Жанр: Научная фантастика
Мост
... вас?
- Куда уж выше, я и так на седьмом небе от счастья, - изображаю я в
кратком варианте ее изощренный поклон.
У нее глубокий, горловой смех. Совсем мужской.
Рикша следит за нами с откровенным раздражением. Достает из-за пояса
счеты, громко, демонстративно щелкает
ими.
- Да вы галантны, мистер Орр! - кивает мисс Эррол. - Мое предложение еще
в силе. Чего наверняка не скажешь о
вас. Присаживайтесь, в ногах правды нет.
Я обезоружен:
- С удовольствием.
Я забираюсь в легкую повозку. Мисс Эррол, в высоких сапогах, кюлотах и
жакете из плотной, тяжелой ткани,
двигается на сиденье, освобождает мне местечко. Рикша уже не только щелкает, но
и возбужденно говорит, и
жестикулирует. Эбберлайн Эррол отвечает на таких же повышенных тонах и энергично
машет рукой.
Юноша отпускает оглобли (новый громкий щелчок) и скрывается в кафе возле
мощенной деревом дороги.
- Пошел за напарником, - объясняет мисс Эррол. - В одиночку он бы нас
вез слишком медленно.
- А это не опасно? В таком тумане? - Я чувствую, как с мягкого сиденья
через ткань пальто поднимается тепло.
Эбберлайн Эррол фыркает:
- Ну что вы. - Ее глаза сейчас, в уличном освещении, скорее зеленые, чем
серые. Они сужаются, изгибается уголок
красивого рта. - Это сущая ерунда.
Рикша возвращается с подмогой, вдвоем они берутся за оглобли и рывком
увлекают нас в туман.
- Моцион, мистер Орр?
- Нет, от врача возвращаюсь.
- И как идет лечение?
- Да ни так ни сяк. У доктора новая светлая мысль - вздумал меня
гипнотизировать. Как-то я начинаю сомневаться
в пользе его терапии, если это можно назвать терапией.
Я говорю, а мисс Эррол следит за моими губами, и от этого мне и приятно,
и как-то не по себе. Через секунду она
широко улыбается и переводит взгляд на дорогу, на двух парней, бегущих перед
нами, лавируя в пронизанном светом
фонарей тумане, заставляя встречных шарахаться с нашего пути.
- Мистер Орр, человек должен во что-то верить, - говорит мисс Эррол.
- Хм... - мычу я, тоже на какой-то миг захваченный нашей лихой ездой в
условиях недостаточной видимости. - А
мне кажется, было бы разумней сосредоточиться на моих поисках.
- Поиски, мистер Орр?
- Да. Наверное, вы тоже ничего не слышали о Третьей городской архивноисторической
библиотеке?
Она отрицательно качает головой:
- Нет, к сожалению.
Рикши предостерегающе кричат. Мы резко огибаем стоящего посреди дороги
старика, проносимся меньше чем в
футе от него. Коляска кренится, меня прижимает к мисс Эррол, затем коляска
выпрямляется.
- Похоже, о ней мало кто слышал, а кто слышал, тот не нашел.
Мисс Эррол пожимает плечами, щурится, глядя в туман.
- Такое случается, - серьезно говорит она. И поворачивает голову, чтобы
взглянуть на меня. - Это и есть главная
цель ваших поисков, мистер Орр?
- Нет, я хочу побольше узнать о Королевстве и о Городе. О том, что лежит
за мостом...
Я слежу за ее лицом, но она, похоже, сосредоточилась на тумане и дороге.
Я продолжаю:
- Но для этого полезно было бы попутешествовать, а я в этом отношении
связан по рукам и ногам.
Она снова поворачивает голову ко мне. Ее брови приподняты.
- Ну а мне путешествовать не в диковинку, - говорит она. - Может быть...
- Дорогу! - вскрикивает наш первый рикша.
