Жанр: Научная фантастика
Мост
...Один могучий скачок воображения - и я исцелен. Вот уже полгода я честно лезу
из кожи вон, пытаясь ему помочь в
этом благородном деле. Беда в том, что обычно мои сны либо слишком сумбурны и их
невозможно восстановить в деталях,
либо слишком банальны и просто не заслуживают исследования. В последнее время
доктор явно теряет терпение, и я, чтобы
его не огорчать, придумал сон. Я очень надеялся, что история о запертых каретах
даст доктору Джойсу пищу для его желтосерых
зубов, но, судя по его кислой физиономии и вызывающему поведению, я дал
маху.
- Благодарю за игру, - говорит он.
- Всегда к вашим услугам, - улыбаюсь.
В душевой доктор Джойс бьет меня ниже пояса:
- Орр, как у вас с либидо? Нормально?
Он намыливает брюшко, я декорирую пенными кругами свою грудь.
- Да, доктор. А у вас?
Добрый доктор отворачивается.
- Я задаю этот вопрос, исходя из профессиональных соображений, -
объясняет он. - Мы, медики, считаем, что на
сексуальной почве могут возникнуть кое-какие проблемы. Если вы уверены, что... -
Голос замирает, Джойс заходит под
струи воды - смыть пену.
Чего хочет добрый доктор? Чтобы я ему рекомендации предоставил?
Вымывшись, переодевшись и заглянув в бар при теннисном клубе, мы на лифте
поднимаемся на этаж, где
расположена клиника доктора Джойса. В сером костюме и розовом галстуке ему
удобней, чем в спортивной форме, но он
все равно потеет. А мне в брюках, шелковой рубашке, жилете и сюртуке (правда,
сейчас перекинутом через руку) свежо и
прохладно. Гудит на подъеме лифт - класса "люкс": кожаные сиденья, растения в
горшках. Доктору Джойсу угодно
присесть на скамью у стены, рядом с читающим газету лифтером. Врач достает не
очень свежий носовой платок и вытирает
лоб.
- И что же, по вашему мнению, означает этот сон, Орр?
Я гляжу на чтеца-лифтера. В кабине, кроме нас троих, никого нет, но, на
мой взгляд, для столь приватной беседы
даже присутствие обслуживающего персонала - серьезная помеха. Не случайно же мы
направляемся в клинику. Я
рассматриваю деревянные панели, кожаную обивку и маловпечатляющие маринистские
эстампы. И прихожу к выводу, что
мне больше по вкусу лифты с видом на море.
- Не имею представления, - отвечаю.
Вроде помнится, что раньше я думал, будто Джойс и призван раскрыть мне
значение моих снов, однако добрый
доктор давно развеял это мое заблуждение, и я уже не пытаюсь видеть сны,
достаточно насыщенные смыслом для его
исследований.
- Но в том-то и дело, что вы должны иметь представление, - устало
говорит Джойс.
- Но не хочу вам рассказывать? - предполагаю я.
Доктор Джойс отрицательно качает головой:
- Наверное, просто не можете рассказать.
- Зачем же спрашиваете?
Лифт тормозит и останавливается. Клиника расположена примерно в середине
верхней половины моста, на равном
удалении от вечно окутанного паром железнодорожного яруса и одной из часто
затягиваемых облаками верхушек
грандиозного сооружения. Доктор Джойс - человек весьма влиятельный, поэтому его
кабинеты находятся в пристройке на
боку основной конструкции. Насколько мне известно, такие помещения с видом на
море столь же популярны, сколь и
дефицитны. Мы ждем, когда отворится дверь.
- Орр, вы должны спросить себя, - говорит доктор Джойс, - что означают
подобные сны в связи с мостом.
- С мостом? - гляжу на врача.
- Да, - кивает он.
- Чего-то я недопонял, - возражаю. - Ума не приложу, какая может быть
связь между мостом и снами вашего
покорного слуги.
Врач снова пожимает плечами.
- Быть может, сон - это мост, - рассуждает он, пока разъезжаются створки
двери кабины. Вынимает из кармана
пропуск, демонстрирует лифтеру. - А быть может, мост - это сон.
