Жанр: Научная фантастика
Зеленые тени, белый кит
...вшие от своего
ремесла престарелые шарманщики с побледневшими от дождя лицами и горящими
глазами. "Плати же! И слушай!.. Но мелодий не дождешься! Сам сочинишь", -
говорили их стиснутые губы.
Я стоял на том месте, где всегда пел нищий без шапки, и думал: почему бы им не
отдать пятидесятую часть месячной выручки настройщику? Если б я крутил ручку,
мне хотелось бы услышать песню, хотя бы самому! "Да, если бы ты крутил ручку! -
отозвался я. - Но ты не крутишь!" Разумеется, они ненавидят попрошайничество -
никто их за это не осудит - и не желают воздавать за подаяние знакомой песней.
До чего же они не похожи на моего простоволосого друга!
Моего друга?
Я зажмурился от неожиданности, потом шагнул вперед и кивнул:
- Извините. Человек с гармошкой...
Женщина перестала вертеть ручку и уставилась на меня:
- Чего?
- Человек, что стоял под дождем без шапки.
- А, этот! - проворчала женщина.
- Его сегодня нет?
- А вы сами не видите? - напустилась она на меня и принялась вращать ручку
бесовской машины.
Я положил в кружку пенни.
Она так зыркнула, будто я плюнул ей в ладонь.
Я добавил еще пенни.
- Вы знаете, где он? - спросил я.
- Заболел. Слег. Мы слышали, как он кашлял, когда уходил.
- Вы знаете, где он живет?
- Нет!
- А как его зовут?
- Откуда ж мне знать!
Я стоял в растерянности, думая, каково сейчас ему где-то в городе, покинутому. Я
с глупым видом разглядывал новую кепку.
Пожилые шарманщики пристально смотрели на меня.
Напоследок я положил в кружку шиллинг.
- Он поправится, - сказал я, ни к кому не обращаясь.
Женщина налегла на ручку. В жутком брюхе камнедробилки заскрежетало битое стекло
и мусор.
- А что это за мелодия? - полюбопытствовал я.
- Вы что, глухой?! - накинулась она на меня. - Национальный гимн! Может, кепку
снимете? Я показал ей новую кепку. Она подняла глаза:
- Не эту, а вашу!
- А! - Я, покраснев, сорвал с головы кепку.
Теперь их у меня было по одной в каждой руке.
Шарманщица крутила ручку. Звучала "музыка". Дождь хлестал меня по лбу, по глазам
и рту.
На дальнем конце моста я остановился, чтобы принять мучительно трудное решение:
какую из кепок нахлобучить на мокрую голову?
Всю следующую неделю я часто проходил по мосту, но там либо стояла пожилая пара
со своим орудием пытки, либо никого не было.
Как-то в пятницу вечером ко мне зашел Джон с бутылкой и перепечатанным
сценарием. Говорили долго, содержательно, допоздна. Огонь в камине резвился
могучим веселым оранжевым львом, отражаясь в стаканах с бренди. В комнате на
мгновение воцарилось молчание, вероятно, потому, что мы почувствовали, как
большими мягкими хлопьями падает за окнами тишина.
Джон, со стаканом в руке, смотрел на нескончаемое кружево за окном, потом
взглянул вниз, на камни полночной мостовой, и сказал вполголоса:
- Нас мало осталось.
Я выждал и спросил:
- Я слышал, как это сказал один из нищих. Как это понимать?
Джон посмотрел вниз на фигурки попрошаек, выступающих из тени, и пригубил свой
бренди.
- Раньше я думал, что он участвовал в восстании и что членов ИРА осталось совсем
немного. Но нет. А может, он хотел сказать, что мир богатеет и нищих становится
все меньше. Но это тоже не то. Или он хотел сказать, что все меньше "человечных"
людей, способных смотреть, замечать и понимать, каково тем, кто просит, и тем,
кто отзывается на просьбу. Всем некогда, все суетятся, нет времени посмотреть
друг другу в глаза. Но думаю, все это ерунда, шелуха, чепуха и сантименты.
Джон отвернулся от окна, подошел, взял новую твидовую кепку с каминной полки и
сказал:
- Ты видел сегодняшнюю газету?
- Нет.
Джон достал из кармана скомканный клочок.
