна. Разные
условия эволюции, то-се... И у нас нет возможности экспериментировать. Они
же не сдаются в плен!
- Эрик Носов сказал бы: если они сами не сдаются, значит - мы их
возьмем... - Кратов вдруг оживился. - А как было бы просто! Провести
галактический конкурс вокалистов, отобрать победителей - в нашем с вами
понимании, - и отправить на гастроли по враждебным городам и весям. Ну что
ж, пятнадцать процентов - это не так мало, как кажется... Постойте-ка, -
встрепенулся он. - Но вы сказали, что добыли этот спектр на Эхайнагге!
- Угу, - промурлыкал Понтефракт. - Помните того парня... как его?..
Гвидо Терранова? Шпиона с высшим ксенологическим образованием? Вот он со
своей группой и добыл.
- Эхайнагга - столица Красных Эхайнов. И тамошние военспецы вполне
могут догадаться, в чем загадка очарования Озмы!
- Могут, - покивал Понтефракт. - И наверняка уже догадываются. Они
весьма сообразительные ребята.
- Значит, Озме угрожает смертельная опасность!
- Что вы имеете в виду? - Понтефракт извлек из зеленой с золотым
коробочки огромную початую сигару и неспешно, с аппетитным чмоканием и
присвистом раскурил от свечи. - Что Красные Эхайны попытаются уничтожить ее и
тем самым вернуть Светлых в лоно войны?
- Конечно!
- Подумайте еще раз, и в более спокойном ключе. Исходя из допущения,
что наши оппоненты не только сообразительны, но и дальновидны.
- Вы переоцениваете их дальновидность. Обладай они ею в достаточной
мере - и война бы давно прекратилась.
- Хорошо, сделайте поправку на эхайнский менталитет... но все же не
сбрасывайте со счетов.
- Ну, попробуем. Так, так... Террористы из числа Красных Эхайнов,
Черных или, там, Лиловых, разумеется, могут уничтожить Озму. - Кратов
страдальчески поморщился. - Отвратительно даже думать о том, что кому-то
взбредет на ум уничтожить юную и совершенно очаровательную женщину...
- Допустим все же, что таки взбрело.
- Ладно, допустим... В результате весь Эхайнор просто наживет еще
одного врага. Только будет это не деликатное, щепетильное в вопросах прав
личности Галактическое Братство. А будут это такие же отчаянные
головорезы, как и они сами. Причем в чрезвычайно скверном расположении
духа!
- Угу, - Понтефракт довольно зачмокал сигарой. - Нет ничего более
злобного, чем возомнивший о себе вассал... Светлые Эхайны уже привыкли к
Озме, - сказал он, изрыгая клубы дыма. - Не слишком удачный пример, но
вспомним из классики - крыса с рычагом, который через электрическую цепь
раздражает участок наслаждения в ее мозгу.
- А раз они привыкли к Озме - значит, привыкнут и к нам, - продолжил
его мысль Кратов. - И начнется нормальный, столь милый сердцу истинного
ксенолога процесс культурной интеграции. Все же мы - братья. Пусть давно и
несправедливо разлученные, пусть порядком отвыкшие друг от друга, но -
братья.
- Блудные братья, - сказал Понтефракт. - Этот ваш еще один
чрезвычайно удачный образ... И если, боже сохрани, Озмы не будет - они
снова обратятся к нам, не упуская при этом чесать своих бывших сородичей в
хвост и в гриву. И мы непременно отыщем им новую сирену.
- Ой, отыщем ли?
Понтефракт таинственно ухмыльнулся и поколдовал над пультом видеала.
На экране всплыла загорелая веснушчатая девичья мордаха. Широко
расставленные серые глаза, едва уловимо косящие. Жесткая соломенная челка.
Оттопыренные уши с простенькими сережками. Рожица из тех, каких полно на
улицах земных городов, на какие даже не сразу и обращаешь внимание, а то и
вовсе не обращаешь.
- Например, это юное дарование, - сказал Понтефракт. Он слегка
поморщился. - Ну, дарование - это чересчур сильно сказано... Так,
крохотные задатки на дворовом уровне. Это Аида Карнера, исполнительница
песенок в стиле "кантри" из Техаса. Что в Северной Америке. Что на Земле.
- Если мне объяснят, что такое стиль "кантри"... - произнес в
пространство Кратов.
- Неважно. - Кратов зашипел, и Понтефракт поспешно проговорил: -
Песни дикого Запада эпохи индейцев и ковбоев... Божественной Озме эта
девочка и в подметки не годится. Но замечательно то, что мы искали ее
ровно двадцать минут.
- У вас такой совершенный аппарат отбора? - усмехнулся Кратов.
- Нет, мы просто ткнули пальцем наугад. На Земле чертова прорва
девичьих голосков с "доминантой Озмы". Так уж сложилось. На Эльдорадо
должно быть меньше - у нас другие природные условия, - но тоже наверняка
есть. На Титануме, очевидно, нет вовсе. Ну, Магию мы пока не изучали,
хотя вряд ли там иная картина, нежели на Земле. Все же, это родина нашей
Озмы...
