Жанр: Научная фантастика
Pasternak
...щему процессу брачевания на пятом курсе, не выдержала его колебаний и
вышла замуж. Сам-то Цыбашев вздохнул с облегчением, но мать была уверена, что он страдает.
Все это ей напоминало добротную сентиментальную историю и уже потому нравилось. Потом
она вспомнила, что семинария уж никак не монастырь и, даже если сын туда и поступит, еще не
значит, что закончит, а если и закончит, то, верно, обзаведется попадьей. После этого мать
окончательно успокоилась.
Единственный, кто не одобрял стремления Цыбашева, был отец Григорий. Он настойчиво
советовал продолжать работу, учебу в аспирантуре, говоря, что служить Богу можно и в миру.
Отец Григорий чувствовал некий душевный ущерб в Цыбашеве и боялся, что мощная мистика
православия, с которой тому предстоит столкнуться, может оказаться непосильной для его
психики. Старый священник помнил таких восторженных молодых людей, единожды в экстаз
вошедших и так в нем до смерти и пребывающих.
Впрочем, по ходатайству отца Григория, Цыбашева взяли в православный храм. Там он
полгода работал сторожем и помогал священнику при службах.
Он отказался от навязчивых проповедей, осознав, что унижает собственную веру,
превращая ее в источник конфликтов с окружающими, и по-прежнему виделся со всеми своими
приятелями, не чураясь пивных посиделок.
Когда Цыбашев еще дорабатывал в лицее последний месяц, его отправили на склад за
книгами. Лицей, радея об учащихся, благоразумно закупал для уроков литературы недорогие
издания изучаемых авторов в нескольких десятках экземпляров, чтобы все ученики класса были
обеспечены необходимой для урока книгой. Это действительно было удобно. Во-первых, не у
каждого дома находилась достаточная библиотека. Имелась и вторая выгода. Учитель и
ученики работали с одинаковыми изданиями, поэтому не возникало проблем с быстрым
поиском нужного эпизода или цитаты.
В последний раз, экономя деньги, лицей приобрел книги у какой-то уж совсем завалящей
фирмы, через день после заключения сделки вообще разорившейся. Банкроты постарались
остаться честными и сказали, что - да, заказа они не выполнили, но у них на складе, который
прошлой весной затопило, еще остались неповрежденные водой книги, может, и не совсем по
теме, но тоже хорошие, даже кое-что из классики, и все они теперь принадлежат лицею, если
лицей пожелает. Что-то - лучше чем ничего, и Цыбашеву поручили разобраться с
содержимым на затопленном складе.
Эта часть города производила тягостное впечатление. Казалось, люди давно уже не живут
здесь. Да и с трудом верилось, что в крошащихся пористым кирпичом домах может находиться
что-нибудь живее крыс. Цыбашев выехал в ясный день, но в этом месте лучи будто
пробивались сквозь навеки закопченное заводами небо, хотя сами заводы уже умерли. Машина
долго кружила по ветхим улочкам, где в вековой грязи еще плавали островки асфальта.
Цыбашев и водитель по очереди спрашивали редких прохожих, где находится улица лейтенанта
Смирского.
Улица нашлась, и на пятнадцатом номере обрывалась каким-то полем. Дома с номером
"семнадцать", где должен был находиться склад, не было. Когда Цыбашев уже усомнился в
благородстве банкротов и решил, что они отдали не существующее, из окна ближайшего дома
выглянула старуха и сняла все подозрения.
То, что Цыбашев и водитель приняли за сваленный шифер и жесть, оказалось крышей,
сливающейся в своей грязевой однородности с ландшафтом, среди которого подобьем распятия
возвышалась верхушка деревянного столба электропередачи.
Через десяток метров дорога довольно резко уходила вниз. Дом находился будто на дне
обмелевшего озера. Водитель наотрез отказался спускаться, сказав, что они потом оттуда по
такой грязи не выедут.
