Жанр: Научная фантастика
Зеленые тени, белый кит
... отца Келли, направлявшегося туда же. Он позволил себе
снять лишь свой воротничок. Пока он взбирался на холм, его лицо наливалось
свекольным румянцем.
- Чертов денек, - согласился он. - Никто из нас не уцелеет!
- Зачем вся эта спешка? - спросил Финн, шагая в ногу со святым отцом. - Тут
какой-то подвох. Что происходит?
- Да, - сказал священник. - В завещании было тайное дополнительное распоряжение...
- Так я и знал! - сказал Финн.
- Что? - сказала толпа, варившаяся в собственном соку под солнышком.
- Если бы об этом стало известно, могли бы начаться беспорядки, - только и
сказал отец Келли, глядя на кладбищенские ворота. - Вы узнаете в самый последний
момент.
- Этот момент до или после окончания, отец Келли? - невинно спросил Дун.
- Ты так глуп, что вызываешь жалость, - вздохнул священник. - Проходи в ворота.
И не свались в могилу!
Что Дун и сделал. Остальные проследовали за ним, их лица помрачнели. Солнце,
словно из уважения к происходящему, спряталось за облако, и на некоторое время
подул желанный ветерок.
- Вот могила, - кивнул священник, - встаньте по обе стороны дорожки и, ради
Бога, затяните галстуки, если есть. Проверьте ширинки. Устроим Килготтену
красивое представление. А вот и он!
В самом деле, лорд Килготтен проследовал в ящике, покоившемся на досках одной из
его собственных фермерских повозок - бесхитростная добрая душа, - а за ним
вереница других повозок, автомобилей и грузовиков, растянувшаяся по холму под
солнцем, засветившим еще ослепительнее.
- Ну и парад, - сказал я, но никто не услышал.
- Ничего подобного не видел! - воскликнул Дун.
- Заткнись, - вежливо сказал священник.
- Боже мой, - сказал Финн. - Вы видите гроб?
- Видим, Финн. Мы видим! - сказали все, разинув рты.
Ибо гроб, проплывавший мимо них, был изысканно отделан, сколочен серебряными и
золотыми гвоздями, но из какого дерева он собран, какое-то оно необычное и
странное?..
Из досок от винных ящиков и коробок, приплывших из Франции, чтобы столкнуться и
затонуть в погребах лорда Килготтена!
Завсегдатаи Финнова паба так и ахнули. Привстали на цыпочки, хватая друг друга
за локти.
- Янки, ты умеешь это читать, - прошептал Дун. - Скажи нам названия!
Я взглянул на гроб, сделанный из старинных ящиков, и наконец выдохнул:
- Боже мой! Это "Шатонеф-дю-Пап", "Шато Латиф Ротшильд"! Перевернутое клеймо -
"Ле Кортон"! Снизу вверх - "Ля Лагун"! Какой стиль, Господи. Какой класс! Я сам
был бы не прочь, чтоб меня похоронили в таких досках с выжженными клеймами!
- Интересно, а изнутри он может их прочитать? - задумался Дун.
- Замолчи! - пробормотал священник. - А вот - остальное!
Если тела, лежавшего в гробу, было недостаточно, чтобы вызвать бурю, то то, что
следовало за ним, довело волнение людей, которых и так бросило в жар, до
предела.
- Напоминает мне поминки, - пробормотал Дун, - когда кто-то свалился в могилу,
сломал лодыжку и испортил весь день!
Процессию замыкали повозки и грузовики, доверху груженные французскими винными
ящиками, и, наконец, большой старинный фургон "Гиннесса", запряженный белыми
лошадьми с гордой поступью, в черных попонах и вспотевших от удивления, которое
они вызывали.
- Будь я проклят, - сказал Финн. - Лорд Килготтен привез с собой собственные
поминки!
- Ур-р-а! - раздался клич. - Что за добрая душа!
- Он знал, что в этот день возжаждут монахини, иссохнут священники, а мы высунем
языки!
- Дорогу! Дайте проехать!
Все расступились, освобождая дорогу издававшим бульканье машинам и повозкам с
диковинными ярлыками из Южной Франции и Северной Италии.
- Когда-нибудь, - прошептал Дун, - мы должны будем поставить памятник Килготтену
- философу дружбы!
