Жанр: Научная фантастика
Мост
...идел ни слезинки.
Панихида была краткой, однако провели ее с удивительным вкусом. Священник
был старым другом адвоката, и от
его короткой, но явно искренней надгробной речи у него защипало глаза. "Старею,
похоже, - подумал он. - А может,
слишком много пью, вот и раскис. Будь рядом тот, кем я был лет десять назад, он
бы сейчас надо мной насмехался. Надо же,
со слезами слушаю, как священник читает панегирик преуспевающему адвокату".
И все же... После панихиды он поговорил с миссис Крамон. Если бы не знал
ее так хорошо, подумал бы, что она
чем-то закинулась. Она будто сияла, глаза были широко раскрыты, кожа так и
лучилась энергией, рожденной смертью.
Вдова не проливала слез. Она была в шоке - потеряла человека, который больше чем
половину ее жизни был половиной ее
жизни. Такое горе не каждый сумеет быстро постичь, а быстро избыть его не дано
никому. Похоже на то, когда видишь, как
молоток бьет по пальцу или соскользнувшее лезвие рассекает кожу и кровь
выступает раньше, чем нервы сигнализируют
мозгу о боли. Он подумал, что сейчас миссис Крамон в зоне затишья, плавает на
спокойной маслянистой поверхности в
глазу бури. На следующий день она уезжала с сестрой в Вашингтон.
- Ты позаботишься об Андреа? - спросила она у него на прощание. - Она так
любила отца, а лететь со мной сейчас
не может. Позаботишься?
- Если она позволит, - сказал он. - В Париже у нее кто-то есть, и она
может...
- Нет, - решительно качнула головой миссис Крамон (привычку к этому жесту
он замечал и у ее дочери). - Нет, у
нее есть только ты. - И она сжала его руку, прежде чем сесть в "бентли" своего
сына, и прошептала: - Ты теперь у нее самый
близкий человек.
Он какое-то время озадаченно стоял, потом пошел искать Андреа. Нашел за
воротами, в парке; она, прислонясь к
лимузину "даймлер" от похоронного бюро, закуривала ментоловый "Мор". "Не надо бы
тебе курить, - сказал он,
нахмурившись, - о легких подумай".
- Это я из солидарности, - с горечью ответила она, поглядев на него. -
Мой старик тоже курил до последнего дня. -
У нее дрожал маленький мускул на челюсти.
- Андреа, Андреа... - Он протянул к ней руку, внезапно охваченный
жалостью, но Андреа отвернулась и плотней
запахнула черное пальто. Он неподвижно стоял секунду-другую, думая о том, что
несколько лет назад его бы уязвила такая
реакция и он бы, наверное, сейчас же ушел. Наконец она бросила окурок на гравий
и растерла подошвой черной туфли.
- Увези меня отсюда, малыш, - сказала она. - Подхвати меня лучом, Скотта.
Где тут твой "порш"? Никак его не
найду.
Они поехали на "саабе" в Галлан. Она хотела увидеть, где погиб отец,
поэтому они остановились у еще не
разглаженных рытвин на обочине, у еще не отремонтированной ограды. Он следил за
ней в зеркальце заднего вида, а она
стояла и глядела вниз, на изуродованный дерн, словно ожидала, что новая трава
вырастет у нее на глазах. Она дотронулась
до раненой земли, до каменной кладки и вернулась к машине, отряхивая пыль и
землю с бледных наманикюренных
пальцев. Она сказала, что брат за желание приехать сюда назвал ее некрофилкой.
"А ты как думаешь?" "Ну что ты, - сказал
он, - какая ерунда!" Они приехали в пустой выстуженный дом среди дюн, с окнами
на залив.
Она повернулась и обняла его, едва они вошли в дверь. Когда он попытался
ее мягко, нежно поцеловать, она с
силой прижала свой рот к его рту, ее ногти впивались в его затылок, в спину
через пиджак, в ягодицы через черные брюки.
Он услышал всхлип и вспомнил, что еще ни разу не слышал, как она плачет. Она и
сейчас не плакала - на глазах не было
слез.
