Жанр: Научная фантастика
Pasternak
...ка он, и уж
конечно не добрый. И зовут его Мор, что на первом человеческом языке означает смерть.
А дедушка Мокар - другое дело. Он хороший, самый лучший. Как Василек с колядок
пришел, стали огонь разводить. Хворост загодя приготовили - особый. Из леса, и только
веточки, что сами попадали. Деревьями запрещается топить, особенно срубленными на
поповских кладбищах. Они из останков выросли, в них живут души чьи-то, которым, сам того
не желая, в костре ад, попами наговоренный, устраиваешь.
Василек уже мертвецов не боится. Мертвец не страшен. Он ведь скорее не плоть, а образ.
Ночью человеческому глазу почти не заметен, так, одна тень черная на снегу. Труп только
видно, но мертвец его в могильнике оставляет.
Василек спросил, подумав:
- Труп - это обертка мертвеца?
- Вроде того, - согласился дедушка.
- А бывают живые трупы?
- В принципе, труп, он мертвее мертвого, но есть жидовские колдовства, написанные на
бумажках, способные жизнь, которая нежизнь, в трупе пробуждать... Тогда он может делать
все, что живые делают, - есть, спать, говорить, убивать. Или просто лежать и трупные мысли
думать. Чур нас, чур! - дедушка сделал непонятные движения руками, словно отгонял
кого-то. - А мертвецы пускай греются...
Родителям или в школе друзьям Василек уже давно перестал рассказывать о деревне. Если
спрашивали, как каникулы провел, отвечал скучными, ничего не значащими словами. Летом -
в речке купался, загорал, по грибы-ягоды ходил, зимой - на коньках катался, в лесу на лыжах
бегал. И отстанут с вопросами.
Все чаще Василек задумывается, где же он настоящий - тот, которого дедушка
воспитывает, или городской, родительский. В таких мыслях не один год проходит. Василек
взрослеет, на каникулы исправно в деревню к дедушке приезжает.
И что интересно, разговоры вроде об одном и том же велись, но сложнее они сделались,
глубже. И сказочное не то чтобы убавилось, а будто отгадкой или ключом к древним
природным тайнам стало.
Василек шестой класс закончил. Вымахал за минувший год! Почти с дедушку ростом. Не
нравится, если его Васильком назовут. Теперь он Вася или Васька - по-взрослому. Но это
родителям и бабушке переучиваться надо, а дедушка его всегда Васей называл.
Как приехал, первый день по гостям ходил, с соседями здоровался, новости узнавал. Баба
Катя умерла, могильник деда Степана наконец обвалился, соседский приятель Ярослав руку
сломал - много чего за полгода случилось.
На следующее утро в лес пошли. Василек очень хотел посмотреть дом говорящего
мертвеца Тригория, о котором дедушка рассказывал. И озеро, где шестьдесят лет назад мостря
выловили, тоже увидеть интересно. Идти не близко, километров пятнадцать только в одну
сторону. Поэтому встали засветло, бабушка еды в дорогу собрала. Дедушка свою двустволку
взял - старая, довоенная. Подумал и достал из охотничьего сундука для Василька ружье.
Бабушка запротестовала, а он ответил: "Пусть привыкает. Мужчина должен свою ношу знать и
не замечать ее в пути", - и Васильку протянул.
Сундук этот Василек хорошо помнил. Огромный, дубовый, светлым железом окованный.
Там много различного оружия лежало. Одноствольные, двуствольные ружья, старые, новые. На
дне та самая пищаль, из которой мострю голову разбили - семейная реликвия. Ствол у нее
необычный, с затейливыми узорами, проступающими будто из самой глубины металла -
дамаск. Он прочнее любого железа. И пищаль эта, несмотря на трехсотлетний возраст, если
понадобится, не только мострю башку на куски разнесет. Ну и топоры, конечно, у дедушки
имеются.
Рассвет в лесу застали. Через пару часов бледно-розовое солнце уже начало припекать.
Дедушка шагал широко и неторопливо, успевал охватить взглядом каждое дерево и травинку.