- Помолчал бы лучше, - сказал священник. - Еще рано говорить. Вот идет кто-то
похуже гробовщика!
- Что может быть хуже? - ляпнул я и отшатнулся.
За последней машиной, подъехавшей к могиле, шагал один-единственный человек, в
шляпе, пиджаке, застегнутом на все пуговицы, в запонках, туфлях, начищенных с
презрением к здравому смыслу, с жестко нафабренными усами, портфелем под мышкой,
похожим на дамскую сумочку. От него веяло ледником, существом, рожденным в
заиндевевшем подземелье, с языком-сосулькой и взглядом, напоминающим замерзший
пруд.
- Боже милостивый, - сказал Финн.
- Стряпчий! - сказал Дун.
Все расступились.
Стряпчий, а это был именно он, прошествовал мимо, как Моисей, перед которым
расступилось Красное море, или король Людовик на прогулке, или высокомерная
шлюха на Пикадилли. Выберите по вкусу.
- Это стряпчий Килготтена, - прошипел Малдун. - Я видел, как он расхаживает по
Дублину, словно Страшный суд. Его имя - сплошной обман - Клемент! "Милосердный",
значит! Наполовину ирландец и полностью англичанин. Хуже не бывает!
- Что может быть хуже смерти? - удивился я.
- Скоро узнаем, - пробурчал священник.
- Джентльмены!
Раздался голос. Толпа повернулась.
Стряпчий Клемент, стоя на краю могилы, достал из-под мышки портфель, открыл и
извлек украшенный гербами, перевязанный лентами документ, красота которого
резала глаз и удручала сердце.
- Перед погребением, перед тем как отец Келли скажет свое прощальное слово, я
должен довести до вас одно сообщение - это условие из завещания лорда
Килготтена, которое я сейчас зачитаю вслух.
- Наверняка одиннадцатая заповедь, - пробормотал священник, потупив глаза.
- Что же она гласит, эта одиннадцатая заповедь? - угрюмо сказал Дун.
- Например, "заткнись и слушай", - сказал священник. - Ш-ш.
Стряпчий уже начал читать документ с лентами, и его голос плыл в горячем летнем
воздухе:
- "Мои вина лучшие..."
- Это уж точно, - прошептал я.
- "Мои подвалы забиты винами самых изысканных в мире марок, а горожане Килкока
не ценят этого, а предпочитают... гм... что-либо покрепче..."
- С чего он взял?! - закричал Дун.
- Назад, в свою канаву, - предупредил священник сквозь зубы.
- "Сим я провозглашаю и объявляю, - читал стряпчий, сияя от удовольствия, - что
вопреки старинному изречению человек действительно может унести с собой то, что
ему принадлежит. Итак, я распоряжаюсь, составляю и подписываю настоящее условие
моей последней воли и наказа, быть может, в последний месяц моей жизни".
Подпись: Уильям, лорд Килготтен.
Стряпчий закончил читать, сложил лист и стоял с закрытыми глазами в ожидании
грома аплодисментов, которые должны были грянуть.
- Это как же понимать? - спросил Дун с гримасой боли на лице. - Выходит, лорд
собирается...
Кто-то откупорил бутылку. Словно раздался поразивший всех выстрел.
На самом деле, конечно, это добрый стряпчий Клемент, на краю чертовой могилы,
доставал пробку из бутылки "Ля Вьель Фарм" сорок девятого года!
- Так что же это, поминки? - нервно засмеялся Дун.
- Нет, не поминки, - скорбно сказал священник.
С улыбкой летней беззаботности стряпчий Клемент вылил булькающее вино в могилу
на гроб из винных ящиков, в который были упрятаны жаждущие кости лорда
Килготтена.
- Остановите его! Он спятил! Отберите бутылку! Нет!
Раздался взрыв, какой исторгает из глоток толпа, на глазах которой посреди поля
убивают ее футбольного чемпиона!
- Постой! Черт!
- Быстро. Позовите лорда!
- Идиот, - пробормотал Финн. - Его светлость в этом ящике, а его вино в этой
могиле!
Оцепеневшие от этого непостижимого бедствия, все, и я в том числе, могли только
наблюдать, как последние капли из первой бутылки выливаются в освященную землю.
