Жанр: Научная фантастика
Pasternak
...рхности Льнов видит свое отражение. В этот момент ему особенно нужно
смотреть на себя, чтобы осознавать, что он еще жив. Он вспоминает рассказ деда о
смотрящейся душе, и ему кажется, что сейчас он - душа собственного отражения. Легкая рябь
морщит тусклое изображение человека с православным крестом и образком с газетным ликом
Брежнева на шее.
В мучительной жажде жизни Льнов смотрит на сверкающую черную воду, и ему кажется,
что он прозревает в этом зеркале картины будущего.
Вот спадает вода, открывая рельсы, по которым когда-то катились вагонетки. Путь
открыт. Льнов свободно бежит по тоннелю. Вскоре показывается ржавая лестница, ведущая
куда-то наверх. Льнов поднимается. Удар секиры вышибает ветхий люк. За ним заводское
помещение. Еще рывок - и свежий ветер земли холодит лицо.
Вот он, вооруженный гранатометом, штуцером и, конечно дедовой пищалью, заряженной
серебром, выслеживает крылатого Пастернака. Пархатому демону никуда не деться от
священной ярости Льнова.
Ему видится небольшой пограничный городок на Украине, желтый от яркого солнца.
Улица в изумрудных и тонких тополях, частный дом. Вот тот самый, обещанный священнику,
нужный человек. Он бывший прапорщик, усатый и полупьяный, ...енко или ...чук, без особой
торговли уступающий два ядерных фугаса.
Разговор сменяется многочасовым перелетом, гулом моторов, облаками. Льнову
улыбается миловидная стюардесса. Он ест сэндвич, и в горле шипит газировка из пластиковой
бутылки.
Пыльная индийская дорога, тропические заросли, коричневые люди в белом тряпье, слон,
похожий на растрескавшийся камень. Мощный вездеход Льнова везет убийственное
снаряжение.
Раннее утро, сверкающие раскаленным добела металлом ледяные вершины Канченджанга.
Льнов растирает лицо горным снегом. Позади дымящиеся развалины монастыря. Взятые в плен
черные ламы что-то с ненавистью бормочут на своем обезьяньем языке не менее запуганному
переводчику. Льнов подобрал этого университетского умника, китаиста и тибетолога, возле
посольства. Льнов равнодушно стреляет в затылок первому ламе, потом второму. Третий
начинает кивать и что-то лопотать. "Он согласен, - говорит переводчик, - он покажет".
Льнов отмечает на карте новый маршрут. Лама не соврал. В вездеходе связанными лежат
желтый монах Гелукпа и красношапочный последователь Падмы Самбхавы. И вот третий
вариант маршрута, полученный от черного ламы Бонпо. Он совпадает с двумя предыдущими.
Теперь дело за малым - дойти. В вездеходе лежат стальные чемоданы, облицованные изнутри
свинцом. Их начинки достаточно, чтобы на хуй смести спрятанную в горах Шамбалу...
Теплый выдох из тоннеля колеблет воду и отражение, сдувая в темноту огненное
перышко свечи. Льнов какой-то миг еще видит гаснущий оранжевый кончик фитиля и серую
прядку дыма, а затем его окутывает абсолютный мрак.
Эпилог Живой Доктор
- Мамочки...
- Бр-р, как холодно...
- Смотри, шевелится!
- Ай! Идиот чертов! Напугал!
- Мизрухин, вы взрослый человек, перестаньте ребячиться.
- Николай Ефимович, скажите ему, чтобы не пугал.
- Еникеева, с такой повышенной впечатлительностью на медицинском факультете вам
делать нечего.
- Правильно, Николай Ефимович, золотые слова.
- А с вами, Мизрухин, мы в декабре на зачете поговорим. Надеюсь, вы уже обзавелись
подругой, которая вылетит вместе с вами, как жена декабриста? Ну, прекратили баловство!
Приступаем к работе.
