Жанр: Религия
Протестантам о православии
......] принес в жертву
Исаака" (Евр. 11, 17). Иаков говорит - "Подобно и Раав блудница не делами ли
оправдалась, приняв соглядатаев" (Иак. 2, 25). А Павел настаивает - "Верою Раав
блудница, с миром приняв соглядатаев [...] не погибла с неверными" (Евр. 11,
31). Так спасение через веру или через дела? Это классический спор
протестантских и католических богословов, и у каждой стороны свой запас цитат.
Лютера это разноречие библейских текстов привело к тому, что он решил
согласовать свой катехизис с Библией при помощи ножниц: через объявление
послания Иакова подложным. В православной же перспективе вера сама есть событие.
Событие веры, растворенное в покаянном обороте, есть "та перемена ума, что
делает видимое вновь проницаемым для невидимого"[22 - Clement O. La revolte de
l'Esprit: Repe^res pour la situation spirituelle d'aujourd'hui. - Paris, 1979,
p. 142.].
Понятно, что такие интерпретации уже выходит из области филологии и начинают
влиять на практику духовной жизни.
А ведь есть пророчества - и так хочется найти им понятное толкование, применить
их к своей жизни, к своим современникам (а главное - к врагам). Как, например,
это сделал в 1979 г. американский телепроповедник Джерри Фалуэлл: "В 38 и 39
главах книги пророка Иезекииля мы читаем, что эта страна (которая восстанет
против Христа и нападет на Израиль с севера) называется Рош. Иезекииль упоминает
два города Роша, называя их Мешех и Тубал. Эти имена поразительно похожи на
Москву и Тобольск - эти два города сегодня являются крупнейшими в России"[23 -
Цит. по: Halsell G. Prophecy and Politics. The Secret Alliance between Israel
and the U. S. Christian Right. - Chicago, 1986, рp. 33-34.]. Тобольск, правда,
не является даже областным центром, но ради азартной интерпретации, столь хорошо
поддерживающей "крестовый поход" Рейгана, такой деталью можно и пожертвовать.
Какое библейское пророчество сбывается сейчас? "Кричат мне с Сеира: сторож!
cколько ночи?" (Ис. 21, 11). Что близится в нашу эпоху: рассвет ("Сторож
отвечает: приближается утро, но еще ночь" (Ис. 21, 12) или ночная тьма ("уже
позднее, чем кажется")? В Библии есть пророчества угрожающие и обнадеживающие. И
каждая эпоха ищет себя в библейском зеркале, каждая эпоха всматривается в Библию
с неизменным вопросом: что здесь сказано про меня? И поведение человека и общины
весьма сильно будет зависеть от того, считают ли они, что приближается ночное
время "последней битвы", или же убеждены, что вокруг эпохи "невиданного
прогресса" уже заблистали зарницы "цивилизации любви и мира". Есть библейские
тексты, которые как будто обещают благоденствие на земле как итог исторического
мирового процесса. А есть такие тексты, которые предупреждают, что Царство Божие
не от мира сего, что Дух этого Царства есть именно тот Дух, что не от мира
исходит, и мир Его принять не может, и что любовь в наш мир может войти лишь
распятой...
Еще более настойчиво понуждает к работе ума и духа сама двуприродность Библии. В
ней есть Ветхий и Новый Завет. Мы не можем принять Ветхий завет вполне и
буквально - иначе мы стали бы иудеями. Мы не можем отвергнуть его вполне и
всецело - иначе мы были бы гностиками. Значит, мы должны принять Ветхий Завет,
но "обезопасить" его новозаветным переосмыслением ветхозаветных текстов. Это
означает, что необходимость воцерковления Ветхого Завета потребовала подвергнуть
его напряженнейшей и изощреннейшей экзегетике. Вот вопрос, который стоял перед
первыми же христианами - перед апостолами: что из ветхозаветных предписаний
относится и к христианам, а что уже ушло в прошлое. Спор не затих до сих пор.