Иногда останавливался, срывал какой-нибудь стебель либо широким изогнутым ножом
осторожно срезал с дерева похожий на камень нарост и в мешок заплечный прятал -
лекарства, а Васильку название говорил, но по-другому они звучали, не как в учебнике или
справочнике.
Подошли к небольшому озеру - прозрачное, чистое. Сели отдохнуть и перекусить.
Неподалеку Василек увидел след от давнего костра. Травы так и не решились границу черного
круга переступить.
- На этом месте много лет назад, - дедушка сказал, - тушу того самого мостря сожгли.
Земля до сих пор от скверны не оправилась. А вода в озере - ничего, ожила...
Дальше пошли. Лес загустел. Сумрачно в нем стало, и солнце почти не проглядывало
сквозь плотно сомкнутые кроны. Потом донесся шум спотыкающейся о камни воды, деревья
расступились, и зеленое пространство будто рухнуло вниз. Внизу под обрывом текла река
Устень.
Старик Тригорий, говорящий мертвец, в свое время негостеприимный себе облюбовал
берег. Если с другой стороны реки посмотреть, покажется, что лес только чудом удерживается
и в реку не падает. К реке не спуститься - почти отвесный склон, метров тридцать вышиной,
кремниевый, прочный. Только если несколько километров вдоль пройти, обрыв сгладится и лес
к реке сам подойдет. А здесь и ветрено, и опасно, в непогоду особенно. На елях каждая иголка
от ветра что-то высвистывает, каждый лист на дереве трепыхается, гудит как майский жук...
С домом Тригория за годы ничего не случилось. Он все так же стоял на своем месте,
невысокий квадратный сруб, в моховой шубе, похожий на малахитовую шкатулку. Лишь стена,
выходящая на обрыв, от постоянных ветров оставалась голой. Все четыре двери были закрыты.
Дедушка толкнул одну, вошел. На земляной пол сразу намело листвы.
Василек ожидал, что будет пахнуть старой могилой. На удивление, запаха не было,
впрочем, как и костей.
- В прах обратились, - объяснил дедушка, скидывая с плеча потертый солдатский
мешок на одной лямке. - Что принюхиваешься?
- Гнилью не пахнет, - пояснил Василек.
- В таком доме запахи не держатся.
- Почему? - Василек тоже скинул поклажу.
- А ты на потолок посмотри.
Василек глянул наверх. Крыша не лежала плотно на стенах, а стояла на маленьких
опорах-столбиках, образуя щели.
- Для чего это, - спросил Василек, - вентиляция?
- Нет. Говорильные дома всегда так строили. Верили, что душа через дверь не может
войти, только через окно или такие лазейки.
- А если дождь? Вода в дом натечет.
- Все предусмотрено. У крыши длинные скаты.
- Дедушка, а почему звери Тригория не съели, когда он еще говорил?
- К говорящему мертвецу зверь подойти не смеет...
Василек поставил в угол ружье и вдруг увидел окаменевшую кучку большой нужды.
Прямо возле приклада. И присыпанные серой пылью бумажные комки, которые Василек
поначалу за высохшие листья принял. Стало неприятно и обидно даже. Столько лет ждал
встречи с чудом, а тут кто-то неизвестный до тебя явился и еще напакостил. Дедушке даже
говорить о таком не хотелось.
Василек поднялся, ногами пошаркал, вдруг что к подошвам пристало. Сдвинулся пласт
древесной трухи - тетрадь! Под ее прямоугольным трафаретом оказался еще более древний
слой пыли. Василек отряхнул ветхие, покоробленные листы.
- Неужели сюда кто добраться сумел? - качая головой, дедушка подошел, взял из рук
Василька его находку, со всех сторон оглядел, перевернул несколько листиков. - Старая еще.
Лет двадцать здесь лежит.
- Откуда ты знаешь? - спросил Василек. - А может, ее недавно забыли.
- Тогда бы шариковой ручкой писали. А здесь мало того что чернилами, так еще и
стихами... - дедушка усмехнулся.