Она стянула пиджак с его плеч. Он решил ответить на этот эротический
призыв, рожденный отчаянием и горем, и
очень быстро отказался от мысли увести ее в какую-нибудь комнату поуютнее
прихожей с ее сквозняком, холодными
керамическими плитками пола и колючей циновкой. В этом уже не было
необходимости, его тело как будто проснулось и
осознало, что же происходит. Как будто он заразился от Андреа мгновенно
передающейся лихорадкой. Слепая,
нерассуждающая страсть охватила и его, он умирал от желания, никогда еще он не
хотел ее так сильно. Они упали на коврик
для ног, она притянула его к себе, не снимая пальто и платья. Для них обоих все
закончилось в считаные секунды, и только
после этого она заплакала.
Адвокат оставил ему свои клюшки для гольфа - красивый жест. Вдова, у
которой были собственные сбережения,
получила дом на Морэй-плейс. Сын унаследовал все книги по юриспруденции и две
наиболее ценные картины. Остальное
досталось Андреа, за исключением нескольких тысяч фунтов для детей сына,
племянников и племянниц и взносов в
парочку благотворительных учреждений.
У сына хватало хлопот с оформлением наследства, поэтому он и Андреа
отвезли миссис Крамон в Прествик - ей
предстояло ночью лететь в США. Он обнимал Андреа за худые плечи и смотрел, как
самолет поднимается, разворачивается
над темным Клайдом, направляется в Америку. Он не соглашался уезжать, пока
самолет не исчезнет из виду, поэтому они
стояли и глядели, как слабее и слабее мигают в последних лучах дня его бортовые
огни. Где-то над Малл-оф-Кинтайром,
уже почти скрывшись из глаз, самолет вдруг вынырнул из тени Земли в лучи
закатного солнца, и засверкал его
инверсионный след, восхитительно розовый на густосинем фоне. У Андреа даже
захватило дух, и она хихикнула - в первый
раз с тех пор, как услышала новость о смерти отца.
Он и не подозревал, что инверсионный след может проявиться так внезапно.
О чем и сказал ей, когда машина
катила по берегу глубокой темной реки. А еще, после недолгих колебаний,
признался, как год назад пытался ехать по следу
улетающего в Париж борта. Она его назвала сентиментальным дурачком и поцеловала.
Они съездили навестить его отца, а потом несколько дней колесили по
стране. Возвращаться в Париж ей
предстояло только через две недели, да и его не ждала никакая неотложная работа
Поэтому они просто ехали куда глаза
глядят, ночевали в маленьких гостиницах с полупансионом и понятия не имели, куда
их черти понесут завтра. Повидали
острова Малл и Скай, мыс Кейп-Рат, Инвернесс, Абердин, Данфермлин (там отдохнули
вместе со Стюартом и Шоной),
потом обогнули Мосты и город и двинули через Куросс и Стерлинг, мост Блайт-бридж
и Пиблс к границам. В дороге
отпраздновали ее день рождения, он подарил браслет из белого золота. В последний
день они ехали из Джедбурга в
Эдинбург, и она вдалеке увидела башню.
- Давай свернем, - предложила Андреа.
На "саабе" от трассы удалось проехать только полмили. Припарковались на
узком пустом проселке, она надела
кроссовки, он взял фотоаппарат. Предстояло идти через поле, а затем подниматься
через кустарник и густые заросли орляка
к основанию башни - широкой, поросшей травой скале. С дороги башня виделась
маленькой, вблизи же оказалась
громадной, массивной, - вероятно, памятник тому, как местный лэрд решил в начале
прошлого столетия проблему
безработицы. А заодно, возможно, монумент, посвященный какому-то конкретному
человеку и какой-то конкретной битве.
Казалось, эта темная каменная кладка уходит в бесконечность, тонет в
бездонном ветреном небе. Тяжелая серая
деревянная надстройка была похожа на открытую обзорную площадку, венчал ее
смешной деревянный шпиль. Странно,
подумал он, что здесь нет ни подъездной дороги, ни автостоянки, ни лавки
сувениров, ни турникетов, ни администрации,
ни билетов, ни толп народа. Тропинки и той нет. Они стояли, задрав головы, и
смотрели вверх. Уже при взгляде со склона
холма башня внушала трепет. Он снял несколько кадров.
