Жанр: Научная фантастика
Мост
...залос он уже па правилса
дажи шрама ни асталос там где арел полднитчал. Звини гаварю тчувак я тута ишчу
пириправу можа под скажиш?
Визет же мине на етих долбоных инасрантцев. Я снова па питалса знаками
паказать но мужык кажис не понял знай
сибе арет и ципями трисет. Я ришил што напрастно тиряю время все ровно што
кавырят в насу рукой в пирчатке. Тута
вирнулас птитца и стала арать и кидаца на миня и целить кльувом мине в бошку. Я
уже был ни в насраении всяки глупости
тирпеть а патаму махнул метчом и атрубил ей крылыжко. Птитца упала в рику и
паплыла креча и борахтаяс а тчувак на
скале абизумел от радости за арал и за гремел ципями. Лады гаварю преятиль можиш
ни благадарить. И спустилса со сколы.
Но при стани так и ни нашол. И вот стаю я перид рикой и думаю ни хлибнуть
ли из ние.
Мой первый имеет картежный игрок И северный витязь, который двурог.
Второй был разбит на священной горе...
За ткнис и ни вякай гаварю ножытчку и трясу им перид сваей фезиономией. Я
жудко злой патаму што все хажу
хажу а толку нет и бошка все ишшо с похмелия балит.
Содержится первый в похлебке из рыб И в смехе, исторгнуть который могли б
Владельцы второго: монарх-лицедей
И средневековый помещик-злодей, Услышав подобный ответ от меня: "Похлебка с
монархом? Да это ж..."
Ты убльудок ишшо чивонибудь вякниш и будиш патом разгавариват с крабами и
рыбами понял пригразил я
ножытчку. И тута я увидил как из тумана выходит лотка с веслами а в ней мужык
здаравеный такой урод в чорных
лахмотях. Стаит он в лотке руки слажил на пузи и рожа высокамерна такайа. А я ни
магу панять как лотка то двигаица
наверна магия каканибудь. При стает лотка к беригу перидо мной я зализаю и мужык
мне руку пратягиваит. Я иё нажимаю
а он гаварид плати молыш и руку ни апускаит.
Тута я метч дастал ета ж аффигеть можна с етими инасрантцами. При ставил
астрие к иво глодке а иму кажица хоть
бы хны. Ета ты гаварю Хрен. "Харон", - атвичаит как ни в чом ни бывало. Так вот
гаварю у миня дениг ни многа так што
как насчот в долг? А он дажи ни раз думываид сразу бошкой мотаид. "У тебя должны
быть монеты на глазах, все мертвецы
обязаны платить перевозчику". Нихринаж сибе сурпризики думаю ета ж аффигеть
можна. Да тока ято ни миртветц гаварю
и он как буто над етим по кумекал. "Совсем пограничная стража распустилась, -
гаварид на конетц. - Ну да ладно, может,
ты и расплатишься со мной, если умеешь орудовать этой железкой". Я тута смикаю
што он имеит ввиду мой метч. А што ты
от миня хочиш преятиль спрашиваю.
Каротче мы сашлис на том што циной маей пириправы чериз рику будит песяя
бошка. Мужык скозал што пес па
клитчке Серь-Берь живед на том берегу на сколе Пакойник и стерижот вхот ва
дваретц. "По одной голове он скучать не
будет, - гаварид Харон, - а мне нужно украшение на нос лодки". Ета каким жи
нада быть изврашченцем штоб до такой
прозьбы дадумаца но я рассудил што люди абриченые жыть в стой мидвежией дыре
далжны видь какта развликаца.
Па ту сторану рики то же было тумано и тимно. Я аставил Харона в ивоной
лотке а сам пашол па дароге к етому
балшому дому типа дварца каторый стаял на утесе. Па пути я ухо диржал вастро в
друк паявица етат пес Серь-Берь. И
правилно делал што астиригалса патаму што чудовишче выскотчило мне навстретчу из
варот када я паднялса на сколу. И у
етай долбоной звирьюшки было ажно три бошки! И все ани рытчали и слюни пускали.
И я тута понял што етот пидрила
Харон имел ввиду када гаварил што па одной бошке пес скутчать ни будит. Адну
враз и аттяпал. Тока ета ж скока нада
летцензий для ахоты на таку тварь адну или три. А у псины правалица мне наетом
месте бошка апядь хоп и вырасла.
