Жанр: Научная фантастика
Pasternak
... перспективной. От использованного Толстого остался только высохший покров -
школьная классика, окаменевшая как ископаемый кал.
Заброшенной оболочкой был Пушкин, чей поэтический хитиновый панцирь был давно
уже пуст, и только в последнее время кто-то усиленно пытался превратить его в действующую
оболочку - их, видимо, не хватало, а новые не появлялись.
Ум Цыбашева быстро пьянел в незнакомой ему атмосфере религиозной культуры. Но отец
Григорий всегда уберегал его от крайних суждений. Спокойную духовную середину отец
Григорий называл трезвостью и почитал одной из важнейших добродетелей. Он призывал
Цыбашева не к литературофобии, а всего лишь к здравому осознанию своего места, умению
отделять свой взгляд от настроений века и сверять его с православными эталонами.
"Не нужно думать, что художественная литература - зло. Она становится его носителем
только в том случае, когда начинает претендовать на духовность, а вот на нее у литературы
никогда не было прав. Духовность отсутствует как понятие в этом вымышленном мире.
Художественные ландшафты разняться только степенью демонического... Вред от грубого
скоморошничания "Луки Мудищева" невелик. Откуда там завестись дьяволу? Спрятаться
негде. А заумный пафос какой-нибудь "Розы Мира" в сотни раз опаснее своей лживой
спиритической мимикрией под духовность... С петровских времен, когда было унижено
православное священство, люди предпочли проповеди светскую книжную литургию. Вслед за
христианским Западом и Россия потеряла чувство духовного самосохранения, забыв, что
религия не исторический пережиток, а оружие против невидимого и безжалостного врага.
Каждое поколение вносило свою лепту в разрушение мистических церковных бастионов,
ослабление Христова воинства..."
8
Взгляд Цыбашева задержал Пастернак. По своему типу он очень подходил, чтобы стать
оболочкой. Имя было значительно и в то же время не особо выпирало из поэтической таблицы.
Но стоило взять его в руки и рассмотреть поближе, сразу ощущался его идеологический
удельный вес, точно среди алюминиевых форм затесался такого же объема кусок урана.
Настораживала его удивительная защищенность, но не только авторитетом Нобелевской
премии. Существовало нечто более прочное, чем общественное мнение. Пастернак каким-то
непостижимым образом оказывался вне критики негативной. Имя с религиозным экстазом
произносилось либеральной интеллигенцией. Цыбашев даже помнил где-то вычитанную фразу
о Пастернаке как о "духовной отдушине".
Лирика была точно покрыта смазкой - гладкая, изворотливая и скользкая, но,
безусловно, из самого духовного ресторана - такой червеобразный деликатес, который
приходилось не разжевывая глотать целиком. Употребление по строчке было чревато
неприятными открытиями.
Стихи обладали какой-то радиоактивной особенностью облучать внимание. После
прочтения оставалось образное марево, дурманящий поэтический туман. Чтобы поймать
ускользающий смысл, Цыбашев буквально пригвоздил строку карандашом, и далее читал не
отрывая грифеля.
Был показательный эпизод из воспоминаний Юрия Олеши. Он предлагал Маяковскому
купить рифму: "Медик€амент - медяками". Маяковский давал всего лишь рубль, потому что
рифма с неправильным ударением. На вопрос: "Тогда зачем вы вообще покупаете?" -
Маяковский отвечал: "На всякий случай".
С Пастернаком получалось так, что им были скуплены все рифмы "на всякий случай".
Сколько ни в чем не повинных слов русского языка страдало от жестоких побоев и
ударений. За местоимение "твои" приняло муку "хво€и". По преступному сговору с поэтом
"художница пачкала красками тр€аву", чтобы получить "отраву". "Гамлет" наверняка не
подозревал, что "храмлет" (очевидно, хромает). Рожденные избавлять от страданий,
"страдали... осенние госпит€али". "Сектор" превращал нектар в "н€ектар".
Созвучий не хватало, и злоумышленник совершал невозможные сводничества, например
рифмы "взмаху - колымагой", "бухгалтер - кувалда". Или вообще поступал гениально
просто: "скучный - нескучный".
С распухшим слогом маялись "сентяб-ы-рь", несколько "люст-ы-р" и "вет-ы-вь".