По доскам, положенным на кирпичи, как по мостикам, Цыбашев добрался до крыльца
приземистой двухэтажной постройки с узкими нежилыми окнами. На первом этаже были
заметны следы спешной эвакуации, поэтому, кроме мусора, ничего там не имелось. Люди
вывезли все свое добро. Но оказалось, что невысокий дом уходит под землю, по крайней мере
еще на несколько этажей.
Цыбашев спустился в первое складское помещение. Электричество на удивление еще
работало, но картина от этого не делалась утешительней. Хоть в подвале было почти сухо,
состояние упакованного книжного имущества говорило, что уровень воды когда-то находился
на почти метровой отметке, потом вода схлынула. По этой же отметке было видно, какой пласт
книг спасен, а какой, по мнению владельцев, не подлежал продаже и соответственно был
оставлен.
Ряды упаковок с книгами напоминали мощную средневековую кладку. Разбухшие, они и
по весу были как каменные блоки. Цыбашев наудачу достал несколько блоков, разорвал на них
серую оберточную бумагу. Показался тусклый глянец обложек недорогой фантастики. В
верхних упаковках еще в приемлемом состоянии были первые двадцать книг. Остальные
безнадежно промокли. Страницы в книгах под тяжестью слиплись в грязно-коричневый брус, и
отделить их друг от друга уже не представлялось возможным.
Цыбашев около часа перебирал книги, снимая эти литературные "сливки", переносил на
первый этаж и там складывал на газеты. Потом решил осмотреть второй подземный этаж,
откуда поднимался тяжелый кисловатый запах.
Свет одинокой неоновой трубы под потолком отразился в ряби изумрудного химического
цвета. Три последние ступеньки, ведущие в помещение, уже покрывала вода. Сквозь ее зеленую
прозрачность Цыбашев видел затопленные упаковки с книгами, а те, которые выступали над
водой, поблескивали скользким мраморным лоском. Некоторые были разорваны, и обрывки
бумаги под водой напоминали огромные лепестки. Книги в них лежали как слитки. Одна была
совсем недалеко от Цыбашева. Стоило только окунуть руку и достать ее.
Цыбашев закатал рукав до локтя и попытался это сделать. Глубина обманула
прозрачностью. Ему пришлось, промочив ботинки, спуститься на ступень ниже, чтобы выудить
книгу. Это был "Доктор Живаго" - банкроты говорили, что у них имелась и классика.
Поражало то, что долгое пребывание в воде не размягчило томик, а, наоборот, превратило в
монолит, на ощупь больше похожий на минерал, чем на типографский продукт.
Цыбашев поднялся с добычей наверх. Он долго смотрел на эти сросшиеся страницы,
закатанные в известняк твердого переплета, потом, поддавшись какому-то наитию, бросил
книгу об стену, и она разбилась на две части.
Цыбашев поднял обломок. Скол пошел вдоль книги, словно открыл немыслимую
диагональную страницу романа, в которой верхние строчки начальных страниц постепенно
переходили в нижние строчки последних. И все это можно было прочесть. Сам же скол сверкал
как лезвие ножа.
12
В семинарию Цыбашев поступать так и не стал. С одной стороны, он уже, наведя справки,
понимал, что сделать это не менее проблематично, чем в советское время. С другой стороны,
был отец Григорий, всегда служивший Цыбашеву образцом православного духовенства,
который и семинарии не заканчивал, и рукополагался в катакомбной церкви. Это же не
помешало ему быть настоящим священником, солдатом и учителем.
Когда умер отец Григорий, Цыбашев лишился главного своего советчика и наставника и
далее все свои поступки уже взвешивал на собственных весах правильности.
Он готовился к службе духовного ассенизатора, поэтому находил рукоположение в
истинно православной церкви даже более правильным, ибо не хотел пачкать ризы русской
патриаршей церкви. Он видел, что дух страны погребен под сатанинскими испражнениями. И
кому-то нужно было это убирать. Просто уже не оставалось времени быть гласом, вопиющим о
вреде нечистот. Их проще всего было самому смыть, как в уборной.
