Жанр: Научная фантастика
Мост
..., состав
миновал сортировочную и приблизился к длинному, приземистому зданию вокзала. Я
спрятался в кладовке для
постельного белья. Поезд остановился. Послышались голоса, урчание каких-то машин
внутри вагонов, затем наступила
тишина. Хотел выбраться из шкафа, но тот, оказывается, заперли снаружи. Я
задумался, что делать дальше. Снова через
металлическую дверь шкафа проникли голоса, и у меня возникло впечатление, что
поезд наполняется людьми. Через
несколько часов он тронулся. Ночь я провел в запертом шкафу, а утром меня
обнаружил проводник.
Поезд и впрямь был полон пассажиров. Хорошо одетые дамы и господа не
отличались от тех, рядом с кем я жил на
мосту. Я видел летние костюмы и платья. Пассажиры сидели за столиками в
застекленных вагонах для туристов и
потягивали коктейли со льдом. Кажется, в их взглядах было легкое отвращение,
когда меня вели по составу. На мне мятая и
грязная одежда; железнодорожный полицейский больно заломил мне руку за спину.
Снаружи мелькала гористая местность,
уйма туннелей и высоких виадуков над бурными потоками.
Меня допрашивал кто-то из начальства поездной пожарной бригады. Он был
молод и одет в снежно-белый мундир,
без единого пятнышка. Меня это удивило - по идее форма пожарника не должна
бояться сажи и копоти. Его интересовало,
как я оказался в поезде. Отвечал я правдиво. Меня снова провели через весь
состав и заперли в пустом отсеке багажного
вагона. Кормили меня хорошо, остатками еды с кухни. Одежду мою забрали, потом
вернули выстиранной. Платок, на
котором Эбберлайн Эррол приказала вышить монограмму, а потом оставила красный
след своих губ, я получил назад
идеально чистым.
Поезд катил среди гор, потом по травянистой равнине на возвышенности;
вдали мелькали стада каких-то пугливых
животных, и непрестанно дул сильный ветер. За равниной - подножие другого кряжа.
Поезд добрался и до него и снова
принялся петлять, и опять виадук следовал за виадуком, туннель - за туннелем.
Теперь мы ехали вниз, делая остановки в
тихих городках, среди лесов, возле зеленых озер и каменных шпилей на постаментах
из щебня. В моей грохочущей
одиночке не было никакой мебели, а единственное оконце имело размеры два фута на
шесть дюймов, но видимость была
вполне удовлетворительная, а из конца вагона, через большую дверь для погрузки
багажа, текли свежие, разреженные
запахи скал и альпийских лугов, и окутывали меня, и дразнили ложными надеждами
на возвращение памяти.
Мне и здесь снились сны, другие, не только о жизни человека в красивом
строгой красотой городе. Однажды ночью
мне привиделось, что я проснулся, и подошел к оконцу, и гляжу на усеянную
валунами равнину, и вижу две пары слабых
огней, приближающихся друг к другу по озаренной луной пустоши. Но едва они
сошлись и остановились, поезд с ревом
влетел в туннель. Потом был сон, как я выглядываю из окна днем, когда поезд шел
над высоким обрывом и искрящимся
синим морем. Край обрыва унизан пушистыми белыми облачками. Мы врываемся в них и
тут же выскакиваем в участки
чистого, лишь слегка тронутого знойной дымкой пространства, и в такие минуты
далеко внизу виднеется лакированное
солнцем море. И однажды я как будто углядел два судна под парусами, борт о борт,
и между ними клубился серый дым и
выстреливали языки пламени. Но это была греза.
В конце концов меня высадили - за горами, холмами, тундрой и еще одной,
низко лежащей над уровнем моря,
холодной равниной. Здесь находится Республика, студеная концентрическая
территория, называвшаяся раньше, как мне
сказали, Оком Господним. С голой равнины туда можно было попасть по длинной
дамбе, которая разделяла воды
громадного серого внутреннего моря. В плане море имеет почти идеально круглую
форму, и большой остров посреди него
тоже очень напоминает эту геометрическую фигуру. Для меня знакомство с
Республикой началось со стены, грандиозного
сооружения, окаймленного пенистым прибоем и увенчанного низкими башнями. Стена
изгибалась и казалась бесконечной,
исчезала в далеких завесах ливня. Поезд с грохотом одолел длинный туннель,
глубокий ров с водой и еще одну стену.