Шел первый в храм Божий дорожкой кривой По полюшку-полю с травой
кормовой. Второй коченел на ледовой
горе, Потом согревался в медвежьей норе. При встрече заливисто лаяли, но Наивно
считать, что разгадка - "гов..."
Тута я кречу эй преятиль лави и выхватываю кинжял каторый между тем всяку
чуш нисет и швыряю сабрыва. И
пес купился.
Гляжу я сабрыва и вижу што Серь-Берь шмякнулси в низу об коминюки. И тада
я очинь даволный сабой нагнулса
за бошкой а ана возми да покатис кабрыву. Хател паймать да замеш-колса ана
сорвалас и разбилась в смядку об камни и
кинжял я тожи патирял. Вот же гацтво думаю и иду к балшому двартцу в очинь
плахом настраении. А в нутре темно хочь
глаз кали. И я дажи ни вижу куды миня нисет датамушта бошкой страшна треснулси
об низку приталоку ажио искры из
глаз ну как о статуйю мраморну прилажился. И ни видна пачти ничиво можит у миня
бошка рас сажена и кров тикет на
глаза. Кароче хажу я вслипую и ошшупью пытаюс апредилить где ста я и натыкаюс на
разные вешчи и ругаюс вавсю. И тута
я вдрук слышу шыпение и мима миня литят стрелы и стукаюца об калоны и стены и
падают на каминый пол. А я все ишшо
очинь плоха вижу но мине удаеца раз глядеть в тени какова то страннава убльудка.
Он шыпит и пытаица воткнуть в миня
стрилу другую. Ну думаю зашибис ета ж аффигеть можна. Эх жалка нету при мине
таво смышленава кинжяла.
Ей первый любезно приносит пчела И лепит на грудь за лихие дела. Второй
даст одна из сестер девяти За путы,
которых прочней не найти. Вдвоем охраняют волшебный дворец. Ты понял, кто это?
Ан поздно - ...
Хватит гаварю всяку долбону чуш нисти жива иди сюда. И вижу как возли
маей руки завис в воз духе валшебный
кинджял. Я иво лавлю и кидаю а сам бросаюс на пол. И та поскуда катора шыпела
вдрук издает придушиный кашляюшчий
звук и смолкаит. Я падошол и ета оказываица женшчина ужастная навид в миня из
лука стриляла. Я ишшо плоха вижу но
замичаю какие у ние жудкие волосы прям крысины хвасты наверна с раждения бошку
ни мыла. Так и аставил иё валяца
мордой в лужи крови а вот валшебный кинжял выдирнул из иё глодки. Клянус у етой
жудкой бабы кров была што твая
кислата от ниё дажи дым шол.
Ну да минета што стово я пашол далше искать Спяшчу Кросавитсу.
Ну нихренаж сибе сурпризики.
Апять аблом! А случилас вот што я на конец нашел комнадку типа келья адну
на весь дваретц в каторой было
коешто а в астальных было пусто. Ни ужастных женшчин ни песов приврадников с
лишними бошками и сокровишч тожи
нету. И казалос уже мине што все ета совершено напрастная патеря времини и от
етой мыстли у миня насраение ис
портилос но на худой конетц думаю здес есть красивая дивитца катора спит мертвым
сном а штоб иё раз будить нада иё
пациловать. Нащщет пацилуя ни знаю а уж трахнуть иё не откажус канешна.
И вот аказываица ета ни ана а он. Спяшчий Кросавитс. Лижит в койке мужык
рожа вся белая дрыхнит. А кругом
всяки железны сундуки панаставлины и к ниму всяки длинные штуки от етих сундуков
тянуца. Проста аффигеть можна. У
миня канешна от такова зрелишча насраение савсем ис портилос и я уж было
сабралса перирезать глодку убльудку да тут
вдрук на стине паявилас кортинка и не прастая а жывая. Бабья рожа притчем
даволна симпотитчна с рыжьши воласами. "Не
надо!" - гаварид. Я ни спишу при контчить мужыка падхажу к кортинке и спрашиваю
тыто сутчка кто така. А дивитца
гаварид: "Не убивай его!" Я по кортинке па стучал на стикло пахоже. Зашол в
комнату за кортинкой там нету никаво значид
нихрена не акошко. Ета пачиму же я ни должен иво убивать спрашиваю бабу. "Потому
что он станет тобой. Ты его убьешь,
а он будет снова жить, но уже в твоем теле. Уходи, пожалуйста. Не смотри в лицо
Медузе и не бери..." Тута дивитца
ищщезаит а кортинка становица серой и шыпит как та ужастная баба. Я вдарил па
стиклу рукаяткой метча но оно тока раз
билос. И адин асколок прям в бошку мине папал и кров снова палилас. Ладна хрен с
вами гаварю и вытераю кров с лоба.