Из рассказов старого священника он определенно знал, где можно получить
рукоположение катакомбных епископов. Имя отца Григория во многих областях страны
служило ему пропуском. Цыбашева рукоположили в украинской автокефальной православной
церкви.
Впрочем, сан священника был нужен Цыбашеву не из мистических соображений, чтобы,
допустим, усилить благодатью силу проводимых им обрядов. Цыбашев не хотел себя ничем
усиливать и защищать, как не стал бы накачивать мышцы и приобретать оружие. Он знал об
участи православия в грядущем царстве Антихриста, о своем будущем проигрыше и гибели,
потому шел на врага без доспехов как схимник - поединщик Куликова поля. Но только с
принятием сана Цыбашев получал возможность с головой окунуться в другой мир, где уже
веками ведется незримая мирским людям духовная битва, о которой говорил апостол Павел -
"не против плоти и крови, но против духов злобы поднебесных".
В том мире опасность исходила даже из книги. Так, Сатана вещал через избранную
оболочку. Книга навязывала людским глазам его видение мира, говорила внутри человеческих
слов на сатанинском языке и, таким образом, обращала в его веру.
Поиски епископа дали Цыбашеву еще одну возможность убедиться, что основная
опасность исходила от организаций, занимающихся расширением религиозного опыта,
уводящих из надежных стен православных канонов. Главная задача Церкви была спасать, но
спасти можно было лишь тех, кто осознает опасность и видит, от кого она исходит. Спасение
против воли оказывалось слишком трудной задачей. Оставалось устранять источники угрозы. И
чистку следовало начинать с оболочек христианства, приютивших оккультные секты.
Вход в храм был со двора, а парадный подъезд вел прямо в административную часть.
Какой юрисдикции храм подчиняется - Русской ли зарубежной Церкви, Украинской,
Униатской Церкви или Московской Патриархии, табличка на двери не сообщала.
Цыбашев вошел в приемную, где на стенах помимо нескольких икон висел и плакат с
распятием, сложенным точно из голубых кубиков рафинада, излучающих спиральные потоки,
изображающие энергии. Цыбашев улыбчиво представился секретарю как священник,
подготовленный по специальной программе университета штата Мичиган, сообщив, что хочет
поговорить с митрополитом. Его попросили подождать, потому что владыка заканчивает
службу. Действительно, из-за двери доносился голос, гудящий бессмысленный набор фраз на
церковнославянском.
До конца службы Цыбашев успел просмотреть рекламные буклеты для желающих
обучиться на целителя или достичь вершин экстрасенсорного мастерства. Имелись также
распечатки каких-то неканонических молитв в стихах, вероятно, принадлежащих перу
митрополита. В храме по совместительству с "богослужением", исповедью, крещением,
соборованием и отпеванием предлагались услуги астрологов, снятие порчи, а также помощь
биоэнергетических терапевтов.
Бутафорская служба закончилась, двери открылись. Тучный владыка с митрой на голове,
облаченный в саккос и епитрахиль, из-под которого выглядывал лиловый край подрясника,
благословил едва видную в глубине храма паству и, развернувшись, вышел в приемную,
постукивая жезлом. Пройдя мимо Цыбашева, он свернул за угол, где, видимо, находился его
кабинет. Секретарь объяснил, что владыка потерял много энергии и должен отдохнуть,
помедитировать.
Цыбашев листал Агни-Йогу. Секретарь, зайдя на минуту к митрополиту, выглянул и
пригласил войти. Цыбашев прошел в полутемный кабинет, драпированный поблескивающей
тканью. Митрополит уже снял с себя все облачение и остался по-домашнему в подряснике,
поверх которого были надеты панагия с Божьей Матерью и крест.
- Священник Сергий, - представился Цыбашев.