Мы с Эррол дружно поворачиваем головы и видим прямо перед собой портшез,
стоящий на деревянном настиле и
целиком перегораживающий узкую улочку. Его носильщики держат в руках обломки
рукоятей. Оба отскакивают. Наши
парни пытаются тормозить, бороздят пятками доски, но препятствие уже слишком
близко. Коляска сворачивает, и нас
угрожающе кренит. Мисс Эррол выбрасывает руку влево, мне на грудь. Я оцепенело
гляжу вперед, а повозка подскакивает,
с душераздирающим скрипом наклоняется вбок и летит прямиком на портшез. Мою
спутницу бросает ко мне; крыша
повозки косо дыбится и бьет меня по голове. На мгновение туман прорезает
расплывчатая вспышка - и гаснет.
- Мистер Орр, мистер Орр? Мистер Орр?
Я открываю глаза. Я лежу на досках. Кругом все очень серое и незнакомое,
толпятся какие-то люди, глядят на меня.
Надо мной склонилась молодая женщина с припухлыми глазами и длинными темными
волосами.
- Мистер Орр!
Я слышу гул авиационных двигателей. Я слышу нарастающий шум пропеллеров.
Самолеты летят в расстелившемся
над морем тумане. Словами просто не передать, до чего я расстроен. Я лежу и
слушаю и пытаюсь определить, в какую
сторону они летят (это кажется исключительно важным).
- Мистер Орр!
Гул стихает. Я жду, когда из слабо шевелящегося тумана появятся
расплывчатые буквы бессмысленного дымового
послания.
- Мистер Орр?
- Да? - Голова идет кругом, уши издают свел собственный шум - как шум
водопада.
Вокруг туманно, горят огни, словно мазки восковым мелком на серой бумаге.
Посреди улицы валяются разбитый
портшез и изувеченная двуколка. В стороне спорят два наших рикши и несколько
незнакомых мужчин. Рядом со мной на
коленях стоит молодая женщина, она очень красива, но у нее течет кровь из носа,
на верхней губе собираются красные
капли, и я вижу, что она уже вытирала кровь: на левой щеке остался след. Изнутри
меня наполняет теплое сияние, похожее
на свет маяка в тумане, - я понимаю, что знаком с этой женщиной.
- О, мистер Орр! Простите меня! Вы целы?
Она шмыгает носом и снова вытирает кровь с верхней губы. Ее глаза блестят
в рассеянном свете, но я думаю, что
это не от слез. Ее зовут Эбберлайн Эррол, я уже вспомнил. Мне казалось, вокруг
целая толпа - но никого нет, лишь она. Из
тумана возникают какие-то люди, глазеют на следы аварии.
- Со мной все хорошо, просто великолепно. - Я сажусь.
- Вы уверены? - Мисс Эррол привстает, но только для того, чтобы
опуститься на корточки. Я киваю и ощупываю
голову. Вроде висок побаливает, но крови нет.
- Уверен, - отвечаю.
На самом деле мне все кажется слегка отдаленным, но головокружения и
слабости я не чувствую. Да и сознание
достаточно ясное, чтобы я догадался сунуть руку в карман и предложить мисс Эррол
носовой платок. Она его берет и
прикладывает к носу.
- Спасибо, мистер Орр, - благодарит она, не отнимая от носа белую ткань.
Парнишки-рикши и носильщики портшеза вопят, переругиваются, машут руками.
Толпа зевак все растет. Я с
помощью девушки поднимаюсь на дрожащие ноги.
- Правда-правда, я целехонек. - На время в моих ушах снова появляется
рев, потом постепенно стихает.
Мы подходим к покалеченным транспортным средствам. Мисс Эррол глядит на
меня и говорит через платок,
отчего голос получается насморочным:
- А как ваша память? Не проснулась от такого удара по голове?
Я осторожно качаю головой, а мисс Эррол заглядывает в коляску, вынимает
тонкий кожаный атташе-кейс и
смахивает с него пыль.
- Нет, - отвечаю, подумав. Я бы нисколько не удивился, обнаружив, что
после столь мощной встряски еще больше
забыл. - А вы? С вами все в порядке? Ваш нос...