- Просто заметка из "подвала" на пятой странице "Айриш таймc". Видно, у нищего с
моста О'Коннела сдали нервы. Он выбросил свою гармошку в реку Лиффи и прыгнул
вслед за ней.
"Значит, вчера он вернулся! - подумал я. - А я его не увидел!"
- Бедняга, - усмехнулся Джон, выдохнув из себя воздух. - Какая нелепая, жуткая
смерть. И эта дурацкая гармошка-концертино. Терпеть их не могу. А ты? Летит со
свистом вниз, как околевающая кошка, а за ней - человек. Я смеюсь, и мне стыдно.
Да. Тело не нашли. Пока ищут.
- Боже мой! - вскричал я и вскочил с места. - Черт побери!
Джон пристально посмотрел на меня:
- Ты бы ничего не мог поделать.
- Мог бы! Я ни разу не дал ему ни гроша, ни единого! Я болтался по городу,
разбазаривая монетки. А ему - ни одной! Черт!
Я тоже стоял теперь у окна, смотрел на падающий снег.
- Я думал, обнаженная голова - хитрость, чтобы вызвать к себе жалость! Черт,
через какое-то время внушаешь себе, что вокруг одни мошенники! Я проходил мимо
зимними вечерами под проливным дождем, а он пел, и меня пронимала такая дрожь,
что я возненавидел его со всеми потрохами. Интересно, сколько еще человек
испытывали то же самое? И в его кружку не попадало ничего. Я думал, он одного
поля ягода с остальными. А может, он был настоящий бедняк, недавно обнищавший, и
только в эту зиму начал просить подаяние, а прежде не попрошайничал. Заложил
одежду, чтобы прокормиться, и остался на улице под дождем без шапки.
Снег повалил гуще, стирая столбы и статуи, что стояли в тенях, отброшенных
фонарями.
- Как отличить одного от другого? - спросил я. - Как узнать, кто порядочный, а
кто - плут?
- В том-то и дело, - сказал тихо Джон, - что они никак не отличаются. Одни
занимаются этим дольше других и так поднаторели, что забыли, с чего все много
лет назад начиналось. В субботу была еда. В воскресенье не было. В понедельник
они брали в долг. Во вторник занимали первую спичку. В четверг - сигарету. А
через несколько пятниц, Бог знает как, оказывались перед дверями отеля "Роял
Гиберниан". Они не смогут объяснить, как это произошло или почему. Одно верно:
они хватаются пальцами за край утеса. Может, этому несчастному с моста О'Коннела
отдавили руки и он сдался? Что это доказывает? Трудно прижимать их взглядом к
земле или отводить глаза. В большинстве случаев мне это удается. Но нельзя же
вечно убегать и прятаться. Можно только подавать всем без разбору. Если начнешь
отдавать кому-то предпочтение, другие обидятся. Теперь мне стыдно, что я не дал
слепому певцу шиллинг. Ладно. Ладно. Будем себя тешить тем, что деньги ни при
чем, а причины в семье или в его прошлом. Как знать. В газете нет имени.
Снег тихо падал перед нашими глазами. Внизу поджидали темные фигуры людей.
Трудно сказать, делал ли снег овец из волков или овец из овец, мягко укутывая их
плечи, спины, шали и шапки.
Джон пожелал мне спокойной ночи и ушел.
Пятью минутами позже я спускался в заколдованном ночном лифте с новой твидовой
кепкой в руке.
В рубашке с короткими рукавами, без пальто, я шагнул в объятия зимней ночи.
Я отдал кепку первому, кто подошел. Не знаю, пришлась ли она ему впору.
Моментально были розданы все деньги из моих карманов.
Потом, оставленный в одиночестве, продрогший, я посмотрел вверх. Я мерз, глядел,
моргая, вверх, сквозь завесу, пелену ниспадающего в тишине слепящего снега. Я
видел высокие окна отеля, огни, тени.
"Как там у них? - думал я. - Горят ли у них камины? Тепло ли у них от горячего
дыхания? Кто эти люди? Пьют ли они? Счастливы ли? Они хотя бы знают, что я
здесь?"
Глава 14
- Ну как, еще не разгадал загадку ирландской души? - спросил Финн.
- Ирландцы - это кроссворд без номеров, - ответил я.