Андреа повернулась к нему с ухмылкой:
- Как, говоришь, она называется? Он заглянул в захваченную с собой карту
автодорог, пожал плечами:
- Пенилго вроде...
- Пенис - ого! - рассмеялась она. - Интересно, а войти можно?
Она пошла к низкой узкой дверке. Та была завалена большими камнями.
Андреа попыталась их откатить.
- Ну-ну, флаг тебе в руки, - ухмыльнулся он, а затем пришел на помощь.
Часть камней откатил, часть отбросил.
Дверь отворилась. Андреа похлопала в ладоши и шагнула в проем.
- Оба-на! - воскликнула, когда он прошел следом.
Башня оказалась полой - огромная каменная труба. В ней было темно,
земляной пол усыпан голубиным пометом и
крошечными мягкими перышками, и в сумраке разносилось слабое эхо воркования
потревоженных птиц. Словно робкие,
жидковатые аплодисменты, раздались вдруг хлопки крыльев. Несколько голубей в
вышине пролетели через пыльные снопы
солнечных лучей, проникавших через деревянный купол. Остро пахло птицами. Узкая
винтовая лестница - каменные блоки
торчат из стены - поднималась сквозь увенчанный светом сумрак.
- Потрясающе! - выдохнул он.
- Сколь нежен звук... Прямо толкиновщина. - Запрокинув голову, она
глядела вверх, рот был приоткрыт.
Он подошел к нижней ступеньке лестницы, снабженной узкими металлическими
перилами на хилых, очень
ржавых прутьях. "Века полтора, если это оригинал, - подумал он. - А то и
больше". Он с сомнением покачал головой.
- По-твоему, это не опасно? - хрипло спросила она.
Он снова посмотрел вверх. Похоже, до вершины путь не близок. Футов
полтораста? Двести? Он вспомнил о
камнях, которые только что откатил от двери. Она тоже подняла голову, поймала
голубиное перо, поглядела на него. Он
пожал плечами:
- А хрен ли? - И стал подниматься по каменным ступеням.
Она немедленно пошла следом. Он остановился:
- Дай я немного вперед пройду, я потяжелее. - Он поднялся еще ступенек на
двадцать, держась поближе к стене и
не опираясь на перила. Она тоже шла, но не приближалась. - Кажись, все в
порядке, - сказал он на полпути, поглядев вниз,
на кружок пятнистой мглы в основании башни. - Не удивлюсь, если окажется, что
здесь тренируется местная команда
регбистов - носятся каждый день вверх-вниз.
- Ну да. - Больше она ничего не сказала.
Они поднялись наверх. Там их ждала широкая восьмиугольная платформа из
дерева, покрашенного серой краской:
толстые бревна, солидные доски и крепкие, надежные перила. Оба тяжело дышали, у
него сильно билось сердце.
Был ясный день. Они стояли, переводя дух, и ветер теребил им волосы.
Вдыхая свежий, прохладный воздух, он
прошелся вдоль перил по площадке; он впитывал все, на что падал взор, и сделал
несколько фотоснимков.
- Как думаешь, можно отсюда Англию увидеть? - подойдя к нему, спросила
она.
Он глядел на север и гадал, что это за пятно на горизонте, за грядой
покатых холмов. Может, уже над Эдинбургом?
Он мысленно наказал себе купить туристский бинокль и держать его в машине.
Огляделся и проговорил:
- А то! Да в ясный день ты отсюда свою матушку увидишь.
Она обняла его за талию и прижалась, положила голову ему на грудь. Он
гладил ее волосы.
- Как насчет Парижа? - спросила она.
Он глубоко вздохнул, посмотрел мимо нее, на красивый пейзаж: холмы, леса,
поля и зеленые изгороди.
- Да, можно и Париж. - Он заглянул в ее зеленые глаза: - Париж ты небось
откуда угодно разглядишь.
Она ничего на это не сказала, только крепче прижалась. Он поцеловал ее в
макушку:
- Ты и правда возвращаешься?
- Да. - (Он почувствовал, как она кивнула, щека потерлась о его грудь.) -
Да, я возвращаюсь.