Митрополит насупленно изучал его около минуты, потом тяжело произнес:
- А вот теперь можешь сесть...
По басовитой важности речи и как бы опаляющему взгляду Цыбашев понял, что
митрополит паразитирует на одном из кинематографических образов Григория Распутина.
- Не удивляйся, что я тебя не сразу сесть пригласил. Это я твою ауру смотрел. Если бы
она мне не понравилась, я бы с тобой и разговаривать не стал. С чем пришел?
Цыбашев вскользь упомянул о программе университета, подготовившей из выпускников
философского факультета православных иереев, одинаково терпимых к Востоку и
возрожденному опыту православного целительства. Затем, обнадежив митрополита словами из
послания апостола Павла к коринфянам: "Дары различны, но Дух один и тот же", - Цыбашев
вытащил из рукава плоский предмет, похожий на мраморный наконечник копья, размером с
ладонь, и, приблизившись к митрополиту, воткнул чуть пониже сверкающей камнями панагии.
Митрополит упал в кресло и парализованно застыл, мутнеющими глазами наблюдая, как
мраморное нутро острия, проткнувшего ему живот, наполняется изнутри его кровью, которая
исчезает в нем как в трубе, подсоединенной к пустоте.
Через двадцать минут полностью обескровленное тело владыки покрыла желтизна, а
торчащее из тела орудие его убийства сделалось бумажной мякотью коричневого цвета.
Цыбашев никоим образом не соотносил свою деятельность с особо жестокой формой
экзорцизма, ибо в него не верил и называл пагубным заблуждением католичества.
Православная Церковь утверждала, что священник, дерзающий с помощью особых молитв и
ритуальных действий изгонять злых духов, подвергнет себя поруганию от них, как говорил
преподобный Исаак Сирин: "Ибо ты выходишь учить тех, кому уже шесть тысяч лет. А твое
дерзкое прекословие служит для бесов оружием, которым возмогут они поразить тебя,
несмотря на всю твою мудрость и на все твое благоразумие".
Убийство врага на войне не было жестокостью, православному священнику или монаху
церковь не воспрещала быть ратником.
Цыбашев тоже участвовал в войне, в которой не ждал для себя пощады. Сломленное
православие все больше утрачивало возможность защищать себя и свое государство. Враг
безнаказанно позволял все мыслимые кощунства на захваченной территории. Надежды на
духовную преемственность не оставалось.
Когда-то у Византии нашелся наследник - Киевская Русь. Прежде чем наступила ночь
христианского Константинополя и над Византией взошел мусульманский месяц, она передала
свое духовное сокровище.
России уже некуда было нести свою веру. Во всяком случае, не в страшный Китай,
готовый растворить в своей даосистской, конфуцианской и буддийской "царской водке"
сусальное золото православия. Умирание России уже перестало быть чем-то абстрактным.
Агония растягивалась на десятилетия, но конец был очевиден и прогнозируем.
Цыбашев всегда помнил слова святителя Игнатия Брянчанинова о людях, покушающихся
немощною рукою остановить всеобщее отступление, и не мнил себя каким-то избранным
защитником Церкви и страны. Он просто не желал смиряться с выкликами нелюдей о
"гниющем трупе православия". Цыбашев не считал себя воцерковленным в трупе. Речь не шла
о жестокости. И просто имелся предел милосердия и всепрощения.
"Пастернак", оболочка языковой вседозволенности, лаковой бессмыслицы и
рифмованных пересказов Евангелия, стал общим знаменателем с длинной поперечной чертой,
поверх которой должно было хватить места всему, на духовность претендующему.