Адвентисты, например, настаивают на ветхозаветных ограничениях в еде, на
исключительном праздновании субботы. Протестанты в целом ветхозаветный запрет на
изображения переносят в наш мир, и при этом как будто не видят проблемы,
заключающейся в том, насколько допустимо ветхозаветные запреты на изображения
чужих богов считать относящимися и к изображениям Христа. В православной же
среде до сих пор идут споры о том, можно ли есть продукты, содержащие кровь
животных[24 - Этот ветхозаветный запрет вроде бы был подтвержден апостольским
собором в Иерусалиме. Но во-первых, постановления этого собора не являются
собственно соборными (в смысле - кафолическими, общезначимыми): они обращены не
ко всем христианам, а к "сущим в Антиохии". Во-вторых, смысл этого запрета явно
педагогический, а не онтологический. У евреев веками воспитано отвращение к
употреблению крови животных - и чтобы не отпугивать христиан-евреев от общения и
от совместных трапез с христианами из язычников, собор принял два решения.
Евреям он сказал, чтобы те не искушали остальных христиан требованием обрезания.
А язычникам сказал, чтобы те не искушали евреев явным употреблением не-кошерной
пищи.].
Необходимость выяснить отношение к Завету, ставшему Ветхим, понудила
христианских мыслителей выработать сложное, пронизанное историзмом отношение к
Библии. Было необходимо признать, что Божественные заповеди меняются в
зависимости от духовного роста людей[25 - Св. Иоанн Златоуст, например,
подчеркивает, что не следует судить прошлое по меркам настоящего. Илия был прав,
сводя огонь с неба на грешников, ибо эта кара была необходима для того, чтобы
поразить воображение народа, еще не вышедшего из поры детства, однако Иаков и
Иоанн, желающие подражать пророку, были осуждены Спасителем. "Теперь, когда они
отменены, не спрашивай, как могли быть благими предписания Ветхого Завета.
Спрашивай лишь о том, хороши ли они были для времени, для которого были созданы.
Внемли же тому, что сегодня на то они и нужны, чтобы выявить свою
недостаточность. Если бы они не сделали нас способными к восприятию лучших
предписаний, то не постигли бы мы того, чего им не хватает. Видишь ли, как одно
и то же, смотря по времени, хорошо, а после представляется не таковым?"
(Творения. - СПб., 1901. Т. 7. Ч. 1, сс. 199-200).]. И оказалось, что именно
реальная, исторически конкретная община людей (Церковь) была поставлена перед
необходимостью провести своего рода "инвентаризацию" библиотеки Писания: что
любовно и благодарно поцеловать - и все же оставить в прошлом или в
аллегорических толкованиях, а что взять с собою и не расставаться с ним до
скончания века.
Если же некий человек настаивает, что он и его община живут точно по Библии (в
отличие о православных, самовольно модернизировавших библейское учение), то к
нему можно обратиться словами Тараса Бульбы: "Поворотись-ка, сынку!". Дай
взглянуть на твой пояс. Если ты точно исполняешь все повеленное в Библии - то с
тобой всегда должна быть лопатка: "кроме оружия твоего должна быть у тебя
лопатка; и когда будешь садиться вне стана, выкопай ею яму и опять зарой ею
испражнение твое" (Втор. 23, 13). Санитарная норма, понятная и необходимая в
мире, где нет службы канализации. Мечи ("оружие твое") апостолы носили с собой.
Так что вполне возможно, что они носили и лопатки. Почему же их не носят
протестанты? Скажут, что, мол, ветхое прошло и отменено с наступлением
благодати? - Я соглашусь. Но в свою очередь попрошу: если вам не нравится, что
вас обвиняют в неисполнении ветхозаветного предписания о ношении лопаток, то и
вы перестаньте обвинять православных в нарушении ветхозаветного же предписания о
неизобразимости Бога.
Насколько поведение человека может меняться от его прочтения Библии и насколько
прочтение Библии зависит от самопонимания человека, видно из истории Америки.