Тока сабралса ухадить как вдрук вижу на падоконике рыжывьё. Ета скулптура
лигужки или кавота на ниё пахожево. Я иё
поднял ничиво увесестая. Сунул в корман штонов и надумал што пора как гаварица
деладь ноги. Мужыка на койки ни
тронул хрен с ним он итак идва дышыт. Хател было паискать дивитцу с кортинки но
видь я устал и довно ни чиво ни ел и
ни пил и думаю в гастях харашо а дома лутчше. Пашол на зад в патемках и идва ни
спаткнулса об труп ужастной
женшчины. Вспомнил об чем прасил Харон и падумал што от песих бошек наверна мало
што асталос пад абрывом дажи
если туда слезу а возвращаца с пустыми руками не хочица и атрубил бошку ужастной
женшчине и закинул иё сибе за
шштчо. У ниё воласы были как змиюки хатите верьте хатите нет.
Вирнулса я к весильной лотке где миня дажидалса Харон высокий такой
уротливый стаит руки на пузи слажил и
вид у ниво все та-койже натменный и при зрительный. Здарова Харон гаварю песа я
там не встретил зато при нес тибе
бошку ужастной женшчины надеюс сгодитца. И наказываю иму бошку и качяю ею перид
ним. А он застывает. Хатите
верьте хатите нет етат убльудок прям на маих глазах при врашчаитца в коменюку. И
праламываит днишче лотки как статуй
до самава пиздчанава дна тонит. И лотка иво тонит в месте с ним. Ну нихринаж
сибе думаю ста ж аффигеть можна и кидаю
бошку ужастной женшчины в воду. И на фига мине спрашиваица такая жызнь. И ваще
пачиму era все праисходит са мной а
ни с кемнебуть другим. Сел я на берижку и пригарюнилса. Проста выдалса
ниудатчный день гаварю сибе ни визет так ни
визет.
И тута я в роде как слухаю шум в сваем кормане. Дастаю запатую статуетку
приглядываюс. И правда пахоже на
лигужку тока у ниё типа крылыжки на спинке. Паглядел я на ниё паглядел на воду и
думаю а и хрен с ним авось периплыву
какнибуть. Но пришлос аставить на етом беригу валшебный даспех и новую керасу.
Пояс с метчом я павесил на шею а
ишшо етим поясом абвизал статуетку вашол в воду и паплыл. Носки перид етим не
снял а в адин изних за сунул валшебный
кинжял. Плавать я ни мостак но па сабачьи кто изнас ни умеит правда веть. В
кантце кантцов до бралса до таво берига. И
водитца в рике на вкус оказалас ничиво такшто я всетаки уталил сваю жажду. На
том беригу астанавилса у балшой сколы
где был мужык приковоный ципями. Арла и след прастыл. Правда и тчувак на сколе
падох у ниво чевота в нутре рас пухло и
вырвалос на ружу все вакрух заляпало. Можит рак а можит ишшо чивонибуть. Пахоже
на ливер. Залатая статуетка все
шибуршалас в кормане. Ващето мине было нипанятно ета я в самом дели слухал
галоса или проста мерешчилос аттаво што
бошкой вдарилса. Но я всетаки паднес лигужку с крылыжками к уху и ета была
балшая ашипка.
- Мой мальчик! До чего же это благородный поступок - вызволить меня из
адских сфер. Мне даже не верилось, что
телепатия Спящей Красавицы работает между мирами или что ты сюда доберешься. Я
тебя недооценивал. Мог бы, впрочем,
и догадаться, что ты легко сойдешь за тень, - ты ведь у нас никогда особенно не
блистал, верно? А знаешь, я готов
поклясться: эти породы - метаморфические, а не вулканические... Ну что ж, мой
маленький Орфей, пора выбираться
отсюда, пока ты не превратился в саловаренный столп или что-нибудь в этом роде.
Предлагаю...
А я думаю зашибис ета ж аффигеть можна.
Мой первый - в...