- Да, мы такие, - не без гордости сказал Финн.
До открытия оставался час, и Финн впустил меня через черный ход, чтобы я мог
если не разрешить тайну Кита и его владений, то хотя бы спокойно добывать
ворвань.
- Никто из нас не знает, что он представляет собой, и знать не хочет, - добавил
Финн, протирая стойку бара, будто слова его преходящи и сей же час должны быть
стерты. - Мы - загадка, заключенная в коробку, помещенную в лабиринт без двери и
без ключа. Мы - похлебка, насыщенная ароматами, но лишенная питательности.
- Я бы так не сказал, Финн.
- Ну хорошо, беру свои слова обратно. Если ты не решил ирландскую головоломку,
то просветил ли рентгеном хотя бы Кита и обнаружил ли кости?
- В первом приближении.
Я подчеркнул в своем тексте некоторые слова.
- "Он был весь белый, белый, как льдины на рассвете, белый, как кошмарный сон,
который не кончается. Иллюминация, уплывшая в море. Ужас в глазах, который не
померкнет". Какие из этих, Финн?
- Давай их все, - сказал Финн. - Они помогут потянуть время.
- Финн, в сценариях не полагается тянуть время.
- Это я так выражаюсь. Но признайся, в большинстве фильмов тянут время и ничего
больше.
- Э, да ты кинокритик, Финн!
- Нет, просто я из тех, кто, обнаружив несоленую воздушную кукурузу, понимает,
что вечерок пошел насмарку. Когда закончишь этот чертов сценарий, уедешь ли ты
за день до этого или через неделю? Я хочу сказать, если ты не разобрался в
Ирландии, станешь ли ты ломать себе голову и читать между строк?
- Не знаю, на что решиться, Финн.
- Ладно, не разрывайся на куски. Лежи себе спокойненько в канаве, как говорят
свинопасы.
- Подожди, запишу!
- Лежи себе спокойненько, - продиктовал довольный Финн, облокотившись на
стойку, - в канаве.
Телефон зазвонил в третьем часу ночи.
Жена, подумал я, потом передумал.
Нора, подумал я. Только она в целом свете, во всей моей жизни способна звонить и
звонить в три ночи, в самый несусветный час.
В темноте я на ощупь выбрался из постели, нашел телефон, приложил трубку к уху и
воззвал:
- Нора!
- Боже мой, - произнес женский голос, - как ты догадался?
- Просто, - сказал я, засмеявшись, - сейчас глухая ночь, задолго до рассвета.
Еще только Господу есть чем заняться в такой поздний час.
- О, Вильям, Вилли, Вилл! - воскликнула Нора откуда-то из снежного заряда
помех. - Вильям!
Давным-давно она прозвала меня Шекспиром Вторым, а может, Третьим, и никак
иначе.
- Вилли, Вилл! Что там у тебя с Белыми Китами, сценариями и знаменитыми
режиссерами? Так ты сказочно разбогател наконец? А разбогатевший писатель не
желает, часом, обзавестись сказочным замком?
- Это за пять-то часов до рассвета, если он вообще случается в Ирландии? Нора,
Нора! Ты вообще здороваешься когда-нибудь?
- Жизнь слишком коротка, чтоб ее тратить еще и на приветствия. Тут и
попрощаться-то как следует некогда. Послушай, а ты смог бы купить Гринвуд? Или
взять в подарок, если я тебе его отдам?
- Нора, это же ваш родовой замок - двести бурных лет истории! Что же станет
тогда с разгульной светской жизнью Ирландии со всеми ее пирушками, пьянками и
сплетнями? Нет, что ты, как можно!
- И можно, и нужно. Знаешь, у меня тут сундуки с деньгами, прямо под дождем.
Вилли, Вильям, я одна во всем доме. Все слуги убежали помогать Aгe. В эту
последнюю ночь. Я хочу, чтобы ты посмотрел на Призрака глазами писателя. Что,
мороз по коже? Приезжай. Я отдаю свой дом, с привидениями в придачу. Ах, Вилли,
ах, Вильям!
Щелчок. Молчание.
Джон уехал в Лондон подбирать актеров для нашего фильма, так что я был свободен.