Студенты покосились на желто-восковое тело, лежащее на столе, до груди прикрытое
клеенкой как одеялом. Николай Ефимович обнажил труп до лобка. Живот уже был вскрыт, и
внутренности по-базарному выглядывали наружу. Он запустил блестящие презервативной
резиной пальцы в кишечный клубок, раздвинул мышечные ткани.
Раздались прерывистые звуки, наводящие на мысль о неисправной сантехнике.
- П-простите, я не могу, простите! - булькнула Еникеева и, зажав рот руками, побежала
к двери. Резко сменила направление в сторону раковины, в которую ее звонко вырвало.
- Со мной на курсе училась одна, - доверительно обратился к студентам Николай
Ефимович, - первые полгода как только запах формалина почует - сразу в обморок падала. А
потом отпустило, да еще как. Прямо в анатомичке завтрак свой уплетала. Ей что обеденный
стол был, что прозекторский - без разницы. Помню, однажды сметану ела и трупу прям на
ногу капнула. И что вы думаете, пальцем каплю эту с ноги подхватывает - и в рот, и говорит
еще: жалко, дескать, базарная сметана...
За Еникеевой хлопнула дверь. Николай Ефимович, помедлив, обратился к стоящей рядом
студентке:
- Ярцева, будьте добры, догоните ее, успокойте как сумеете и приведите обратно.
- Позвольте мне, - вызвался Мизрухин, - я признанный специалист по оказанию
первой помощи! Искусственное дыхание, массаж грудной клетки...
- Знаю я, Мизрухин, какой у вас на уме массаж, - насмешливо сказал Николай
Ефимович.
- Внутренний, с вливаниями, - прошептал кто-то.
Студенты засмеялись, Николай Ефимович поддержал:
- В наше время это называли мясным уколом, - и рассмеялся громче остальных.
Ярцева поднялась из кафельного полуподвала на первый этаж, в холл с регистратурой,
гардеробом и кабинетом ургентной помощи. В холле, как на крытом рынке, было людно и
шумно.
- Ну и где, блядь, ее искать... - зло вздохнула Ярцева, оглядывая стены, украшенные
фресками медицинского содержания: улыбающиеся медсестры с младенцами, хирурги,
поигрывающие скальпелями кухонных размеров.
Наудачу она свернула в сумрачный коридор и замерла. Из служебной уборной показалась
бледная Еникеева. Она стащила с себя халат, шапочку и запихала в кулек, потом воровато
огляделась по сторонам и, не заметив прильнувшей к стене Ярцевой, побежала по коридору к
выходу.
- Стоять! Куда собралась?
- Господи, как ты меня напугала! - крупно вздрогнула Еникеева.
- Потому что я хотела тебя напугать, - Ярцева с ненавистью глянула на полуприкрытые
цыплячьи веки Еникеевой. - Надевай халат и ступай за мной.
- Ни за что туда не вернусь, - та отступила на шаг.
- Еще как вернешься. Дай руку!
- Зачем?
- Дай, я сказала!
- У тебя сейчас такие глаза страшные сделались, - мелко зашептала Еникеева, - как
сливы раздавленные, синее с зеленым, и будто червь по ним ползал. Отпусти меня, Валечка!
- Николай Ефимович предупреждал же, - зло сказала Ярцева, - нечего было в
медицинский соваться, - голос ее зловеще подобрел, - чтобы потом сердечко не замирало,
пальчики не холодели, губочки не дрожали. Мертвый мальчик живую девочку напугал, да?
- Разве я из-за этого ушла? Только когда Николай Ефимович про свою однокурсницу
рассказал. Я просто такой, как она, не хочу сделаться и сметану с мертвого тела слизывать...
- Так не слизывай, дурочка ясноглазая. Другие съедят!
- Я лучше документы из медицинского заберу... - Еникеева заплакала. - Пожалей,
Христа ради.
- Мне на слезы твои, родная, плюнуть и растереть. Я сейчас, знаешь, что вспомнила: к
нам однажды в окно залетела синица. Бабушка все читала "Отче наш", но не помогло - и через
год бабушка умерла от рака. Это к тому говорю, что поздно что-то менять, раньше надо было
думать и бояться.