Дальше лежал остров, Республика, страна пшеничных нив и ветров, низких холмов и
серых зданий. Она казалась
одновременно изнуренной и полной энергии; серые дома часто чередовались с
ухоженными дворцами и храмами, явно
принадлежащими прежней эпохе; их тщательно восстановили, но, похоже, применения
им не нашли. Еще я увидел
кладбище, очень большое, в несколько миль протяженностью. Над морем зеленой
травы высились идеально ровными
шеренгами миллионы одинаковых белых столбиков.
Меня поселили в бараке, где живут сотни людей. Я сметаю палую листву с
широких тропинок парка. По его
сторонам - высокие серые дома, квадратные громады на фоне зернистого, пыльноголубого
неба. Крыши зданий увенчаны
шпилями с развевающимися флажками, но рисунков на этих флажках мне не разобрать.
Я подметаю, даже когда листьев нет. Правила есть правила. Как только я
здесь очутился, возникло впечатление, что
это тюрьма. Но я ошибался. То есть, может, это действительно тюрьма, только не в
привычном смысле слова. Каждый
встречный мне казался либо заключенным, либо охранником, и, даже когда меня
взвесили, измерили, осмотрели, и выдали
мне робу, и привезли на автобусе в этот огромный безымянный город, почти ничего
не изменилось. У меня была
возможность поговорить с очень немногими людьми. В этом, конечно, нет ничего
удивительного. Те, к кому я обращался, с
живым интересом прислушивались к моему выговору, но сами о своих делах
рассказывали очень осторожно. Я спрашивал,
слышали ли они что-нибудь о мосте. Некоторые слышали, но восприняли как шутку
мои слова, что я сам оттуда. А может
быть, приняли меня за психа.
Потом мои сны изменились, были захвачены, порабощены.
Однажды ночью я проснулся в бараке. Сладко до тошноты пахло смертью, со
всех сторон раздавались крики и
стоны. Я выглянул в разбитое окно и увидел сполохи далеких разрывов, ровное
свечение больших пожаров. Услышал
приглушенный грохот снарядов и бомб. В бараке я был один, звуки и запахи
проникали снаружи.
Я чувствовал слабость и жуткий голод - хуже, чем в поезде, что увез меня
с моста. Оказывается, за эту ночь я
потерял половину своего веса. Я ущипнул себя, укусил за внутреннюю сторону щеки,
но не проснулся. Оглядел безлюдный
барак: оконные стекла укреплены липкой лентой, на каждой прямоугольной пластине
черный или белый икс. За окнами
пылал город.
Там, где раньше хранилась моя роба стандартного образца, я нашел чьи-то
неудобные ботинки и старый костюм.
Оделся, обулся и вышел в город. Увидел парк, который мне полагалось подметать,
только сейчас в нем повсюду стояли
палатки, а здания вокруг превратились в руины.
В небе то и дело появлялись самолеты - одни ровно гудели, пролетая,
другие с воем падали из ночных облаков.
Земля и воздух сотрясались от взрывов, пламя взлетало ввысь; кругом - руины и
запах смерти. Я увидел тощую клячу,
убитую прямо в упряжке; повозка была наполовину погребена под обломками здания.
Тощие мужчины и женщины с
безумными глазами аккуратно разделывали конягу.
Облака казались оранжевыми островами в чернильном небе; пожары отражались
в летучем паре и посылали
навстречу колонны своей собственной мглы. Над пылающим городом кружили самолеты,
как вороны над падалью. Иногда
какой-нибудь из них попадался в луч прожектора, и небо вокруг еще сильнее
затмевалось комками черного дыма. В
остальном же город казался беззащитным. Несколько раз над моей головой свистели
шальные снаряды, два легли
поблизости, вынуждая меня бежать в укрытие; вокруг дождем сыпались пыльные
осколки кирпича и камня.