Обычным делом было живодерское, совсем не айболитовское пришивание к анапесту, как
зайцу, дополнительных стоп - "и небо спекалось, упав на песок кро-во-ос-та-на-вли-ва-ю-щей
арники". Не в силах отомстить в анапесте "нынче нам не заменит ничто затуманив-шегося
напитка", язык все же иногда давал сдачи.
Зверски замученный ямб вдруг изворачивался и жалил палача. Тогда из "рукописей"
вылезали половые органы-мутанты: "...Не надо заводить архивов, над руко-п€исями
трястись..." Или поэт, того не желая, с возрастным шепелявым присвистом просил художника
не предавать дерево: "...Не предавай-ся-сну..."
На каждом шагу случались артикуляционные насилия: "...Попробуй, приди покусись
потушить..." или "...И примется хлопьями цапать, чтоб-под-буфера не попал...",
соперничающие с "бык-тупогуб-тупогубенький бычок..."
В логопедической муке: "Пил бившийся, как €об лед, отблеск звезд" - рождался
таинственный Как€облед, открывая кунсткамеру компрачикосов. В ее стеклянных колбах
находились "застольцы", "окраинцы" и "азиатцы", - чтобы у последних получилось
"венчаться". В химическом растворе висел Франкенштейн поэтической инженерии:
"Тупоруб", - рожденный из "поры" и сослагательного наклонения:
"...Мы-в-ту-пору-б-оглохли..."
Ради сомнительной рифмы к "ветер" наречие "невтерпеж" безжалостно усекалось до
"невтерпь". "Личики" кастрировались до "личек", иначе не клеилось с "яичек". Были
"щиколки" вместо "щиколотки"; подрезанное в голове - "вдогад" ради "напрокат".
Попадались и тела, с трудом поддающиеся опознанию: "всклянь темно".
"Выпень" батрачил на "кипень". "Наоткось", по аналогии с "накось", очевидно, просто
предлагалось выкусить, как тот туман, который "отовсюду нас морем обстиг".
Становился понятен траур "фразы Шопена", которая "вплывала, как больной орел".
Болезнь птицы, переведенной из семейства ястребиных в водоплавающие, была трагически
закономерна.
"Над блюдом баварских озер" происходило несогласование единственного и
множественного чисел.
В "Сестра моя - жизнь":
...Когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в пути,
Оно грандиозней Святого писанья,
Хотя его сызнова все перечти... -
претензия была даже не к утверждению, что расписание поездов более грандиозно, чем
Святое писание, а просто к смысловому несогласованию в повелительном наклонении - "хотя
его сызнова все перечти".
Все глумления над смыслом совершались с поистине маниакальным объяснением - "чем
случайней, тем вернее, слагаются стихи навзрыд". Главное, во всем этом не было ничего от
хлебниковского словотворчества - "леса обезлосели, леса обезлисели", ничего от веселой
обериутовской зауми Заболоцкого и Хармса, в своих дневниках величавшего Пастернака
"полупоэтом".
Громада творчества была неприступна - от поэтических завываний юного барчука:
О вольноотпущенница, если вспомнится,
О, если забудется, пленница лет... - до интонаций бердичевского аптекаря, вздыхающего
в "еврейском родительном":
Что слез по стеклам усыхало!
Что сохло ос и чайных роз! Мутный роман о Докторе, завернутый в лирическую броню
приложения - с начинкой о Боге, делался недосягаемым для критики.
Читатель, вдруг заметивший весь этот стилистический бардак, соглашался скорее
признать собственную поэтическую глухоту, чем промах у Мастера. Это уже работала
"духовность", уничтожавшая все живое, пытавшее подступиться к святыне.
С заповедью наречения имен, данной Адаму, в новый мир пришла вещественность.
Названные предметы перестали быть равными себе и стали различаться. В стремлении поэта
попрать вещественность и тем самым "расчеловечить" мир слышались отголоски древней
зависти павшего Ангела-светоносца - Денницы к существу, созданному по образу Божьему и
наделенному правом именовать. Как дух безумия, Пастернак всю жизнь создавал языковой
хаос, одетый в одежды смысла:
Пошло слово "любовь", ты права,
Я придумаю кличку иную.