(Очень ценная информация, ничего не скажешь.) Я показываю лифтеру
больничный браслет-пропуск и иду за
добрым доктором по широкому, устланному коврами коридору.
Браслет на моем правом запястье представляет собой пластмассовую полоску.
В нее заделано какое-то электронное
устройство, хранящее мое имя и адрес. Также оно излагает кому следует мой
диагноз, показанную терапию и имя лечащего
врача. На полоске отпечатано мое имя: "Джон Орр". Вообще-то, имя не настоящее,
мне его дала администрация больницы,
когда я туда попал. "Джон" - потому что это распространенное и безобидное слово.
Почему "Орр"? Когда меня выловили из
бурлящих вокруг исполинского гранитного быка вод, на груди увидели большую
багровую ссадину, почти идеальную
окружность, впечатавшуюся в мою плоть (и кость - у меня было сломано шесть
ребер). Орр - первое слово на "О",
пришедшее в голову моей сиделке. По традиции имена найденышам-несмышленышам дают
медсестры, а при мне не
обнаружили никакого удостоверения личности, да и сам я не помнил, как меня
зовут.
Надо добавить, что у меня все еще побаливает иногда грудь, как будто
удивительная фигурная отметина
сохранилась во всей своей красе. И уж конечно, на голове остались следы страшных
ударов, из-за которых я потерял память.
Доктор Джойс склонен и боль в моей груди списывать на ту же травму, что явилась
причиной амнезии. По его мнению, в
моей неспособности вспомнить прошлое лишь отчасти виноваты ушибы головы.
Возможно, я вдобавок пережил какой-то
психологический шок, а следовательно, разгадку амнезии надо искать в моих
сновидениях. Собственно говоря, потому-то
он и взялся меня лечить. Я - интересный случай, вызов его профессионализму. Он
раскопает мое прошлое, и не важно,
сколько времени займет эта работа.
В прихожей клиники мы встречаем симпатичного молодого человека, секретаря
доктора. Этакий живчик и
весельчак, не лезет в карман за шуточкой-прибауточкой, всегда готов предложить
чайку-кофейку или помочь посетителю
снять-надеть пальто. Его мордашка не знает мрачности и уныния, раздражения и
досады, и любые слова пациентов Джойса
он воспринимает с искренним любопытством. Он строен, хорошо одет, прилизан;
запах его одеколона приятен, но
ненавязчив; прическа аккуратна и изящна и притом не кажется искусственной.
Следует ли добавлять, что все мои знакомые
из числа пациентов доктора Джойса откровенно презирают этого типа?
- Доктор! - восклицает секретарь. - Как я рад снова вас видеть! Надеюсь,
игра доставила вам удовольствие?
- Да, да, - без особого энтузиазма отвечает врач, оглядывая приемную.
Кроме секретаря здесь лишь двое людей:
полицейский и некий тощий настороженный субъект с густейшей перхотью на голове.
Он сидит с закрытыми глазами в
одном из полудюжины кресел. Полицейский устроился на его плечах и прихлебывает
кофе. Доктор Джойс не удостаивает
эту мизансцену повторного взгляда. - Мне звонили? - обращается он к Молодому-ДаРаннему,
а тот встает и низко
кланяется, сложив ладони домиком.
- Ничего срочного, сэр. Я все зафиксировал в хронологическом порядке,
список у вас на столе; в левой колонке -
нумерация по ориентировочному порядку приоритетности касательно ответов. Чашечку
чая, доктор Джойс? Или, может
быть, кофе?
- Нет, спасибо, - отмахивается Джойс от Молодого-Да-Раннего и скрывается
в своем кабинете.
Я отдаю МДР свой сюртук, и МДР говорит:
- Доброе утро, мистер Орр! Можно, я возьму ваш?.. О, благодарю! Надеюсь,
игра доставила вам удовольствие,
мистер Орр?
- Нет.
Полицейский все так же сидит на плечах тощего субъекта и глядит в стенку,
на его лице не то угрюмость, не то
смущение.