Несколько часов я блуждал в этом бесконечном кошмаре. К рассвету решил
вернуться в барак и увидел впереди
старика со старухой. Они шли по улице, поддерживая друг друга; внезапно мужчина
скорчился и упал, и женщина тоже не
удержалась на ногах. Я поспешил к ним на помощь, но старик был уже мертв.
Несколько минут не падало ни бомб, ни
снарядов, и хотя я слышал треск стрелкового оружия, доносился тот издалека.
Женщина, почти такая же седая и тощая, как
покойник, кричала, рыдала и стонала, уткнувшись лицом в потрепанный ворот его
пальто, и медленно качала головой, и
повторяла какие-то непонятные мне слова.
Я и не подозревал, что в иссохшей старухе может быть так много слез.
Я вернулся в барак и увидел, что там полным-полно убитых солдат в серых
мундирах. Одна койка была не занята. Я
лег на нее и проснулся.
Никакой войны; я по-прежнему в мирном, невредимом городе. Все те же
деревья, дорожки и высокие серые дома.
Оглядевшись, я убедился, что вокруг те самые здания, которые только что лежали в
руинах. Присмотрелся и обнаружил, что
не все их блоки должным образом отреставрированы - некоторые хранят различимые,
хоть и подтертые выветриванием
следы шрапнели и пуль.
Такие сны преследовали меня неделями кряду, похожие, но никогда не
повторяющиеся точь-в-точь. Почему-то я
не очень удивился, когда узнал, что подобное тут снится всем. Удивлялись они -
тому, что со мной такое происходит
впервые. Непонятно, почему они так боятся этих видений. Ведь это в прошлом,
говорил я им, а будущее может быть лучше,
зачем же обязательно должно повториться прошлое?
Однако они считают, что угроза есть. Я им говорю, что нет, но к моим
доводам не прислушиваются. Некоторые
даже стали меня избегать. Тем, кто слушает, я говорю, что они в тюрьме, только
это не простая тюрьма, она - у них в
головах.
Этой ночью я пил спирт с товарищами по бараку. Я им рассказывал про мост
и про то, что ничего опасного для них
по пути сюда не увидел. Большинство работяг обозвали меня чокнутым и разошлись
спать. А я засиделся допоздна и
слишком много выпил.
Утром я страдаю похмельем, а ведь рабочая неделя только началась. Беру на
складе метлу и выхожу в прохладу
парка, где лежат листья, мерзлые или оттаявшие - в зависимости от того, куда
падают снопы солнечных лучей. В парке меня
уже поджидают четверо в большом черном автомобиле.
В машине двое бьют меня, а двое других болтают о том, как на этих
выходных пялили своих баб. Мне больно, хотя
истязатели не усердствуют, - похоже, им просто скучно. Один рассадил о мой зуб
костяшку пальца и как будто осерчал, но,
когда он вынимает кастет, другой что-то говорит ему, и первый прячет железку и
потом только сидит, посасывая ранку. С
воем сирены машина несется по широким улицам.
На лице сидевшего за столом худого седого человека я вижу почти виноватое
выражение. Лупить меня не
полагалось, но это стандартная процедура. Он говорит, что я просто счастливчик.
Я вытираю кровь под носом и подбитые
глаза платком с монограммой (каким-то чудом он до сих пор не украден) и пытаюсь
соглашаться с незнакомцем. "Вот если
б вы были из наших..." - говорит он и загадочно качает головой. И постукивает
ключом по поверхности серого
металлического стола.
Я где-то в большом подземном здании. В машине, по пути к большому городу
(даже не представляю, где он
находится), мне надели повязку на глаза. О том, что мы въезжаем в город, я
догадался по транспортному шуму, среди
которого автомобиль ехал больше часа, пока наконец не нырнул в гулкое подземелье
и не покатил по спирали вниз. Когда
наконец остановился, меня высадили и бесчисленными кривыми коридорами привели в
эту комнату, где сидел худой и
седой человек, постукивал по металлическому столу ключом и пил чай.