Клемент передал бутылку Дуну и достал пробку из второй.
- А ну, повремените малость! - раздался глас Судного дня.
И это, конечно, был отец Келли, который вышел вперед как представитель высшего
закона.
- Вы хотите сказать, - закричал священник с горящими от яркого солнца щеками и
глазами, - что собираетесь вылить все это в могилу Килготтена?
- Именно это я и намерен сделать, - сказал стряпчий.
Он принялся выливать вино из второй бутылки. Но священник схватил его за руку,
заставив поднять бутылку вверх.
- И вы думаете, что мы будем просто стоять и смотреть на ваше богохульство?!
- На поминках так и приличествует.
Стряпчий хотел было продолжать.
- Стойте и не двигайтесь! - Священник огляделся по сторонам, вверх, вниз, на
своих друзей из паба, на Финна, их духовного лидера, на небо, где прятался
Господь, на землю, в которой лежал Килготтен, играя в молчанку, и, наконец, на
стряпчего Клемента и его проклятый документ с ленточками.
- Берегитесь. Вы провоцируете беспорядки!
- Да-а! - взревели все, кулаки по бокам сжимали и разжимали невидимые камни.
- Да-а! - Я услышал, как отозвался мой голос.
- Какого года это вино?
Не обращая внимания на них, Клемент спокойно взглянул на этикетку:
- "Ле Кортон, тысяча девятьсот тридцать восьмой". Лучшее вино, лучшего года.
Превосходно.
Он отошел от священника и вылил содержимое бутылки.
- Да сделайте что-нибудь! - заорал Дун. - У вас нет подходящего проклятия?
- Священники не проклинают, - сказал отец Келли. - Вот вы, Финн, Дун, Ханнаган,
Берк. Ну-ка! Устройте мозговой штурм.
Священник подошел, и мы все собрались в круг обмозговать и пошептаться со святым
отцом. Посреди совещания священник обернулся, чтобы посмотреть, что делает
Клемент. Тот откупоривал третью бутылку.
- Торопитесь! - кричал Дун. - Он все добро перепортит!
Хлопнула четвертая пробка, вызвав еще один стон у команды Финна, "жаждущих
воинов", как они потом себя прозвали.
- Финн! - послышался голос священника, ушедшего с головой в обсуждение. - Ты
гений!
- Согласен! - ответил Финн, и совещавшиеся разошлись, а отец Келли поспешил к
могиле.
- Сэр, не соблаговолите ли прочесть это треклятое условие в последний раз? -
сказал он, выхватывая бутылку из лап стряпчего.
- С удовольствием. - Так оно и было. Стряпчий просиял, беря в руки завещание и
помахивая лентами: - "...что вопреки старинному изречению человек действительно
может унести с собой то, что ему принадлежит".
Он закончил читать, сложил лист и попробовал улыбнуться еще раз, довольный
собой. Он потянулся за бутылкой, конфискованной священником.
- Постойте! - Отец Келли сделал шаг назад. Посмотрел на толпу, которая ловила
каждое словечко. - Позвольте задать вопрос, господин стряпчий. Где-нибудь
говорится, каким именно образом вино должно попасть в могилу?
- В могилу и есть в могилу, - сказал стряпчий.
- Главное, чтобы оно в конце концов туда попало. Согласны? - спросил священник
со странной улыбкой.
- Я могу вылить его через плечо или подбросить в воздух, - сказал стряпчий, -
лишь бы оно пролилось на бока или крышку гроба. Все годится.
- Отлично! - воскликнул отец Келли. - Люди! Один взвод - сюда. Один батальон -
туда. Построиться! Дун!
- Сэр?
- Раздать пайки. Бегом!
- Сэр! - Дун побежал.
Это вызвало великое замешательство среди взбудораженных и строящихся людей.
- Я, - сказал стряпчий, - вызову полицию!
- Я здесь, - сказал человек на дальнем краю толпы. - Офицер полиции Банион.
Жалобы есть?
Стряпчий опешил и вытаращил глаза и наконец пролепетал сдавленным голоском:
- Я ухожу.
- Ты не выйдешь живым за ворота, - сказал ободряюще Дун.
