Жанр: Научная фантастика
Зеленые тени, белый кит
...ление - ...уже целых две недели! Такого раньше не бывало.
- Не бывало? Спасибо, Ник.
И я спустился по ступенькам продолжить свои изыскания.
Она явно скрывалась.
Я ни минуты не сомневался, что она или ее дети могли заболеть.
Наше столкновение перед отелем и то, как из наших глаз посыпались искры,
встретились с ребенком взгляды, спугнули ее, как лисицу, и она удрала Бог весть
куда, в другой переулок, другой дорогой, в другой город.
Я просто обонял, как она избегает меня. Да, она лисица, зато я с каждым днем
становился все более искусной гончей.
Я выходил на прогулку раньше, позже, околачивался в самых подозрительных местах.
Спрыгивал с автобуса в Болсбридже и шарил в тумане. Или проезжал полпути на
такси до Килкока и прятался в пабах. Я даже преклонял колена в церкви декана
Свифта, чтобы услышать отголоски его гуигнгнмоподобной речи, но, заслышав
малейший писк, тотчас настораживался, когда мимо проносили младенца.
Полное сумасбродство - идти на поводу такой сумасшедшей идеи. И все же я шел.
И вот по невероятной, чистой случайности поздно вечером, пустившись в плавание в
ливень, от которого дымились канавы и поля шляпы занавесились пеленой из тыщи
дождинок, я свернул за угол...
И тут эта особа сует мне под нос кулек и издает знакомый крик:
- Осталась ли жалость в вашей душе...
Она запнулась, повернулась и пустилась наутек.
Потому что мгновенно все поняла. И ребенок у нее на руках, с перекошенным
личиком и горящими, бегающими глазками, тоже все понял. Оба исторгли истошный
вопль.
Боже, как она улепетывала.
Разрыв между нами измерялся уже целым кварталом, прежде чем я набрал полные
легкие и закричал:
- Держи воровку!
Этот клич мне показался вполне уместным. Ребенок был загадкой, которую я жаждал
разгадать, а женщина убегала, унося отгадку с собой. Самая что ни на есть
воровка!
И я помчался вдогонку, с криками:
- Стой! На помощь! Эй, вы там!
Нас разделяло ярдов сто, после того как мы пробежали первые полмили по мостам
через Лиффи, наконец, вверх по Графтон-стрит, откуда я влетел в парк Святого
Стефана. И не обнаружил там... ни души.
Она улетучилась. Окончательно и бесповоротно.
Если только, думал я, озираясь по сторонам, если только она не прошмыгнула в паб
"Четыре Провинции"...
Туда я и пошел.
Догадка была что надо.
Я тихонько прикрыл за собой дверь.
Она сидела за стойкой бара, себе взяла пинту "Гиннесса", а ребенку - стаканчик
джину. Чтобы посасывал на здоровье.
Я перевел дух, занял место у бара и заказал:
- Бомбейского джину, пожалуйста.
От моего голоса младенец встрепенулся, джин брызнул у него изо рта. Его душил
приступ кашля.
Мамаша перевернула его и похлопала по спине, чтобы остановить припадок. Его
раскрасневшаяся мордашка, плотно зажмуренные глазки и широко разинутый ротик
оказались повернутыми ко мне. Наконец кашель прекратился, со щек сошла краснота,
и я сказал:
- Эй, малыш.
Воцарилась тишина. Весь паб затаил дыхание.
Я продолжал:
- Тебе не мешало бы побриться.
Младенец зашелся в истерике на руках у матери, с оглушительным, деланным воплем
обиженного. Чтобы он заткнулся, я просто сказал:
- Ничего страшного. Я не из полиции.
Женщина обмякла, словно кости у нее превратились в кашицу.
- Спусти меня на пол, - сказал ребенок.
Что она и сделала.
- Дай мне джин.
Она подала ему стаканчик.
- Пошли в зал, там можно спокойно поговорить.
Малыш вышагивал впереди с неким карликовым достоинством, одной рукой придерживая
пеленки, в другой сжимая стакан.
В зале, как я и предполагал, было пусто. Младенец без моей помощи залез на стул
и допил джин.
- А, черт, - сказал тонюсеньким голоском, - мне бы еще не помешало.
Пока его мамаша ходила за добавкой, я сел к столику и мы долго и пристально
смотрели друг на друга.