- О господи! - Физиономия юного секретаря изображает последнюю степень
отчаяния. - Как досадно это слышать,
мистер Орр! Может быть, вас взбодрит чашечка кофе или чая?
- Нет, спасибо.
Я спешу вслед за врачом в кабинет. Доктор Джойс разглядывает список
звонков, лежащий под пресс-папье на его
внушительном столе.
- Доктор, - говорю, - почему в вашей приемной полицейский сидит на
человеке верхом?
Врач смотрит на только что притворенную мной дверь.
- А-а... - произносит он, снова обращая взор на машинописный текст. - Это
мистер Беркли. У него нетипичная
мания, он считает себя предметом мебели. - Врач хмурится, стучит пальцем по
какой-то строчке.
Я сажусь на пустой стул:
- В самом деле?
- Да. Причем каждый день он воображает себя чем-нибудь новым. Мы
приставляем к нему охранников с наказом
потакать его бредням, насколько это возможно.
- Вот оно что... А я-то подумал, это какая-то театральная труппа из
радикалов-минималистов. Как я догадываюсь,
нынче мистер Беркли возомнил себя креслом?
Доктор Джойс супится:
- Орр, не говорите ерунды. Вы же не поставите одно кресло на другое,
верно? Очевидно, он себя считает подушкой.
- Ну конечно, - киваю. - Но почему - полицейский?
- С мистером Беркли бывают проблемы - он то и дело входит в образ биде в
дамском туалете. Обычно он не так
чтобы буен, но... - Доктор Джойс секунду-другую рассеянно глядит в пастельнорозовый
потолок, ищет нужное слово,
наконец изрекает: - Упорен. - И опять смотрит в список.
Я откидываюсь на спинку стула. В кабинете доктора Джойса пол из тикового
дерева, по нему абы как разбросаны
ковры - сложной расцветки, с банальными абстрактными рисунками. Под стать
импозантному столу - картотечный шкаф и
парочка набитых томами книжных полок, а еще есть низкий столик и вокруг него -
изысканно безликие стулья, на одном из
которых сижу я. Половину стены кабинета занимает окно, но вид наружу закрыт
полупрозрачными вертикальными
жалюзи. Они сияют в лучах утреннего солнца; другого освещения в кабинете сейчас
нет.
Доктор сминает в комок лист с аккуратно напечатанным текстом и бросает в
мусорную корзину. Выезжает на
кресле из-за стола, останавливается передо мной, берет со стола блокнот и кладет
на колено, потом достает из нагрудного
кармана пиджака маленький автоматический карандаш.
- Итак, Орр, на чем мы с вами остановились?
- Кажется, последняя конструктивная идея из ваших уст - насчет того, что
мост может быть сном.
У доктора Джорджа опускаются уголки рта.
- A чем докажете, что мост не сон?
- А чем докажете, что все это не сон?
Доктор откидывается на спинку кресла, на лице - понимающее выражение.
- Вот именно.
- Ладно, доктор, так чем докажете, что это не сон? - улыбаюсь я. Врач
пожимает плечами.
- Спрашивать меня об этом бессмысленно, ведь я - из сна. - Он наклоняется
вперед. Я поступаю точно так же, мы
едва не сталкиваемся носами. - Что означает запертая карета? - произносит он.
- Надо полагать, я чего-то боюсь, - рычу в ответ.
- И чего же вы боитесь? - шипит в упор Джойс.
- Сдаюсь. Скажите вы.
Еще несколько секунд мы играем в гляделки. Победа в итоге за мной. Доктор
выпрямляет спину и выдыхает с
таким присвистом, что я даже недоумеваю: может, кресло под ним надувное и в
кожзаменителе образовалась дырка? Он
что-то записывает в блокнот и деловито спрашивает:
- Как идет ваше расследование? Я чую подвох. Щурюсь:
- О чем это вы?
- Пока вы находились в больнице, да и после выписки, до недавнего времени
вы держали меня в курсе. Говорили,
что выясняете насчет моста. Тогда вам это казалось исключительно важным.
Я снова откидываюсь в кресле:
- Да, я пытался кое-что выяснить.
- Но потом опустили руки, - кивает доктор, записывая.