- Отрадно слышать, - сказал Кратов. - Но это вовсе не значит, что мы
должны оставить Озму одну перед лицом угрозы.
- Во-первых, по нашим прогнозам, ей ничего и не угрожает. Во-вторых,
никто не собирается ее оставлять. Эрик Носов - господин малоприятный, но
очень предусмотрительный и расторопный. И, самое главное - сведущий в
своем деле. - Понтефракт иронически улыбнулся. - Так где же мы нынче
живем? В Галактическом Братстве или в Каганате?
- В каком еще Каганате?! - удивился Кратов.
- Это я ваши же слова припоминаю, когда давеча Эрик тредложил
устроить показательную военную операцию. А зедь он своего добился! И
операцию провел, и эхайнам нос тер, и вас фактически вызволил.
- Да мы бы уж и сами как-нибудь... - проворчал Кратов.
- А по-моему, пускай и Каганат, - рассуждал Понтефракт. - Лишь бы
защищал собственных подданных от всяких межзвездных террористов, а не
изнывал от прекраснодушия, нe строил из себя кисейную барышню. Мне как-то
спокойнее жить, зная, что за Озмой в ее предсвадебном путешествии откровенно и
внимательно присматривают...
- Эрику придется встать в очередь, - хмыкнул Кратов. - Нынче за ней
присматривают пятнадцать процентов всех эхайнов нашей Галактики.
Понтефраю ткнул пальцем в пульт, изображение ожило. Карнера
пела хрипловатым ломким голосом, неряшливо зыговаривая слова и глотая
окончания:
Many times I've lied Many times I've listened Many times I've
wondered Нон-much there is to Алон - Архаичный репертуар, - сказал
Понгефракт, словно пвиняясь. - Двадцатый век. Акустическая гитара. Какието
барабаны... Ну, вы сами слышите.
- Мне нравится, - рассеянно отозвался Кратов. - Можете известить
эту девочку, что она будущая баронесса. - Он поразмыслил. - Но все же пусть
научится петь, авось и в герцогини выйдет...
"Over The Hills And I'ar Awa"" (Над юрами, над долами) Слова и (узыка
- Джимми Пэйдж. Роберт Плапт (XX в)
10.
Когда на башне Магистрата колокола старинных часов пробили девять,
Кратов вышел на крыльцо бара.
На набережной Тойфельфиш не было ни души. За дальним парапетом, вечно
невидимый, вечно всем недовольный, привычно гудел океан. Из узких проулков
ему согласно подвывал вегер. Дождь закончился, на темном небе не осталось
ни единой тучки, все три лупы представали во всем своем сомнительном
великолепии, словно чересчур высоко подвешенные уличные фонари. В теплом
влажном воздухе пахло свежевымытой листвой.
"Спасибо, матушка Тритоя, - с умилением подумал Кратов. - Хотя бы раз
ты встретила меня добром и лаской, а не окатила из тазика с головы до ног!
На сей раз ты нарочно подготовила прекрасный вечер в романтическом духе.
Сейчас ко мне придет любимая женщина, и мы будем гулять по набережной всю
ночь и любоваться звездами. Что может быть романтичнее? Для чего, в конце
концов, существуют океанские набережные и звезды?.. А может быть, мы
просто добредем твоими улочками до ближайшего отеля, где и останемся до
рассвета - что не так романтично, но не менее приятно".
Над мокро поблескивающими крышами со стрекотом пронесся гравитр и
канул в сторону площади Морского Змея. "Вот и она, - внутренне затрепетав,
отметил Кратов. - Боже, наконец-то... На Юкзаане я и не вспоминал о ней, а
теперь считаю мгновения до встречи. И трясусь от страсти, как сопляк на
первом свидании".
Призрачная, хрупкая фигурка в тонкой черной накидке возникла из-за
поворота.
"Идменк, я иду!"
Она тоже увидела его. Войдя в пляшущее пятно света под фонарем,
Идменк откинула капюшон. Он успел разглядеть смеющиеся фиалковые глаза в
ореоле фантастических сиреневых волос...
"Женщин с сиреневыми волосами не бывает. Я не женщина, я юффиэп".
Странный, чужеродный звук мимолетом вплелся в заунывное пение
непогоды. Словно хрустнула надломленная сухая ветка.
Идменк остановилась на полпути, натолкнувшись на невидимое
препятствие...
Он был уже рядом и успел подхватить ее прежде, чем тело ее коснулось
брусчатки.
И отчетливо, как никогда в жизни, до рези в глазах, увидел, как
теплый свет ее живой ауры стремительно тает в черной пустоте.
Мир застывал, делался плоским, словно рисунок в две краски - черную и
серую...
- Нет! - пробормотал он. - Не надо!
Выпрямился, бережно прижимая свою невесомую ношу к груди. Опрометью
кинулся к дверям бара, откуда струился рассеянный свет.
Уже на пороге, ощутив что-то враждебное, какую-то смутную угрозу,
бессознательно оглянулся.