Я спрашиваю, как со мной собираются поступить. Вместо ответа он
рассказывает мне о здании, куда меня
привезли, - тюрьме, совмещенной с управлением полиции. Как я и догадывался,
сооружение располагается большей частью
под землей. С неподдельным энтузиазмом (и постепенно входя в раж) он объясняет,
по каким принципам оно построено и
как действует. Тюрьма-полиция представляет собой несколько высоких цилиндров,
врытых в землю. Этакие трубчатые
перевернутые небоскребы, составленные вплотную друг к другу в городских недрах.
Точное число цилиндров он не
разглашает, но у меня складывается впечатление, что их от трех до шести. Каждый
содержит множество помещений:
камеры, туалеты, кабинеты, столовые, спальни и тому подобное, и каждый цилиндр
способен вращаться независимо от
других. Так что можно почти непрерывно менять пространственную ориентацию
коридоров и наружных дверей. Допустим,
сегодня дверь ведет к лифту, или к подземной стоянке автомобилей, или к
железнодорожной станции; завтра она откроет
путь в другой цилиндр или за ней окажется глухая скала. Каждый день, а в
условиях чрезвычайного положения даже
каждый час эти циклопические цилиндры дружно проворачиваются - либо наугад, либо
по сложному секретному
алгоритму; поэтому заранее планировать побег из тюрьмы совершенно бессмысленно.
А информация, потребная для
расшифровки этого сложнейшего алгоритма, поступает к рядовым полицейским и
тюремщикам по крупицам, ровно в том
объеме, какой необходим для выполнения их непосредственных служебных
обязанностей, так что посторонний нипочем не
догадается и не разнюхает, какую конфигурацию примет в следующий раз мудреный
подземный комплекс. К машинам,
которые регулируют и контролируют это вращение, имеют доступ лишь самые честные
и проверенные сотрудники, а
механические и электронные мускулы и нервы машин сконструированы таким образом,
чтобы никакой инженер или
рабочий, привлеченный к устранению той или иной неполадки, не получил
возможности увидеть систему целиком.
Обо всем этом поведал мне седой собеседник, обладатель ясного и открытого
взгляда. У меня болит голова, перед
глазами все плывет, и неплохо бы посетить туалет, но я вполне искренне
соглашаюсь: да, мол, в инженерном деле вы
достигли немалых успехов. "Но разве вы еще не догадались, - спрашивает он с
лукавой улыбкой, - разве вы еще не поняли,
что послужило прототипом?" "Нет, не понял", - сознаюсь я. В ушах звенит.
"Замок! - выпаливает он торжествующе, с блеском в глазах. - Это же песня,
симфония металла и камня, абсолютная
реализация идеи замка, надежнейшее хранилище, из которого ни за что не вырваться
злу".
Я понимаю, что он имеет в виду. В голове пульсирует боль, и я валюсь без
чувств.
А просыпаюсь уже в другом поезде. Во сне я обмочился.
Миоцен
"Сеются по свету разные правды Роем пластиковой шрапнели, Многим они
проникают под кожу, Кое-кому
задевают нервы. Лишний симптом застарелой хвори, Лишний стигмат миропорядка;
Расцвет и тленье вашей системы,
Диабетического материализма. Давайте просите у нас прощенья. Ответьте, ради чего
вся подлость. Скажите: "Хотели
сделать как лучше, Боль причиняли для вашей же пользы". Мы улыбнемся в ответ
притворно, Припомнив Кровавые
Воскресенья Вместе с Черными Сентябрями, - Время, что вы растратили зряшно.
Нам это - повод считать патроны, Думать, где выстроим баррикады, Выбрать
решительных командиров, Смазать
винтовки и ждать сигнала. А до тех пор бормотать согласно: "Да, ну конечно, все
так и было. Мы не в претензии -
понимаем: Вы же всегда хотели, как лучше...""