- Отпусти, отпусти, миленькая! - повторяла Еникеева.
- Надевай, сука, халат и шапочку!
Еникеева, давясь тихими слезами, достала из кулька врачебную одежду.
Уазик "скорой помощи" с мертвым Кулешовым на борту въехал в больничный двор. Двое
юных санитаров вытащили носилки и с муравьиным трудолюбием понесли тело к подвальным
воротам морга. Выйдя из кабины, Доктор проводил удовлетворенным взглядом путь
растекшегося на простыне иероглифа, пока за носилками не сомкнулись железные двери.
Потом, насвистывая, Доктор прошел в здание больницы.
По коридору, смешно подпрыгивая, бежал мужчина и громко выкрикивал: "Коля, Коля,
Николай!" - будто начал народную песню и позабыл слова. Он подлетел к мирно шагающему
Доктору и схватил его за лацканы халата. В голосе мужчины все больше проступали визгливые
зыкинские нотки:
- Мой Коля, мой золотой ребенок!
- Всегда наши дети будут для нас и золотыми, и шоколадными, словом, самыми
лучшими. Вы не смейтесь, это чистая правда...
- Он умер, его больше нет! - надрывно крикнул мужчина.
- Тогда последуйте моему доброму совету. Идите домой и хорошенько поспите, потом
выпейте водки, сходите в лес, в зоопарк, посмотрите на обезьян, барсучков, на все, что может
вызвать улыбку. Зима придет - на лыжах покатайтесь. Словом, продолжайте жить - в этом
ваше единственное спасение. У вас будет еще много мальчиков.
- Не хочу, не хочу другого мальчика!
- Ну, дружочек, - Доктор похлопал его по рыдающему плечу, - бросайте эту
достоевщину разводить. А то выйдет у нас с вами не больница, а литературный кружок.
Из палаты вышла женщина в операционных одеждах, похожая на ожившую упаковку
ваты с характеристикой - "гигроскопическая, нестерильная".
Отец некоторое время пристально вглядывался в ее по пояс утопленное в марлю лицо:
- Это она, я узнал. Она убила его! Вы, дипломированные убийцы, верните моего
сына! - Он зарыдал.
- Вот вы ругаетесь, - деликатно заметил Доктор, - а мы за вашим сыночком, между
прочим, две недели говно выносили.
- Выносили, - с обидой пробасила женщина, - а теперь выслушиваем...
- Вы поймите, - продолжал Доктор, - нельзя требовать от врачей невозможного. Да,
мы не скорбим так, как вы, и это нормально. Но нам и не все равно. У вас горе, а у нас -
элегия, добрая грусть, это тоже очень хорошее чувство.
- Я даже не попрощался с ним! - всхлипнул мужчина. - Как он умер?
- Достойно, в высшей степени достойно, - заверил Доктор. - Он был очень
мужественным ребенком.
- Коля поступил к нам в больницу с высокой температурой, - произнесла женщина
густым марлевым голосом. - Не понимая угрожающей ему опасности, плакал и просил
побыстрее выписать. У него начались зрительные и слуховые галлюцинации. Ему виделся
староста класса Казимир Власов и слышались голоса, цинично обсуждающие половую жизнь.
Передавая медицинскому персоналу содержание этих разговоров, он со слезами извинялся и
просил не говорить об этом родителям. Потом наступило резкое ухудшение, мальчик
полностью перестал пить и есть, пропала речь, он только плакал и глухо стонал во сне. Коля
скончался от резкого падения сердечной деятельности. Инъекции продлили его мучения на
десять дней.
- Ну хватит о грустном! - требовательно сказал Доктор, заметив прижавшихся к стене
девушек. - Лучше посмотрите, какие у нас тут эскулапушки ходят, просто эскулапулечки...
Что мы так горько плачем, что у нас произошло? - спросил он у Еникеевой.
- Учиться не хочет, - хмуро пояснила Ярцева.
- Нехорошо, надо учиться. Какой у нас курс? Второй? Самые что ни на есть азы.