- Я пытался. Писал во все конторы, бюро, департаменты, библиотеки,
институты и газеты подряд. Ночи напролет
переводил чернила, неделями просиживал в прихожих, приемных и коридорах.
Кончилось все это писчим спазмом, жуткой
простудой и вызовом в Комиссию по (пере)расходу прожиточных средств
амбулаторными пациентами - там не могли
поверить, что я вбухал столько денег в переписку.
- И что вы обнаружили? - забавляется доктор Джойс.
- Пытаться узнать что-то стоящее абсолютно бессмысленно.
- И что же вы считаете стоящим?
- Где находится мост? Что с чем соединяет? Сколько лет назад построен? И
так далее.
- Неужели ваши поиски оказались совершенно неудачны?
- Сомневаюсь, чтобы удача имела ко всему этому какое-то отношение.
Похоже, просто никого ничего не волнует.
Мои письма исчезали без следа, или возвращались нераспечатанными, или
сопровождались ответами на неизвестных мне
языках. Более того, их не могли прочесть и все, к кому я обращался.
- Хорошо, хорошо, - машет ладонью врач. - У вас проблема с языками, не
правда ли?
Да, у меня проблема с языками. В любой секции моста разных языков - до
дюжины: специальные жаргоны,
созданные разными гильдиями много лет назад, измененные и развитые с тех пор до
такой степени, что совершенно
непонятны посторонним. Сейчас уже никто не возьмется сказать, когда и при каких
обстоятельствах они зародились. Как
выяснилось по моем выходе из комы, я говорил на языке персонала и администрации
- это официальный, государственный
язык моста. Но все остальные, кого ни возьми, знают еще как минимум один язык,
обычно связанный с их профессией или
общественным статусом; я же этой способности лишен. Когда я выхожу на кишащие
народом главные улицы, добрая
половина разговоров для моих ушей звучит сущей абракадаброй. Меня такая языковая
избыточность лишь немного
раздражает, а вот тяжелым параноикам из числа пациентов доктора Джойса на этой
почве наверняка должны мерещиться
заговоры.
- Да, но дело не только в этом. Я искал сведения о постройке, об исходном
предназначении моста. Искал старые
книги, газеты, журналы, звукозаписи и фильмы. Искал информацию о том, что
находится за пределами моста или было
здесь до его появления. И ничего не нашел. Все исчезло. То ли потеряно, то ли
украдено, то ли уничтожено, а может, просто
какой-нибудь бардак с каталогами. Вы, кстати, в курсе, что только в этой секции
ухитрились потерять целую библиотеку?
Потерять! Библиотеку! Ничего, а? Как это вообще можно - целую библиотеку
потерять?
Доктор Джойс пожимает плечами.
- Читатели иногда теряют библиотечные книги... - успокаивающе начинает
он, но я возмущенно перебиваю:
- Да господи боже ты мой! Целую библиотеку! Целую библиотеку! А в ней
книг были десятки тысяч, я узнавал.
Настоящих книг! И подшивок журналов, и документов, и карт, и... - Я ловлю себя
на том, что начинаю волноваться. -
Третья городская архивно-историческая библиотека потеряна, и, судя по всему,
потеряна безвозвратно. Она
зарегистрирована в этой секции моста, она упоминается тысячи раз, и не счесть
ссылок на хранившиеся в ней книги и
документы, и есть даже свидетельства посещавших ее людей. Но никто ее не может
найти. Никто даже не знает о ней
ничего, кроме этих ссылок. Похоже, искать не очень-то и старались. Вы что
думаете, доктор, какие-нибудь библиотекари
там или библиофилы позаботились снарядить поисковую экспедицию? Черта с два! Я
вас прошу, позвоните мне, если
наткнетесь на любые сведения о Третьей городской. - Я откидываю голову на спинку
кресла и складываю руки на груди, а
врач знай себе строчит карандашом в блокноте.
- Вам кажется, что информацию, которую вы ищете, скрывают от вас
намеренно? - Он вопросительно поднимает
бровь.
- По крайней мере, будь дело так, моя борьба имела бы какой-то смысл.