... Почти сливаясь с серыми сумерками, лишенная объема и цвета,
приземистая тень возникла перед ним на малую долю секунды. Короткая рука
выпросталась из бесформенного плаща и угрожающе воздела несуразно длинный
корявый палец. И сгинула...
Может быть, ему это показалось.
Чужие голоса и лица внезапно врывались в его сознании, чтобы тут же
уйти прочь и исчезнуть. И снова смыкалась сплошная серая пелена
(однажды он уже видел такую - в дальней, прошлой жизни, на борту
рушащегося в великое Ничто, без берегов и пределов, мертвого космического
корабля), а посередине этой серости - бледное, застывшее, едва узнаваемое
лицо. Восковая маска с погасшими глазами, скорее похожими на два осколка
цветного стекла - такими же прозрачными и безжизненными.
Кто-то попытался разжать его руки.
- Константин, - услышал он голос Понтефракта. - Это медики...
позвольте им.
Он наконец выпустил ее. Лицо-маска отдалилось от него и пропало.
Серая пелена схлопнулась перед глазами, как прореха, стянутая невидимой
нитью.
Откуда-то с того света до него долетали обрывки фраз и долго носились
в ватной пустоте:
-...психодинамический шок... женщина-юфманг... через полминуты будет
в порядке...
- Костя, - снова пробился голос Понтефракта. - Вы меня слышите?
Считайте до тридцати, и вам будет легче. Это чары, они скоро пройдут...
"Я не хочу, чтобы они проходили", - подумал он. Это была первая
связная мысль с того момента, как Идменк умерла у него на руках.
Серый туман понемногу рассеивался, наполняясь призрачными, нелепо
дергающимися контурами человеческих фигур. Голоса сливались в общий
невнятный шум. Сделавшийся в одночасье плоским и черно-белым мир оживал,
обретая объем и цвет. А с ним оживала и замороженная боль.
Он сидел привалившись к стене, в руке у него был стакан с водой,
напротив стоял Понтефракт, бледный и еще сильнее всклокоченный против
обыкновенного, а за ним толпились какие-то совершенно незнакомые люди.
- Где она? - услышал Кратов собственный голос, доносившийся словно
со стороны.
- Наверное, уже в клинике, - сказал Понтефракт. - Здесь недалеко
есть прекрасная муниципальная клиника. Но надежды нет, Костя. Она умерла
сразу. Стрела из арбалета в основание черепа, какой-то варварский яд... -
Он нахмурился и замолчал.
Высокий, изможденного вида человек в мокром плаще, навис над
Кратовым.
- Ферн Брайс, - назвался он. - Я комиссар континентальной полиции
города Тритоя. Вы должны дать показания...
- Что я должен дать? - вяло переспросил Кратов.
- Ничего, - быстро проговорил Понтефракт и оттер явно недовольного
комиссара плечом. - Я позже сам все объясню полиции. Преступник известен,
мотивы ясны...
- Юфманги? - с горькой миной осведомился комиссар Брайс и, получив
утвердительный кивок, удалился.
- За что? - спросил Кратов. - Почему ее, а не меня?
- Это же юфманги, - словно извиняясь, промолвил Пон-тефракт. - У них
свои законы. На Яльифре, где они живут, убийства за измену семейным узам в
порядке вещей. Да что я вам рассказываю, вы же знали, на что шли.
Наверное, он... супруг вашей женщины... уже сдался своему консулу. Ему
ничего не грозит. Вот если бы он вас задел - тогда конечно...
Стакан с тонким звоном выпал из онемевших пальцев.
Кратов обхватил голову руками, уткнулся лицом в колени. Огромный
ржавый и совершенно тупой нож где-то глубоко внутри пытался распилить его
сердце на две половинки.
- Почему, почему, господи?!
Понтефракт торчал над ним истуканом, беспомощно шевеля конечностями.
"Время закончилось", - сказал прорицатель Вижу Насквозь.
"Я ее потерял. Потерял навсегда и безвозвратно. Я никогда больше не
увижу ее. У меня ничего не осталось. Ничего... У меня не осталось даже ее
портрета, даже самой пустяковой графии. Я обречен на то, чтобы с каждой
минутой все сильнее забывать ее. Чем дольше я живу, тем сильнее от
нее удаляюсь. У меня больше никогда ее не будет. Никогда, никогда, никогда..."
- Я не смогу жить без нее.
- Сможете, - покачал головой Понтефракт.
- Я не хочу жить без нее.
- Думаете, вы на Эльдорадо первый, кто связался с этими...
сиреневыми феями?
- Я найду его, - проронил Кратов. - И, может быть, убью.
- Бросьте, - отмахнулся Понтефракт. - Что еще за галактическая
вендетта! Даже и не думайте.
- Все равно, - упрямо сказал Кратов.
- Лучше еще разок сосчитайте до тридцати, - печально проговорил
Понтефракт.
Интерлюдия. Земля.