Василек заглянул в тетрадку. По бумаге вниз сбегал узкий столбик, разбитый на
кирпичики четверостиший. Записаны они были круглым, довольно отчетливым почерком без
помарок, словно человек не сам сочинял, а аккуратно переписал из другой книги. После
стихотворения шло несколько пустых страниц, остальные были с корнем выдраны.
Дедушка, орудуя тетрадкой как совком, подцепил кучку и выбросил за дверь.
- Пойдем теперь, хворосту соберем. Неплохо бы костер развести.
Снаружи по-разбойничьи посвистывал ветер. В лесу же стоял полный штиль. Василек
хотел наломать веток, но знал, дедушка все равно не позволил бы живые растения калечить. И
правильно. Через пару шагов нашелся высохший кустарник. Василек прутьев нарезал, подумал
и шнурком их связал - чем не веник получился! А потом и для костра сгодится. В дом
вернулся, подмел. Чтобы ничего от случайного гостя не осталось, тщательно обтер пол мхом и
пучками травы. После такой уборки выяснилось, что пол в доме не земляной, как Василек
вначале подумал, а деревянный. Землю много лет назад люди нанесли, которые Тригория
слушать приходили.
- Вася! - дедушка вдруг позвал. - Иди-ка сюда!
Василек отложил веник, побежал на зов. Дедушка стоял на краю неглубокого овражка.
Внизу лежал мумифицированный остов в остатках брезентовой штормовки. Сквозь ткань
проглядывало, будто деревянный коготь, черное острие корня. На лице кожа напоминала
дубовую кору, рот был широко открыт, как для зубного осмотра. Глаза усохли до камешков, но
взгляд, пристальный, дикий, почему-то остался. Рядом валялись истлевший рюкзак и ружье.
- Видимо, ночью шел. Оврага не заметил, упал да на корень напоролся... - Дедушка
легко сбежал вниз, Василек следом за ним.
- Мучался перед смертью, весь перекрученный. - Дедушка пошевелил мумию носком
кирзового сапога и поднял ружье. - Послевоенная "тулка"... - Оглядел стволы, покрытые
рыжим бархатом ржавчины. - Видишь, они не спаянны между собой, а скрепленны муфтами.
Правый ствол со сверловкой - цилиндр, левый - чок. Ложа полупистолетная, из бука. Такие
до пятьдесят шестого года производили...
Он попытался вынуть патроны. Ружье треснуло в руках как сломавшаяся ветка.
Картонные гильзы давно размокли и сгнили. Из стволов выпали только латунные капсюли.
Дедушка подобрал один, осмотрел.
- В воздух стрелял, надеялся, что на помощь придут. Только кто здесь услышит... А если
и услышит - добраться сюда сложно. Да... Отомстилось ему за говно...
Выбрались наверх. Хворост в молчании собирали. Дедушка костер развел за домом.
Поставили котелок с кашей.
- Вечереет, - дедушка на небо посмотрел, - назад не пойдем сегодня, здесь заночуем.
Василек никогда еще в лесу не ночевал. Интересно. На огонь смотрел. Палочкой кашу
помешивал, потом угли ворошил. Тетрадь было раскрыл - скучно показалось. Хотел в огонь
бросить, да дедушка попросил вслух ему почитать.
Василек начал откуда-то с середины.
На волосок от смерти всяк
Идущий дальше. Эти группы
Последний отделяет шаг
От царства угля - царства трупа.
Прощаясь, смотрит рудокоп
На солнце как огнепоклонник.
В ближайший миг на этот скоп
Пахнет руда, дохнет покойник.
И ночь обступит. Этот лед
Ее тоски неописуем!
Так страшен, может быть, отлет
Души с последним поцелуем...
Василек бросил читать. На всякий случай спросил:
- Про мертвеца стих?
- А ты сам подумай, - ответил дедушка.
Из котелка на прогоревшие угли плеснуло выкипевшей водой, они тихо зашипели,
вспыхнули красными бусинками. Дедушка положил тетрадь на угли. Бумага быстро покрылась
коричневыми пятнами, языки пламени проткнули ее насквозь, разбежались, охватывая со всех
сторон. Костер снова ожил.