Он еще какое-то время разглядывал далекий ландшафт, следил, как ветер
шевелит верхушки сомкнутых елей.
Рассмеялся, но звук не вырвался из горла, остался в груди. Лишь передернулись
плечи.
- Ты чего? - спросила она, не поднимая головы.
- Да так, ничего, - ответил он. - Вряд ли ведь ты скажешь "да", если
предложу выйти за меня замуж.
Он гладил ее волосы. Она медленно подняла голову, и ему ничего не удалось
прочитать на ее безмятежном лице.
- Вряд ли, - медленно кивнула она, и в глазах появилась блестка. Андреа
внимательно всмотрелась сперва в один
его зрачок, потом в другой, и крошечная складка прочертилась меж круто изогнутых
темных бровей.
Он пожал плечами и отвел взгляд:
- Ладно, проехали.
Она снова прильнула к нему, положила голову ему на грудь.
- Не сердись, малыш. Если б замуж, то только за тебя. Просто это не мое.
- И ладно, и к черту. Видно, и не мое. Просто жутко не в кайф снова так
надолго с тобой расставаться.
- А зачем расставаться? - (Ветер бросил ему в лицо ее глянцевитые рыжие
волосы, защекотал ими нос.) -
Понимаешь, это ведь не только из-за Эдинбурга, это еще и из-за тебя, - тихо
сказала она ему. - Мне нужно найти свое место
в жизни, а ведь я так легко схожу с прямой дорожки, стоит услышать ласковые
слова или увидеть красивую задницу...
Ладно, мы ведь о тебе говорим. Ты уверен, что не хочешь себе подыскать милую
женушку-хлопотунью?
- О-о, - протянул он. - Еще как уверен.
Она его поцеловала. Сначала легонько, но он прислонился спиной к серому
вертикальному брусу, сжал ее ягодицы
и засунул язык ей в рот. При этом думал: "Сломается чертов брус - и хрен с ним.
Может, я больше никогда в жизни не буду
так счастлив, как сейчас. Есть способы угробиться и похуже".
- Ах ты, шельмец сладкоречивый! - Она отстранилась от него, на лице
появилась знакомая усмешка. - Все-таки
уболтал меня.
Он рассмеялся и прижал ее к себе.
- Самка ненасытная!
- Ты умеешь разбудить во мне самое лучшее. - Она ласково ухватила его за
промежность, ощутила сквозь джинсы
растущую эрекцию.
- А я вообще-то думал, у тебя критические дни начались.
- А даже если и так? Ты что, вампир, кровушки боишься?
- Конечно не боюсь, только я не прихватил бумажных салфеток или...
- Ну что вы, мужики, такие брезгливые, - прорычала она и укусила его за
грудь через рубашку и вытянула из
кармана своей куртки тонкий белый шарф, как фокусник извлекает кролика. - Держи.
Это если надо будет почиститься. - И
закрыла ему рот своими губами.
Он вытянул из ее брюк рубашку, посмотрел на шарф, который держал в другой
руке.
- Это ведь шелк, - сказал он. Она потянула вниз замок его молнии:
- Ты уж мне поверь, малыш: я достойна самого лучшего.
Потом они лежали, чуть дрожа на холодном идольском ветру, который
продувал крашеное деревянное сооружение.
Он ей сказал, что кружки вокруг ее сосков похожи на розовые шайбы, соски - на
болты цвета лекарственного алтея, а узкие
щелочки на них - на пазы для отвертки. Ее рассмешили эти сравнения. Она смотрела
на него, и на ее лице было ироничное,
плутоватое выражение.
- Ты и правда меня любишь? - недоверчиво спросила Андреа.
- Боюсь, что да.
- Ну и дурачок, - ласково упрекнула она и подняла руку, чтобы поиграть с
прядью его волос. И улыбнулась.
- Это ты так считаешь. - Он на секунду сдвинулся ниже, чтобы поцеловать
ее в кончик носа.
- Да, - согласилась она, - я ветреная и себялюбивая.
- Ты щедрая и независимая. - Он откинул с ее лба сдвинутый ветром локон.
Она рассмеялась и потрясла головой.