Спирин и Торрент уже куда-то исчезли. Пустая лужайка производила
обманчивое впечатление тишины и покоя. Лишь со стороны Оронго доносился
приглушенный расстоянием и пышными кронами Садового Пояса гул бурной и
полнокровной городской жизни. Над головой, словно гигантские насекомые,
проносились гравитры, а затем, едва не касаясь верхушек деревьев,
медлительно и степенно проплыл рейсовый "огр" до Абакана, а может быть -
до Иркутска. ("Иркутск меня бы тоже устроил", - мечтательно подумал
Кратов.) При небольшом напряжении глаз можно было различить выражения лиц
пассажиров, облокотившихся о перила нижней палубы, и даже расслышать их
голоса.
Вздохнув, он потащился в направлении дома. Его энтузиазм таял с
каждым шагом. Не доходя до посадочного пятачка, он постыдно отвернул в
заросли крыжовника. Пригибаясь и ступая бесшумно, приблизился к опасной
зоне, раздвинул колючие ветки...
- Да я вам глаза выцарапаю, мадам! - взвинченным тоном говорила
Марси.
- Не мадам, а мадемуазель, дитя мое, - с нажимом возражала Рашида. -
И не стыдно ли будет лезть со своими коготками к женщине, которая годится
тебе в матери?!
- Ах, простите, бабушка! - издевательски пропищала Марси. - Но разве
пристало вам отбивать мужчину у внучки?!
Увы, ничто не свидетельствовало в пользу того, что этот конфликт мог
самопроизвольно угаснуть...
"Что мешает мне подойти, рявкнуть на этих баб и призвать их к порядку
и повиновению?! - тоскливо думал он, пятясь в самую гущу кустов. -
Попробовал бы кто-нибудь решать мою судьбу без моего участия где-нибудь в
Парадизе!... Что ж это я здесь-то так развинтился? Вот возьму сейчас,
вернусь и объявлю обеим: вы, красны девицы, как хотите, но мне нынче не до
вас. И я вполне способен обойтись без вашего живого внимания к моей
дальнейшей биографии Что я - вещь неодушевленная, чтобы меня делить?! Да,
виноват, признаю: сам начудил и вас запутал. Готов покаяться. Но головой в петлю
пока не собираюсь. Да и вы, могу поручиться, без меня прекрасно обойдетесь, как
обходились всю предыдущую жизнь. Если есть желание, можете дискутировать и
дальше, а меня "Тавискарон" дожидается..." Кратов даже немного
развеселился и гораздо бодрее зашагал к дому. "А ведь и правда, наверное,
я смогу так сделать. Выйти из неприятной ситуации с уроном для чести и
достоинства, но без видимых физических повреждений... И в ближайшие десять
лет на Землю - ни ногой! А уж по прошествии изрядного времени все мы трое
будем вспоминать этот неприятный и неприглядный, надо признать, эпизод с
большим юмором. Марси по причине юного возраста быстро утешится - хотя бы
тем же Гешей Ковалевым, а то и найдет кого получше и поусидчивее. Рашида
тоже успокоится. Быть может, здоровый и вернувший себе оптимизм и веселье
Стас окажется мне хорошим дублером..." Он резво взбежал на крыльцо
веранды. На столе стоял самовар, возле него угнездились господа эксперты и
пили чай с маминым вареньем. Спирин делал это с блаженно прижмуренными
глазками, и даже на лице у Торрента можно было различить нехарактерное для
него выражение довольства и умиротворения. "Нет, не получается, - подумал
Кратов, плюхаясь на скамью п придвигая к себе чистую чашку. - Я очень
много могу сделать из того, чего совершенно не хочу. Могу бросить все как
есть и с места в карьер удрать в Галактику. Но не хочу, потому что стыдно.
Могу разогнать всех своих женщин. Но не хочу, потому что люблю их. И не в
состоянии выбрать одну из двоих. Всегда ненавидел выбирать и сейчас не
намерен отступать от привычки... Я люблю эту взбалмошную юницу, люблю ее
золотые волосы с хохолком на макушке, люблю ее зеленые глазищи и вечно
задранный к солнышку носик, люблю ее капризы и причуды, люблю ее угловатые
плечи и маленькую грудь, люблю ее за то, что она вредничает и поступает
непредсказуемо, люблю ее за то, что она нуждается в моей защите, хотя
прекрасно может обойтись без нее. И ее ребенка я тоже, наверное, люблю.
Странно, что еще утром у меня не было ребенка... да и сейчас, само собой
разумеется, еще нет... но скоро он непременно будет, и тогда всем
покажется странно, что было такое время, когда его не было. Совершенно
новый, никогда прежде не существовавший, незнакомый и похожий только на
самого себя человечек. С ума можно сойти... Но и Рашиду я тоже люблю.
Трудно поверить, что двадцать лет назад я мог отказаться от нее и прожить
все это время, не слишком часто о ней вспоминая. А еще труднее вообразить,
что и остальную жизнь я, возможно, проживу без нее. Быть может, я люблю в
ней собственное прошлое. Свое несбывшееся, свою несостоявшуюся жизнь. То
есть жизнь, конечно, состоялась, смешно и самонадеянно думать иначе... но
ведь она могла состояться и по-другому, и кто станет утверждать, что я не
пришел бы к этому моменту другим, быть может - лучшим, чем я есть теперь?