Нет, доктор, я не считаю, что здесь кроется
чей-то злой умысел. Скорей неразбериха и некомпетентность, апатия и
бестолковщина. Бороться тут бесполезно, это все
равно что месить кулаками туман.
- Ну хорошо, - натянуто улыбается врач; его глаза точно посиневший от
старости лед. - Так что же вы обнаружили?
И на чем остановились, где сдались?
Я отвечаю:
- Доктор, я обнаружил, что мост очень велик. Он чрезвычайно высокий и
длинный, уходит за горизонт в обоих
направлениях. Я залез на радиобашенку на верхнем ярусе и насчитал пару дюжин
таких же красных шпилей в обеих
туманных далях: и по направлению к Городу, и по направлению к Королевству. (Ни
того ни другого я оттуда не увидел. Я
вообще не видел суши с тех пор, как меня прибило волнами к мосту, если не
считать островков, на которых зиждется
каждая третья опора.) Его высота - минимум полторы тысячи футов. В каждой секции
живет шесть или семь тысяч человек,
и, возможно, вместительная способность моста этим не ограничивается. Думаю, его
костяк строился с тем расчетом, чтобы
выдержать и большую плотность населения.
Форма? Возьмусь описать мост с помощью букв. В поперечном разрезе, в
самой широкой части, он здорово
смахивает на букву "А", причем перекладинка - это железнодорожный ярус. В
вертикальной проекции центральная часть
каждой секции - это буква "Н", поставленная на "X". В обе стороны от центра друг
за другом отходят еще шесть "X",
постепенно уменьшаясь в размерах, пока не встречаются с узкими межопорными
пролетами, каждый из которых имеет
девять собственных маленьких "X". Пролеты соединяют друг с другом концы больших
"X" и завершают черновую форму
нашей конструкции. Алле-оп! Вот вам и мост!
- И все? - недоуменно моргает доктор Джойс. - Он очень велик - и все?
- Все, что мне было нужно узнать.
- Потому вы и сдались?
- Иначе это переросло бы в манию. Теперь же я собираюсь просто жить в
свое удовольствие. У меня очень
недурственная квартира, вполне приличное денежное пособие от больницы, и я его
трачу, как мне заблагорассудится:
покупаю красивые вещи, посещаю картинные галереи, хожу в театр, концертный зал и
кино, читаю. У меня есть приятели, в
основном инженеры, я понемножку занимаюсь спортом, как вы могли уже заметить;
надеюсь, что меня примут в яхтклуб...
Скучать не приходится. Не могу сказать, что это отказ от борьбы. Просто
я сейчас здесь, с вами, и отлично провожу
время.
Доктор Джойс на удивление резко встает, бросает блокнот на стол и
расхаживает взад-вперед между
перегруженными книжными полками и светящимися жалюзи. Он хрустит суставами
пальцев. Я рассматриваю свои ногти.
Он качает головой:
- Орр, мне кажется, что вы относитесь ко всему этому недостаточно
серьезно. - Он подходит к окну, поворачивает
жалюзи, открывая ясный солнечный день: голубое небо, белые облака. - Подойдите.
Со вздохом и улыбочкой, означающей: "ну если вам так уж хочется", я иду к
доброму доктору.
Впереди, почти в тысяче футов внизу, море. Сейчас оно синее, в барашках.
Видны крапинки редких яхт и рыбацких
суденышек, кружат чайки. Но доктор показывает в сторону. Одна из стен его
кабинета - стеклянная, и через нее виден бок
моста.
Клиника Джойса находится в больничном комплексе, который горделиво
возвышается над основной конструкцией
и смахивает на энергично растущую опухоль. Отсюда, под таким острым углом,
элегантная грация моста несколько
размыта, он кажется загроможденным и чересчур массивным.