- Любовь слепа, - сказала она.
- Да, мне все это твердят, - с притворной грустью вздохнул он. - Самомуто
не видно.
Метаморфоз
Олигоцен
В юные годы я любил наблюдать, как эти крапинки проплывают сверху вниз
перед моим взором, но я понимал, что
они находятся на моих глазах и движутся точно так же, как фальшивые снежинки в
сувенирных стеклянных шарах с
пейзажиками. Я много раз пытался выяснить, что это за чертовщина, и однажды
описал ее врачу, сравнив потоки крупинок
с дорогами на карте, и до сих пор это сравнение мне кажется удачным, но сейчас
на ум чаще идут тонюсенькие гнутые
стеклянные трубочки с пылинками черного вещества внутри. А поскольку никаких
проблем, в сущности, это не доставляло,
я особо и не волновался. Лишь спустя много лет узнал, что это совершенно
нормальное явление: просто отмершие клетки
смываются с роговицы глаза. В какой-то момент я обеспокоился, не может ли при
этом случаться своего рода заиливание,
однако решил, что какой-нибудь физиологический процесс наверняка следит за тем,
чтобы этого не происходило. Обидно, с
таким воображением из меня мог бы выйти великолепный ипохондрик.
Кто-то что-то мне говорил об иле. Да, тот темноволосый коротышка с
тросточкой. Сказал, что все кругом тонет:
слишком много берут воды из артезианских скважин, слишком много выкачивают нефти
и газа, и поэтому весь мир просто
погружается в воду. По сей причине он пребывал в глубоком расстройстве. Есть,
конечно, способ исправить ситуацию -
надо заливать в отработанные скважины морскую воду. Понятное дело, это гораздо
дороже, чем просто выкачивать, что тебе
нужно, но ведь нельзя получать все, не платя за это ничего. Существует предел
безответственности, и мы к этому пределу
уже очень близки.
Мы - камень, деталь машины. (Какой машины? Да вот этой. Вот же она!
Возьми ее, встряхни. Видишь, как
образуются красивые узоры? Снегопад, дождь, ветер, ясное солнышко.) И мы живем,
как живут камни: сначала
вулканическое детство, потом метаморфическое отрочество, и наконец, осадочное
старческое слабоумие (возвращение в
зону субдукции). Вообще-то истинная правда еще более фантастична: все мы звезды.
И мы, и наша планета, и Солнечная
система не что иное, как накопившийся ил древних взрывов; ил звезд, которые
умирают со дня своего перворождения,
взрываются в тишине, меча шрапнель газовых облаков, и эти облака кружатся,
роятся, аккретируют и образуют плотные
небесные тела (придумайте что-нибудь покруче, мерзкие (у)мышленные монахи).
Так что мы - ил, мы - осадки, мы - отстой (сливки и сыворотка), и что это
меняет? Вы - то, что уже было и прошло,
всего лишь очередные точки на конце (выходящих за пределы) линий, всего лишь
волновой фронт.
Качает и потряхивает. Машина внутри машины внутри машины внутри... Можно
не продолжать?
Потряхивает, качает. И приходят сны о чем-то давнем, утонувшем где-то в
глубинах памяти и сейчас робко
движущемся к поверхности. (Снова - шрапнель, снова - щепки.)
Тряхнет - качнет, тряхнет - качнет. Полусон - полуявь.
Города, Королевства, Мосты, Башни... Я уверен, что движусь к ним, ко
всем. Нельзя же ехать и ехать и в конце
концов никуда не приехать.
Где же был этот темный мост, черт возьми? До сих пор ищу.
В тишине разгоняющегося поезда я вижу, как проносятся мимо элементы его
конструкции. На такой скорости
вторичная архитектура исчезает почти полностью. Виден только сам мост, исходное
сооружение; мелькают красные кресты,
освещенные солнцем или мостовыми же светильниками. А дальше - блестит в лучах
нового дня синее речное устье.
Косые фермы кажутся бесконечным забором из рубящих клинков. Они закрывают
обзор, дробят его, кромсают. И в
лучах, и в дымке нового дня я, кажется, вижу другой мост, "выше по течению", -
слабое эхо, блеклую тень. Призрак моста
выступает из тумана над рекой, его контуры одновременно и прямей, и кривей, чем
у моего моста. Призрак. Когда-то я знал
его, а теперь не знаю. Когда-то меня с ним что-то связывало...