Так что с какой стати мне прятаться в кустах и за здорово живешь отдавать
эту прекраснейшую из женщин постороннему, хотя бы и близкому другу?! Тем
более что она вряд ли того захочет. Тем более что и друг может предпочесть
более спокойный выбор, нежели этот торнадо в юбке".
- Уфф, - пропыхтел Торрент, отодвигаясь от стола и покойно складывая
руки на животе. - А теперь, доктор Кратов, давайте обсудим ваши
замечательные сны.
- Самое время, - буркнул тот рассеянно.
- У меня такое чувство, что сегодня вам не выпадет более спокойной
минутки, - ядовито (но, с поправкой на сытость, не слишком - на уровне осы
или даже овода, а не гремучей змеи, как обычно) заметил Торрент.
- Зачем вам обсуждать мои сны?
- Я намерен истолковать их с материалистических позиций, -
благодушно пояснил юнец.
- Бог в помощь, - усмехнулся Кратов. - Впервые это приключилось со
мной на Псамме. Причем несколько раз кряду...
- Если быть точным, то дважды, - строго поправил Торрент. - Или вы о
чем-то умолчали в мемуарах?
- Умолчал. И о многом. Но только не об этом... Впоследствии сны
повторялись гораздо реже. И, как правило, в экстремальных ситуациях.
Последний раз совсем недавно. На Земле это случилось впервые.
- Чудно, - хихикнул Спирин. - Мир горит и рушится, все вопят,
хватаются за головы и друг за дружку, как на картине Карла Брюллова
"Последний день Помпеи", а посреди этого содома спит сном праведника ражий
детина...
- А после просыпается и затыкает Везувию глотку, - закончил Торрент.
- Что меня более всего поражает в этих снах - так это их отчетливая
императивность. В этих снах к вам является некто...
- Из потустороннего, за редким исключением, мира, - ввернул Кратов.
- На Уэркаф ко мне приходил вполне живой ксенолог, хотя и физически
находившийся в тот момент за многие миллионы километров, да еще и в
глубокой коме. И мама ко мне тоже приходила.
- ...в самых туманных выражениях дает толкование ситуации, после чего
не менее расплывчато, хотя и недвусмысленно, указывает путь к разрешению
конфликта.
- Чему ж тут поражаться, - пожал плечами Спирин. - Обыкновенная
работа аналитических программ подсознания! Они же и генерируют приемлемую
тактику поведения для выхода из неприятности с минимальным ущербом. Просто
у Кости... ничего, что я вас так называю?.. означенные программы
характеризуются огромной интенсивностью и отбирают прорву энергии. Поэтому
срабатывают биологические предохранители, и сознание на время отключается,
чтобы не обременять рецепторы шумовой и для решения проблемы излишней
информацией.
- Вы рассуждаете о мозге, как о какой-то паршивой машине из своей
Тауматеки! - отметил Торрент с неудовольствием. - Об этом, как его... о
"Титанийской Модели"!
- Мозг и есть машина, - согласился Спирин. - И не скажу, чтобы очень
сложная! Спросите у любого ментолога, хотя бы у того же вашего Да...
Джа... э-э...
- Дананджайя, - поморщился Торрент. - Неужели трудно запомнить?
- А где же наша очаровательная хозяюшка? - вдруг спохватился Спирин.
- Сидите уж, - сказал Торрент. - Дамский угодник... - Кратов поднял
голову и с подозрением посмотрел на облизывающегося, будто кот над плошкой
молока, Спирина, но беседа уже катилась дальше. - Так вот, к вопросу о
подсознании. Конечно, все это сильно смахивает на те механизмы, которые
заняты информационной утилизацией в обычном сне. Переваривают, иными
словами, употребленные внутрь за прошедший отрезок времени впечатления...
Но есть существенные отличия, которыми вы скоропалительно пренебрегли,
потому что сейчас думаете не о предмете дискуссии, а о своих первобытных
инстинктах.
- О каких инстинктах? - взвился Спирин. - Что вы несете,
злокозненный юноша?!
- Отличие первое: ясная и отчетливая визуализация. Запоминающиеся
детали. Известно, что если содержание только что увиденного сна каким-либо
образом немедленно не зафиксировать, то через считанные мгновения он
необратимо забудется. У вас, доктор Кратов, под рукой обычно не
оказывалось ни мемографа, ни даже какого ни то первобытного стила. Между
тем, вы, доктор Кратов, спокойно и в подробностях пересказываете свои
замечательные сны спустя десятилетия, как если бы это были не сны, а
сценическая постановка на Бродвее...
- ...или художественный вымысел, - подхватил Спирин. - Сознайтесь,
Костя: ведь вы все это выдумали для вящего интереса! Нужно же было вам
подыскать какие-то материалистические объяснения своей нечеловеческой
интуиции!