- Остаюсь. Но... - сказал стряпчий.
- Что "но"? - вопрошал священник, пока в шеренгах откупоривались бутылки и
сверкал штопор.
- Вы идете против буквы закона!
- Нет, - спокойно воскликнул отец Келли. - Мы всего лишь переставляем знаки
препинания и ставим новые точки над "i".
- Внимание! - скомандовал Финн, ибо все было приведено в готовность.
По обеим сторонам могилы все, и я в том числе, замерли в ожидании, у каждого -
полная бутылка "Шато Латиф Ротшильд", или "Ле Кортон", или "Кьянти".
- До дна будем пить? - спросил Дун.
- Заткни пасть, - посоветовал священник и взглянул на небо. - О Господи.
Люди отвесили поклон и сняли шапки.
- Боже, за то, что мы сейчас получим, преисполни нас благодарностью. И спасибо
Тебе, Боже, за гениальность Гебера Финна, который придумал это.
- Да, - сказали все тихо.
- Да что вы, - сказал Финн, краснея.
- И благослови вино, которое может течь извилистыми путями, но в конце концов
окажется там, где ему надлежит быть. И если сегодня днем и вечером не получится
и все не будет выпито, благослови нас на возвращение каждый вечер до тех пор,
пока дело не будет сделано и дух вина не найдет успокоение.
- Ах, как сладко вы говорите, - пробормотал Дун.
- Ш-ш! - зашипели все.
- И в этот момент, Господи, разве не должны мы попросить нашего доброго
стряпчего, друга Клемента, всем сердцем присоединиться к нам?
Кто-то сунул бутылку лучшего вина в руки стряпчему. Он схватил ее, чтобы она не
разбилась.
- И наконец, Господи, благослови нашего старого лорда Килготтена, многолетнее
накопительство которого теперь помогает нам в этот час растраты. Аминь.
- Аминь, - сказали все.
- Аминь, - сказал я.
- Внимание! - скомандовал Финн.
Все напряглись и подняли бутылки. Я последовал их примеру.
- Одну - за его светлость, - сказал священник.
- И, - добавил Финн, - одну в дорогу! Раздалось веселящее душу бульканье и, как
уверял Дун, довольный смех из ящика в могиле.
Глава 19
У Финна в пабе было сумрачно. Только Финн, я, Дун и Тималти сидели,
прислушиваясь к шипению кранов, и лелеяли свое пиво.
- Мы непостижимы, - сказал Финн. - Мы, ирландцы, глубоки и необъятны, как море.
То мы как шарик ртути, то - тяжелы и неповоротливы.
- Что ты имеешь в виду, Финн? - спросил я.
- Взять хотя бы случай с приглашением АМА приехать в Дублин в конце прошлого
года.
- Это Американская медицинская ассоциация?
- Она самая.
- Ее приглашали в Дублин?
- Приглашали, и они приехали.
- С какой целью?
- Нас просвещать. - Финн посмотрел в зеркало, чтобы причесать душу. - Ибо мы
нуждаемся в просвещении. Мы же великая немытая нация. Ты стоял в очереди в
потном выделении?..
- В почтовом отделении? Да. - Я поморщил нос.
- Правда, напоминает прогулку в хлев или свинарник?
- Ну...
- Признайся! К середине зимы средний дублинец, месяцами не раздевавшийся и не
залезавший в ванну, ходит по уши в грязи. К Новому году у него под мышками можно
сажать цветочные луковицы. Наутро в Пасху можешь собирать с его ног пенициллин.
- Каков поэт! - восхитился Дун.
- Ближе к делу, мистер Финн, - сказал я и запнулся.
Ибо ни при каких обстоятельствах нельзя требовать от ирландца переходить к делу.
К делу добираются петляя и в обход. А переход прямо к делу может омрачить
выпивку и пустить насмарку весь день.
- Гм. - Финн ждал извинения.
- Извини.
- Так где я остановился? А, да. АМА! В Дублин их действительно пригласили
поучить чистоте, которая сродни божественности.
- Сколько медиков пригласили?
- Бригаду хирургов-мерзавцев и взвод ученых докторишек, выписывающих пилюли.