- Ну и ну! Летательный нож - шарадист! Дружок, да как тебя угораздило им
завладеть? Или как его угораздило
завладеть тобой? Сказать по правде, чего я на дух не переношу, так это машин,
которые дерзят и перечат... МОЛЧАТЬ!!!
Кинжял взял и задкнулси. Малчид таперь втряпотчку. А ета лигужка катору я
диржу возли сваиво уха болше ни
залатая. Ана сидит на маем плитче и пахожа на кошака с крылыжками и голос у ниё
ужастно...
- Знакомый? - гаварид. - Да, мой мальчик, ты совершенно прав.
Ну нихринаж сибе сурпризики.
Прекращенный поиск... Запах соли и ржавчины. Кругом тьма, захороненная в
основании, чтобы с глаз долой. Тьма
бродит через свет и тень под звуки моря...
Я медленно просыпаюсь; я все еще погружен в грубые, примитивные мысли
варвара. Сюда, в просторное, но
загроможденное помещение, огибая края ставней, просачивается мягкий серый свет;
он очерчивает зачехленную мебель и
подпитывает мое пробуждающееся сознание, словно принял его за росток,
пробивающийся через липкую глину.
Меня обвивают, словно веревки, холодные белые простыни. Дремотно
ворочаюсь, пытаюсь устроиться поудобнее,
но ничего не выходит. Я связан, я в ловушке, меня вмиг затопляет парализующий
страх, и вдруг сна ни в одном глазу.
Замерзший, в поту, сажусь в постели, вытираю лицо и озираюсь в сумраке и покое.
Открываю ставни. Тридцатью футами ниже море бьется о камни. Оставляю
нараспашку дверь в ванную, чтобы,
моясь, слышать этот неторопливый рокот.
Я завтракаю в скромном баре. Официанты длинными белыми тряпками протирают
ближайшие столы. В воздухе
кричат и барражируют чайки. В ту сторону выходят окна кухни, и птицам бросают
обрезки. Мерцает белизна крыльев.
Тряпки громко шлепают по столам. По пути сюда я зашел в комнату 306, посмотрел,
нет ли для меня почты. Ничего. Внизу
по-прежнему режут листовое железо.
Я долго пью последнюю чашку кофе.
Неспешно перехожу с одного бока моста на другой. Почти все траулеры
сейчас держат по два аэростата воздушного
заграждения. Некоторые аэростаты, похоже, заякорены прямо на морском дне. Там,
где тросы встречаются с водой, на
волнах покачиваются оранжевые буйки.
На ленч я взял сандвич и бумажный стаканчик чая и устроился на скамье с
видом вверх по течению. Погода
меняется, свежеет, небо постепенно затягивается тучами. Когда меня сюда прибило,
стояла ранняя весна, а нынче лето уже
почти на исходе. Мою руки в туалете на трамвайной остановке, сажусь в общий
вагон и еду в ту секцию, где должна быть
потерянная библиотека. Ищу и ищу. Осмотрел все встреченные шахты лифтов, но Lобразной
кабины и старого служителя
так и не нашел. На мои вопросы все отвечают лишь равнодушными взглядами.
Поверхность моря сейчас серая, как небо. Тросы аэростатов натянуты чуть
ли не до звона. Мои ноги гудят от
бесчисленных ступенек. В грязное стекло верхних коридоров барабанит дождь. Сижу
там, пытаюсь набраться сил.
В самом верхнем коридоре, темном и протекающем, нахожу под разбитым
световым люком кучную стайку белых
шариков. Они шероховатые и очень твердые на ощупь. У меня на глазах очередной
мячик влетает в пробоину и падает на
пол коридора. Я вытаскиваю из ниши поеденный молью стул, ставлю его под световой
люк, забираюсь и просовываю
голову в дырку.
Вдали виднеется рослый старик с седой шевелюрой. На нем гольфы, джемпер и
кепка. Длинной тонкой битой он
замахивается на что-то, лежащее у него под ногами. Ко мне по высокой дуге летит
белый шарик.
- Эй, впереди! - кричит старик. Наверное, ко мне обращается. Он
жестикулирует, а мячик падает возле светового
люка и отскакивает. Старик снимает кепку, упирает руки в бока и глядит на меня.