- Что-что, а это я не выдумач, - сказал тот. - Фантазия у меня скудная
- Фантазия у вас богатая, - запротестовал Торрент. - Это вы мессиру
Мануэлю можете шарики вкручивать насчет ограниченности своего воображения,
а я читал вашу "Версию X", так что перестаньте..
- Что такое "Версия X"? - встрепенулся Спирин.
- А... э... один апокриф, - пояснил Кратов.
- Неофициальная, имеющая ограниченное хождение среди любителей
оккультной ксенологии, предыстория кульбессердечный недоросль.
- Смешно сказать, но и это я не выдумал. - заметил Кратов.
- Это вам сами аафемт поведали, - саркастически усмехнулся Торрент.
- В определенном смысле...
- Так-так-так, - вскинулся Toppein. - Ну-ка, вот с этого самого
места поподробнее.
- Подите к черту, - сказал Кратов. - Это не моя тайна.
- А чья же?! - взвыл молокосос.
- Ну хорошо, - нетерпеливо вмешался Спирин. - В чем же второе
отличие?
- Ладно, мы еще вернемся к вопросу о чужих тайнах, - пообещал
Торрент. - А насчет второго отличия... так я уже его приводил. Остастся
лишь напомнить - для особо длинношеих. Обычные сны в искаженном виде
отражают пережитые накануне впечатления, поскольку являются визуальным и
во многом отраженным эхом работы все тех же механизмов утилизации и
архивирования информации, что непрерывно работают в подсознании...
- Что называется, пошел вразнос, - скривился Спирин.
- ...а сны доктора Кратова, напротив, относятся к категории "вещих".
Они анализируют происходящее, зачастую добавляя к картине скрытые или
новые, до того неизвестные детали. А затем указывают верный выход.
- Не всегда указывают, - возразил Кратов. - И не всегда верный.
- Могу поспорить, - сказал Торрент, - что в этих сомнительных
примерах либо вы неправильно ингерпретировали данные вам указания, либо во
сне вам был наглядно и умышленно продемонстрирован неверный путь, коим вам
ни при каких обстоятельствах двигаться не следовало. В любом случае,
виртуалы из ваших снов располагали более обширной и глубокой информацией о
происходящем, нежели вы, даже если бы старались приложить к тому все свои
усилия.
- Что такое "виртуалы"? - с мученическим вздохом справился Спирин.
но ответил Торрент. - Сей архаичный термин обозначает воображаемые
объекты, в процессе своего взаимодействия с человеческими органами
восприятия наделенные всей совокупностью признаков, обычно присущих
объектам реального мира.
- Я убивал бы всех, кто любит говорить красиво и невнятно, -
проговорил в сторону Спирин.
- "О друг мой, Аркадий Николаич! Об одном прошу тебя: не говори
красиво!" Доктор Базаров вам, часом, не приходится родственником? -
полюбопытствовал Кратов.
- Это еще кто таков?! - помрачнел Спирин.
- "Отцы и дети", настольное руководство по просвещенному нигилизму,
- ернически разъяснил Кратов. - Иван Тургенев, русская классика...
- Вот только не надо мне тыкать в нос русской классикой! - замахал
руками Спирин. - Этнически я еще могу до определенной степени полагать
себя русским, но менталитет у меня латиноамериканский, так что лучше
напрягите свою эрудицию и тычьте мне в нос Маркесом... "ну и наделали мы
себе мороки, а все лишь потому, что угостили какого-то грин-го
бананами"1...
- Гринго - это, разумеется, я? - хладнокровно осведомился Торрент.
- ...а уж такие имена, как Лине ду Регу или Тейшейра Пинту, вам и
вовсе ничего не говорят, - Спирин повел умаслившимся взглядом по изрядно
опустошенному столу. - Нешто пойти спросить еще варенья и плюшек?
- Сидеть! - негромко приказал Торрент, и Спирин немедленно сел. -
Что вам не нравится, коллеги? Обилие наукообразных терминов? Сложно
выстроенные фразы? А это вам не комикс, это общение взрослых и, по
некоторым признакам, неглупых людей. Дураков здесь нет. Или я ошибаюсь?
- Да знаю я все, что вы хотите мне втолковать, - сказал Кратов. - И
что виртуалы эти ваши приходят в мои сны откуда-то из зоны "длинного
сообщения"...
1 Габриэль Гарсиа Маркес Сто лет одиночества. Перевод с испанского Н.
Бутыриной и В. Столбова.
- И что на деле они выполняют не столько информационную функцию,
сколько защитную, вы тоже знаете? - ухмыльнулся Торрент.
- Может, и не знал, но вполне мог бы догадаться. Только не меня они
охраняют, а заложенную в меня информационную посылку.
- Правильно, - кивнул Торрент. И ваша странная способность на любой
открытой местности немедленно разворачиваться носом в сторону наибольшей
опасности тоже проистекает оттуда же, из той же зоны "длинного сообщения".
Вот только неясно, зачем это делается и какую цель преследует. Ведь по
логике вещей виртуалы должны всячески уводить носителя "длинного
сообщения" от любой угрозы, как сделали это с госпожой Зоравцей или тем
же Ертауловым... хотя в последнем случае они явно перегнули папку!