- Там про труп написано было, - сказал, наконец, дедушка. - Человек, который
приходил, знал о своей смерти и потому завещание по себе оставил: говно и трупные стихи.
Стемнело, тучи набежали, дождь мелкий стал накрапывать. Решили в доме Тригория на
ночлег устроиться - все не под открытым небом. Веток на пол постелили, чтоб не жестко
лежать было. Разговор прежний, от самого костра тянулся.
- Ты суть души не совсем верно понимаешь, - говорил Васильку дедушка.
- Почему? Ты сам так объяснял. В мертвеце остатки души сохранились. Сама душа уже в
раю. Я так думаю, - она после смерти вроде улья, который на другую пасеку, то есть в рай,
перенесли. А в мертвеце как бы одна пчелка-душа задержалась, а потом все равно со своим
ульем соединилась. А в трупе совсем души нет, потому он и труп.
- Это я тебя всякими сравнениями с толку сбил, - дедушка ненадолго задумался. -
Душа, Вася, не разделяется. Если быть более точным, в мертвеце как бы одно из ее отражений
- может, так тебе проще будет понять...
По молчанию Василька было ясно, что не проще.
- Представь, - сказал дедушка, - я стою перед зеркалом и думаю: "Меня зовут
Мокар". Если в этот момент спросить, что я вижу, то я отвечу с полной уверенностью: "Себя".
То есть и мое отражение вместе со мной вроде как подумало: "Меня зовут Мокар, я вижу
себя", - и оно действительно - я. Ведь не кто-то другой, а именно я смотрю и думаю. Живой
человек, а потом мертвец, - это как бы два зеркала, находящихся одно в другом, дающие
возможность душе увидеть себя. Просто, когда она на себя насмотрится и уходит, то ее
исчезнувшее отражение в человеке еще какой-то миг отражается в мертвеце.
- А мертвец это осознает, что в нем только отражение, а настоящая душа уже давно в
раю?
- Нет. В мертвеце-то не душа, а отражение ее, которое не осознает себя отдельно от
души. Просто оно превращает на время смерть мертвеца в его посмертную жизнь. Думает
вообще только душа. Когда уже в мертвеце нечему отражаться, он с той секунды -
безмысленный труп.
- Но ты же сам говорил, что, когда ты смотришь в зеркало, отражение тоже как бы себя
осознает вместе с тобой.
- Верно, говорил, - согласился дедушка.
- Тогда я не понимаю... Я - отражение души. Она осознает себя во мне.
- Наоборот, ты благодаря душе себя осознаешь. Ей-то осознавать себя не нужно. Она все
про себя знает.
- И о рае тоже знает?
- Разумеется.
- Почему тогда человек, который отражение этой души, ничего о рае и не знает?
- Потому что отражение не может ничего знать. Оно же всего лишь отражение.
- Ты меня нарочно путаешь, - Василек даже злиться начал. - Вот я стою перед
зеркалом и думаю не: "Меня зовут Вася", - а, допустим: "Я все знаю про рай". Значит, и мое
отражение подумало, что оно все знает про рай. И если душа вдруг подумает про рай или о
чем-нибудь сокровенном, я тоже об этом все пойму.
- Если ты перед зеркалом скажешь: "Я думаю сейчас обо всем", - отразится не это
неисчислимое "все", а только Вася, который делает вид, что обо всем подумал. Поэтому, если
душа подумает про рай, то отразится только душа, думающая про рай, а не сама картина рая. И
второе, если душа всерьез о чем-то подумала, кроме своего отражения, означает, что до зеркала
ей никакого дела нет. Отражение перестанет существовать, и спрашивать уже будет некому, как
выглядит рай и что о нем известно!
Странно было Васильку дедушку слушать. Темно, лица его не видно, одна неподвижная
фигура, и речи странные, о душе, о рае, будто не дедушка все это время, а старик Тригорий с
ним говорил.