"Айриш таймс" устроила по этому поводу большую шумиху. Одни заголовки чего
стоили. Боже мой! "Американские доктора прибыли просвещать ирландцев и сохранять
жизни!"
- Звучало замечательно!
- Да, ровно настолько, пока хватило добрых чувств.
- А что, не хватило?
- Своих американских собратьев пригласил дублинский филиал Хирургического
колледжа. В пабе, у стойки, да за выпивкой эта идея показалась просто
великолепной. Кто-то поздно ночью, должно быть, послал телеграмму, когда все еще
были под градусом, и никто потом не вспомнил. И вдруг нью-йоркские хирурги
отвечают: "Да, конечно, держитесь, мы идем!" Не успели на том конце прочесть
телеграмму, как в Шенноне высаживается десант из врачей, от которых несет
ментолом, зыркающих по сторонам, скалящих зубы, мозговитых, но не умеющих этими
мозгами пользоваться без последствий для себя.
- Но их все равно приняли с помпой?
- В полном конфузе, потому что не могли вспомнить, посылали они спьяну
телеграмму или нет. Дублинский филиал Хирургического колледжа взял на себя
смелость и пустил их погулять по хирургическому отделению на целую неделю.
Ужасная ошибка. Хирурги подстригли у всех ногти, порылись в нестираных халатах в
прачечной, проверили, можно ли скальпелями рассечь волос или они годятся только
сыр резать, подышали кислородом, попробовали анестезию по весу и, в конце
концов, представляешь, вывели на чистую воду ирландских хирургов и колледж со
всеми потрохами. Катастрофа.
- И что потом?
- Ну что? Вышвырнули их всех из страны!
- Они позволили, чтобы их вышвырнули?
- Либо это, либо свежие трупы в морге. Их пинками погнали в Шеннон!
- Они улетели обратно домой?
- Поджав хвосты!
- Но их же пригласили...
- Ничего подобного! Им следовало понять из несуразного текста телеграммы, что ее
составляли недоумки.
- Я думаю, следовало...
- Так нет же, они прилетели! Посмотрели. Что уже плохо. Запомнили увиденное, что
тоже плохо. Но еще хуже, что они стали высказываться по этому поводу! Газеты
разнюхали. "Айриш таймс" бесновалась. "Гнать их взашей из страны!" - орали
заголовки. Долой АМА! Прощайте, хирурги, до свидания, американские доки.
Катитесь к чертям собачьим, янки!
- И они уехали?
- С концами.
- Да, ну... если б я был на их месте...
- Но ты, слава Богу, не на их месте. - Финн освежил мой стакан.
- Как ты думаешь, Дублин когда-нибудь поправит положение в своих госпиталях?
- Нет надобности, если рядом почта.
- И пенициллин на почте?
- На каждом молодце из свинарника и взопревшей за зиму девице. Свое лекарство
носим с собой.
- Выпьем за это, - сказал я.
- Присоединяюсь, - сказал Финн.
- Ты когда-нибудь думал, Финн...
- Стараюсь обходиться без этого.
- Ты замечал, что жизнь похожа на театральные маски - здесь комедия, там
трагедия? - спросил я.
- Видел я такие маски, перед занавесом и в антракте, в нашем театре. И что же?
- Тебе не приходило в голову, что события каждого дня, или выражение на наших
лицах, напоминает эти маски, перетекают ежечасно из одного состояния в другое? -
сказал я.
- Глубоко копаешь. Это просто.
- Неужели?
- В хорошие дни, когда твое лицо раскалывается от хохота, ты входишь в мой паб
через парадный вход.
- А в плохие?
- Проникаешь с черного хода, чтоб тебя не видели. Прячешься в философической
кабинке, где выстроились двойные и тройные.
- Я запомню твой черный ход, Финн.
- Запомни. И хватит думать. От этого только становишься развалиной. Мой дядя
побывал однажды в Риме и умер после этого, от развалин. Он увидел столько
разрушенных зданий, что у него начался приступ меланхолии, он приехал домой,
прибежал к парадному входу и свалился, не дойдя до стойки бара. Если бы он
догадался воспользоваться черным ходом, может, дожил бы до выпивки.
- Который это был дядя, Финн?
- Мы еще к нему вернемся. А пока убери свои потнючие лапы от мозгов. Тебе не
приходило в голову, что все университетские профессора, когда-либо забредавшие
сюда, страдали от мигрени?