Но час был слишком поздний для пятницы и слишком ранний для субботы, чтобы
просить Майка приехать из Килкока и отвезти меня в Брей, поэтому я нанял шофера,
и машина понесла меня по извилистым дорогам, зеленым холмам навстречу синему
озеру, шелковистым лугам - к загадочному и легендарному Гринвуду.
Я усмехнулся, вспоминая нашу встречу много лет назад: писатель-попрошайка,
подобранный на улицах Дублина этой проезжающей мимо сумасшедшей! Нора! Нора! Что
бы она там ни болтала, вечерушка сейчас наверняка в самом разгаре, на полпути к
упоительной погибели. Актеры могли прилететь из Лондона, дизайнеры - из Парижа,
девочки из "Гиннесса" прикатили из Голви.
Часам к восьми ты уже будешь хорош, думал я, к полуночи вконец отупеешь от
толкотни и завалишься спать и продрыхнешь до полудня. А в воскресенье, за
ужином, напьешься уже основательно. Где-то разыгрывается постельный вариант игры
в "третий лишний". Участвуют: ирландские, французские графини и прочие леди, с
одной стороны, и зверь-самцы, гуманитарии из Сорбонны - с другой. Их сегодня
много набежало с усами (какой же поцелуй без усов) и без. И плевать, что грядет
понедельник, он где-то далеко, за миллион миль. Во вторник я позвоню Майку,
чтобы он отвез меня в Дублин, но не растряс по дороге, как будто я - большой,
изнывающий от боли зуб мудрости, чрезмерно умудренный. Избегаю встреч с
женщинами, все тело ноет от воспоминаний, и могу представить алиби, если
позвонит жена.
В дороге вспоминаю свой первый приезд к Hope.
Нора послала за мной кого-то. Старая, выжившая из ума герцогиня с акульими
зубами и оштукатуренным лицом затолкала меня в спортивный автомобиль и рванула к
Hope.
- Норин зверинец придется тебе по душе, цветничок тоже, - орала она мне в ухо,
стараясь перекричать теплый ветер. - Публика у нее собирается на любой вкус:
хочешь - зверюги, хочешь - укротители, тигры, киски, розы, сорняки, что угодно.
В ручьях у нее водится всякая рыбка, и холодная, и погорячее. А в парниках там
зреют плотоядные монстры - наглотались жутких испарений и вымахали аж до
потолка. Приезжаешь к Hope в пятницу в чистом белье, а в понедельник уползаешь
весь грязный и пропотевший. Ты словно пережил, вдохновился и написал все Босховы
соблазны, прошел сквозь Ад, видел Страшный суд и Конец Света! У Норы в замке
живется как за теплой щекой великана, тебя ежечасно жуют и пережевывают. Дом
проглотит тебя. А когда замок выдавит из тебя последние соки и обсосет твои юные
сладенькие косточки, он тебя выплюнет, и ты окажешься под холодным дождем, на
станции, один, позабыт-позаброшен.
- Я что, покрыт желудочным соком? - Я старался переорать мотор. - Переварит он
меня, как же! Подавится. Никакому замку меня не проглотить! Не позволю
пресыщаться своим первородным грехом!
- Гы-гы-гы! Глупенький! - загоготала герцогиня. - Да тебе уже к утру, в
воскресенье, все косточки обгложут!..
Я освободился от нахлынувших воспоминаний; машина вынырнула из леса и плавно шла
на приличной скорости. Мы сбросили газ, потому что от каждого прикосновения
красоты замирало сердце, кружилась голова, пробегали по телу мурашки, поэтому-то
и нога водителя все слабее давила на педаль.
Под небом озерной синевы, у озера небесной сини стоял величественный Гринвуд,
замок Норы. Он расположен среди самых круглых в Ирландии холмов, его окружают
самые густые в Ирландии леса и самые высокие деревья. Его башни построены
невоспетыми зодчими и ушедшими в небытие людьми. Для чего? Никто не знает.
Гринвудские сады зацвели в первый раз пятьсот лет назад. А лет двести назад по
чьей-то прихоти между древними кладбищами и склепами затесались амбары и
подсобки. Здание женского монастыря землевладельцы превратили в конюшню, а в
1890 году к замку пристроили новые крылья. У озера развалины охотничьего домика,
здесь дикие лошади уносятся в мятную дымку, утопая в море трав, здесь озерки с
ледяной водой. В пустошах затерялись одинокие могилы грешниц; отринутые миром,
они остались изгоями и после смерти, столь чудовищны были их преступления.