- Я домой хочу, - Еникеева рванулась, - скажите, чтоб она меня не держала!
- Ах ты, уродка проклятущая! - зашипела Ярцева. - Не отпускайте ее, Николай
Ефимович не велел!
- Действительно, скверно получается, - заметил Доктор, - где же ваша студенческая
солидарность? С лекции убежали.
- Боится она, видите ли... Сволочь!
- Так это старая история, все сначала боятся, а потом... знаете что?
- Знаю! - истерично крикнула Еникеева. - Сметану с трупа едят!
- Совершенно верно. И ничего страшного не происходит.
Еникеева, ощутив, что хватка Ярцевой ослабла, резко дернулась и высвободила запястье.
Она пыталась бежать, но Доктор проворно встал у нее на пути. Размаха его рук не хватало,
чтобы полностью перегородить проход, поэтому он двигался на манер вратаря, внимательно
отслеживая каждое движение Еникеевой. Она пыталась поднырнуть ему под руки, но Доктор
ловко присел:
- Оп, оп, сюда нельзя и сюда нельзя, проход закрыт!
И Еникеева, снова наткнувшись на преграду, вдруг обмякла. Ужас покинул ее лицо,
сменившись выражением обморочной безропотности. Доктор танцевальным движением
подхватил студентку за покорную талию, и Еникеева, надломившись посередине, повисла на
его руке как плащ.
Доктор двигался быстрым шагом, ноги Еникеевой волочились по полу, стальные набойки
каблуков на ступенях неприятно, как зубы, клацали.
Ярцева и Доктор с Еникеевой через руку спустились в подвал, где располагалось
анатомическое отделение. Возле неплотно прикрытой двери он установил Еникееву в
вертикальное положение.
Доносился бодрый голос Николая Ефимовича: "Наталья К., восемнадцать лет, совершила
суицид на фоне острого психоза. Выбросилась из окна шестнадцатого этажа. Повреждение
пяточных костей, вколоченные переломы длинных трубчатых костей нижних конечностей.
Смерть наступила в результате внедрения шейного отдела позвоночника в полость черепа. Но
лучше пусть она сама расскажет нам об этом. А мы еще раз поблагодарим Бориса за
интересный показ. Спасибо, Боря, ты можешь идти на свое место".
Мертвец на столе поднялся и, поддерживая рукой вываливающиеся из живота
внутренности, проковылял к своему месту на нижней полке.
В это же время второй мертвец скинул с тела клеенку, встал на исковерканные конечности
и медвежьей развалочкой прошел к прозекторскому столу. Голова девушки свешивалась набок,
из затылка чуть выглядывал шейный позвонок. Она присела на край стола. Услужливый
Николай Ефимович помог ей забросить изувеченные ноги. Она осталась в сидячем положении и
заговорила, бойко артикулируя подшитым ртом: "Ну, что еще можно добавить, Николай
Ефимович почти все рассказал..."
Речь ее прервал протяжный дверной скрип.
- А вот и мы, - приветливо сказал Доктор.
- Насилу привели, - Ярцева подтолкнула вперед снулую Еникееву. Та раскрыла глаза и
в панике отпрянула, будто ей в лицо плеснули кислотой.
- Смелее, смелее, - Доктор ободряюще похлопал Еникееву по дрожащей спине.
- Небось не съест, - хмыкнула Ярцева.
- Как знать... - Николай Ефимович лукаво прищурился.
- Ефимыч! Твою дивизию! - крикнул Доктор. - И ты туда же! Совсем из ума выжил,
старый черт! Зачем девку мне зазря пугаешь? Я тут из сил выбиваюсь, можно сказать,
врачебный подвиг вершу. И для чего? Чтобы, заметь, у твоей же студентки в мозгах порядок
навести, а ты всю терапию мне на корню губишь!
- Ну, брат, извини, не удержался, - смущенно улыбнулся Николай Ефимович.
- Только и знаешь, что пакостить, а потом извиняться, - Доктор мягкими движениями
подтолкнул упирающуюся Еникееву к столу. - Вот так, вот так, ножками... И не слушаем
никаких глупых, злых дядек... Вот и славно, ай молодчина...