Для тебя я весь мир, все слова,
Если хочешь, переименую. О поэтическом фантоме "Пастернак" когда-то проговорились
Ходасевич и Адамович. И не такими уже и странными были слова Цветаевой, прозревшей за
необъяснимой душевной черствостью Пастернака нечеловеческое и писавшей ему: "Право,
тебя нельзя судить как человека. Убей меня, я никогда не пойму, как можно проехать мимо
матери на поезде, мимо двенадцатилетнего ожидания... Но теперь ваше оправдание - только
такие создают такое. Ваш был и Гете, не пошедший проститься с Шиллером, и десять лет не
приезжавший во Франкфурт повидаться с матерью - бережась для второго Фауста или еще
чего-то... Ибо вы от всего - всего себя, этой ужасной жути: нечеловеческого в себе,
божественного в себе... Я сама выбрала мир нечеловеков - что же мне роптать..."
Под старость нечеловек уже вел трансляцию из поэтического макета Бога:
Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.
Так несколько месяцев Цыбашев играл в литературоведа, пока не понял, что почти
завалил собственный диплом. Времени на написание не оставалось. Вышвырнуть просто так
пять лет учебы было бы довольно глупо. Цыбашев еще не задумывался о том, чтобы стать
священником, он, скорее, не особенно стремился преподавать язык и литературу в школе. Как
вариант маячила надежда на аспирантуру, пускай даже заочную, и с ней возможность еще три
года разбираться с призванием, совмещая поиски с диссертацией. Только ради этих трех лет он
решился на поступок.
Откровенно поговорив с родителями, он получил из семейной кассы триста долларов, на
которые приобрел у секретарши на кафедре готовую дипломную работу с гарантированной
пятеркой, ибо диплом был написан для таких вот бездельников, маменькиных сынков его же
научным руководителем.
Поддержав профессора материально, Цыбашев удачно защитился и, как человек с
пониманием, был прикреплен к кафедре философии, пока соискателем.
Осенью Цыбашева, по родительскому знакомству, пристроили читать литературу в
частном лицее, аргументируя, что это никак не школа, а много солиднее.
Он проработал в лицее около года. Директор был передовых взглядов, и, возможно,
поэтому в лицее часто появлялись разные личности, обаятельные, улыбчивые, и читали они
лекции совсем не по академическим предметам.
Физик от "Центра космического сознания" обнародовал для старшеклассников и
преподавательского состава открывшееся ему спиралеобразное устройство Вселенной и
выводил на доске формулы конца Света.
Женщина-астролог, в длинном черном платье, увешанная бусами и амулетами, в конце
лекции составила для лицея гороскоп, больше похожий на комплимент.
У приглашенного хироманта после успешного выступления многие приобрели за
скромные деньги им же составленную брошюрку о его древнейшей науке.
Приходили в лицей и представители кришнаитов, после которых актовый зал на веки
вечные пропах ароматическими палочками, а говоря точнее, паленым навозом.
Христианство несколько раз представили отечественные баптисты и улыбчивые
американские мормоны.
Цыбашеву вначале казалось, что все это не выйдет за рамки цирковых выступлений, но он
ошибся. Лицей брал курс на духовность. На педагогических советах все чаще поднимался
вопрос о многостороннем и полноценном развитии учащихся.
Цыбашеву запомнилась та снисходительно-насмешливая реакция коллег на его замечание,
что неплохо бы ввести, как было в учебных заведениях дореволюционной России, уроки Закона
Божьего, разумеется, со свободным посещением. Тогда директор сказал, что как же так, такой
молодой парень и таких консервативных взглядов, и давно пора бы усвоить, что у них светское,
многонациональное учебное заведение.
Заканчивались девяностые годы, а Цыбашев словно никак не хотел понимать, что интерес
к православию давно прошел, и даже наоборот, у общества созрели претензии к церкви, к
примеру за притесненное инакомыслие в лице иудаизма или ислама.
Вскоре в школе утвердился новый предмет, восполняющий пробел в духовном
воспитании - история культуры и этики, и вести его взялась бойкая дама из общерелигиозных
теософских примиренцев.
На тот момент для Цыбашева защита православия вылилась в форму интеллектуального
протеста против диктата архаичного оккультизма.
Он правильно решил, что чем язвить, лучше переубедить, и стал ввязываться в частые
дискуссии с преподавателями и учениками.
Цыбашев быстро понял, что проповедник из него никудышний. Он мог еще с грехом
пополам пересказывать темы, пройденные в беседах с отцом Григорием. Собственных знаний
ему не хватало, и по-смердяковски каверзный вопрос какого-нибудь хитроумного
дитяти-выпускника ставил его в тупик.