Демонический знаменатель литературного сектантства держал на своих плечах все
родственные числители, уже не имеющие к литературе никакого отношения. Разумеется, стихи
и тихий как омут роман о Докторе были нужны далеко не каждому. Но во все времена именно
почитатели оболочек приставлялись кроить культуру страны. И работали они, даже того не
желая, по эскизам, создающим наготу, на которой легко поселялись паразиты с ярлыком
"Духовность", разрушающие единственно истинную духовность для России - православие. На
одурманенную оболочками душу легко ступал враг: буддийский лисоглазый Тибет,
Космический Разум - Люцифер или ньюэйджевский Заратустра - сверхчеловек в латексовом
черном костюме нетопыря.
Копия из окаменевших книг подобно ключам отпирали вход в демоническую клоаку, в
эту смрадную Шамбалу, всасывающую обратно то зло, что из нее когда-то вытекло - как
больший магнит притягивает к себе мельчайшую магнитную крупицу.
Цыбашеву виделся в этом особый смысл. Ибо говорилось в главе двенадцатой Евангелия
от Матфея: "Фарисеи же сказали, он изгоняет бесов не иначе как силою Вельзевула, князя
бесовского. Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в
себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана
сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его".
Вскоре Цыбашев заметил еще одну важную особенность. Обезвреженные "Пастернаком"
словно вырезались из памяти внешнего мира. Их гибель не вызывала резонанса. Достаточно
было устранить главного носителя "духовности", и бесовская опухоль, лишившись основного
цементирующего компонента, рассасывалась.
У Цыбашева был свой приоритет врагов. Он пока не обращал внимания на откровенные
сатанинские группы - те не скрывали своей направленности, их в случае чего легко можно
было найти. Честным врагом был ислам, явно враждебным, и поэтому не таким опасным.
В первую очередь опасен был скрытый враг, набросивший на себя содранную кожу
христианства: прикрывшиеся православием колдовское знахарство и лжестарчество; словно
бесы, орущие на все голоса из одержимого тела протестантизма, - многочисленные секты
евангельских христиан-баптистов, лживые свидетели распятия Христа на столбе - иеговисты,
сайентологи, уже не книжные, а вполне реальные, со вставными карнегиевскими улыбками
мормоны; были поклонники узкоглазого корейского лжехриста Муна и, наконец,
отечественные теософы.
Цыбашев совершил немало карательных рейдов. Из врагов, не маскирующихся под
христианство, ему пришлось умерить миролюбивых поклонников синюшного божка, напомнив
слова гуманнейшего Свами Прабхупада о кришнаитском понимании принципа ненасилия:
"Любой человек, действующий в сознании Кришны, даже убивая, не совершает убийства".
А в центр паучьей гимнастики и сводящей с ума медитации - йоги, с липким названием,
похожим на прокисший восточный лукум, Цыбашев наведался уже не один. У его труда
появился напарник, и вдвоем они разнесли индуистское логово и раздавили главного паука.
Стать отцом
Батя раньше на дни рождения мне ничего не дарил. Всегда матушка что-нибудь покупала,
только делала вид, будто подарок от них двоих: "Вот тебе от мамы и папы", - и давала
какого-нибудь зайчика или грузовичок, а потом говорила, чтобы я шел на улицу играть.
За стол меня не сажали, там сидели батины и матушкины гости. Так даже лучше было,
мне все равно оставляли полбутылки ситро и кусок торта. Это пока я совсем маленький был, а
потом мы стали беднее жить и мне перестали игрушки дарить.
На восьмилетие я ничего не получил и обиделся, конечно. Батя тогда меня к столу
подозвал и сказал: "Вот я тебе решил сделать подарок, ты уже взрослый и можешь говорить
вслух слово "блядь", и я тебя за это не накажу".
Матушка тут же выступать начала, я ей и сказал: "А ты, блядь, не лезь". Не в том смысле,
что матушка - блядь, а в том, чтобы она не лезла.
Батя ремень из-за пояса рванул, а нельзя - подарки не отдарки. Гости ржать начали, батя
обрадовался тоже, что всех рассмешил, и сам начал меня подзадоривать. Я им до ночи вокруг
стола бегал и "блядь" выкрикивал, а они смеялись, и матушка тоже.