Протестанты ощущали себя в Америке "новым Израилем". Протестантский рефлекс:
любую ситуацию своей жизни подведи под ту библейскую коллизию, которая кажется
тебе аналогичной, подходящей именно для данного случая. А Библия рассказывает о
вхождении Израиля в обетованную землю. Вот и мы сейчас на пороге новой земли... И
все так похоже, все так сходится. Языческий Египет - это опаганившаяся
католическая Европа. Фараон - это папа. Моисей - это Лютер. Новый Израиль - это
протестанты. Как евреи были утесняемы в Египте, так и мы испытали на себе
ненависть католической Европы. Плавание через Атлантику - новый Исход. Америка
же, конечно, и есть новая земля обетованная.
Протестанты увидели в Америке новую Палестину, новый Ханаан. Древний Ханаан был
заселен язычниками. Америка также полна индейцев-язычников. Итак, исторические
летописи Ветхого Завета пророчески возвестили судьбу нас, протестантов. А,
значит, все повеления, которые Бог тогда дал евреям, относятся и к нам. Какова
была участь филистимлян, хананеев и иных поклонников Ваала, отказавшихся
передать свою землю во владение пришельцам? Что Бог повелел Моисею и Иисусу
Навину сделать с теми язычниками, на чью землю Он привел Израиль? "В то же время
возвратившись Иисус взял Асор и царя его убил мечом [...] и побили все дышащее,
что было в нем, мечом [...] предав заклятию: не осталось ни одной души; а Асор
сожег он огнем. И все города царей сих и всех царей их взял Иисус и побил мечом,
предав их заклятию, как повелел Моисей, раб Господень [...] А всю добычу городов
сих и весь скот разграбили сыны Израилевы себе; людей же всех перебили мечом,
так что истребили всех их: не оставили из них ни одной души. Как повелел Господь
Моисею, рабу Своему, так Моисей заповедал Иисусу, а Иисус так и сделал [...]
Таким образом Иисус взял всю эту нагорную землю ... и равнину и гору Израилеву"
(Нав. 11, 10-16).
Протестантский лозунг "только Писание" привел к такому принятию Библии, при
котором Ветхий Завет не преображался в Новом, а механически соединялся с ним.
Соответственно, война с индейцами получила у американских протестантов
религиозную санкцию. Так протестантский буквализм в обращении с Библией дал
религиозное основание геноциду коренного населения Америки[26 - Помимо Ветхого
Завета североамериканским проповедникам наверняка вспоминались и призывы Лютера:
"В доброй войне долг христианской любви истреблять врагов беспощадно, грабить и
жечь их по законам войны, потому что сам Бог помогает сильному... Не сам ли Бог,
нашими руками вешает, четвертует, сжигает бунтовщиков и рубит им головы?" (цит.
по: Мережковский Д. С. Реформаторы. Лютер, Кальвин, Паскаль. - Брюссель, 1990,
ч. 1, с. 109; ч. 2, с. 10). Верен крик лютерова ученика, Меланхтона: "О, если бы
Лютер умел молчать!" (там же, ч. 1, с. 99). И верно слово Мережковского,
сказанное по поводу другого родоначальника протестантизма - вдохновенного
инквизитора Ж. Кальвина: "логика на службе у страсти так же опасна, как нож в
руке сумасшедшего" (там же, ч. 2, с. 12).]. И где же гарантия, что протестанты,
теперь из Америки переезжающие в Россию, будут тактично относиться к туземноправославной
культуре? При неверном понимании даже Библия может стать опасной и
для самого человека, и для окружающих...
Что же проповедуют протестанты? - Всего лишь свое понимание Евангелия. Будь оно
иначе - не было бы сотен сект, настаивающих на чистоте своего "евангелизма" и
утверждающих прямо противоположные вещи. Адвентисты отрицают бессмертие души (а
баптисты, ссылаясь на ту же Библию, его признают). Пятидесятники не признают за
христиан всех тех, кто не приходит вместе с ними в состояние экстаза. Одни
протестантские общины говорят, что Христос - с бедными и страдающими людьми.
Другие - что Он именно с богатыми ("богословие процветания"). По подсчету
протестантского историка, сегодня "в мире насчитывается около 22 000 различных
протестантских конфессий, вероисповеданий, сект и т. п."[27 - Монтгомери Дж.