- Ну, - сказал он наконец, - что скажешь?
- Даже затрудняюсь ответить. Выжидаю, сам не знаю, как себя поведу, - сказал
я, - в любое мгновение могу разразиться смехом, а могу - слезами.
- Лучше уж смех. Не терплю слез.
В каком-то порыве он протянул мне руку. Я пожал ее.
- Макгиллахи моя фамилия. Больше известен как Макгиллахово Отродье. Для
краткости - Отродье.
- Отродье, - сказал я. - И назвался сам.
Его пальчики крепко сжали мне руку.
- Твоя фамилия ничего не говорит. Зато Отродье - так и тянет на дно. И что я
делаю, спрашивается, на дне? А ты, высокий и стройный, там, наверху, дышишь
чистым воздухом? А, вот и твоя выпивка, та же, что у меня. Пей и слушай.
Женщина вернулась с выпивкой для нас обоих. Я отпил, взглянул на нее и сказал:
- Вы приходитесь ему матерью?
- Сестрой, - сказал малыш. - Нашей маме уже давно воздано по заслугам - полпенни
в день на тысячу лет вперед, а потом вовсе никакого пособия - сплошное
промозглое лето на миллион годов.
- Сестрой?!
Должно быть, в моем голосе слышалось недоверие, потому что она отвернулась и
принялась потягивать свой эль.
- Ни за что бы не догадался, правда? На вид она раз в десять старше меня. Но
если зима не состарит, то уж бедность - наверняка. Зима да бедность - вот и весь
секрет. От такой погоды трескается фарфор. А когда-то она была самым изысканным
фарфором, какой только лето обжигало в своих печах.
Он ласково подтолкнул ее локтем:
- Но вот уже тридцать лет, как она моя мать...
- Тридцать лет...!
- Перед "Роял Гиберниан"? Даже больше! А до этого - мама. И отец. И его отец,
вся наша семейка! Не успел я родиться, как меня запеленали, и - на улицу. Мать
голосит: "Пожалейте!" - а все вокруг глухи, немы и слепы. Отродье Макгиллахи
выставлялся напоказ тридцать лет - с сестрой, десяток - с мамашей!
- Сорок лет? - воскликнул я и осушил свой джин для подкрепления логики. -
Неужели тебе сорок? И все эти годы... как же...
- Как я в это вляпался? Не вляпался, а, как у нас говорится, я уродился для
такой работенки. Девять часов за вечер, воскресенье - рабочий день, ни отметок в
табеле, ни чеков - только пыль да наличные из карманов праздно шатающихся
богачей.
- Все-таки я не понимаю, - сказал я, кивая на его рост, телосложение и цвет
лица.
- И я не понимаю и не пойму, - ответил он. - Может, я недомерок, которому
суждено всем отравлять жизнь? Лилипут, которого таким вылепили железы? А может,
меня предупредили, чтоб я не рос, чтоб не высовывался?
- Ну, это вряд ли...
- Это как сказать! Все возможно! Вот послушай. Мне твердили это тысячу раз, и
столько же раз мне это вдалбливал отец, помнится, свою смену отпопрошайничает,
придет домой, просунет руку в мою кроватку, тычет в меня пальцем и
приговаривает: "Отродье, выкручивайся как хочешь, только не расти, чтоб ни
единой мышцы, ни волоска! Там тебя подстерегает Большая Жизнь, Большой Мир. Ты
слышишь меня, Отродье? Там - Дублин. Дальше - Ирландия. А над всеми нами -
твердозадая Англия. Не стоит даже задумываться, строить планы, вырастать большим
и пытаться чего-то добиться, достичь. Так что, Отродье, слушай меня. Мы
остановим твой рост россказнями, горькой истиной, предостережениями и
предсказаниями, мы приучим тебя к джину, окурим испанскими сигаретами, пока ты
не превратишься в копченый ирландский окорок, розовенький, душистый, и -
маленький, слышишь, слышишь, Отродье, маленький? Я не хотел, чтобы ты появился
на свет. Но раз уж ты здесь, лежи себе ниже травы, не разгуливай - ползай, не
болтай - вопи, не работай - болтайся без дела, и когда все осточертеет, малыш,
вырази ему свое презрение - помочись под себя! Вот твоя вечерняя доза самогона.