- До твоего появления зеркало - обычный кусок стекла, покрытый с одной стороны
амальгамой, неспособный думать. Ты в него смотришь, появляется отражение, тоже
неспособное думать. Вместо него это делаешь ты и как бы из любви, - дедушка особо выделил
это слово, - это свое отражение живым считаешь, собой называешь, потому что оно -
действительно ты. И в этот момент ты думаешь исключительно о нем, иначе, зачем к зеркалу
подходил? Может, прыщик выдавить или, постарше станешь, побриться. Потом по делам
пойдешь. Так и душа, об ином вспомнит, и отражение исчезнет.
- Отчего душа решает, что хватит ей в зеркало смотреться и в рай пора возвращаться?
Дедушка опять задумался.
- По-настоящему, Вася, душа никуда из рая и не девается. Она там постоянно находится.
У Василька от непонимания голова кружилась.
- Но она знает, что с ее уходом отражение умирает?
В дедушкином голосе слышалась ласковая насмешка:
- Как думаешь, почему тебя всякий раз такие мысли не преследуют, когда ты от зеркала
отходишь, а? Потому что знаешь, что в тебе заложен бесконечный запас отражений!
- Ну, это пока не умру, - угрюмо сказал Василек.
- Представь, что ты бессмертный.
- А вдруг зеркал не будет, - не сдавался Василек.
- Даже если их не будет, повлияет ли это каким-нибудь образом на твою возможность
отражаться в зеркалах?
Знал же Василек, что дедушку не переспорить.
- Хорошо. Душа знает, что с ее уходом отражение... исчезает?
- Конечно.
- И разве ей не становится его жалко?
- Кто оно такое, чтоб его жалеть! - дедушка даже фыркнул. - Отражение!
- Как кто, это же я! - вскрикнул Василек.
- "Я" - в первую очередь тот, который в зеркало посмотрел, а не тот, кто в нем
отразился. С тобой настоящим, то есть с душой, ничегошеньки не произошло и произойти не
может, пускай хоть все зеркала пропадут. И главного не забывай... - дедушка лукаво
помолчал. - На самом деле никаких зеркал нет. Это мы с тобой в начале разговора придумали,
чтобы понятнее было... Не так все просто.
Ночью Василек проснулся. Показалось, дедушка во сне что-то говорил. Василек начал
вслушиваться. Слова оказались дождевым накрапом и ветром.
- Не спится, Вася? - спросил вдруг со своего места дедушка.
- Ходил кто-то возле дома, - соврал Василек. - Я спросить хотел... Почему труп в
овраге за столько лет не сгнил? И звери его не тронули?
Дедушка будто ждал этого вопроса.
- В тетради все дело. Трупный стих вместо души слабую нежизнь в трупе поддерживал.
Вот зверь и боялся, стороной его обходил. Я потому и сжег тетрадь эту поганую сразу. Можешь
пойти к овражку, думаю, там уже ничего не осталось.
Ночь только начинала светлеть, окутывая пространство молочной дымкой. Дождь
прекратился. Земля, покрытая влажной листвой, скользила под сапогами. Василек сделал
несколько шагов и замер. Он не мог вспомнить, какая из дверей вела к обрыву, - все застилал
туман, - постоял минуту, прикидывая, не лучше ли вернуться в дом.
- Что, Вася, в Устени искупаться захотел? - во всегдашней своей шутливой манере
сказал за спиной дедушка. Ветер на миг сделался тише, и Василек услышал далекий шум
реки. - Овраг в другой стороне, где дверь на восток. А ты через северную вышел. Подождем,
чуть развиднеется, и вместе овраг поищем... - Дедушка глянул на небо. - Скоро уже.
В лесу туман не висел сплошной стеной, а только стелился под ногами. Василек
осторожно ступал, боясь не заметить оврага и свалиться на корень.
Дедушка шел, уверенно раздвигая руками ветки.
- Редко, чтобы те, кто сочиняют, хоть раз про труп не написали. А кто лучше напишет,
того книжные умники духовным называют, потому что после смерти такой стих душу заменяет,
и пока он существует на бумаге, труп им живет. Это называется творческим бессмертием, но
если точно говорить, это - несмертие, и не человека вовсе, а трупа. Почти от всех поэтов
трупы остались, стихом одушевленные. Они при жизни умереть боялись и наделали себе таких
запасных душ, вроде электрических батареек, а сами того не знают, что они к ним уже никакого
отношения не имеют... И что еще опасно, человек, который помногу их стихи читает, мертвой
природы набирается и сам начинает жить трупным стихом. Тут самое страшное происходит.