Так, пересказывая слова отца Григория о православии как о религии свободной личности,
Цыбашев поскальзывался на банановой кожуре - "раб Божий". Приходилось выкручиваться,
аргументируя, что тексты двухтысячелетней давности были созданы при рабовладельческом
строе, слово "раб" просто отчетливо демонстрировало дистанцию между человеком и Богом и
христианство вовсе не религия рабов.
По объяснениям отца Григория, свобода выражалась в способности человека по
собственной воле помещать свое бытие либо в вечную жизнь - рай, либо в вечную смерть -
ад.
Люди были созданы Богом не для смерти, но не бессмертными. Первый человек пребывал
в Добре, в Боге и, соответственно, в бессмертии, а также в состоянии совершенного сознания.
Первородный грех, дав представление о Зле, то есть о том, что не есть Бог, запустил в
мире и людях механизмы смерти. Познавший Зло человек стал, каким его Бог не замысливал, и
потому не мог уже находиться в присутствии Бога. Так унаследованным грехом человека стала
раздвоенная как змеиное жало смерть: первая, разъединяющая душу и тело - "частное
скончание", по словам Иоанна Дамаскина, и вторая - смерть, навечно разделяющая душу и
Бога.
Грехопадение было в своем роде как передающаяся из поколения в поколение потеря
иммунитета. Бог не мог избавить человека от первой телесной смерти, но мог спасти от второй,
гораздо более страшной - вечного адового забвения.
Чтобы вновь обрести бессмертие, следовало восстановить связь с источником вечной
жизни, с Богом. Люди были не в силах сделать это, и тогда Бог сам стал человеком, чтобы
вернуть людей к себе и даровать им бессмертие. Христос сделался средством, благодаря
которому люди хоть умирали прежнею смертью, но не оставались в ней. Человечество было
спасено не распятием, как утверждали протестанты, а Воскресением, доказавшим, что смерть
может стать не вечной могилой, а коридором в вечную жизнь.
Итак, смерть была страшной болезнью, но от нее было найдено лекарство, и
единственное, что требовалось от людей, чтобы спастись, это принять его...
Тогда возникал вопрос: чем хуже фармацевтические показатели католичества,
протестантизма во всех его формах, того же ислама и, куда более древнего, чем христианство,
иудаизма. Чем плох, в конце концов, буддизм, называющий другими словам те же
христианские истины?
И начинались умелые попреки в непримиримости: "Раз вы уже такой православный, то
пусть хотя бы светлый образ Александра Меня, человека, в духовности которого у вас,
надеюсь, не возникает сомнений, послужит вам примером истинно православной терпимости".
В принципе, с тем же успехом можно было говорить о непримиримости врача, который
настойчиво предлагает аспирин больному, в инфекционном бреду утверждающему, что
гидроперит как таблетка выглядит ничем не хуже аспирина.
Апостолы, святые подвижники, видимо, не сумевшие подняться до
гуманно-демократических высот людей, знакомых с православием понаслышке, считали своим
долгом предостеречь особо любопытствующих от экспериментов с иными религиозными
практиками; святитель Игнатий Брянчанинов называл католиков еретиками-латинянами по той
простой причине, что святые отцы Церкви никогда еретиков христианами не называли; нигде в
Евангелии не говорилось о необходимости хвалить чужие религиозные взгляды, ибо это
равносильно хулению своей собственной веры. И, наконец, либеральничающий филокатолик,
батюшка мудрствующей интеллигенции, Александр Мень, перед смертью своей практически
благословивший оккультизм, в конечном счете оказал сомнительную услугу православию. Так
считал отец Григорий, и вслед за ним Цыбашев.
Он прочел много книг, еще больше услышал от отца Григория, и ему, в принципе, было
что рассказать, но для аудитории благожелательной и терпимой.
Цыбашев готовил ловушки с прагматической приманкой и срезался как-то слишком
показательно. В его рассказе представал непрощающий Абсолют, подчиненный закону кармы,
и уже потому, с точки зрения христианской философии, Абсолютом не считающийся. И был
Бог Евангелия, не бесчувственный космический закон, но Абсолют всепрощающий,
принимающий человека таким, каким он становится в результате покаянного преображения, без
оглядок на прошлое, Бог, подаривший своему творению свой образ и подобие, то есть
возможность быть личностью, Бог, чье смирение перед человеком простерлось до Голгофы.
Кого, по логике, должен был бы предпочесть даже не верующий, а просто Homo Pragmaticus?