- Чуть-чуть кровоточит, - кивает она, - но не сломан. Еще несколько
синяков, но в целом дешево отделалась. - Она
кашляет и сгибается чуть ли не в три погибели; я не сразу понимаю, что это опять
смех. Отсмеявшись, резко встряхивает
головой: - Простите, мистер Орр, это я во всем виновата. Обожаю быструю езду. -
Она поднимает атташе-кейс. - Папа в
соседней секции, это его чертежи, он их ждет. Я и решила: хороший предлог, чтобы
с ветерком прокатиться. Может, на
поезде и быстрее, но... Извините, мне и правда надо ехать. Если вы уверены, что
целы, то я вас здесь оставлю, а сама
поднимусь лифтом наверх и там сяду в поезд. А вам лучше отдохнуть. Тут рядом
бар, я угощу вас кофе.
Протестую, но сейчас я слишком беспомощен. Меня отводят в кафе. С минуту
мисс Эррол скандалит на улице с
носильщиками портшеза и рикшами, затем поворачивается: из тумана позади нее с
визгом клаксонов появляется новый
рикша. Она бросается к этому пареньку, что-то быстро ему говорит, возвращается в
бар, где я прихлебываю кофе.
- Ничего, наняла другую коляску. - Она запыхалась. - Надо ехать. - Мисс
Эррол отнимает от лица окровавленный
платок, смотрит на него, шмыгает носом на пробу, заталкивает платок в глубокий
карман кюлотов. - Потом верну, -
обещает. - Уверены, что вам не надо в больницу?
- Да.
- Тогда до свидания. Еще раз простите. И будьте осторожны. - Она пятится,
машет мне, потом быстро выходит на
улицу, щелкает пальцами рикше. Еще один - прощальный - взмах руки, и мисс Эррол
исчезает в тумане.
Подходит бармен, чтобы снова наполнить мою чашку.
- Молодежь... - улыбается он и укоризненно качает головой.
Интересно, кто же тогда я в его глазах? Почетный пенсионер? Впрочем,
поглядев в зеркало за стойкой бара, я
понимаю, в чем тут дело. Я уже готов объяснить вслух причину своей
непрезентабельности, но тут с улицы, как безумные,
бибикают каблуки, и мы с барменом дружно поворачиваемся к окну. Снова возникает
только что нанятая мисс Эррол
коляска, резко тормозит и разворачивается у самой двери. В проеме показывается
темноволосая голова.
- Мистер Орр!
Я машу рукой. Похоже, новый рикша уже злится. Двое предыдущих и
носильщики портшеза оторопело внимают.
- Это насчет путешествий. Я дам о себе знать, ладно?
Я киваю. Кажется, мисс Эррол удовлетворена. Она откидывается на спинку
сиденья и щелкает пальцами. Коляска
снова срывается с места. Мы с барменом переглядываемся.
- Наверное, боженька чихнул, когда вдыхал жизнь в это создание, -
ухмыляется он. Я киваю и пью кофе,
разговаривать не хочется. Он возвращается к своему привычному занятию - мытью
стаканов.
Я изучаю в зеркале напротив, над гордым строем стаканов и красочными
рядами бутылок, свою бледную
физиономию. Соглашаться на гипноз или не соглашаться? Кажется, меня уже
загипнотизировали.
Еще какое-то время сижу в кафе, прихожу в себя. С улицы уже унесли
портшез и двуколку, а туман никуда не
делся, наоборот, он теперь еще гуще. Покидаю кафе и сажусь в лифт, потом еду на
поезде, потом снова на лифте, и вот я
дома. Там меня ждет посылка.
Инженер Буч возвратил мою шляпу, присовокупив к ней сопроводительную
записку с пространными
извинениями. В них много выспренности, но мало оригинальности и еще меньше
грамотности. Даже фамилию мою он
написал с ошибкой: "Ор".
Зато шляпу привела в порядок рука опытного чистильщика. Страдалица пахнет
освежителем и выглядит новей, чем
перед моим походом в "Дисси Питтон". Я выношу ее на балкон и швыряю с размаху, и
она улетает в серый туман по
нисходящей кривой, быстро, бесшумно и гордо, словно в невидимых отсюда серых
водах ее ждет какая-то почетная и
важная миссия.
триас
Мне вовсе не обязательно тут торчать я вообще блин куда угодно могу
сквозануть.