- Это что?
- Однажды душа, та самая, что из рая глядится, в отражении своем труп видит. Сам
представь, подходишь ты к зеркалу, смотришь и вместо привычного лица своего видишь
сгнившую харю с клыками - и это ты! Плохо, если душа отражения своего бояться начнет, но
еще хуже, если поверит, что она и есть труп и полюбит его в себе. Так появляется труп,
настоящей душой одушевленный. Правда, с того момента она уже не в раю, а в другом месте.
- В аду?
- В черном ирие. Можно сказать, что это место - ад, но душа там не мучается, а на себя
в трупе смотрится.
- И что же делать? - растерянно спросил Василек.
- С душой уже ничего не сделаешь. Может, книги с трупными стихами сжигать, все до
единой - не знаю. Но в любом случае трупы надо гнать из яви.
- Откуда?
- Из мира живых. Мы с тобой, к примеру, в яви живем, а мертвецы в нави. Она, навь эта,
от яви ничем не отличается. Это как заходят два человека в одну и ту же комнату, для одного
она - явь, для другого - навь. А эти одушевленные трупы в яви поселяются... Зла от них
много.
Дедушка остановился возле уходящего вниз склона.
- Смотри. Как я и говорил.
Василек опустил взгляд. И действительно... Еще вечером человеческий остов лежал, а
теперь будто насквозь прогоревший пень - труха одна. Василек радостно посмотрел на
дедушку. Тот ответил внуку широкой белозубой улыбкой.
Глава II. Льнов
Тряпка выписывала мыльные спирали на лобовом стекле черного "Вранглера". Мойщик
окунул в стоящее рядом пластмассовое ведерко тряпку и, не выжимая, расплющил ее на стекле.
Вода, смешавшись с мылом, быстро стекла вниз грязно-белыми соплями. Показалось лицо
сидящего внутри машины человека.
Мойщик принялся судорожно промакивать серую пену выхваченным из кармана носовым
платком. Осторожно глянул через открытую дверь джипа. Хозяин по-прежнему дремал,
выставив на асфальт тяжелую ногу в солдатском ботинке. Даже во сне его лицо сохраняло
грозное выражение. Мойщик подумал, что в более гуманном мимическом варианте оно вполне
могло бы принадлежать такому тридцатилетнему кандидату наук, бородачу геологу, у костра
исполняющему под гитару про "солнышко лесное".
Громоздкий кулак покоился на руле. Костяшки указательного и среднего пальцев
напомнили мойщику грецкие орехи. Только те, которые не стоит раскалывать, потому что они
сами что угодно расколют.
Мыльная змейка вплотную подобралась к ботинку. Опустившись на корточки, мойщик
вытер и ее, чуть коснувшись подошвы.
- Ты мне еще и обувь почистить собрался? - прозвучало сверху.
Мойщик вздрогнул, стукнулся затылком о дверцу, отполз:
- Почему бы и нет, вы у нас постоянный клиент, - натянуто засмеялся, - сервис!
Мужчина поднялся. Черные галифе подпоясывал советский армейский ремень со звездой
на пряжке. На рукаве серого пуловера под надписью "Bundeswehr" раскинул символические,
распоротые на ленты крылья черный орел.
- Даю тебе еще две минуты, - мужчина быстрым взглядом окинул работу. - А то ни
хрена чаевых не получишь. А по шее как раз получишь, - он улыбнулся.
Простенько, как будильник, в кармане галифе зазвонил мобильный. Мужчина выслушал,
ограничившись коротким ответом: "Через полчаса". - И мобильник снова исчез в кармане.
- А отчего вы поприкольнее звонок не поставите? - спросил, набравшись смелости
мойщик. - Не "Турецкий марш", конечно, а что-нибудь современное...
- Звонок в телефоне должен быть похож на звонок, а не на электронную шарманку. И ты
много болтаешь...