- Очень, очень радикально, - кивнул Стюарт. - Сплошь уличные лозунги. Я
всегда говорил, что хороший стих
заменяет десяток "Калашниковых". - Он еще раз кивнул и поднес к губам стакан.
- Слышь, ты, жопа с ручкой, а как тебе "диабетический материализм"? Не
возражаешь?
Стюарт пожал плечами, потянулся за новой бутылкой "Пильза".
- Ни в коем разе. Валяй дальше, чувак. Это новые стихи?
- Старье. Хотя подумываю, не рискнуть ли что-нибудь напечатать. Просто
боялся, ты обидишься.
Стюарт рассмеялся:
- Ну и мудила же ты иногда! Сам-то хоть об этом знаешь?
- Догадываюсь.
Это было в Данфермлине, в доме Стюарта. Шона с детьми отправилась на
выходные в Инвернесс. Он приехал
оставить рождественские подарки и пообщаться со Стюартом. Хотелось с кем-нибудь
поговорить. Он откупорил новую
банку "экспортного" и добавил пробку с колечком к растущей в пепельнице груде.
Стюарт налил себе в стакан "Пильза" и перебрался к вертушке. Последняя
пластинка доиграла несколько минут
назад.
- Как насчет тряхнуть стариной?
- А чего? Давай поностальгируем. - Откинувшись на спинку кресла, он
глядел, как Стюарт ворошит большим
пальцем коллекцию дисков, и жалел, что не придумал ничего оригинальнее, чем
дарить детям пластинки. Впрочем, они
именно пластинки и просили всегда. Одному было десять, другому - двенадцать. Он
вспомнил, что первый сингл купил
себе на шестнадцатилетие. А у детей Стюарта уже свои коллекции альбомов. Что тут
скажешь?
- О господи, - пробормотал Стюарт, вытягивая и удивленно разглядывая
голубой с серым конверт. - "Deep Purple in
Rock".
Неужели это я покупал?
- Обкурился, наверное, в дупель, шандарахнуло в голову, как булыжником, -
сказал он.
Стюарт повернулся к нему и подмигнул, доставая диск из конверта:
- Что это с тобой? Проблеск остроумия?
- Крошечная искорка. Да ставь же диск, япона мать!
- Погоди, сейчас почищу, давно не слушал. - Стюарт протер диск и опустил
иглу: "Can't Stand the
Rezillos"""Терпеть не могу Rezillos" (англ.)".
"Так это аж семьдесят восьмого! - подумал он. - Ни хрена себе! Вот уж
правда, трясем стариной".
Стюарт покивал под музыку, потом сел в кресло.
- Люблю я эти нежные, мелодичные песни, - прокричал он.
Проигрыватель оглашал комнату грохотом "Somebody's Gonna Get Their Head
Kicked In Tonight"""Кому-то сегодня
проломят башку" (англ.)".
Он отсалютовал Стюарту пивной банкой:
- Семь лет! Боже Всемогущий! Стюарт наклонился вперед, приставил к уху
согнутую ладонь.
- Семь лет, говорю. - Он кивнул на хайфай: - Семьдесят восьмой...
Стюарт откинулся в кресле, выразительно покачал головой:
- Не-а. Тридцать три и одна треть.
Я понижен в должности, и теперь моя работа - рассказывать истории из
прежней жизни. Копаюсь в своих снах,
выискиваю там лакомые кусочки для привередливого фельдмаршала и его пестрого
воинства - банды отъявленных
душегубов. Мы сидим на корточках вокруг костра; горят музейные знамена и
драгоценные книги, пламя сверкает на
патронташах и штыках. Мы едим человечину и пьем дрянное виски. Фельдмаршал
хвастает выигранными им битвами,
трахнутыми им женщинами, а когда запас его фантазии иссякает, наступает моя
очередь. Я рассказываю про мальчика, у
которого отец держал на пустыре голубятню. Мальчик вырос, и самым счастливым в
его жизни был тот день, когда он
предложил своей девушке руку и сердце и получил отказ, а случилось это на
вершине громадного архитектурного
памятника, и там тоже жили голуби.