Тут в моем разуме в моем мозгу в моем черепе (и все кажется таким оч-)
нет (нет, потому что "все это кажется
сейчас таким очевидным" - клише, а у меня вжившаяся, въевшаяся, впитанная с
материнским молоком ненависть к клише
(и кликам, и кличам). Кстати, насчет кличей - это я так, провожу точку (бред с
точки зрения математики, ведь если
проводить точку, получишь линию, и какая тогда, к чертям собачьим, точка?). В
смысле, что это за точка, дьявол ее побери?
Где это я, о чем? (Дьявол побери и эти огни, и эти трубы, и все это верчениекручение,
и все эти уколы-приколы, и вообще,
трудно ли тут сбиться с толку напрочь?
Обратная перемотка. Раньше, в начале, была проблема идентификации разумамозга.
Ага! Га-га-га! Никакой
проблемы (ф-фу-ух, как я рад, что все уладилось!), разумеется, никакой проблемы,
они же совершенно одинаковы и
абсолютно разные; я имею в виду чё ежли твоя долбаная мозга не сидит в твоей
долбаной черепухе где еще нахрен ей
сидеть? Или, может, вы из этих идиотов, религиозных фанатиков?
(Тихо:) Нет, сэр.
Да уж конечно, "нет сэр". Окоп видите?
А насчет проведения точки - это стопроцентный верняк, точняк, хуяк, и в
яблочко, и я сим охеренио горд. Чего ж
это я все ругаюсь-то? Пардон. Просто я сейчас, видите ли, нахожусь под мощнейшим
прессингом (точно сиська в тигриных
клыках // точно писька в железных тисках). В жизни у меня не все благополучно, и
я могу это доказать, позвольте только
отмотаю...
Доставлен в больницу бригадой "скорой помощи". Над головой - огни.
Громадные белые звезды в небе. Быстрей на
операцию, ситуация критическая, о-ля-ля-ля, бля-бля-бля (а то она когда-нибудь
не была для меня критической?),
состояние пациента стабильное (если чесна до миня это тока натчало д'хадить).
Быстрая перемотка вперед, т-р-р-р.
...Э народ вот чё раз не хочете знать про мои пр'блемы (а уж мине-то ваши
точна до звизьды) так можа я свово
др'гана пердьставлю эта мой старый корефан чувак с децтва прашу любить и
Столица-призрак...
да не гони ты. Я уже гаварил мы с етим чупаком д'вно кореша и я ему хочу
дать наст'ящий
Столица-призрак. Настоящий город из...
Ну все все да па-аш'л ты валяй ...к'зел.
Столица призраков. Настоящий город из камня разных пород, серое царство
переулков и сквозняков. Город
вперемежку стар и нов, будничен и праздничен. Это громадный каменный пень между
рекой и холмами. Замерзший поток
времени, истрескавшийся слиток самой материи древности.
Он остановился на Сайеннес-роуд - не по чьему-то совету, просто название
понравилось. Вдобавок отсюда было
близко и до университета, и до института. И даже, если прижаться лицом к
оконному стеклу в холодной комнате с высоким
потолком, можно увидеть краешек Утесов - коричнево-серых складок над шиферными
крышами и городским дымом.
В памяти навсегда осталось чувство свободы, испытанное в том, первом,
году. Сам себе хозяин, что хочешь, то и
делаешь. Впервые у него была собственная комната и собственные деньги, и можно
было их тратить по своему усмотрению.
Покупать еду, какая нравится, ходить, куда ноги несут, и вообще распоряжаться
собственной судьбой. Это было просто
классно.
Его родной дом остался на западе страны, в ее промышленном сердце,
которое уже страдало аритмией, зарастало
дурным жиром, испытывало энергетический голод, наполнялось шлаками и угрожало
вот-вот разорваться. Вместе с ним
жили мама и папа, братики и сестренки. У них был дом, оштукатуренный с каменной
крошкой, и клочок земли у подножия
низкого холма. Оттуда было рукой подать до паровозных дымов и увенчанных
паровыми флажками труб над депо, там
работал его отец.