Мойщик спохватился, прыснул из пластиковой бутылки моющим средством на стекло -
от усердия оно тонко повизгивало под тряпкой, - через минуту отпрянул, проверяя его на
прозрачность.
- Готово. Бриллиант.
Мужчина протянул мойщику несколько бумажек, сел в машину. Бронетанково рыкнул
мотор. "Вранглер" выехал со стоянки и ловко пристроился к ряду ползущих как по
бесконечной ленте конвейера автомобилей.
Мойщик проводил взглядом джип. Когда тот скрылся, махнул рукой парню, сидящему в
будке на входе. Из небольших динамиков под крышей раздались пластиковые звуки "техно".
Хозяин черного "Вранглера" предупреждал, что не терпит современной эстрады. При нем
динамики исправно безмолвствовали.
Странный был клиент и тревожный. Стоянку облюбовал год назад. Для человека, чей вид
сразу наводил на мысли о какой-нибудь жестокой деятельности, он был относительно вежлив,
оставлял приличные чаевые. Но всякий раз, когда джип покидал пределы стоянки, невольно
хотелось осенить себя крестом, как человеку, избегнувшему опасности.
Мойщик был неверующим, но, потакая страхам, все же перекрестился. Улыбнулся
собственной впечатлительности. Потом взял ведерко и зашагал к будке, на ходу вытирая о
штанину еще мокрую, в мыльной пене, руку.
Черный джип остановился неподалеку от дома с вывеской "Safari World". Первый этаж,
занятый под магазин, выгодно контрастировал современным ремонтом с оставшимися
четырьмя. Тонированные окна презентовали изображения ружей, ножей, пробковых
колониальных шлемов и пасущихся под круглым прицелом травоядных.
За входной металлической дверью находился похожий на тюремный, со второй
решетчатой дверью, тамбур, ведущий в цоколь. Там выбор троился. Справа располагалась
адвокатская контора "Альянс", о чем говорила соответствующая табличка. Прямо по курсу
фирма "Муромец" торговала тренажерами "Кетлер" - один агрегат, с болтающейся на
стальном тросе перекладиной, был на виду. "Safari World" сворачивал налево. Туда зашел
мужчина из джипа.
Как обычно случается в оружейных магазинах, посетителей набилось много, покупателей
почти не было. Возраста от шестнадцати до шестидесяти созерцали застекленные стенды.
Мужчина проследовал мимо газовых пистолетов и револьверов, нарезных "браунингов",
гладкоствольных "беретт", "винчестеров" и бандитски коротких помповых "маверик" прямо к
прилавку. Там стоял единственный покупатель, ветхий дедок, и спрашивал патроны.
- Шестнадцатый - вымирающий калибр, - снисходительно говорил продавец, листая
перед оробевшим пенсионером страницы толстенного каталога. - Популярные помпы и
полуавтоматы выпускаются практически только в двенадцатом, - кидал одобрительные
взгляды на импортные ружья, похожие на высохшие лапы гигантских насекомых. - Патроны
фирмы "Магнум Сафари Профешенл". У нас только двенадцатый калибр, но шестнадцатый
можно заказать. Дробовый патрон укомплектован специальным контейнером -
дисперсатором. Почти полностью состоит из компонентов импортного производства, за
исключением пороха и дроби. Гильза полиэтиленовая, высокого качества, производства
французской фирмы "Нобель спорт", капсюль той же фирмы, пыж "Биор-Паллетони", порох
"Сунар". Цена за коробку, десять штук, - четыре доллара, значит, - он начал что-то
высчитывать на калькуляторе, - сколько коробок заказываете?
- Мне уезжать, мне сейчас нужно. Отечественные есть? - шепнул дед и подавился
вопросом.
- Шестнадцатый - непопулярный калибр, - строго напомнил продавец, разворачивая
каталог. - Сами лучше посмотрите...
- Чем могу помочь? - обратился он к подошедшему.
Дед, оставленный наедине с каталогом, напялил очки и дальнозорко уставился в колонки
с мелкими цифрами.
- Не морочь пожилому человеку голову, - сказал продавцу мужчина из джипа. Он
повернулся к
...Закладка в соц.сетях