Однако на фельдмаршала моя история, похоже, не производит впечатления,
поэтому я возвращаюсь к самому
началу.
Когда в кабинете худого седоволосого человека, барабанившего ключом по
серому столу, со мной по законам
мелодрамы приключился обморок, меня перенесли на поезд. Пока я лежал без
сознания, тот доехал до границы Республики,
по гребню плотины промчался на тот берег почти идеально круглого моря и
углубился в стылую тундру.
Придя в себя на узкой койке, я обнаружил, что описался. Самочувствие было
ужасным: голова раскалывалась,
туловище ныло в нескольких местах и проснулась застарелая круглая боль в груди.
Вокруг меня погромыхивал поезд.
Мне дали новый комплект одежды - форму официанта. В поезде ехали
престарелые чиновники из Республики, их
отправили с миротворческой миссией, но мне так и не привелось узнать, в каких
таких должностях состояли эти люди и
какого такого мира они намеревались добиться. И я вместе с опытным старшим
официантом должен был обслуживать их в
вагоне-ресторане, подавать напитки, принимать заказы, носить с кухни еду. К
счастью, эти дряхлеющие бюрократы почти
беспробудно пьянствовали и первые мои оплошности остались незамеченными, а
вскоре меня поднатаскал старший
официант. Иногда приходилось стелить койки, подметать, стирать пыль и надраивать
блестящую фурнитуру в мягких купе
и сидячих вагонах.
Если это наказание, то очень мягкое, думалось мне. Позже я узнал, что
лишь чудом избежал гораздо худшей
судьбы. Дело в том, что для обслуги и пассажиров этого поезда я был неграмотным,
немым и глухим. Ведь я ни слова не
понимал в речах окружающих или в газетах, которые лежали в вагонах. Поэтому мне
можно было доверять и можно было
меня использовать. Естественно, я кое-чему все же научился, но мой словарь
представлял собой горстку ресторанных
терминов, и меня хватало от силы на расшифровку табличек, таких как "Просьба не
беспокоить". Но от официанта большего
и не требовалось. Поезд мчался по продуваемой всеми ветрами тундре, минуя
низкорослые городки, лагеря для
заключенных и военные базы.
Чем дальше мы отъезжали от Республики, тем быстрее чиновники переходили
от пьяного расслабления к пьяному
напряжению. На горизонте медленно поднимались столбы черного дыма, над поездом с
ревом проносились боевые
самолеты. В такие моменты пассажиры инстинктивно пригибались к столикам, потом
смеялись, расстегивали воротники и
одобрительно кивали вслед быстро исчезающим в небе пятнышкам. Затем ловили мой
взгляд и властно щелкали пальцами:
еще по одной!
В составе нашего поезда были две платформы с двумя четырехствольными
зенитными установками: одна перед
локомотивом, другая - за вагоном с охраной; позже перед ней вставили теплушку
для артиллеристов и бронированный
вагон с дополнительными боеприпасами. Военные жили обособленно, в пассажирские
вагоны почти не заходили, и меня не
посылали их обслуживать.
Позже в городке, где вдали ревели сирены и клаксоны, а рядом с вокзалом
бушевал громадный пожар, было
отцеплено два пассажирских вагона. Вместо них поставили обшитые бронеплитами, с
пехотой. Офицеры заняли один или
два спальных вагона. Но все же среди пассажиров еще преобладали чиновники.
Офицеры вели себя прилично.
Переменилась погода, выпал снег. Мы ехали вдоль щебенчатой дороги; под
разными углами к ней в кюветах
валялись сожженные грузовики, а проезжая часть и обочины были испещрены
воронками. Уже появлялись воинские
колонны и толпы бедно одетых гражданских с детскими колясками, груженными
домашней утварью. Войска двигались в
обоих направлениях, беженцы - в одном, противоположном нашему. Несколько раз
поезд без видимой причины
останавливался, и часто я видел проходящие мимо товарняки со щебенкой, а также с
разобранными грузовиками,
бульдозерами и подъемными кранами. Многие мосты над заснеженной тундрой были
совсем недавно построены из
обломков прежних мостов; обслуживали их саперы. Такие участки поезд преодолевал
с черепашьей скоростью, я даже
выходил и шагал рядом, разминал ноги, дрожа от холода в тонкой тужурке
официанта.