Еще отец держал на пустыре голубей. Соседи тоже понаставили там
голубятен, не меньше десятка. Сооружения эти
все были высокие, бесформенные, и места для них выбирали наобум, и строили их из
ржавой жести, а красили дешевым
битумом. Летом он приходил туда помочь отцу или просто поглядеть на воркующих
птиц; на голубятне было очень жарко,
и куда ни ткнись - всюду перья. Но зато сумрачная клетушка, остро пахнущая
голубями, казалась уголком какого-то иного,
таинственного мира.
В школе у него дела шли неплохо, хотя учителя говорили, что он мало
старается. Он облюбовал историю, всегда
имел по ней пятерки, и этого ему хватало. Если надо будет напрячься - он
прибавит оборотов. Пока же он играл, читал,
рисовал и смотрел телевизор.
Отец получил тяжелую травму в депо и полтора года пролежал в койке. Мать
пошла работать на сигаретную
фабрику, а старшие сестра и брат уже достаточно выросли, чтобы присматривать за
остальными детьми. Отец наконец
поправился, правда стал нервным и вспыльчивым, мать же перевели на неполный
рабочий день, а через несколько лет
уволили по сокращению штатов.
Он любил папу, пока не стал немного стыдиться его, а заодно и всей своей
семьи. Отец интересовался только
футболом и получкой, у него были старые записи Гарри Лодера, и нескольких
оркестров волынщиков, и он мог прочитать
наизусть с полсотни самых известных стихотворений Бёрнса. Естественно, он был
лейбористом, преданным навеки, но
всегда настороже - знаем мы этих политиканов, у всех у них, мол, рыльце в пушку.
Он утверждал, что ни разу не выпил
больше стопака в компании тори, за возможным исключением отдельных кабатчиков,
которых он, дабы не подорвать
авторитета социалистического дела, предпочитал считать консерваторами, в крайнем
случае либералами. Либералов он
полагал людьми серыми, заблуждающимися, но, в сущности, безвредными. Он был
мужик как мужик. Никогда не уходил
от драки, всегда был готов пособить другу-пролетарию, на футболе надрывал
глотку, в кабаке не оставлял кружку
недопитой.
Мать в сравнении с отцом казалась бледной тенью. Она была рядом с
мальчиком, когда он в ней нуждался, стирала
ему одежду, расчесывала ему волосы, покупала ему разные вещи и обнимала, если он
разбивал коленку. Но как личность он
ее так и не узнал.
С братьями и сестрами он ладил неплохо, но все они были старше (уже почти
взрослым он узнал, что родители его,
позднего ребенка, не хотели) и успели вырасти, прежде чем он достиг возраста,
когда детям нужны товарищи для игр. Родня
его то терпела, то баловала, то шпыняла - в зависимости от настроения. Он
считал, что ему приходится нелегко, и завидовал
детям из малочисленных семей, но со временем понял, что все-таки чаще его
прощают и балуют, чем обижают и шугают.
Ведь для папы и мамы он был их кровинкой, родным сыночком. Причем талантливым -
они бурно восторгались, когда он
правильно отвечал на вопросы телевикторин раньше участников. А еще гордились его
оценками в школе и даже немного
удивлялись тому, что он прочитывает в неделю две-три библиотечные книги. Они
недолго улыбались, а потом долго
хмурились, когда он показывал школьный табель. Не обращали внимания на четверки
и даже тройки с минусом, но грозно
стучали пальцем по двойкам (за ЗБ - Закон Божий; не передать словами, в каком
смятении ума он пребывал в те годы - ведь
отец был атеистом, но не спускал своим детям плохих оценок по любому школьному
предмету, и по ФК - он ненавидел
физкультурника, который платил той же монетой).
Потом родовое гнездо опустело, птенцы оперились и разлетелись кто куда.
Девицы вышли замуж, Сэмми забрали в
армию, Джимми эмигрировал... Пожалуй, удачливей всех оказалась Мораг, выйдя за
менеджера по продаже оргтехники и
уехав в Берсден. Постепенно, за годы, он со всеми утратил связь, но не забыл о
том, какой спокойной, почти уважительной
гордостью сквозили их поздравления, телефонные, почтовые или при личной встрече.
Вся семья радовалась, когда его
приняли в университет, хоть и удивлялась, что он предпочел геологию, а не
английскую филологию или историю.