С тех пор, если я с плохим настроением из школы приходил или, допустим, спотыкался,
то мог безнаказанно вслух "блядь" произносить.
А однажды навернулся локтем о дверь в коридоре и по-другому выругался. Батя как пес
из комнаты выскочил, заорал, что я еще не дорос этими выражениями ругаться, и таких
навешал мне, что я неделю на животе спал.
Помню, девять лет исполнилось, батя опять меня к столу позвал и при гостях заявил, что
разрешает мне "ебаный в рот" говорить - вспомнил, что я именно это сказал, когда в коридоре
локтем треснулся.
Матушка, наученная прошлым результатом, ничего не возразила. Батя специально на нее
посмотрел и спросил, чего она теперь не вмешивается, а матушка взяла и на кухню свалила.
Я думаю: ну все, в следующий раз батя ничего не подарит, и без всяких приглашений
вокруг стола бегать начал и "ебаный в рот" кричать.
А тут и матушка из кухни прибежала ругаться. Ну, я тогда и про "не ее, блядь, ебаный в
рот, дело" выдал.
Гостям сделалось весело и бате тоже - юмористом себя почувствовал. Он, чтобы как в
прошлый раз было, за ремень схватился, ты как, мол, с матерью говоришь, а потом руками
развел: "Все, сын, имеешь право!"
Это "ебаный в рот" батя очень вовремя подкинул. Мне ведь тяжеловато приходилось. В
школе я много чего выучил и говорил когда хотел, а дома - разрешенное. Каждую минуту себя
контролировал, чтобы лишнего не сболтнуть - как разведчик. Такая двойная жизнь очень
выматывала.
Единственное, что выручало, батя стал на всякий календарный праздник что-нибудь
новенькое дарить. Целые фразы по знаменательным датам - Новый год, а просто слова, типа
"пидорас" или "мудак" - это на праздники поменьше, которые государственные.
Хорошо запомнился день рождения - двенадцать лет. Я тогда "ебать" в полном
комплекте получил. Очень ценный подарок, потому что батя принципиальный оказался.
К примеру, еще давно, мне лет девять тогда уже было, на двадцать третье февраля
разрешил говорить "пизда". Я возьми как-то через месяц и скажи в разговоре: "полный
пиздец". Батя сразу влепил мне по загривку - не было, говорит, конкретного разрешения на
это выражение! Только через год сделал подарок - "пизда" во всех формах.
Та же история - со словом "хуй". Подарить-то подарили, а употребление ограничили, в
пределах "на хуй надо". Я аж до ПТУ ждал, когда батя посылать его на хуй разрешит.
Разрешил. Но с условием, что он все равно мне пиздянок навешает, но уже не за то, что я
это сказал, а потому, что он отец, и не мне, говну, на него пасть разевать.
Два года мордовал. Первое время не знал, куда спрятаться. Батя всегда так ситуацию
поворачивал, чтоб я его побыстрее матюгами обложил и он своим законным правом
воспользовался - силу, блядь, применить.
Домой прихожу, сесть не успею, а он уже тут как тут, провоцирует, насчет уроков
расспрашивает. Короче, цирк, и на арене Олег Попов.
Я бате кричу: "На хуй пошел!" - и деру от него. Он за мной, а у самого ведь дыхалка
только в жопе осталась - устает быстро. Бежит, дороги не разбирает, ботинок ему под ноги
брошу, а он через этот ботинок, мудачина бухой, и наебнется.
Бате от таких дел тоже неинтересно сделалось. Яйца на битву чешутся, а догнать не
получается. Это не как с матушкой, которую ловить, что два пальца обоссать. Хватай за патлы
и устраивай по всей пизде Восьмое марта.
Подумал батя и в ближайший календарный юбилей позволил ему сдачи давать. Но не
учел, что я тоже окреп. Я ему в первом же раунде так ебало разворотил, что уполз пидор старый
в умывальник пломбами харкать. Но без обид - сам разрешил.