Осуши залпом. Четыре всадника из Апокалипсиса дожидаются нас на набережной
Лиффи. Хочешь посмотреть? Так идем!"
И выходили на вечернее дежурство. Папаша мой терзал банджо, а я у его ног держал
миску, или он отбивал чечетку, одной рукой держал меня, другой инструмент, и мы
оба фальшивили.
Домой возвращались поздно, ночевали вчетвером в одной постели - будто
недоделанные картошины, отбросы давешнего голода.
Иногда посреди ночи, от нечего делать, отец выскакивал с постели на холод,
наружу, носился, бесновался и грозил небу кулаками. Я помню, я помню, я слышал,
я видел. Он кричал Богу, чтоб тот его прихлопнул, а не то, Христос Ему в помощь,
он сам до Него доберется - вот тогда полетят пух и перья, и бороды - в клочья, и
гаси свет, и величественный театр Мироздания прикроется навечно! "Ты слышишь,
Бог, остолоп тупоголовый, с бесконечными дождевыми облаками, повернутыми ко мне
своими черными задницами? Тебе, что, плевать?!"
В ответ небо рыдало, а моя мать - ему вторила, всю ночь напролет.
Наутро опять мой выход. Уже на руках у матери. И так, день-деньской, я то у
него, то у нее. Она оплакивала миллион умерших от голода пятьдесят первого года,
он прощался с четырьмя миллионами, отплывшими в Бостон...
Однажды ночью отец тоже исчез. Должно быть, тоже сел на какой-нибудь
свихнувшийся пароход, как и остальные, и вычеркнул нас из памяти. Я его прощаю.
Он, несчастный, совсем голову потерял с голодухи и умом тронулся, хотел нас
прокормить, а нечем.
А потом моя мать попросту изошла слезами, растаяла, словно сахарный святой, и
угасла раньше, чем наполз утренний туман, и ее приняла земля, а моя
двенадцатилетняя сестра выросла, вытянулась за ночь, но вот я-то, я? Я -
втянулся. Мы с сестрой решили, конечно, еще задолго до этого, что пойдем каждый
своим путем.
Но мое решение созрело очень рано. Я знал, клянусь, знал, какой у меня актерский
дар!
Я слышал это от всех приличных нищих Дублина, когда мне было девять дней от
роду; они уже кричали: "Маленький, а уже попрошайничает!"
Мне было пятьдесят дней, мать простаивала под дождем у театра, когда артисты с
режиссерами выходили, прислушивались к моим гэльским стенаниям, и они говорили,
что надо подписать со мной контракт и учить актерскому ремеслу! Вырасту и стану
мастером сцены, но я так и не вырос, а у Шекспира нет ролей для недомерков,
разве что Пак. Дальше? Мне исполнилось пятьдесят дней и пятьдесят ночей, а мои
спектакли вызывали у попрошаек бессильную злобу, они порывались взять взаймы мою
шкуру, плоть, душу, голос, кто на час, кто на два. И когда мать слегла, то
сдавала меня напрокат, по полдня. И все, кто меня арендовал, всегда возвращали,
не скупясь на похвалы. "Боже праведный, - восклицали они, - так орет, что даже
из папской кружки с подаянием монету вытянет!"
А однажды воскресным утром, у кафедрального собора, на меня примчался поглазеть
один американский кардинал, после того как я заприметил его потешную юбку с
яркими одеяниями, и поднял вой. Подошел и говорит: "Это - первый крик
народившегося Христа, смешанный с душераздирающим воплем Люцифера, низвергнутого
с Небес и размазанного по зловонному Аду!"
Вот как выразился дражайший кардинал. Я - Христос и дьявол в одном лице, мой рот
изрыгает неразборчивую речь. Попробуй сделать лучше.
- Куда уж мне, - сказал я.
- Потом много лет спустя появился один многомудрый епископ. В первый раз, как он
меня увидел, смерил взглядом и... подмигнул! Потом достает фунтовую бумажку, берет
мой чесоточный кулачок, запихивает деньги в ладонь, жмет, опять подмигивает и
уходит восвояси. И каждый раз, когда мы проходили мимо него, я догадывался, что
он меня вычислил, но ни разу не подмигнул в ответ. Играл с ним в молчанку. И за
это для меня всегда находился добрый фунт, он гордился, что я не поддаюсь и не
показываю виду, что знаю, что он все знает.