Мертвая, глядя на ослиное упрямство Еникеевой, расцвела перекошенной улыбкой:
"Пу-пу-пиду!" - спела она, имитируя пухлые интонации Мэрилин.
- И совсем не страшно, - усмехнулся Доктор, похлопывая по щекам опять сомлевшую
Еникееву. - Никто нас кушать не будет, а, наоборот, сами мы будем кушать, да? Ефимыч!
Давай распорядись.
- Мизрухин, голубчик, - Николай Ефимович поискал глазами студента, - там в
холодильнике, на боковой полке, стоит баночка со сметаной, принесите пожалуйста.
Мизрухин по-солдатски козырнул и бросился к холодильнику. Некоторое время он,
присев на корточки, старательно копошился в морозных недрах, шумел какими-то склянками,
потом повернул встревоженное лицо.
- Николай Ефимович, нет сметаны. Только йогурт. Клубничный.
- Прекрасно, еще лучше! - Доктор бережно принял поданную Мизрухиным яркую
пластиковую упаковку, изучил ее и вкусно чмокнул.
- М-м-м... Объедение! Что скажешь, Ефимыч? Йогурт! Слово-то какое... Нам бы в
молодости да такую вкуснятину! И ебаться не надо!
Смех привел Еникееву в чувство.
- Да-да... А что вы так развеселились? - спрашивал у студентов Доктор. - Вам этого
уже не понять. Вы - пресыщенные. Включай телевизор, и сразу на тебя такое вывалится, все
что захочешь: и сиськи, и письки, и бухло, и жрачка. А мне в свое время некая прекрасная дама
за диск "Битлов" полгода в жопу давала. Мы с ней так условились. И это за каких-то говняных
"Битлов"! Им сейчас цена - копейка. Даром не нужны. А за йогурт что можно было тогда
выгадать? Даже представить страшно! А теперь? Ну кто из современных девушек согласится за
йогурт в жопу ебаться...
- Может, вы? - он указал на одну из студенток. Та, пряча улыбку, отрицательно
покачала головой. - А просто покушать йогурт согласитесь? Без всякого секса, на переменке?
Согласитесь?
Девушка засмеялась и кивнула.
- Вот. Что и следовало доказать...
Доктор энергично встряхнул упаковку и приветливо обратился к Еникеевой:
- Откуда будем кушать, с ножки или с плечика? Или с животика? - сорвал фольгу.
Еникеева попятилась к двери. Мизрухин и Ярцева, предупреждая побег, схватили ее,
завернули за спину руки и подтащили вплотную к столу.
- Не капризничаем, - Доктор вылил на плечо мертвой немного густой молочной массы
с клубничными вкраплениями.
Еникеева, сцепив зубы, крутила головой и отвратительно мычала, пока йогуртовый
айсберг медленно продрейфовал от плеча к локтевому сгибу и шлепнулся на пол. Доктор
размазал ботинком молочную кляксу.
- Ничего страшного, повторим.
Он вывалил себе на ладонь новую порцию и осмотрительно поместил йогурт в
ключичную впадину покойницы.
- Давай за маму или за папу... Не любишь родителей? Нет? Хорошо. Можно и за
домашних питомцев. У тебя есть домашний питомец?
Крупнокалиберная дрожь мешала Еникеевой отвечать, она лишь затравленно озиралась по
сторонам.
- Е-есть.
- Песик?
- К-кошка! - отрывисто и безумно рявкнула Еникеева.
- Замечательно! Все кошечки очень любят йогурт... И мы тоже любим йогурт...
Покажем, как мы любим йогурт!..
Доктор резко нагнул Еникееву, но та в последний момент отвернула лицо, вымазала щеку
и ухо, затрясла головой, и йогуртовые хлопья полетели во все стороны. Еникеева пустила
слюну и завыла.
- Да сделайте же с ней что-нибудь! - крикнул Доктор, теряя терпение.