- Это может быть дезориентирующая функция, - сказал Спирин. -
Меньшее зло. Уж коль скоро попался такой непоседливый носитель, который
так и норовит свернуть себе шею, не лучше ли увести его в сторону
пониженной опасности? Из таковой он непременно выпутается, а его тяга к
приключениям будет надолго сублимирована. Той же пирофобией!
- М-да, - задумчиво промычал Торрент. - Вот и сейчас...
- Что, что сейчас?! - вскричал Кратов.
- А то, что рухнувшие в одночасье на вашу голову личные проблемы
могут быть как раз тем самым меньшим злом, - сказал Торрент. - Последней,
отчаянной попыткой виртуалов намертво пристегнуть вас к Земле. К тихой,
безопасной планете, где ничего и никогда не происходит. Куда
высматриваетесь, мессир Мануэль?
- Пытаюсь углядеть на горизонте дымное зарево, - хмыкнул Спирин. -
Что-то засиделся наш клиент без дела, а катаклизмов как не было, так и
нет...
- Типун вам на язык! - сказал Кратов возмущенно. - Лучше
посоветуйте, что мне теперь со всем этим делать.
- Отнеситесь ко всему философски, - промолвил Спирин. - В сущности,
чем женщины отличаются от виртуалов?
- И чем же?
- да ничем; конечно так же плоть их неосязаема, а облик соткан из
иллюзий и дорисован нашим воображением. И никакого соответствия реальному
миру...
- Черта с два неосязаема их плоть, - буркнул Кратов. - И осязаема, и
притягательна. И на сюрпризы горазда.
- Самое время вам вздремнуть, коллега, - съязвил Торрент. - Авось
явится кто и подскажет, как разобраться в амурных делишках.
На этом веселье оборвалось.
Потому что на веранду стремительной походкой, словно с плеч свалился
груз и тело больше ничего не весило, вспорхнула Рашида. На некотором
расстоянии за нею следовала Марси, по лицу ее блуждала непонятная, как у
Джоконды, улыбка. Поразительным образом обе женщины, вопреки разнице в
возрасте и внешности, выглядели родными сестрами.
- Все же пойду справлюсь насчет плюшек, - быстро проговорил Спирин и
полез из-за стола.
- Место! - рявкнул Торрепт, и Спирин озадаченно сел. - Сейчас
начнется самое интересное...
- Костя, - сказала Рашида и по-хозяйски (как некоторое время назад
Кратова) обняла Марси за плечи. - Мы обо всем договорились.
- Отрадно слышать, - севшим голосом промолвил тот и встал. - О чем
же вы договорились?
- Мы не станем тебя делить и рвать на части, - продолжала Рашида. -
Нам нет нужды соперничать и враждовать. С какой стати? Мы обе тебя любим.
У нас обеих есть на тебя права. Я первая тебя встретила. Но Марси носит
твоего ребенка. Поэтому мы обе будем твоими подругами и женами.
- Класс! - прошипел Торрент, в его глазенках пылал хищный интерес. -
Никакому царю Соломону не снилось!
- Господи, - простонал Спирин. - Я всю жизнь, всю свою бесконечную
жизнь мог только мечтать!...
- Но как мы будем жить вместе? И не поссоримся ли мы? - стеняясь, задал
Кратов самый дурацкий вопрос, какой только подвернулся ему на язык.
- это уж как получится! - фыркнула Марси.
С оглушительным хлопком ахнула на пол и расползлась безобразной
кляксой хрустальная чаша с вареньем, которую несла к столу Ольга Олеговна.
Все молча, без особой спешки, обернулись. Здесь уже ничто никого не
могло напугать. Только Спирин едва заметно скорчил гримасу сожаления.
- На счастье, - потерянно сказала Ольга Олеговна.
И в этот миг, ломая грозящую затянуться до бесконечности паузу,
откуда-то сверху на крыльцо со страшным шумом, с петардами, серпантином и
чуть ли не фейерверком, с музыкой из заплечного мешка, с неизменным
петушком на плече, размалеванный самым ужасным образом, в идиотской маске,
обрушился клоун.
- А чтой-то вы все такие кислые?! - заорал он голосом Степана
Астахова.
ААТАР, Устав - древнейший свод законов, регулирующий наследственные
отношения аристократии Светлой Руки Эхайнора.
АВОКТАГГ - желтый гигант, светило планеты Юкзаан.
АГГЕТ - крепость одного из аристкратпческих родов на Юкзаане.
АЗИТУЭБР - разорившийся дворянский род ттардов Светлой Руки. После
смерти последнего ттарда его титул объявлен латентным.
АМУЛВАЭЛХ - прибрежный поселок на Юкзаане.
АШПАЙГ - старшее воинское звание, командующий танковой ротой или
бронемечаническим эскадроном, "капитан".
ВАЛВЕАХМ - шачта на планете Эчлиамар, где добывают минерал "Глаз
Преисподней".
БОИСВЭБТУЭБР - дворянский род тшегров, некогда бунтовавший против
гекхайана Нишортунна.