Из тысяч людей, что протопали мимо меня, он один смотрел мне в глаза. Да еще ты!
Всех остальных жизнь сделала слишком застенчивыми, чтобы смотреть, кому подают.
Тот епископ, актеры из театра и нищие внушали мне, что я не должен идти против
своего младенческого естества, таланта и гениальности, и, видно, это ударило мне
в голову.
К тому же голод колокольным звоном въелся в уши, что ни день - то похороны, то
безработные бастуют... Понимаешь? Если тебя вечно хлещут дожди и людские потоки и
ты столько познал - как не согнуться, не сморщиться?
Из голодного ребенка мужчина не получится. Или, может, другое средство
придумали?
Когда тебе в голову через уши лезет такая мерзость, неужели захочется порхать во
лжи и грехе? Когда все - и естественная природа, и противоестественные люди -
будут тебя обманывать? Нет. Нет! Мне хотелось в утробу, но, раз я уже давно
оттуда вышел и обратно не протиснуться, оставалось съежиться под дождем. Я
щеголял своими изъянами.
И представь, я победил.
"Это уж точно, - подумал я, - ты победил".
- Ну вот и весь сказ, - сказало миниатюрное существо, сидевшее на стуле посреди
пустого зала.
В первый раз с начала своей повести он взглянул на меня.
Женщина, приходившаяся ему сестрой, хотя казалась убеленной сединами матерью,
тоже наконец решилась посмотреть мне в глаза.
- А в Дублине знают об этом? - сказал я.
- Кое-кто знает, - сказал младенец. - И завидует. И ненавидит меня, наверное, за
то, что кары Господни сходят мне с рук.
- Полиция знает?
- Кто ж им скажет?
Наступило долгое молчание.
Дождь стучался в окно.
Где-то, как мятежная душа, стонала дверная петля, когда кто-то выходил или
входил.
Безмолвие.
- Не я, - сказал я.
- Боже, Боже...
И по щекам сестры лились слезы.
И по странному чумазому личику ребенка лились слезы.
Они поплакали вволю, но не пытались вытирать слезы. Наконец, когда слезы
иссякли, они допили джин, посидели еще немного. И я сказал:
- Лучшая гостиница в городе - "Роял Гиберниан", лучшая, в смысле, для нищих.
- Да, - сказали они.
- И из боязни встретиться со мной вы держались подальше от самого хлебного
места?
- Да.
- Еще не вечер, - сказал я. - Около полуночи в Шенноне сядет самолет с богачами.
Я встал:
- Если позволите... Я буду рад вас туда проводить.
- Календарь забит святыми, но мы и для вас там найдем местечко, - сказала она.
И я проводил женщину из рода Макгиллахи с ее Отродьем под дождем обратно к отелю
"Роял Гиберниан", и по пути мы говорили о толпе, которая прибывает ближе к
полуночи из аэропорта, выпивающая и расселяющаяся по номерам в этот
благословенный час - в самый подходящий час для сбора подаяния, который нельзя
упускать, даже когда льет холодный дождь, и все такое прочее.
Я нес младенца часть пути, потому что женщина выглядела усталой, а когда
показался отель, я передал ей его и спросил:
- Неужели за все время это первый раз?
- Что нас раскусил турист? - сказал ребенок. - У тебя глаз как у выдры.
- Я писатель.
- Будь я проклят! - сказал он. - Как же я не догадался! А ты, часом...
- Нет, - сказал я. - Ни слова не напишу ни про все это, ни про тебя в ближайшие
тридцать лет, а то и дольше.
- Значит, молчок?
- Молчок.
До гостиничного подъезда оставалось футов сто.
- Все, теперь я умолкаю, - сказал он, лежа на руках у своей пожилой сестры,
свеженький, как мятная конфетка, вымоченная в джине, с вытаращенными глазами,
растрепанными волосами, завернутый в грязные пеленки и тряпье. - У нас с Молли
правило - на работе никаких разговоров. Держи пятерню.
Я взял его кулачок, словно щупальца актинии.
- Господь тебя благослови, - сказал он.
- И пусть Господь позаботится о тебе, - сказал я.
- А, - сказал ребенок, - еще годик, и мы скопим на пароход до Нью-Йорка.
- Уж это точно, - сказала она.