С другой стороны, "ниже по течению", сквозь мелькающие перекрестья ферм я
вижу аэростаты воздушного
заграждения. Черные, они висят в солнечных лучах, похожие на раздувшиеся
субмарины, на мертвых морских тварей,
распертых гнилостным газом.
Тут появляются самолеты. Они летят на одном уровне со мной - вдоль моего
пути - и медленно обгоняют поезд.
Они окружены черными облачками; впереди, позади, выше и ниже рождаются все новые
клубы дыма. Дробные сигналы
смешиваются с черными пятнами разрывов. Это ведет огонь расконсервированная
противовоздушная оборона моста. И без
того ни о чем не говорившее мне письмо самолетов сейчас уже абсолютно
неразборчиво.
Неуязвимые, невозмутимые серебристые птицы пролетают сквозь бешеный
ураган разрывов. Строй самолетов
безупречен, дымовые буквы исправно отделяются от хвостов, и солнце блестит на
гладких выпуклых боках. Все три
машины кажутся совершенно невредимыми, от кока до хвостового костыля. Ни единого
пятнышка копоти или масла на
клепаных пластинах фюзеляжей.
Но вдруг, когда машины уже так далеко впереди, что я с трудом различаю их
в сузившиеся проемы между
фермами, когда я уже уверовал, что загадочные летательные аппараты и вправду
неуязвимы или хотя бы что артиллерия
моста стреляет дымовыми шашками, а не шрапнелью или фугасами, - подбивают
средний самолет. Попадание в хвост.
Аппарат сразу теряет скорость и отстает от товарищей, из хвоста бьет серый дым.
Черные буквы сигнала еще появляются
какое-то время, потом истончаются; машина опускается все ниже, и вот уже она на
одном уровне с поездом. Летчик не
пытается отвалить в сторону или как-то иначе выйти из-под огня. Машина движется
прежним прямым курсом, но теперь
значительно медленнее.
Хвост исчезает, он съеден дымом. Постепенно уничтожается и фюзеляж.
Самолет движется вровень с поездом и не
отклоняется от своего курса, хотя черные разрывы так и роятся вокруг. Самолет
уже лишился половины фюзеляжа, а хвоста
нет и в помине. Серый дым добрался до крыльев и фонаря кабины. Этот самолет не
может лететь, он должен был потерять
управление еще в тот миг, когда лишился хвостовых плоскостей. Но он держится в
воздухе, он не отстает от несущегося
поезда, он больше не теряет высоту. Густое облако серого дыма съедает фюзеляж,
крылья, кабину, а потом, когда они
исчезают, дым редеет. Остались только обтекатель капота двигателя и блестящая
черточка пропеллера.
Летающий двигатель! Ни пилота, ни топлива, ни крыльев, ни руля высоты.
Обтекатель тает, выхлоп за выхлопом.
Буквально считаные черные клубы берут за труд ползти дальше. Вот и капот исчез,
и пропеллер сгинул в выбросе плотного
серого дыма. Остается лишь кок, но и он тает на глазах, пропадает. И снова за
мелькающими, размытыми скоростью поезда
вертикалями и укосинами лишь синее небо и аэростаты.
Поезд меня качает и потряхивает. Я в полусне.
Ложусь досыпать.
В пути я видел странный повторяющийся сон о чьей-то прежней, сухопутной
жизни. Мне снился один и тот же
мужчина, сначала ребенком, потом юношей. Но на любом из возрастных этапов мне
никак не удавалось его разглядеть
толком. Как будто я смотрю на него сквозь туман и вижу только в черно-белом
изображении, и картинка вдобавок
загромождена вещами, не вполне реальными, но это и не просто визуальные образы.
Как будто экран, на котором
воспроизводят чужую жизнь, дает искаженное изображение, но при этом я способен
видеть еще и то, что происходит в
голове этого человека, видеть, как его мысли, связи и ассоциации, догадки и
намерения фонтанируют и попадают на экран.