- Не приходило.
- Мозг повреждается от поисков ответов на вопросы. Согласен?
- В общем, да.
- Сказать, чего не хватает профессорам? Сходить на похороны. Вроде тех, с
которых мы только что пришли. Именно! После долгой проповеди и еще более долгих
возлияний они будут рады, что остались живы, и убегут, пообещав не читать книжек
хотя бы месяц, а если и прочитают, не верить прочитанному. Ты сегодня вечером
возвращаешься в Дублин?
- Да.
- Тогда возьми вот эту карточку. Это паб на Графтон-стрит с красивой черной
дверью, где лечение быстрее и результаты долговечнее.
Я посмотрел на карточку.
- "Четыре провинции". Неужели в Дублине хоть один паб сравнится с твоим? Почему
ты не говорил мне?
- Мне нравится твоя болтовня, и я опасаюсь конкуренции. Иди. Он не лучший, но
годится, когда воскресенье воцаряется на целую вечность с полудня до заката.
- "Провинции", - прочитал я вслух. - "Четыре".
То был воскресный полдень. Когда гостиничных окон не касалась мгла, их
занавешивал туман; дождь смывал туман, потом проходил, уступая место мгле;
послеобеденный кофе плавно перетекал в чай с перспективой превратиться в ранний
ужин, а потом переместиться в паб, находящийся в погребке, и так до Второго
пришествия, и слышно было лишь позвякивание фарфоровых чашек о фарфоровые зубы,
шелест шелков и поскрипывание обуви. Тихо взвизгнула шарнирная дверь, что вела в
маленький кабинет-библиотеку, и оттуда вышел, хватаясь за воздух, чтобы не
упасть, пожилой человек; остановился, окинул всех пристальным взглядом и
промолвил спокойным удручающим голосом:
- Пытаетесь кое-как пережить воскресенье?
Потом повернулся и ушел обратно. Дверь со скрипучим шепотом затворилась сама.
Воскресенье в Дублине.
Эти слова уже сами по себе исполнены беды.
Воскресенье в Дублине.
Оброните эту фразу, и она никогда не долетит до дна, а будет падать сквозь
пустоту свинцового полдня, пока не пробьет пять часов.
Воскресенье в Дублине. Как бы его пережить.
Бьют погребальные колокола. Заткните уши. Услышьте шипение шуршащего венка из
черных перьев, вывешенного на вашей затихшей двери. Прислушайтесь к этим
опустевшим улицам под окнами гостиничного номера, которые так и ждут, чтобы
заглотить вас, если вы осмелитесь высунуться на улицу до пяти. Ощутите мглу,
скользящую влажным фланелевым языком под оконными карнизами, облизывающую крыши
гостиниц и оседающую каплями тоски.
"Воскресенье, - думал я. - Дублин". Пабы наглухо закрыты до вечера. Билеты в
кино распроданы на две-три недели вперед. Делать нечего, разве что пойти
поглазеть на львов, от которых разит мочой, в зверинце Феникс-парка, на
стервятников, которых словно окунули в клей и вываляли в ящике тряпичника.
Прогуляться вдоль реки Лиффи, увидеть ее туманного оттенка воды. Побродить но
аллеям, посмотреть на небеса цвета реки Лиффи.
"Нет, - думал я, - это безумие, марш обратно в постель, разбудите меня на
закате, покормите ранним ужином, запихайте обратно в постель, и всем спокойной
ночи"!
Но я - герой - сунулся на улицу и в полдень, охваченный легкой паникой, принялся
созерцать день краешком глаза. Вот он, лежит распростертый, покинутый коридор
часов, окрашенный как верх моего языка в пасмурное утро. В такие дни, должно
быть, даже Господа гложет скучища в северных странах. Как тут не вспомнить
Сицилию, где любое воскресенье - пышное празднество, искрометное парадное
шествие весенних курочек и людей, самодовольно и гордо вышагивающих по теплым,
как оладьи, аллеям с распущенными петушиными гребешками, размахивающих руками,
ногами, прячущих глаза от горячего солнца, а из вечно распахнутых окон на них
ниспадает или обрушивается дармовая музыка.