Как будто в знак приветствия, солнце десятками своих отражений вспыхнуло в
десятках окон. Ослепленный, водитель резко нажал на тормоза.
Я сидел, зажмурив глаза и облизывая губы, вспоминая свой первый вечер в
Гринвуде.
Дверь открыла Нора собственной персоной, совершенно голая.
- Герцогиня, вы поспели как раз к шапочному разбору, - возвестила она.
- Ерунда! А ну, сынок, подержи. Это тоже. - И тут герцогиня молниеносно в три
приема сбросила с себя одежду прямо в дверях и стала как очищенная устрица.
Я стоял как вкопанный с ее одеждой в руках.
- Ну, парень, настал твой смертный час, - прокаркала герцогиня и преспокойно
вошла в дом и исчезла в толпе изысканно одетых гостей.
- Меня побили моим же собственным оружием, - воскликнула Нора. - Что ж, теперь,
чтобы выдержать конкуренцию, надо одеться. Жаль, а я так надеялась, что у вас
челюсть отвиснет.
- Что вы, она и сейчас у меня еще отвисает, - заверил ее я.
- Идемте, поможете мне одеться.
Мы ходили по спальне, путаясь ногами в ее разбросанной одежде, которая источала
тончайший мускусный аромат.
- Подержите мне трусики, я в них влезу.
Я залился краской. А потом разразился хохотом, не в силах справиться с приступом
смеха.
- Прошу извинить, - выговорил я наконец, застегнув ей на спине лифчик. - Бывает
же такое, еще только вечер, а я вас одеваю. Я...
Где-то хлопнула дверь. Я стал озираться по сторонам в поисках герцогини.
- Исчезла, - пробормотал я, - дом уже поглотил ее.
В самом деле, все, что она напророчила, сбылось; я увидел ее снова только в
понедельник, хмурый и дождливый. Она уже не помнила ни как меня зовут, ни моего
лица, ни меня самого.
- Боже праведный, - вырвалось у меня, - что это? А это?
Все еще одевая Нору, я подошел с ней к дверям библиотеки.
Внутри все сияло как в ослепительном зеркальном лабиринте. Гости обернулись.
- Вот это, - показала Нора, - русский балет. Только что прибыли. А слева венские
танцоры. Божественный подбор исполнителей. Соперничающие танц-банды из-за
незнания языка не могут дразниться и ехидничать, вот и приходится им весь свой
сарказм изливать в пантомиме. Отойди в сторонку, Вилли, валькирии должны
превратиться в девушек с Рейна. А вот эти мальчики как раз и есть девушки с
Рейна. Побереги тыл!
Нора оказалась права.
Битва началась.
Нежные, хрупкие лилеи с ревом, рыком, воем и визгом наскочили друг на друга, а
потом, обессиленные, расползлись, рассыпались, разбежались по десяткам комнат,
десятки дверей залпом захлопнулись за ними. Мерзость стала мерзким альянсом, а
мерзкий альянс превратился в горящую, пылающую, пышущую бесстыдством страсть.
Хорошо хоть Господь потрудился убрать все это с глаз долой.
Все смешалось в блестящей, сверкающей круговерти писателей, художников, поэтов,
хореографов, пронеслись-промелькнули суббота с воскресеньем.
И меня захлестнул телесный водоворот и безудержно понес навстречу унылой
реальности понедельника, удручающей, как засидевшаяся в девицах тетушка.
Сколько лет, сколько вечеринок канули бесследно! И вот я снова здесь.
Высится громада Гринвуда, все затаилось.
Музыка молчит. Машины не подъезжают.
"Э, что за новое изваяние там на берегу?" - спросил я себя. - Новое? А вот и
нет. Это же..."
Сама Нора. Сидит одна, подобрав ноги под платье, на ней лица нет, и смотрит как
завороженная на Гринвуд, как будто это не я приехал, словно и нет меня вовсе.
- Нора?..
Но ее глаза застыли, они видят только замок, его стены, замшелые кровли и окна,
в которые глядится бесстрастное небо. Тогда я обернулся и посмотрел на замок.