Я спрыгиваю со стула и нахожу винтовую
лестницу наверх. Когда я появляюсь на крыше, старика и след простыл. Но зато там
траулер, окруженный рабочими и
чиновниками. Он лежит за поврежденной радиобашенкой, спущенные баллоны свисают с
ближайших ферм. Они похожи
на обломанные черные крылья. Льет дождь, дует сильный ветер. Вздуваются и
блестят полы плащей и непромокаемых
накидок.
Тусклый и сырой ранний вечер. У меня болят ноги, урчит в животе. Покупаю
сандвич и съедаю его в трамвае.
Меня ждет долгий и утомительный спуск по однообразной винтовой лестнице к старой
квартире Эрролов. К тому времени,
когда добираюсь до нужного этажа, ноги уже как чугунные. В безлюдном коридоре я
себе кажусь вором-домушником. Иду,
держа перед животом ключ от апартаментов, точно крошечный кинжал.
Внутри холодно и темно. Включаю несколько ламп. Снаружи пенятся серые
валы, а комната наполнена запахом
йода и соли. Закрываю ставнями окна и ложусь на постель. Собираюсь лишь минутку
полежать, дух перевести, но засыпаю
и возвращаюсь на болото, где невероятные поезда гоняют меня по узким туннелям.
Наблюдаю за тем, как варвар шествует в
преисподней, где вой и скрежет зубовный; я - не он, я прикован к стене, я взываю
к нему... А он идет размашистым шагом,
неся меч в опущенной руке... Я опять на крутящемся чугунном мосту, сквозь
который течет река. Бегу и бегу под дождем, а
ноги болят, болят...
Снова просыпаюсь, весь мокрый от пота, не от дождя. Мышцы ног сведены.
Звенит звонок. Полуобморочно шарю
в поисках телефона. Снова звонки, и я понимаю, что это в дверь.
- Мистер Орр? Джон?
Встаю с кровати и приглаживаю разлохмаченные волосы. В дверях стоит
Эбберлайн Эррол в длинном темном
пальто, ухмыляется, как озорная школьница.
- Эбберлайн? Здравствуй. Проходи, пожалуйста.
- Ну как ты, Джон? - Она властно вторгается в комнату, оглядывается,
приподнимает голову и смотрит на меня. -
Все в порядке?
- Да, спасибо. Что если я предложу твой же стул? - Затворяю дверь.
- Можешь мне предложить моего же вина, - говорит она со смехом,
крутнувшись на одной ноге и взметнув полы
пальто. Ко мне плывут запахи каких-то резких духов и крепких напитков. У нее
поблескивают глаза. - Вон там. - Она
указывает на полузакрытый белой простыней шкаф. - А я принесу бокалы. - Она идет
на кухню.
- Ты вчера вечером так внезапно меня покинула, - говорю, открывая шкаф.
Там полки, полки, полки. А на полках -
бутылки с винами и кое-чем покрепче.
- Что? - возвращается она с двумя бокалами и штопором.
Я выбираю вино, не слишком старое и дорогое на вид.
- Я решил тут осмотреться, а когда вернулся, тебя уже не было.
Она вручает мне штопор. У нее озадаченное выражение лица.
- В самом деле? - спрашивает неуверенно. На лбу пролегает складка. - Ах
да! - Она улыбается, пожимает плечами,
садится на застеленную простыней кушетку. Эбберлайн еще не сняла пальто, но мне
видны черные чулки, черные туфли на
высоком каблуке, что-то красное у ворота и краешек красного подола. - Я была на
вечеринке.
- Вот как? - Я откупориваю бутылку.
- Хм. Не веришь - оцени мой наряд.
- Почему бы и нет?
Она встает и отдает мне бокал. Расстегивает длинное черное пальто, легким
движением сбрасывает его с плеч и
бросает на стул. Производит пируэт.
На ней обтягивающее платье из алого атласа. Длиной до колена, однако с
разрезами до верха бедер. Когда она
кружится, я вижу гладкую полоску белой кожи между густой чернотой чулок и краем
черного же кружева. Высокий ворот
почти скрывает тонкую черную горжетку. Плечи подбиты, лиф - нет.
Эбберлайн Эррол останавливается, упирает ладони в бедра и смотрит на
меня. У нее голые руки; темный пушок на
них создает эффект черного контура. Лицо с искусно наложенным макияжем,
ироничный взгляд. Внезапно она
поворачивается и сует руку в карман пальто и достает какие-то вещи. Сперва я их
принимаю за другую пару чулок, но это
оказываются черные перчатки. Эррол их надевает; они почти достают до локтей. Из
ее горла вырывается смешок. Следует
еще один балетный пируэт.