Рассвет. 7 миллионов церквей в 2000 г. - М., 1993, с. 58.].
Во всех религиозных традициях мира единство текста определяется исключительно
единством традиции его толкования. А потому еще в древности св. Иларий
Пиктавийский сказал, что "Писание не в словах, а в понимании" (scripturae enim
non in legendo sunt, sed in intelligendo" - Константину Августу. 2, 9). Значит,
когда протестант говорит: "Такое-то мнение православных противоречит Библии", на
самом деле он имеет в виду, что такое-то мнение православных противоречит его
пониманию Библии. И прежде, чем торжествующе воскликнуть: "Так говорит Библия!",
ему (как и любому человеку) стоит хотя бы на минутку задуматься: а точно ли так
говорит именно Библия - может, так говорят всего-навсего я сам и тот доцент, чьи
лекции я слушал в прошлом месяце?
Надеюсь, понимание этого обстоятельства поможет многим православным вести
дискуссию с протестантами. Ведь очень трудно решиться на дискуссию с Библией. А
вот на диспут с человеком можно пойти легко. Полемика с протестантами - это не
полемика православных с Библией. Это всего лишь диспут с людьми. С людьми,
которые, как и мы, могут ошибаться.
Христианские конфессии и исторические эпохи
Три конфессии составляют сегодня христианский мир. Православие, Католичество,
Протестантизм. Каждая из них несет в себе печать той эпохи, в которую она
сложилась.
Православие - это античное христианство. Мы - старообрядцы Европы: мы верим так,
как европейцы тысячу лет назад. Мы - Европа Боэция, Августина, Тертуллиана,
Амвросия. Православие - это то прочтение Евангелия, тот образ жизни во Христе,
который сложился в эпоху поздней античности.
Когда греческая философия достигла своего зенита в Плотине, в тот век и в том же
городе творил человек, именуемый "отцом православного богословия" - Ориген. Св.
Василий Великий и св. Григорий Богослов успели окончить афинский (еще языческий)
университет прежде его заката и успели посоветовать своим ученикам взять в свой
христианский путь великих языческих авторов[28 - См. св. Василий Великий. К
юношам, о том, как пользоваться языческими сочинениями. // Творения. Ч. 4. - М.,
1993.].
Именно IV век был центральным в истории православия - это и "золотой век
святоотеческой письменности", и время принятия Символа Веры, время рождения
монашества и окончательного оформления структуры церковного организма. До эпохи
нашествия варваров христианство успело найти свои основные формы, сохраненные в
Православии в основном и доныне настолько, что даже по наблюдению А. Гарнака -
знаменитого протестантского историка Церкви - Православие с тех пор не менялось:
"Я попрошу вас пропустить столетия и перейти к рассмотрению греческой церкви в
том ее виде, в котором она существует теперь, который остался в ней существенно
неизменным в течение более чем тысячи лет. Между третьим и девятнадцатым веком в
церковной истории Востока мы не видим какой-либо глубокой разницы... Очевидно,
народы, принадлежащие к православию, не переживали с тех пор ничего такого, что
могло бы сделать для них церковь несносной и заставить их потребовать реформ"[29
- Гарнак А. Сущность христианства. - М., 1907, сс. 198 и 203.].
Гарнак об этом говорит с интонацией уничижения: вот, мол, православные так и не
двинулись вперед за полтора тысячелетия. И все же даже он поражен загадкой
неизменности Православия. Настолько "впору" оно пришлось грекам и славянам, что
все попытки церковных реформ приходилось навязывать народам сверху - и все они
после первых десятилетий успехов все же так и гасли в толще церковного народа.