- И не нужно будет попрошайничать, не нужно будет грязному младенцу орать в бурю
по ночам; найду себе приличную работу, в открытую, понимаешь? Зажжешь за это
свечку?
- Считай, зажжена. - Я пожал его руку.
- Иди.
- Иду, - сказал я.
Я быстро зашагал к отелю, куда уже начали подъезжать такси из аэропорта.
За спиной я услышал, как под дождем женщина проходит мимо семенящей походкой,
увидел, как она воздела руки со святым младенцем.
- Если у вас есть хоть капля жалости! - кричала она. - Проявите сострадание!
И послышалось, как зазвенели монеты в миске, как ноет продрогший ребенок,
слышно, как подходят очередные машины, как женщина кричит: "сострадание",
"спасибо", "Господь благослови" и "Славься, Господи", и, вытирая собственные
слезы, я представил, что во мне самом росту восемнадцать дюймов, но все же
одолел крутые ступени, вошел в отель и забрался в постель. Холодные капли всю
ночь барабанили в стекло; когда я проснулся под утро и выглянул в окно, улица
была пустынна, и только неистовствовал ливень...
Глава 24
Невероятная новость пришла по телеграфу.
Национальный институт литературы и искусства с превеликим удовольствием присудил
мне специальную премию по литературе и денежную сумму в размере пяти тысяч
долларов. Не буду ли я так любезен прибыть в Нью-Йорк 26 мая для получения
премии, аплодисментов и чека?
Не буду ли я так любезен?
Господи Боже, думал я. Наконец-то! Боже! Годами люди обращались ко мне по
прозвищу Бак Роджерс или Флэш Гордон. Уверяли, что никто никогда не будет
строить ракет. Заявляли, что мы не полетим ни на Марс, ни на Луну. Ну а теперь,
может, кто-то все же назовет меня моим настоящим именем.
Я захватил весть с собой на поздний завтрак в "Кортаун". Поздний завтрак, черт,
все завтраки были поздние. К тому времени, когда я туда добрался со сложенной
телеграммой в кармане, было уже пол-одиннадцатого. Я зашел и увидел Рики, Джона
и Джейка Викерса, поглощавших яйца, бекон и печенье. Джек гостил у Хьюстонов,
помогая Джону разобраться с повестью Киплинга "Человек, который мог стать царем"
для будущего фильма. Судя по тому, как Джон изучал мое лицо, пока я раскладывал
омлет на своей тарелке в виде рожицы и расписывал все это кетчупом, он, должно
быть, унюхал телеграмму в кармане моей рубашки.
- Ты похож на питона, заглотившего пуму с головы до хвоста. Выкладывай, что у
тебя, малыш.
- Не-а, - сказал я, довольный собой.
- Ладно, сынок, валяй рассказывай!
Я достал телеграмму из кармана и протянул через стол.
Джон задумчиво прочитал ее и передал Джейку.
- Черт меня побери, у нас под крышей, оказывается, завелся гений.
- Ну, я бы так не сказал.
- Я бы тоже, малыш. Фигура речи. Прочитал, Джейк?
- Конечно. - Джейк в изумлении передал телеграмму Рики. - Ты, оказывается,
пишешь беллетристику!
- Для журналов "Грошовый детектив" и "Странные рассказы", - сказал я, чтобы
притупить их внимание.
- Рики, прочитай вслух, - сказал Джон.
- Ты ведь уже читал это, - засмеялась Рики и обежала вокруг стола, чтобы меня
обнять. - Поздравляю!
Она стояла рядом со мной и вслух читала телеграмму. Это было ошибкой. На самом
деле Джону не очень-то хотелось, чтобы она это делала. Он опять занялся
разрезанием бекона и намазыванием масла на тосты.
- Так как, сынок, - сказал он, разглядывая свою еду, - ты решил, что будешь
делать с этими деньгами?
- Делать?
- Ну да. Делать. Тратить. Решил, как избавиться от этой сумасшедшей суммы, о,
жюль-вернов ты сын?
- Не знаю, - сказал я, зардевшись от счастья оттого, что удостоился его
внимания. - Я получил телеграмму часа три назад. Я поговорю с Мэгги. Мы живем в
нашем новом доме уже третий год. В некоторых комнатах все еще нет мебели. А
рабочий кабинет у меня в гараже, где вместо машины стоит старый письменный стол
за шестьдесят долларов. Может, я куплю побольше книжных шкафов. Может, куплю
отцу набор клюшек для гольфа, у него в жизни не было нормальных клюшек...