Его покатые ребристые красновато-коричневые бока вздымаются от гранитных
цоколей, до которых почти тысяча
футов. Эти плитчатые опоры увешаны, усыпаны гроздьями атрибутов вторичной и
третичной архитектуры: крытыми
переходами и шахтами лифтов, дымовыми трубами и порталами кранов, кабелями и
трубопроводами, антеннами,
вымпелами и флагами всевозможных форм, размеров и расцветок. Пристройки есть и
большие, и маленькие: офисы,
служебные и жилые помещения, мастерские, магазины - все они лепятся угловатыми
ракушками из металла, стекла и
дерева к исполинским трубам и переплетающимся балкам, все они выступают,
вылезают, выпирают из первоначальных
элементов моста, как нежные внутренние органы - через бесчисленные грыжевые
ворота.
- Что вы видите? - спрашивает доктор Джойс.
Я вглядываюсь, как будто стою перед какой-нибудь знаменитой картиной и
мне предложили полюбоваться
тончайшей работой кисти.
- Доктор, - отвечаю, - я вижу офигенно здоровенный мостище.
Доктор Джойс резко дергает за шнур, обрывает его наверху; жалюзи остаются
незакрытыми. Он судорожно
всасывает воздух, возвращается за стол, усаживается и царапает в блокноте. Я
подхожу к нему.
- Видите ли, Орр, - говорит он, строча карандашом, - ваша проблема в
том, что вы слишком многое принимаете на
веру.
- В самом деле? - невинным тоном откликаюсь я. Интересно, что это -
профессиональное мнение или сугубо
частная попытка задеть мое самолюбие?
За окном медленно появляется люлька мойщика окон. Доктор Джойс не
замечает. Человек в люльке стучит по
стеклу.
- Доктор, кажется, пришла пора мыть ваши окна, - говорю я.
Врач оглядывается; мойщик поочередно стучит по оконному стеклу и по своим
ручным часам. Джойс мотает
головой и снова утыкается взглядом в блокнот.
- Нет, это мистер Джонсон, - объясняет он. Человек в люльке прижимается
к стеклу носом.
- Тоже пациент?
- Да.
- Позвольте-ка самому догадаться... Он себя мнит мойщиком стекол.
- Он и есть мойщик стекол, причем отменный. Просто он не желает
возвращаться в клинику, уже пять лет не
вылезает из люльки. Власти начинают беспокоиться.
Теперь я взираю на мистера Джонсона с уважением: приятно видеть человека,
влюбленного в свою работу. У него
ветхая, захламленная люлька, в ней полно бутылок, банок, есть чемоданчик,
непромокаемый брезент и на краю - что-то
наподобие раскладушки. С другого конца люлька уравновешена разнообразными
инструментами для мытья. Мистер
Джонсон постукивает по окну Т-образным стеклоочистителем.
- Он к вам заходит или вы к нему выходите? - интересуюсь у эскулапа,
приближаясь к окну.
- Ни то ни другое. Говорим через открытое окно. - (Я слышу, как он
убирает блокнот в выдвижной ящик. Когда я
поворачиваюсь, он уже стоит и смотрит на часы.) - Однако сегодня он явился
рановато. Мне нужно на заседание комиссии.
- Врач жестами пытается объяснить это мистеру Джонсону, а тот трясет рукой с
часами и подносит их к уху.
- А что с бедным мистером Беркли? Мы тут с вами разговариваем, а он
небось так и служит опорой закону.
- Ему тоже придется обождать. - Доктор достает какие-то бумаги из другого
ящика и укладывает их в тонкий
атташе-кейс.
- Как жаль, что бедный мистер Беркли не считает себя гамаком, - говорю
я, а тем временем мистер Джонсон
уезжает в люльке прочь с моих глаз. - Тогда они с мистером Джонсоном могли бы
зависать тут у вас на пару.
Добрый доктор недовольно кривит рот:
- Увидимся позже, Орр.
- Ну разумеется, доктор. - Я направляюсь к выходу.
- Завтра приходите, если что-нибудь приснится.
- Конечно, конечно. - Я отворяю дверь.
- А знаете что, Орр? - серьезным тоном произносит доктор Джойс, возвращая
серебряный автоматический
карандаш в нагрудный карман. - Вы слишком легко сдаетесь.
Я обдумываю эти слова, затем киваю:
- Ага, док, тут вы совершенно правы.
В приемной подлиза-секретарь помогает мне надеть сюртук (по которому тем
временем успел прогуляться
платяной щеткой).