Батя еще долго не сдавался. Даже бухать перестал на время, чтобы координация в бою не
подводила. Каждый божий день с ним махались. У него под конец зубов ни хуя не осталось,
брови раз сто зашивали. Мне, правда, ребро сломал - неделю гордился, сука.
Шестнадцать лет стукнуло, паспортидзе выдали. Событие знаменательное. Озадачился
батя, как с подарком изъебнуться. Слова-то уже раздарены, во всех падежах. Курить мне еще в
седьмом классе позволил. Я, вообще, с пятого класса покуривал, но тайно, а после разрешения
- официально, на балконе. Сейчас не об этом...
Батя, в итоге, нашел выход: "Вот, ты можешь теперь меня на хуй посылать, а я тебе
ничего не возражу".
Это он, конечно, больше себе подарок сделал, о здоровье подумал. А мне тоже вначале по
приколу было.
К примеру, батя телек смотрит, я подхожу - раз, и программу ему переключу.
Он вякнет что-то типа: "Какого, блядь?!"
А я лениво так отвечаю: "На хуй заткнись!" - но ни каких других грубостей больше -
только то, что батя сам разрешил.
Он бесится, а драться-то уже бздит, матюгами только меня и кроет. Через год вообще
перестал со мной связываться, попиздит для порядка немного себе под нос да уебет радио
слушать.
Потом батя долго с подарками жался, а на восемнадцать лет все сразу выдал:
"Можешь, - говорит, - меня любыми словами безнаказанно ругать". Но это он подарил,
потому что знал, что у меня призыв скоро.
Больше двух лет не виделись. Я-то в десантуре службу мотал, ну, понятно, озлобился там,
по семейному теплу соскучился, а батя, сука, к моему приезду решил хуйней с говном
отделаться, вроде "можешь водку покупать" - ни на какую жопу не натянешь! Я ведь
избалованный воспитанием был, привык нормальные подарки получать. Так и сказал ему: "Ты,
еб твою, подарок нормальный давай! У тебя сын из армии вернулся!"
Он, блядь, юлит, дарить не хочет. Потом родил: "Если я тебя на хуй пошлю, можешь
меня, сын, отпиздить, и тебе за это ничего не будет".
Помню, домой заваливаю и с порога шутить начинаю: "Мать, - кричу, - хавчик
какой-нибудь остался или этот хуеглот ебучий (батя, то есть) все сожрал?" - и слушаю. Батя
ругается на чем свет стоит, но за базаром следит.
Только однажды проговорился и на хуй меня послал. Я ему такой пизды вставил, что он
печенью просрался. Но никто его за язык не тянул, сам разрешил.
И пошло-поехало. За "еб твою мать" - по ебалу. За "пидораса" - по ебалу. И так далее.
В общем, батя за год все слова по второму разу подарил. Совсем весело стало.
Прихожу: "Батя, где ты есть, гандон блядский?"
Он молчит, голову, как страус, в жопу засунул и ножками так туп-туп-туп - в сортире
прячется. Боится лишнее слово сказать.
Я опять: "На говно свое дрочишься, мандюк?"
Для юмора по двери наебну, крикну: "А, вот ты где, Перда Ивановна, заныкался! Уебывай
на хуй!"
Батя сразу воду спускает, и на двор. Но - все честно. Сам разрешил.
Время идет. Новый праздник. Батя начал по третьему разу слова передаривать, но уже с
другой возможностью - ограничивать ему употребление. Допустим, из всех известных
выражений с "хуй" какое-нибудь, типа "на хуй надо", - запретить. А праздников у нас много.
Добрались так и до "пизды". Через полгодика я из всех выражений со словом "пизда" одну
только "пизду" ему в пользование оставил.
Дальше подарил мне право весь комплект из "ебать" до "ебаный в рот" сократить. А если
не уследит и лишнее с
...Закладка в соц.сетях