Ярцева цепко схватила свободной рукой Еникееву за волосы. Доктор вывалил на
покойницу остатки йогурта.
- Если ты, гнида, - предостерегла Ярцева, - опять все испортишь, будешь всего
мертвяка вылизывать...
- До этого у нас дело не дойдет, - бодро вступился за Еникееву Доктор. - Потому что
у нас послушная девочка, красивая... Вот, умница! Одним махом, давай, как лекарство!..
Еникеева, открывшая было рот, чтобы отдышаться, захлопнула его и принялась дергаться
всем телом из стороны в сторону.
- Так она опять у нас все разольет. Упростим задачу, - Доктор пальцем подхватил с
кожи покойницы мазок йогурта. - Не кривимся... Палец абсолютно стерильный... Зажим!
Ярцева молниеносно наложила скобу из острых ногтей на скулы Еникеевой и сдавила.
Плотно сжатые губы вертикально расползлись. Доктор ловко воткнул в открывшуюся щель
палец, провел им по нижним зубам, освобождая от йогурта. Еникеева, чувствуя поражение,
попыталась вытолкнуть пищу языком. Доктор навалился на нее сзади, обхватил под
подбородком, стягивая ее челюсти стальным захватом.
- Не дайте ей сплюнуть! Проследите, чтобы она проглотила! Это жизненно необходимо!
Еникеева, силясь открыть рот, пучила глаза и вырывалась.
- Жри, паскуда! - обессиленно кричала Ярцева.
Мизрухин, до того момента сравнительно безучастный, уверенным движением сплющил
Еникеевой ноздри. Какое-то время она сопротивлялась, потом по ее горлу пробежала
долгожданная глотательная судорога, и Еникеева затихла.
- Готово! Получилось! - сказал Мизрухин, и набрякшая чувствами тишина взорвалась
оглушительными аплодисментами.
Хлопали студенты, Доктор, мертвецы и анатом Николай Ефимович.
- Запомните этот день, Мизрухин, запомните на всю жизнь! И вы, ребята, тоже. Нам с
вами довелось стать свидетелями удивительного события - рождения нового человека.
Бездельник и неисправимый троечник канул в небытие, а на смену ему пришел медицинский
работник. Поздравляю тебя, родной, мы все тебя поздравляем!
- Ай бравушки, ай бравушки! - приговаривал Доктор.
- Где я? - раздался оглушенный голос Еникеевой.
- Среди друзей, - сказал Доктор.
- Я что, сознание потеряла?
- Я бы сформулировал по-иному, - он улыбнулся. - Скорее, приобрела.
- Самое начало помню... - медленно сказала Еникеева. - Возле стола стояли, мне
потом плохо стало, а дальше как отрезало, - она покачала головой.
Доктор постучал скальпелем по кафелю стола.
- Дорогие коллеги! Сейчас вы продолжите вскрытие. Но я еще на минуту злоупотреблю
терпением нашей гостьи... - он глянул на покойницу. Она в ответ понимающе кивнула,
начиная заблаговременно раскладывать на столе свое поломанное тело.
- Мне хотелось бы подвести некую логическую черту всему произошедшему. На ум
пришла одна цитата из романа нашего великого писателя Бориса Пастернака, которую он
адресовал всей мыслящей интеллигенции устами своего любимого героя, доктора Юрия
Живаго. По моему мнению, этот текст не только не утратил своей актуальности в наши дни, но,
напротив, обогатился новыми трактовками...
Лица студентов высушила проступившая изнутри вдумчивость. Николай Ефимович
неестественно длинными руками обнял всю группу за плечи, как на коллективной фотографии.
Еникеева бесстрашно замерла у прозекторского стола, возложив ладонь на мертвеца, точно
заряжаясь от него будущим ледяным спокойствием. Стремительно возмужал Мизрухин,
суровая Ярцева сделалась еще мрачней и строже, как гранитное изваяние отваге фронтовой
медсестры.
Доктор торжественно произнес:
Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.
Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.
Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.
Михаил Елизаров: "Pasternak"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