Но звучал приблизительно следующий ответ: "Да, судя по вашему рассказу, Бог
православия добрее и лучше. Но лучшее еще не означает правду. А правда - она карма, и не
обессудьте, раз уж она показалась вам чересчур горькой".
В младших классах православное воспитание делалось проблематичным, хотя бы потому,
что при слове "поп" если не возникал смех по ассоциации со стыдной частью тела, то
непременно вылезал пушкинский "толоконный лоб". Свято место пусто не бывало. Золотого
ангелка с октябрятского значка, по инициативе Министерства образования, теснил другой, уже
поэтический кудрявец, вполне способный претендовать на обожествленное детство, которое
также можно было в виде курчавого профиля с детскими бакенбардами заключить в звездочку
и носить на кармашке пиджака.
Цыбашев в своем стремлении навязать православие где-то перегибал палку. Одно дело в
одиннадцатом классе говорить о демонизме в поэзии Блока на примере поэмы "Двенадцать". И
совсем другое - объяснять ученикам третьего класса именительный падеж: "Кто? Что?" - и
переходить к толкованию слов Григория Богослова: "Не Сущий из сущего, а сущее из Сущего"
- вначале был Кто, он создал Что - как в именительном падеже. В сущности, он хотел
сказать, что Бог создает безличностную природу, а не возникает из нее, что он творит мир, но
сам он не есть мир.
Ему неоднократно делали замечания, что он вместо преподавания литературы занимается
совершенно не тем, и в который раз шутливо напоминали, что он преподает не в
церковноприходской школе.
Вскоре в лицейской стенгазете даже появилась карикатура. Цыбашев узнал свою копию, с
увеличенным носом, в балахоне, который должен изображать рясу, с крестом и кадилом,
изгоняющую смеющихся бесов с лицами писателей. Но, глядя на картинку, Цыбашев понимал,
кем хотел бы себя видеть. Так у него появилась мысль стать священником.
Потом произошел второй важный эпизод в его жизни. Цыбашев услышал за дверью
класса голос теософской дамы, читающей с протяжными голосовыми подъездами, то есть с
выражением, следующие строки:
...Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы... - Ребята, почему отказывается Иисус от
противоборства? Теперь вы должны это лучше понимать... Правильно, потому что, как всякий
посвященный, Иисус знал о законе кармы, с которой нелепо бороться...
Цыбашев зашел в класс.
Учительница приветливо улыбнулась ему:
- Мы тут немного влезли в литературоведение, не обессудьте. Ваше мнение нам будет
тоже интересно, - она засмеялась, - хотя мы его уже все заранее знаем.
Цыбашев сел на свободное место за первой партой, напротив учительницы.
Она вскинула к лицу книгу.
- Дальше поэт пишет:
...И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом он молил отца... - Пастернак предельно ясно объясняет очевидные
вещи. Иисус знает об ответном ударе, который обрушится на весь народ за убийство великого
Учителя. Он прозревает казнь и грядущую трагедию народов во время молитвы в
Гефсиманском саду...
- И откуда же Иисус мог знать о законе кармы? - резко спросил Цыбашев.
Дама с ярой готовностью ответила, положив книгу на парту перед Цыбашевым:
- Официальная церковь, разумеется, подвергает редакции биографию великого Учителя.
Но имеются очевидные факты, что долгое время он провел в Гималаях. Речь сейчас не об этом.
Апостолы ведь тоже были наказаны кармой. Почти все они приняли насильственную смерть.
Христос стал не искуплением, а наказанием. В жизни Христа, а не в смерти, заключалось для
людей спасение...
Поглядывая на Цыбашева, дама хищно воодушевилась:
- Ваши взгляды мне известны. Но воистину, - она перешла на патетический шепот, -
только с дьявольской подачи христианин Кальвин мог сказать, что человечество обязано было
убить Христа, чтобы спастись, а Мартин Лютер воскликнуть о благословенном грехе,
подарившем миру такого спасителя. Так, двуличная церковная мораль веками косвенно
утверждает, что Христос пришел толкнуть людей на страшный кармический проступок.
Церковь позабыла слова самого Христа: "Сын человеческий пришел не губить души
человеческие, а спасать", - дама вдруг успокоилась, - хотя тут следует сказать особо - сам
термин "Спаситель" - применим только в том смысле, что Иисус спасал людей от незнания,
принося им позабытые истины Агни Йоги...