- Черт меня побери, ну и списочек! - вскричал Хьюстон.
Я взглянул на него, думая, что он меня хвалит. Вместо этого я увидел, что он
откинулся на спинку стула, глубоко озабоченный моим будущим.
- Джейк, ты слышал?
- Угу, - сказал Джейк.
Подожди, думал я, продержись...
- Ты никогда в жизни не слышал ничего более вздорного, правда? Боже праведный, -
восклицал Джон, - ты же выдающийся писатель-фантаст. И первоклассный автор
фантастических сказок.
- Я стараюсь, - сказал я.
- Стараюсь! Бог ты мой, - сказал Джон. - Пораскинь мозгами! На тебя, откуда ни
возьмись, свалилась деньга, деньги, деньжищи! Ты же не положишь их в банк, чтоб
они там гнили!
- Я думал...
- К чертям, не думал ты ни о чем!
Все это время Рики стояла рядом со мной. Теперь я почувствовал, как ее пальцы
сдавили мне затылок, требуя от меня силы воли и мужества. Затем, уверенная, что
этого никто не видел, она вернулась на свое место во главе стола поливать бекон
кетчупом.
- Похоже, ты собираешься передать свой Гран-при в руки тех, кто умеет жить, то
есть Джейку и мне. Ты не возражаешь, Викерс? - спросил Джон.
Джейк закивал и многозначительно мне подмигнул.
- Сынок, мы поразмыслим над этим, - сказал Джон. - Как следует. Ну как, Джейк?
Сегодня к вечеру мы найдем на что употребить... сколько там было?
- Пять тысяч долларов, - вяло сказал я.
- Пять тысяч! Джейк, сколько ты смог бы заработать здесь для незаконнорожденного
братца Флэша Гордона?
- Может, тысяч двадцать... - сказал Джейк с набитым ртом.
- Пусть будет пятнадцать, не будем жадничать. - Джон откинулся на спинку
стула. - Главное, чтобы деньги не залеживались. От этого они портятся. Сразу
после завтрака, малыш, мы трое первым делом подумаем, как разбогатеть понастоящему
на этой неделе, без промедлений и проволочек!
- Я...
- Заткнись и пережевывай свою пищу, - улыбнулся Джон.
Мы некоторое время ели молча, каждый бросал взгляды на остальных. Джон - на
меня. Джейк - на Джона. Я - на них обоих, а Рики, улучив момент, решительно
кивнула мне, чтобы я стойко держался и боролся в гуще нечестной игры.
Джон смотрел, как я перелопачиваю свой омлет, превращая его в кашу, и отодвигаю
тарелку. Потом совершенно переменил тему.
- Малыш, что ты читаешь?
- Шоу, Шекспира, По, Готорна. Песнь Песней, то есть Песни царя Соломона из
Ветхого Завета, Фолкнера, Стейнбека...
- Угу, - сказал Джон, прикуривая сигару. Он отпил кофе. - Понятно.
Наконец он спросил прямо:
- Хевлок Эллис?
- Секс?
- Ну не только секс, - небрежно бросил Джон, - есть у тебя еще мнения на этот
счет?
- Какое это имеет отношение к моей премии?
- Терпение, сынок. Никакого. Просто мы с Джейком тут кое-что читали. Доклад
Кинси, несколько лет назад. Читал?
- Моя жена продавала экземпляры этого доклада в книжном магазине, где мы с ней
познакомились.
- Вот те на! Что скажешь про все гомосексуальные моменты? Мне представляется все
это весьма интересным, а тебе?
- Ну, - сказал я.
- Что я хочу сказать, - продолжал Джон, жестом требуя еще кофе и дожидаясь, пока
Рики разольет его по чашкам, - на свете нет такого мужчины, или мальчишки, или
старика, который хотя бы раз в жизни не возжелал бы другого мужчину. Так, Джейк?
- Общеизвестно, - сказал Джейк.
Рики уставилась на нас и все кривила рот, стреляла глазами, подавая мне знаки -
"уходи, беги".