Прежде чем я понял, что происходит, в вагонах не осталось штатских,
только офицеры и поездная обслуга. И все
вагоны теперь были бронированные. У нас было три обшитых стальными плитами
дизельных локомотива впереди и еще
два позади. Через каждые три-четыре вагона - платформа с зенитными орудиями, в
крытых вагонах прятались полевые
пушки и гаубицы; и еще был вагон с радиостанцией и автономным
электрогенератором, несколько платформ с танками,
джипами и артиллерийскими тягачами, а также теплушки, набитые новобранцами, и с
десяток вагонов, груженных бочками
с горючим.
Я теперь прислуживал только офицерам. Они много пили, еще больше, чем
бюрократы, и имели склонность к
вандализму, но зато не бросались в меня столовым серебром, когда я ронял грязные
тарелки.
Солнце грело меньше, ветры студили сильнее, а тучи были здесь особенно
темны и плотны. Беженцы нам больше
не встречались, только развалины городов и деревень, похожие на рисунки углем:
чернота покрытых сажей камней и пустая
белизна лепящегося ко всему и вся снега. Попадались опустевшие военные лагеря,
разъезды, забитые бронепоездами вроде
нашего или поездами с сотнями танков на платформах, с гигантскими орудиями на
многоосных платформах длиной с
полдюжины обычных.
Мы подверглись атаке с воздуха. Наша зенитная артиллерия открыла
сумасшедшую пальбу, вдоль поезда поплыли
облака едкого порохового дыма. Самолеты били из пушек, вышибали нам окна; бомбы
падали в сотнях футов от
железнодорожного пути. Мы со старшим официантом лежали на полу кухни, он
прижимал к животу коробку тончайших
хрустальных бокалов, а над нами свистели осколки оконного стекла. Оба мы
ужаснулись при виде волны красной жидкости,
хлынувшей из-под кухонной двери; подумали, что убило кого-то из поваров. Но это
было всего лишь вино.
Повреждения были устранены, и поезд двинулся дальше между низкими
холмами, под темными тучами. Местами
ветром сдуло с холмов снег, и, хотя солнце уже не поднималось высоко в небо,
стало теплее. Я как будто даже чувствовал
дыхание океана. Иногда попахивало серой. Нам попадались военные лагеря, каждый
крупнее предыдущего. Холмы
постепенно сменились горами, и я однажды вечером, работая в ресторане, увидел
первый вулкан. По ошибке я принял его
за разгорающийся вдали грандиозный ночной бой. Военные лишь косились за окно и
предостерегали, чтобы я не пролил
суп.
Вдали теперь непрестанно грохотали взрывы - частью вулканические, частью
рукотворные. Поезд с грохотом катил
по только что отремонтированному пути, полз мимо серолицых людей с кувалдами и
совковыми лопатами.
Мы бежали от неприятельских самолетов: разгонялись на прямых участках
пути, опасно кренились на поворотах,
ныряли в туннели, тормозили с неистовым визгом, грохотом и треском. Искры из
наших тормозных букс освещали стены
туннелей.
Мы выгружали танки и автомобили, принимали раненых. Окрестные холмы и
долины были усеяны следами войны,
как запущенный сад - гнилыми фруктами. Однажды вечером я увидел остовы танков,
охваченные рубиново-красным огнем.
Под нами по долине текла лава, словно пылающая грязь; у попавшихся в эту западню
танков расплавились гусеницы,
нелепо задрались к небу стволы пушек. Беспомощные стальные махины, несомые
раскаленным потоком, казались
мертворожденными детищами самой земли или антителами в адской кровеносной
артерии.
Я все еще прислуживал военным в вагоне-ресторане, хотя у нас не осталось
вина, а продовольствие ухудшилось и
качественно, и количественно. Многие офицеры, севшие на наш поезд после того,
ка
...Закладка в соц.сетях