Но в том году всеми его чувствами владел большой город. Глазго находился
слишком близко от его дома,
"западная столица" оставила слишком много детских воспоминаний, связанных с
визитами к тетям и бабушкам. Это была
часть его жизни, часть его прошлого. Зато старая столица, город Эдвина,
Эдинбург, явилась для него новой чудесной
страной. Эдем в полном расцвете, Эдем до грехопадения, Эдем перед своим
долгожданным прощанием с формальной
невинностью.
Здесь даже воздух казался другим, хоть дом и находился в каких-то
пятидесяти милях. Дни были изумительно
солнечными, по крайней мере в ту первую осень, и даже ветры с туманами были
желанными; зной и холод он сносил с
радостью, с тщеславным стоицизмом, как будто все это специально для него -
закалка, тренировка, подготовка к главному.
Всякий раз, когда выдавалось свободное время, он знакомился с городом,
гулял пешком, ездил на автобусах,
забирался на холмы и спускался по лестницам, присматривался и запоминал. Он
изучал кладку, планировку зданий и иные
архитектурные тонкости с тем же неуемным азартом, с каким новоиспеченный помещик
осваивает угодья. Он стоял на
иззубренном вулканическом останце, щурил глаза на ветру, вдыхал соленый аромат
Северного моря и охватывал взглядом
городские просторы. Он прорывался через завесу жалящего ливня, блуждал в
заброшенных доках и прохаживался по
морской набережной; он петлял среди хаотичных нагромождений старых кварталов,
следовал четкой геометрии новых, в
уютном тумане проходил под мостом Дин-бридж, обнаружил в черте города настоящую
деревню, и в ней еще теплилась
жизнь. Он шагал по знаменитой бурлящей улице в солнечные субботы, улыбался
укоренившемуся на скале замку, и его
свите из колледжей и конторских зданий, и замшелой куртине из жилых домов, что
тянулась вдоль базальтового
позвоночника холма.
Он затеял сочинять стихотворения и песни; он насвистывал мелодии, ходя по
университетским коридорам.
Он познакомился со Стюартом Маки, невысоким, узколицым, спокойным и
рассудительным абердинцем, тоже
студентом геофака. Они с друзьями решили сделаться "альтернативными геологами" и
прозвали себя рокерами. Они пили
пиво в "Юнионе" и пабах на Роуз-стрит и Ройал-майл, они курили анашу, а кое-кто
баловался и ЛСД. В ту пору
магнитофоны исторгали "White Rabbit"""Белый кролик" (англ.)" и "Astronomy
Domine".
И как-то вечером в Тринити он наконец лишился формальной невинности с
юной медсестрой из "Вестерн
дженерал", чье имя забыл уже на следующий день.
С Андреа Крамон он познакомился в "Юнионе". В тот вечер он был со
Стюартом Маки и еще несколькими
рокерами. Друзья ушли не попрощавшись, отправились на Дэньюб-стрит, в популярный
бордель. Потом оправдывались,
мол, засекли, что цыпа с гранитно-красными кудрями положила на него глаз, и
решили не обламывать другу кайф.
Андреа Крамон была коренная эдинбурженка, жила в полумиле от
родительского дома, величавого особняка, из
тех, что окружают Морзй-плейс. Она носила психоделические наряды, у нее были
зеленые глаза, выдающиеся скулы,
"лотос-элан", четырехкомнатная квартира на Камли-бэнк, неподалеку от Куинсферрироуд,
две сотни дисков и казавшийся
неисчерпаемым запас денег, шарма, ливанского каннабиса и сексуальной энергии. Он
влюбился в нее чуть ли не с первого
взгляда.
При первой встрече, в "Юнионе", они разговаривали о реальности и
нереальности, о психических болезнях (она
недавно прочла Лейнга), о роли геологии (это уже его вклад в беседу), о новых
французских фильмах (ее), о стихах Т. С.
Элиота (тоже ее), о литературе вообще (в основном - ее) и о Вьетнаме (обоих). В
тот вечер ей надо было ехать к родителям -
у отца завтра день рождения, а в семье есть традиция праздничным утром за
завтраком вместе пить шампанское.