Что-то было не так. Может, замок осел фута на два? А может, это земля осела
вокруг замка и он остался на мели, покинутый, на леденящем ветру? Может, от
землетрясения стекла перекосились в рамах и теперь каждому входящему в дом гостю
окна корчат рожи и гримасы?
Входная дверь была распахнута настежь. Меня коснулось дыхание дома.
Коснулось едва-едва. Вот так же бывает, проснешься среди ночи и слышишь теплое
дыхание жены и вдруг цепенеешь от ужаса, потому что это не ее дыхание, не ее
запах! Хочешь растолкать ее, окликнуть. Кто она, что она, откуда? Сердце глухо
колотится в груди, а ты лежишь, не можешь уснуть. Рядом кто-то чужой.
Я зашагал по лужайке, и в окнах замка мгновенно ожила тысяча моих отражений,
шагающих, чтобы остановиться над головой Норы.
Я и тысяча моих подобий тихо уселись на траву.
Нора, милая Нора, думал я, мы вместе, мы снова вместе.
Тот первый приезд в Гринвуд...
А потом мы виделись изредка, мимоходом, подобно тому как мелькают в сутолоке
толпы знакомые лица, как влюбленные, разделенные проходом в электричке, как
случайные попутчики в поезде, который свистит, возвещая о скором приближении
станции. Мы держались за руки или позволяли своим телам вжиматься друг в друга
до боли под натиском толпы, которая вываливается на остановке из битком набитого
вагона. А потом, вынужденно, никаких прикосновений, ни единого словечка, ничего
- и так годами.
Или же, бывало, каждый год мы разбредались каждый в свою сторону, как в
полуденный зной. Нам и в голову не приходило, что мы можем вернуться, что
взаимное притяжение еще приведет нас друг к другу, еще столкнет нас. Уходило еще
одно лето, закатывалось солнце, и Нора возвращалась, волоча за собой пустое
ведерко для песочка, возвращался и я с побитыми коленками. Пляжи опустели,
окончен странный сезон. Остались мы одни, чтобы сказать: "Привет, Нора". -
"Привет, Вильям". А ветер тем временем крепчает, море мрачнеет, словно из пучины
поднялось огромное стадо осьминогов и замутило воды своими чернилами.
Я часто спрашивал себя, придет ли когда-нибудь день, когда круг наших скитаний
замкнется и мы останемся вместе. И вот однажды, лет двенадцать назад, такой
момент наступил. От нашего теплого, ровного дыхания наша любовь обрела
равновесие, подобно перышку на кончике пальца.
Но это случилось, потому что мы встретились с Норой в Венеции, - она была
оторвана от дома, вдалеке от Гринвуда, где могла бы вполне принадлежать комунибудь
другому, может и мне.
Но нас почему-то волновали одни только разговоры о постоянстве. На следующий
день, облизывая губы, ноющие от взаимных обвинений, мы так и не нашли в себе
силы сказать друг другу "отныне и навсегда", хоть квартира, хоть дом, только не
Гринвуд, ради всего святого, только не Гринвуд, "останься!". Может, полуденное
солнце слишком безжалостно высвечивает наши изъяны? Скорее всего гадким детям
опять стало скучно. А может, нас испугала тюрьма на двоих! Как бы там ни было,
но наше перышко, которое ненадолго обрело равновесие на волнах нашего дыхания,
благоухающего шампанским, улетело. Неизвестно, кто из нас первым задержал
дыхание. Под предлогом срочной телеграммы Нора сбежала в Гринвуд.
Писем скверные детки не писали. Я понятия не имел, сколько песочных замков она
разметала, а она не знала, сколько пижам вылиняло на мне от пота страсти. Я
просто женился. И, как ни странно, был счастлив!..
И вот опять мы пришли из разных сторон и встретились в этот необыкновенный вечер
у знакомого озера. Мы окликаем друг друга молча, мы бежим навстречу друг другу,
не двигаясь с места, будто и не было стольких лет разлуки.
- Нора.
Я взял ее за руку. Рука холодная.
- Что случилось? Случилось?! - Она рассмеялась. Умолкла и отвернулась. И вдруг
рассмеялась опять.
Смех был мучительно тяжелый, чреватый слезами.