- Итак, мистер Орр, как прошел сегодняшний сеанс? Надеюсь, успешно?
- Еще как успешно! Прогресс налицо. Семимильные шаги к выздоровлению.
Полезная беседа, что и говорить.
- О, да это звучит ободряюще!
- Просто словами не передать, до чего ободряюще.
Чтобы спуститься на первый этаж, я вхожу в кабину одного из главных
лифтов. В ней, огромной, в окружении
толстых ковров, хрустальных люстр, надраенной бронзы и красного дерева, я беру у
стойки бара чашечку капуччино, удобно
сажусь и внимаю струнному квартету, расположившемуся на фоне прозрачной стены
медленно опускающейся кабины.
Позади меня, за овальным столом, внутри огороженного шнуром
прямоугольника, заседают десятка два
бюрократов и их помощников. Они обсуждают сложную проблему, возникшую в ходе
совещания, которое, согласно
афишке на небольшом стенде у самого края ограждения, посвящено стандартизации
контрактных спецификаций при
объявлении тендера на оснащение локомотивов каналами скоростной загрузки
топливом (угольная пыль, с учетом защиты
от случайного возгорания).
Из лифта выхожу на открытую улицу над главным железнодорожным ярусом. Это
вымощенный металлом
проспект для пешеходов, велосипедистов и рикш, сравнительно прямо пролегающий
через основную конструкцию моста и
пристройки - кафе, магазины и киоски, понатыканные где попало и загромождающие
этот кипучий ярус.
Улица, носящая помпезное название "бульвар Королевы Маргарет", лежит близ
внешнего края моста; здания с
одной стороны бульвара образуют часть нижней кромки зиккурата вторичной
архитектуры, вписанного в исходный каркас.
С другой стороны бульвара здания примыкают к главным фермам, и чередующиеся
проемы открывают вид на море и небо.
Длинная и узкая улица наводит меня на мысли о старинных городах, где
наобум построенные здания упираются
друг в друга, нависая над улицами, кишащими людскими толпами. Здешняя картина
очень похожа: толчея и мельтешение
пешеходов, велосипедистов; этот тянет за собой тележку; тот толкает вперед
тачку; эти несут портшез; вон там рикша
крутит педали трехколесного экипажа. И все тараторят на разных языках. А одеты -
кто во что горазд: одни - в форменное,
другие - в цивильное. И все вместе образуют бурный поток уличного движения, с
уймой водоворотов и течений,
поперечных, а то и противных основному потоку. Картинка - точно в артерии
спятили кровяные тельца.
Я стою снаружи, высоко над улицей, на платформе перед дверью лифта.
Шум суетливой толпы, беспрестанное шипение и лязг, скрежет и топот
перекрываются воем клаксонов и гудками
поездов с нижнего уровня, напоминающими вопли грешников из механизированной
преисподней; то и дело раскатывается
глухой гром, и все более ощутимая с каждой секундой вибрация говорит о
приближении тяжелого поезда, и вот
пробиваются сквозь перекрытия и взмывают над толпой клубы белого пара.
Наверху, где положено быть небу, смутно виднеются вдали мостовые фермы,
но обзору препятствуют пар и дым,
затмевающие свет, что просачивается между элементами конструкции, сквозь фасеты
зараженных человечками офисов и
квартир. Фермы вздымаются в головокружительную высь и оттуда с величавостью и
чопорностью грандиозного
кафедрального собора взирают на грубую профанацию - позднейшие пристройки.
Где-то сбоку - нарастающий шум; голоса клаксонов сливаются в немыслимую
какофонию. Расступающийся
транспортный поток прорезает черная повозка, влекомая юным рикшей. Ну ясно - это
везут инженера. Пользоваться
рикшами вправе только важные чиновники и курьеры основных гильдий. Просто
зажиточным разрешено перемещаться в
портшезах. Правда, на самом деле мало кто из них пользуется этой привилегией -
лифты и трамваи быстрее носильщиков.
Есть еще один вариант: велосипед. Но на мосту все колесное облагается налогом,
исключение - только для моноциклов
...Закладка в соц.сетях