Через неделю они едва не столкнулись друг с другом на верхней площадке
Уэйверли-степс. Он шел к вокзалу,
чтобы поехать домой на выходные, а она решила повидаться с друзьями, но сначала
пройтись по магазинам и купить чтонибудь
к Рождеству. Они зашли в бар промочить горло, и промочили неоднократно, а
потом она пригласила его к себе
домой - дернуть по косячку. Он позвонил соседу, попросил, чтобы тот звякнул его
родителям и предупредил, что он
задержится.
У нее дома нашлось виски. Они слушали пластинки "стоунзов" и Дилана; они
сидели на полу перед шипящим
газовым камином, а за окнами сгущалась тьма, и через некоторое время он поймал
себя на том, что гладит ее длинные
рыжие локоны, а потом целует ее. Он снова позвонил соседу и сказал, что ему надо
дописывать курсовую и в эти выходные
он к родителям приехать не сможет. А она позвонила ждавшим ее друзьям и
объяснила, что ей никак не вырваться к ним на
вечеринку. И выходные они провели в постели и перед шипящим газовым камином.
И только через два года он признался, что издали заметил ее в толпе на
Норт-бридж, дважды прошел мимо и
дважды вернулся, прежде чем намеренно столкнулся с ней на лестнице; она была
погружена в свои мысли и не смотрела по
сторонам, а он очень стеснялся и не мог остановить ее без какого-нибудь
предлога. Она рассмеялась.
Они выпивали, курили план, и занимались постельной акробатикой, и пару
раз вместе закидывались кислотой. Она
поводила его по музеям и картинным галереям и даже затащила в родительский дом.
Ее отец был адвокатом - высокий,
седой, респектабельный, с зычным голосом и очками с линзами в форме полумесяца.
Мать Андреа Крамон была моложе
мужа - седеющая матрона, но элегантная и высокая, как ее дочь. Был старший брат,
цивил цивилом, тоже юрист. А еще
Андреа окружало множество школьных друзей и подруг. Именно из-за них он и
застыдился своей родни, серого детства,
акцента жителя западного побережья и даже некоторых слов, укоренившихся в его
речи чуть ли не с рождения. Из-за этих
людей он казался себе неполноценным, пусть не по уму, но по воспитанию, словно
кондовая деревенщина среди лощеных
горожан. И он начал постепенно меняться, он примеривал на себя разные личины и
стили поведения, искал среди них
самые подходящие, самые близкие и ему, и тем, для кого все это делалось. Он не
изменял своему происхождению,
воспитанию, убеждениям, но был верен и всему тому, чем жила и дышала тогдашняя
молодежь: поветрию вселенской
любви, надеждам на реальные перемены, на мир во всем нашем говенном мире,
жгучему желанию исцелить этот мир от
безумной алчности... Все это сплавлялось с его личной основополагающей верой: в
достижимость и податливость земли,
окружающей среды, да вообще всего на свете.
Но как раз эта вера и не давала ему полностью принять все остальное. Одно
время ему казалось, что мировоззрение
отца слишком ограниченно, втиснуто в узкие рамки географии, истории и классовой
принадлежности. Друзья Андреа были
чересчур амбициозны, ее родители - чересчур самодовольны, а Поколение Любви (он
уже это чувствовал, хотя признать
было нелегко) - чересчур наивным.
Он верил в науки: математику и физику. Он верил в логику и постижимость
мира, в причину и следствие. Он
любил элегантность и прозрачную объективность научной мысли, которая начиналась
словом "допустим", но затем без
каких-либо предрассудков и предубеждений выстраивала в определенную цепочку
твердые факты и получала неоспоримый
вывод. Тогда как почти всякая религиозная мысль начиналась с властного "верь",
твердила этот императив на каждом шагу
и им же заканчивалась, и такое бездумное, упрямое вдалбливание могло рождать
лишь образы страха и угнетенности,
подчинения чему-то непостижимому в принципе, слепленному из бессмыслицы,
призраков и древних химер.
В том, первом, году не обошлось без проблем: он со страхом открыл, что
ревнует, когда Андреа спит с кем-нибудь
другим. Он проклинал свое воспитание, упорно внушавшее ему, что мужчине и
положено
...Закладка в соц.сетях