ВАКНЕФ - хищное животное Юкзаана.
ВГАХ - хищное животное Юкзаана
ВЕКХЕШ - хищное животное Юкзаана, символ низости п паскудства.
ГВЕРН - город, континентальная столица Юкзаана.
ГЕАКЕТТ- высокий административный мин, "суб-директор".
ГЕКСИАМ - один из пяти членов Георапренлукша, соправителей Эхайнора.
ГЕКХАИАН - высший наследственный титул верховного и единоличного
правителя Руки Эхайнора.
ГЕКХАЙЭДД - административный титул, городской или поселковый
управляющий.
ГЕОБКИХФ - высокий административный чин, "супердиректор".
ГЕОРАПРЕНЛУКШ - "Империум", верховный орган управления Эхайиора,
состоящий из пяти соправите-лей-гексиамов.
ГЕУРГУТ - низший административный чин, "начальник отдела".
ГИГХЭБТОИФ - шахта на планете Эхлиамар, где добывают минерал "Глаз
Преисподней".
ГХАГУАШК - главный город планеты Гхакнэшк, столица Лиловой Руки
Эхайнора.
ГХАКНЭШК - планета-метрополия Лиловой Руки.
ДГЕРХ - город, где происходило одно из междоусобных сражений в
истории Светлой Руки.
ДЕАМЛУХС - планета Черной Руки, предмет территориального спора между
Черными и Красными эхайнамп.
ДЗИАРД - младшее воинское чвание, командующий экипажем, "младший
лейтенант".
ДОРАДХ - домашнее животное, используемое для гигиенического массажа.
"ДРАД-ДВЕГОРШ", "ДРАД-ДХЭЙАМ", "ДРАД-ШХИРСИ" - крепкие выражения на
языке "эххэг", апеллирующие к демонам и прочим темным силам.
К'БИОЗАПГУМА - домашнее животное, ведущее происхождение от одного из
хищников Юкзаана.
КОМРЭАХ, Устав - один из древнейших законодательных уставов Светлой
Руки.
ЛИХЛЭБР - дворянский род ттардов Светлой Руки.
МАККИОЛ - главный город планеты Маккнутьефе, столица Желтой Руки
Эхайнора.
МАККИУТЬЕФЕ- планета-метрополия Желтой Руки.
НИШОРТУНН - правящий дом гекхайанов Светлой Руки.
"РЭЙЛГАГ" - средний шагающий танк, состоящий на вооружении Светлой
Руки.
"СТУРРЭГ" - "Кокон дракона", малый штабной колесный танк Светлой
Руки.
Т'ГАРД - "граф", аристократический титул Светлой Руки, предшествующий
тлитту.
Т'ЛИТТ - "маркиз", аристократически!! титул Светлой Руки,
предшествующий тмонгу.
Т'МОНГ - "герцог", высший аристократический титул Светлой Руки.
Т'ШЕГР - "барон", низший аристократический титул Светлой Руки,
предшествующий ттарду.
ТСОКХАРД - высшее воинское звание, верховный главнокомандующий,
"маршал".
ХОРРОГ - тяжелый шагающий танк Светлой Руки.
ХТАУМЫ - название расы Спасителей (Мейал-Мун-Сиар) на языке "эххэг".
ЦМОРТЕНГИ - название расы "журавлиных наездников" на языке "эххэг".
ЧИТРУНЫ - презрительное прозвище инопланетяп-негума-ноидов на языке
"эххэг".
ШРЕНИУРИФ - горный хребет на планете Эхлиамар.
ЭТЛАУКИ - презрительное прозвище людей на языке "эххэг".
ЭХАЙНАГГА - главный город планеты Эхайн"ола, столица Эхайнора.
ЭХАШАНН - главный город планеты Эхлиамар, столица Светлой Руки
Эхайнора.
ЭХАЙНЕТТ - главный город планеты, столица Черной Руки Эхайнора.
ЭХАЙНОР - обобщенное название всех звездных систем, населенных
эхайнами.
ЭХАЙИУОЛА - планета-метрополия Красной Руки и всего Эхайнора.
ЭХИТУАФЛ - планета-метрополия Черной Руки Эхайнора.
ЭХЛДРАГД - эхайнское название планеты Эльдорадо.
ЭХЛИАМАР - планета-метрополия Светлой Руки Эхайнора.
ЭХЛИДХ, Кодекс - "Кодекс Силы", свод неформальных правил поведения
воинов-эхайнов на поле сражения и в быту, построенный на примате грубой
физической силы перед прочими личностными характеристиками.
ЭХОЙЛАН - язык Красных Эхайнов.
ЭХХЭГ - язык Светлых Эхайнов.
ЮКЗААН - "Дочь Океана", планета Светлой Руки.
ХОКИЛРА - эхайнская единица измерения времени, приблизительно равна
трем четвертям минуты.
ЯННАРР - почтительное обращение к аристократам мужского пола на языке
"эххэг".
ЯНТАЙРН - почтительное обращение к аристократам женского пола на
языке "эххэг".
Закладка в соц.сетях