- Мой милый, дорогой Вилли, думай что угодно, что мы тут взбесились, сошли с
ума, свихнулись... Что случилось, говоришь, случилось, Вилли?!
Она погрузилась в пугающее молчание.
- Где прислуга, где гости?..
- Вечеринка кончилась, - сказала она, - вчера вечером.
- Быть этого не может! Когда это бывало, чтобы пирушка у тебя закатывалась всего
на один вечерок в пятницу! В воскресенье по утрам на лужайке всегда валяется
уйма всякого сброда в простынях. Так?..
- Ты хочешь спросить, зачем же я тебя позвала сегодня. Да, Вилли?
Нора все так же, не отрываясь, смотрела на замок.
- Чтобы передать тебе Гринвуд, Вилл. В дар. Если, конечно, замок примет тебя,
если ты сумеешь его заставить...
- Не нужно мне никакого замка! - взорвался я.
- Э-э, дело не в том, нужен ли замок тебе, а в том, нужен ли ты замку. Он всех
нас вышвырнул вон.
- Вчера вечером?..
- Вчера вечером последний большой прием в Гринвуде окончился провалом. Мэг
прилетела из Парижа. Ага прислал роскошную девочку из Ниццы, Роджер, Перси,
Ивлин, Джон - все были здесь. Тот тореадор, который чуть не прикончил того
драматурга из-за балерины, тоже был здесь. И тот ирландец, тоже драматург,
который вечно падает со сцены спьяну, и он был. Вчера вечером, между пятью и
семью, в эту дверь вошли девяносто семь гостей. К полуночи не осталось ни души.
Я прошелся по лужайке, на траве отпечатались следы колес четырех десятков машин,
еще свежие.
- Он расстроил нам всю вечеринку, - донесся слабый голос Норы.
Я обернулся в удивлении:
- Кто "он"? Замок?
- О, играла замечательная музыка, но на верхних этажах было слышно какое-то
уханье. Мы смеялись, а верхние залы отвечали нам зловещим эхом. Вечеринка
скомкалась. Бисквиты становились поперек горла. Скисшее вино лилось по
подбородку. Никто не смог сомкнуть глаз и на три минуты. Не верится? Правда, все
получили свои пирожные и разъехались, а я спала на лужайке, совсем одна. Знаешь
почему? Пойди посмотри, Вилли.
Мы подошли к распахнутой двери Гринвуда.
- На что смотреть?
- А на все. На замок, на его комнаты. Узнай его тайну. Подумай хорошенько, а
потом я откроюсь тебе и скажу, почему я не смогу здесь больше жить, почему я
должна оставить этот дом и почему ты можешь взять Гринвуд, если захочешь. А
теперь заходи. Один.
И я вошел медленно, взвешивая каждый шаг. Я осторожно ступал по золотистому
дубовому паркету огромного холла. Полюбовался обюссонскнм гобеленом, что висел
на стене. Долго разглядывал древнегреческие беломраморные медальоны,
выставленные в хрустальной витрине на зеленом бархате.
- Ничего особенного, - крикнул я Hope, которая осталась снаружи.
Уже вечерело, становилось прохладно.
- Нет. Все особенное, - отозвалась она. - Ступай дальше.
По библиотеке был разлит густой приятный запах кожаных переплетов. Пять тысяч
книг отсвечивали потертыми вишневыми, белыми и лимонными корешками. Книги
мерцали золотым тиснением, притягивали броскими заголовками. А вот камин, в
котором прекрасно разместились два железных поддона для дров и из которого вышла
бы прекрасная конура для доброго десятка волкодавов. Над камином изумительный
Гейнсборо, "Девы и цветы". Картина согревала своим теплом многие поколения
обитателей Гринвуда. Полотно было окном в лето. Хотелось перегнуться через это
окно, надышаться ароматами полевых цветов, коснуться персиковых дев, посмотреть
на пчел, что усеяли блестками звенящий воздух, послушать, как гудят их пчелиные
моторчики.
- Ну как? - донесся голос издалека.
- Нора! - крикнул я. - Иди сюда. Тут совсем не страшно! Еще светло!
- Нет, - послышался грустный голос. - Солнце заходит. Что ты там
...Закладка в соц.сетях