- Что скажешь?
- Как я догадываюсь, это была неформальная вечеринка? - Наливаю вино.
- Что-то вроде бала-маскарада. Я изображала женщину легкого поведения, но
так нагрузилась... - Она прикладывает
ладонь ко рту и смеется. И, взяв у меня бокал, делает реверанс.
- Эбберлайн, ты выглядишь просто сногсшибательно, - говорю серьезно и за
это получаю очередной реверанс.
Она глубоко вздыхает и проводит рукой по волосам, поворачивается и идет
неторопливо, постукивая костяшками
по старому высокому буфету из темного, щедро лакированного дерева, проводит по
нему длинными пальцами в перчатках.
И пьет вино. Я смотрю, как она огибает зачехленную и незачехленную мебель,
отворяет дверцы, заглядывает в ящики,
приподнимает за углы белые полотнища, стирает ладонью пыль со стекол и
инкрустации, неслышно напевая и отхлебывая
вино маленькими глотками. Кажется, я на время забыт. Но я не обижаюсь.
- Ничего, что я пришла? - Она сдувает пыль с торшера.
- Ну что ты! Я очень рад.
Она оборачивается, на лице опять улыбка. Но уже в следующий миг она
хмурится и глядит на серое море и
дождевые тучи за окнами и кладет ладони на свои обнаженные предплечья, не
выпуская ножки бокала из пальцев. Делает
маленький глоток. Есть что-то странное и даже трогательное в этом жесте -
быстром, вороватом, почти детском,
неосознанно кокетливом.
- Замерзла. - Она поворачивается ко мне, и в серых глазах, кажется,
сквозит печаль. - Не закроешь ставни? Там так
холодно... А я огонь разведу. Хорошо?
- Конечно. - Ставлю бокал и иду к окну. Со стуком отгораживаюсь высокими
деревянными панелями от
сумрачного дня.
Эбберлайн убеждает старый газовый камин зажечься и, оставаясь перед ним
на корточках, протягивает руки в
перчатках к огню. Я сажусь поблизости на зачехленное белым кресло. Она смотрит
на огонь. Тот шипит.
Через некоторое время она, словно очнувшись от дремы, говорит, глядя в
камин:
- Как спалось?
- Спасибо, прекрасно. Было очень удобно.
Ее бокал стоит на изразцовой каминной полке. Эбберлайн берет его,
прихлебывает вино. На ее чулках рисунок
крестиком - маленькие иксы в больших иксах, более плотные строчки на
просвечивающей материи, там натянутые слабее,
тут - сильнее и подсветленные девичьей кожей.
- Вот и хорошо, - тихо говорит она и медленно кивает, все еще
зачарованная огнем; платье, словно рубиновое
зеркало, отражает желто-оранжевые языки пламени. - Хорошо, - повторяет она.
Ее кожа согревается, в воздухе постепенно крепнет аромат духов. Она
делает глубокий вдох, задерживает дыхание,
выпускает, не сводя при этом взгляда с шипящего камина.
Я допиваю вино, беру бутылку, подхожу к девушке, сажусь и наполняю
бокалы. У ее духов сладкий и пряный
запах. До этого она сидела на корточках, а теперь опустилась на пол, согнув ноги
в коленях и опираясь на руку. Она
смотрит, как я наливаю вино. Я ставлю бутылку, вглядываюсь в лицо Эбберлайн. В
уголке рта чуть размазалась помада.
Эбберлайн замечает, что я смотрю, у нее медленно изгибается бровь. Я говорю:
- Помада.
Достаю из кармана носовой платок, на котором она вышила монограмму. Она
наклоняется вперед, чтобы я стер
ненужный красный мазок. Чувствую пальцами воздух из ее ноздрей, когда касаюсь
пальцами ее губ.
- Все.
- Боюсь, я оставила следы не на одном воротнике. - У нее тихий и низкий
голос, почти мурлыканье.
- Э-э! - Я с притворным, насмешливым неодобрением качаю головой. - Я бы
не стал целовать воротники.
Она тоже качает головой:
- Не стал бы?
- Не стал бы. - Я наклоняюсь, чтобы осторожно коснуться ее полного бокала
своим.
- А что стал бы? - Ее голос звучит не тише, но в нем появляется новый
тон, понимающий, даже ироничный. Намек
достаточно прозрачен; я не набрасывался на нее зверем.