Цыбашев пытался оставаться ироничным и холодным:
- Я разделяю ваше возмущение западными отцами. Но, во-первых, какое имеют к ним
отношение православные священники? Наша церковь благословляет не крестную смерть, а
воскресение Иисуса. А во-вторых, цитата ваша говорит, собственно, о том, что сказавший
подобное не мог верить в карму. Иначе он бы не губил народы.
Произнося это, Цыбашев вертел в руках книгу. К своему удивлению, он заметил, что это
сборник евангелических текстов, предваренный предисловием со стихами Пастернака.
Мелькнуло даже название епархии, выпустившей книгу. Цыбашева это настолько удивило, что
он только краем уха прислушивался к выкликам о гниющем трупе христианства, в бессилии
борющемся с новым сознанием и наступающей новой эрой, которая не делит людей на
православных и остальных...
Цыбашев подумал, что сейчас очень неплохо было бы найти что-нибудь из
пастернаковских нелепиц и прочесть вслух, и в тот же момент как-то очень болезненно и
глубоко порезал о страницу палец - книга была издана на очень качественной плотной бумаге,
с острыми как лезвие краями. Эта боль как-то странно отрезвила его. Он сразу бросил книгу на
парту, поднес палец ко рту и стал высасывать из раны кровь.
Дама уже читала другой отрывок:
...И странным виденьем грядущей поры,
Вставало вдали все пришедшее после,
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев...
Цыбашев поднялся, предвидя трактовку о феях и чародеях, и вышел из класса.
Уже дома Цыбашев вспомнил, что хотел пересмотреть кое-что из Пастернака, достал
томик стихов, на вид совершенно не агрессивный, изданный на бумаге желтоватой и рыхлой
как промокашка, и начал пролистывать книгу в поисках нужного стиха.
Цыбашев нашел то, что искал, стал читать, придерживая страницу. Он не заметил, как
опять открылся порез на подушечке указательного пальца. Бумажное острие листа угодило
прямо в разверстую ранку. Цыбашев сразу увидел быстро расплывающуюся на желтом листе
бурую кляксу и с интересом наблюдал, как стремительно напитывается красным бумага. На
этом процесс не остановился, и кровь начал тянуть следующий лист. Книга была ненасытна как
вампир. А Цыбашев все сидел и зачарованно смотрел, как уходит в листы его кровь, и не мог
оторваться от этого зрелища. Потом он потерял сознание.
Очнулся Цыбашев от страшного холода, ночью, перебрался в кровать и снова провалился
в беспамятство.
На следующий день он не смог подняться и пойти на работу, ибо чудовищно ослаб. В
полузабытьи подобрал книгу стихов, выпившую, наверное, не меньше трети его крови. За сутки
она высохла и топорщилась покореженными, бурого цвета, листами. Шрифт подсох какой-то
черной корочкой, словно это была книга для слепых с выпуклыми буквами.
Цыбашев сцарапнул несколько строчек, они отвалились как шелуха, прикрывающая
истинный их смысл, и он прочел на бумаге совсем другое, не для людей, настолько страшное и
мерзкое, что закричал и в страхе откинул прочь проклятую книгу.
В слабости он лежал дни, ночи, осознавая случившееся. Вспоминал день своего крещения
и плакал, потому что только теперь ощутил всю благодать и любовь Бога.
Ненасытная бездна, находящаяся в злой книге, с кровью вытянула родную ей субстанцию,
весь псевдодуховный яд, накопившийся в Цыбашеве.
Цыбашев все больше склонялся к мысли о поступлении в духовную семинарию. Для
начала он корректно поговорил о своих будущих планах с директором лицея. Тот позволил себе
что-то вроде напутствия и благословения. Через месяц, когда Цыбашеву нашли замену, он,
никем не порицаемый, получил расчет и хвалебную характеристику.
В семье тоже все обошлось мирно, во многом благодаря тому, что речь свою Цыбашев
обставил спокойно, без помпезности. Родители быстро примирились с его решением. В
последнее время сын их очень устраивал, хотя бы потому, что второй год не курил, и вообще
поменялся в лучшую сторону - стал более уравновешенным и терпимым.
Каждый из родителей даже нашел для себя какое-то приятное объяснение. Отец с
грустным удовлетворением сетовал, что, сам того не желая, создал воспитательную систему,
формирующую личность со столь высокими духовными запросами. Мать видела за этим
решением поступок обиженного сердца. Подруга Цыбашева, на которой он чуть не женился,
поддавшись всеоб
...Закладка в соц.сетях