- Ну разве это не естественно для человека, при той любви, что заложена в нас, -
сказал Джон Хьюстон, - что мы влюбляемся в футбольного тренера, или
легкоатлетическую звезду, или в лучшего спорщика в классе? Девочки влюбляются в
своих инструкторш по бадминтону или в учительниц танцев. Правильно, Рики?
Рики отказалась отвечать и готова была вскочить и выбежать из комнаты.
- Иногда душе полезно исповедаться. Я не постесняюсь сказать вам, - говорил
Джон, помешивая свои кофе и вглядываясь в глубины чашки, - что в шестнадцать у
нас был один бегун в школе... Боже, все умел делать - прыгать в высоту с шестом,
бегать на сто ярдов, кросс, что угодно. Прекрасный мальчишка. Как я мог
удержаться, чтобы не подумать, что лучше его на свете и быть не может? Джейк,
теперь твоя очередь, разве то же самое не случалось с тобой?
- Не со мной, - сказал Джейк, - но с друзьями - да. Лыжный инструктор повел
моего приятеля кататься, и, если бы он сказал ему "поженимся", тот согласился
бы. Может, не навсегда, но... наверняка.
- Вот видишь? - кивнул Джон, переводя взгляд с Джейка и Рики на меня. - Все
вполне в норме. Теперь твоя очередь, малыш.
- Моя очередь?
- А что такого? - Он выглядел немного удивленным. - Признайся. Если Джейк
мужественно поделился с нами лыжным инструктором своего друга...
- Да, в самом деле, - сказал Джейк.
- А я великодушно рассказал про всеамериканского бегуна, поглощателя бифштексов,
этого сукина сына, то, - он затянулся сигарой, - пора, - отпил кофе, - и тебе...
Я сделал глубокий вдох и выдох.
- Мне не в чем сознаваться.
- Нет, так не пойдет! - сказал Джон.
- Нет же, - сказал я, - я бы рассказал, но ни в пятнадцать, ни в шестнадцать, ни
в семнадцать со мной ничего подобного не приключалось. С восемнадцати и после -
ничего. В девятнадцать? Двадцать? Ноль. С двадцати одного до двадцати шести -
только мои сочинения. Несколько девушек, но больше как приятельницы. Pэй
Харрихаузен все свое либидо вкладывал в динозавров, а я свое либидо - в ракеты,
Марс, пришельцев и одну-двух несчастных девушек, которые после чтения моих
рассказов удрали от скуки через час...
- Ты не хочешь сказать? - спросил Джейк.
- Ровным счетом ничего? - обвинил меня Джон.
- Хотелось бы, чтобы был какой-нибудь тренер по гимнастике, лыжный инструктор, -
признал я, - хотел бы, чтобы мне повезло, как вам обоим, и меня сразила бы
небольшая лихорадка. Но никаких странностей, отклонений, аномалий. Скучновато,
правда?
Я посмотрел на Рики. Она сгорала от восхищения, но промолчала.
- Нет, серьезно? - сказал Джон.
- Чего уж там, - сказал Джейк. - Все мы прошли через эти грязные страстишки.
- А я - нет, - моргнул я. - Никаких мальчиков Давидов. Только Афродита и Венера
Милосская. Девичьи попки, а не мальчишечьи задницы. Я понимаю, что это делает
меня необычным. Я пытался. Я очень старался. Но не смог влюбиться в Хьюго
Динвиди, моего школьного тренера по гигиене в Лос-Анджелесе.
- Не верю! - сказал Хьюстон.
- Я тоже, - сказал Викерс.
- Джон, теперь о тебе, - сказал я. - Я влюблен в тебя. Но это совсем другое,
понимаешь?
Он отпрянул:
- Ну конечно понимаю.
- А ты, Джейк, - сказал я, - не запирай сегодня на ночь дверь. Я к тебе
постучусь.
Я увидел, как сдувается его монгольфьер.
- Разумеется, - сказал он.
- Ура-а! - Рики вскочила из-за стола, поцеловала меня в щеку и выбежала из
комнаты. - Браво!
"Кровавую Мэри" пили в молчании.
В этой тишине я сказал себе: "Будь начеку". Я положил еще кусок омлета и сел,
ожидая, что Джон вновь перейдет в наступление.
- Насчет твоих денег, - промолвил наконец Джон.
- Нет у меня ник
...Закладка в соц.сетях