Я целую ее совсем легонько и гляжу в глаза (и она отвечает на поцелуй,
легонько, и смотрит в мои зрачки). У нее
слабый вкус вина и еще чего-то пряного, и немножко чувствуется сигарный дым. Я
чуть сильнее прижимаюсь губами и
кладу свободную ладонь ей на талию и ощущаю ее тепло через гладкий алый атлас.
За моей спиной деловито шипит камин,
пригревает. Я медленно вожу губами по ее губам, дразню ее губы, щекочу зубы. Ее
язык встречается с моим. Она
шевелится, подается вбок, на лбу возникают складки - неужели отстраняется? Нет,
это она смотрит, куда поставить бокал.
Потом она берет меня за плечи и закрывает глаза. Ее дыхание чуть убыстряется, я
это чувствую щекой. Я целую ее крепче,
оставив свой бокал на подлокотнике кресла.
У нее мягкие волосы и пахнут все теми же пряными духами, а талия на ощупь
еще изящней, чем на вид. Груди
движутся под красным атласом - там их поддерживает, не стесняя, какой-то предмет
нательного белья. Чулки гладкие на
ощупь, бедра теплые. Она меня тискает, прижимается, затем отталкивается, кладет
ладони мне на виски и смотрит
блестящими глазами в упор, зрачки в зрачки. Ее соски приподняли атлас в двух
местах, получились красные холмики. У нее
влажен рот, размазана помада. Она коротко, с дрожью смеется, сглатывает. Попрежнему
тяжело дышит.
- А я и не подозревала, Джон, что ты можешь быть таким... страстным.
- А я не подозревал, что тебе так легко вскружить голову.
Чуть позже:
- Здесь, здесь. Не в постели. Там слишком холодно. Здесь.
- А тебе перед этим ничего не надо?..
- Что? А, нет. Только... Ладно, Орр, давай, снимай пиджак. Можно, я это
на себе оставлю?
- Почему же нельзя?
Тело Эбберлайн Эррол заключено в клетку мглы, обвязано и обрешечено
обсидиановыми шелками. Ее чулки
пристегнуты к чему-то похожему на корсет из шелка, с кружевами впереди, - опять
узор из иксов, только этот идет от лобка
почти до нижнего края отдельного лифчика, прозрачного, как и чулки, вмещающего в
свои чаши крепкую, красивую грудь.
Расстегивается он спереди - Эбберлайн показывает где. Женский гарнитур отходит
от тела, пуская меня к черным завиткам.
Мы сидим в обнимку, неторопливо целуемся. Я уже вошел, но мы пока не двигаемся.
Она сидит на мне, ноги в чулках
сжимают мои ягодицы, руки в длинных перчатках, пройдя у меня под мышками,
вцепились в плечи.
- Синяки, - шепчет она (я совершенно голый) и гладит места, куда пришлись
швейцаровы удары. От этих
восхитительно нежных прикосновений у меня по всему телу волоски дыбом.
- Ерунда. - Целую груди (соски ярко-розовые, толстенькие и длинные, с
продолговатыми впадинками и красными
пупырышками на вершинках; круглые и гладкие ореолы тоже выступают). - Не обращай
внимания. - Я клоню ее к себе и
клонюсь сам, чтобы лечь на нашу скомканную одежду.
Медленно двигаюсь под девушкой, гляжу на нее, очерченную огнем шипящего
газового камина. Эбберлайн висит
надо мной в воздухе, оседлала меня. Ее ладони - на моей груди, голова опущена,
расстегнутый гарнитур подлетает, как и ее
густые черные волосы.
Все ее тело заключено в дамское белье, в этот абсурдный капкан, - а ведь
ей, чтобы быть соблазнительной, не нужно
ничего. Она сама - соблазн, эта движущая сила, этот разум, что обитают под ее
плотью и костью. Вспоминаю женщин в
башне варвара.
Иксы, эти рисунки в рисунках, покрывают ее ноги - еще одна сеть, поверх
той, что дана ей природой. Зигзаги
кружев на ее гарнитуре, перекрещенные ленточки, что удерживают шелк на теле,
лямочки и тесемочки, шелк на руках и
ногах - все это язык, все это архитектура. Кронштейны, трубы, раскосы, темные
линии подвесок крест-накрест облегают
тугие бедра, идя от трусиков до плотных черных полосок на ве
...Закладка в соц.сетях