Все казалось серым, нереальным, но мне иногда удавалось заметить черты сходства
между происходящим в этом странном
навязчивом сне и тем, что творилось в действительности, когда я жил на мосту.
А может быть, это и есть реальность? Может быть, частично восстановилась
моя поврежденная память и теперь
выдает беспорядочные фрагменты - то ли развлечь меня пытается, то ли что-то
сообщить. Помнится, в одном из снов я
видел что-то наподобие моста, только издали, кажется, с пустынного берега, и к
тому же сооружение было недостаточно
велико. Позже вроде бы снилось, что я стою под мостом, но снова он был слишком
мал и темен. Слабый отголосок, не более
того.
Безлюдный поезд, на котором я укрылся, сутки за сутками катил по мосту,
порой замедлял ход, но никогда не
останавливался. Раза два у меня имелась возможность спрыгнуть, но я не спрыгнул
из боязни разбиться насмерть. К тому
же я решил доехать до конца сооружения. Я прошелся через состав и выяснил, что в
нем всего три вагона: два пассажирских
с сиденьями, столиками и спальными купе и ресторан. Ни кухонного вагона, ни
складского, и двери в торцах первого и
третьего вагонов заперты.
Почти все время я прятался, вжавшись в откидное сиденье, чтобы не увидели
снаружи, или лежал в спальном купе
на верхней полке и смотрел через щель между занавесками на мост. Дремал или
мечтал о еде, пил в туалете воду.
По ночам лампы не включались, лишь установленные вдоль путей желтооранжевые
прожектора шарили
призрачными лучами по бегущим вагонам. День ото дня становилось теплее, солнце
за окнами - ярче. Облик моста
нисколько не менялся, чего нельзя было сказать о людях, которых мне иногда
удавалось разглядеть возле путей. Кожа у них
была других оттенков, смуглее, - наверное, я уже в южных краях.
Но через несколько дней снова потемнело. Я ослаб от голода, почти не
вставал, елозил от качки туда-сюда на
откидном сиденье, словно незакрепленный предмет по палубе судна. Начинал верить,
что свет нисколько не изменился,
просто меня подводит зрение и люди от этого похожи на тени. Глаза все равно
болели.
Однажды ночью я вскинулся: мне снилось, как мы с Эбберлайн Эррол ужинали
в ресторане. Кругом была тьма - и
в вагоне, и снаружи.
Ни единого лучика не падало с моста, не блестела отраженным светом
хромированная фурнитура. Я поднес к
глазам руку - не видать. Закрыл глаза, надавил на них пальцами и увидел только
фосфены - реакция глазных нервов на
нажим. Ощупью добрался до ближайшей двери, опустил окно и выглянул наружу. В
вагон ворвался теплый воздух с
незнакомым, очень густым и тяжелым, запахом. Сначала я встревожился, не учуяв
запаха соли, водорослей, краски и
машинного масла, даже дыма и пара.
Но тут наверху я заметил полоску света; она двигалась, но очень медленно.
Поезд по-прежнему шел почти на
максимальной скорости, ветер врывался в окно и теребил на мне одежду. Но я
видел, как в вышине еле-еле ползет свет.
Наверное, он очень далеко. Я предположил, что это край облака, освещенный
звездами. Тут я сообразил, что вижу эту
бледную кромку целиком, мне не мешают фермы и перекладины, не рубят картину на
мелкие фрагменты.
Может быть, на этом участке моста несущие основную нагрузку элементы
конструкции расположены ниже
рельсов? Меня снова начало мутить.
Поезд сбросил ход на каких-то стрелках, шум уменьшился, и, прежде чем
состав опять набрал скорость, я успел
расслышать далекие ночные голоса дикого темного леса и понять, что световая
полоска, ошибочно принятая мной за край
облака, - это неровно поросшая лесом горная гряда в паре миль от меня. Я
рассмеялся, безумно и восторженно, сел у окна и
сидел до рассвета, когда начало пригревать солнце и в зарослях появились очаги
тумана.
В этот день поезд замедлил движение и въехал в пределы довольно крупного
города. Неторопливо петляя
...Закладка в соц.сетях