Но Дублин! Дублин! "Издохший город!" - думал я, поглядывая из окон гостиничного
вестибюля на политый дождем закопченный остов. Вот тебе две монетки на глаза!
Потом я открыл дверь и шагнул в объятия преступного воскресенья, которое только
меня дожидалось.
Я затворил другую дверь в пабе "Четыре провинции". Постоял в тишине паба в день
отдохновения. Бесшумно прокрался, чтобы шепотом попросить лучшего напитка, и
долго потягивал его, исцеляя душу. Поблизости пожилой человек был занят похожими
поисками закономерностей в своей жизни на дне стакана. Должно быть, прошло минут
десять, старик медленно поднял голову и вперился в засиженное мухами зеркало,
сквозь меня, в глубь себя.
- Что я сделал сегодня, - скорбно произнес он, - хотя бы для одной души
смертного человека? Ничего! Вот почему я чувствую себя страшно разбитым.
Я ждал.
- Чем старше я становлюсь, - сказал он, - тем меньше делаю для людей. Чем меньше
я делаю, тем больше чувствую себя невольником, прикованным к стойке бара. Круши
и хватай - это я!
- Гм... - сказал я.
- Нет! - вскрикнул старик. - Это огромная ответственность, когда мир одаривает
тебя. Например, закатами. Все в пурпуре и золоте, как испанские дыни. Это ли не
дар?
- Да.
- А кого благодарить за закаты? Только не вмешивайте сюда Господа Бога! С Ним
разговаривают очень тихо. Я хочу спросить, кого сграбастать и похлопать по плечу
и сказать: спасибо за сегодняшний сладкий утренний свет, премного благодарен за
необычайной красоты придорожные цветочки и за травы, что стелятся по ветру. Это
тоже дары. Кто оспорит?
- Не я.
- Вам приходилось просыпаться за полночь и впервые ощущать наступление лета за
окном после долгих холодов? Вы растолкаете жену, поблагодарите ее? Вряд ли. Вы
просто лежите, как колода, бормочете что-то под нос, наедине с новой погодой! Вы
улавливаете ход мысли?
- Вполне, - ответил я.
- Тогда нет ли на вас чудовищной вины? Вы не кряхтите под ее тяжестью? Все
прекрасное, что дала вам жизнь, и все даром? Разве они не прячутся в вашей
темной плоти, озаряя душу, - теплое лето, прозрачная осень, а может, просто
привкус свежего пива, - все это дары, - и чувствуешь себя идиотом, если будешь
благодарить каждого встречного смертного за свое богатство. Что случается с
такими, как мы, спрашиваю я, которые всю жизнь копят свою благодарность и
нисколечко не растрачивают, скряги! Разве не наступит день, когда нас разломит
вдоль и обнажатся иссохшие корни?
- Я никогда не задумывался...
- А вы подумайте! - воскликнул он. - Вы американец, - не так ли? - к тому же
молодой. Вы получаете те же дары от природы! Но, не выражая кому-то, где-то,
как-то своей покорной благодарности, вы нагуливаете жирок и тяжелее дышите.
Действуйте, пока не превратились в живого мертвеца!
С этими словами он перешел к заключительной части своих мечтаний, со следами
"Гиннесса", оставившего на верхней губе тонкие усики.
Я вышел из паба, навстречу воскресной непогоде.
Я стоял, глядя на улицы и тучи из серого камня, на снующих озябших людей,
выпускающих продрогшими губами серые траурные шлейфы.
Такие дни, думал я, заставляют нас делать то, чего мы никогда в жизни не
делали, - путают все наши карты, раздражают. Помоги Господь тому, кто не отдал
свои долги в такой день.
Как флюгер на слабом ветру, я тупо повернулся. Я стоял не шелохнувшись. Я
слушал.
Мне почудилось, что ветер крепчает и дует с запада, неся с собой щипки и
звоны, - бренчание арфы.
- Хорошо, - прошептал я.
Все свинцовые морские воды с ревом хлынули в дыру в моем ботинке, словно кто-то
вытащил пробку. Я почувствовал, как улетучивается моя печаль.
И повернул за угол.
А там сидела маленькая женщина, раза в два меньше св
...Закладка в соц.сетях