"Русь не просто приняла христианство - она полюбила его сердцем, она
расположилась к нему душой, она излегла к нему всем лучшим своим. Она приняла
его себе в названье жителей, в пословицы и приметы, в строй мышления, в
обязательный угол избы, его символ взяла себе во всеобщую охрану, его поименными
святцами заменила всякий другой счетный календарь, весь план своей трудовой
жизни, его храмам отдала лучшие места своих окружий, его службам - свои
предрассветья, его постам - свою выдержку, его праздникам - свой досуг, его
странникам - свой кров и хлебушек... Только всего и нужно было: возродить этот
прежний "святой дух" Руси, дать выйти ему из дремного замиранья"[30 - Солженицын
А. И. Красное колесо. Узел III. Март Семнадцатого. Т. 4. - Париж, 1988, сс. 229230.].
Конечно, жила Церковь, конечно менялись обстоятельства и формы ее жизни.
Но организм ощутимо тот же - во всех столетиях. Но духовные гены - те же.
Сравнив беседу "О смысле христианской жизни" святого XIX века Серафима
Саровского или сборник речений преп. Силуана Афонского (ХХ век) с беседами преп.
Макария Египетского (IV век) или Игнатия Богоносца (II век), можно согласиться с
замечанием О. Мандельштама о том, что "у каждой истинной книги нет титульного
листа". Православный (не-богослов) может читать Златоуста - и даже не
догадываться о том, в каком веке жил этот учитель; он будет читать Ефрема Сирина
и не осознавать, что держит в руках труд не грека и не русского, а сирийца...
Вообще это действительно чудо - что при всей очевидности герменевтического
закона "каждый понимает по-своему", православная экзегетика смогла сохранить
свою самоидентичность на протяжении двух тысячелетий и на пространстве десятков
народов и культур. Чудо состоит в том, что, будучи образом миропонимания,
взращенным в совершенно определенной и специфичной культурной среде (Восточная
Римская империя), православие смогло не остаться в ней, а пройти сквозь
совершенно иные культурные условия. Византия осталась в прошлом. Церковь живет и
после Византии.
Но пока Византия была, она (точнее - "Восточная Римская империя") продолжала
оставаться восточной звездой в темных веках Европы. Когда после варварских
нашествий связь Европы с античностью ослабла, Византия продолжала оставаться
оплотом римской государственности и эллинской мысли. Философ и историк
средневековой культуры Лев Карсавин писал, что "с самых начал своих западная
церковь отстала от восточного умозрительного богословия, что обыкновенно
объясняют умственною отсталостью Запада вообще. Психология, этика, учение об
обществе, о государстве Божием - таковы главные вопросы, занимавшие западную
мысль. Очень быстро догматическая жизнь Запада упрощается, становится
элементарной, и Августин переводится на язык Григория Великого. На долгое время
все христианское учение на Западе как бы превращается в "fides implicita" (лат.
"подразумеваемая вера" - А. К.), и это происходит в тот самый момент, когда на
Востоке идет напряженное изучение самых трудных и основных вопросов догмы"[31 -
Карсавин Л. Католичество. - Пг., 1918, сс. 47-48.].
Даже когда через арабов, завоевавших многие культурные сокровища Византии, Запад
получил-таки Аристотеля и античных философов (никогда не терявшихся в
православном мире); даже когда множество греческих интеллектуалов убежало на
Запад, спасаясь от мусульманского нашествия и неся с собою дух Эллады и книги
отцов Древней Церкви; даже когда в самой Западной Европе началось брожение
Возрождения; даже когда Запад начал воспринимать Православный Восток как
"раскольнический" и "еретический", - даже тогда в восприятии лучших умов Запада
Константинополь оставался городом загадочных духовных и культурных сокровищ. 12
июля 1453 года, через месяц после падения Константинополя, Эней Сильвий
Пикколомини, будущий папа (1458-1464) писал папе Николаю V: "Но что за
чудовищная весть, только что принесенная из Константинополя? Стыдно жить...
Скорблю о бесчисленных базиликах святых, построенных с дивным искусством, а
теперь обреченных на руины или магометанскую скверну. Что скажу о книгах,
которых там без числа, латинянам еще неизвестных! Увы, имена скольких великих
мужей теперь будут утрачены! Это вторая смерть Гомеру, вторые похороны Платону.
Где теперь будем искать творения философов или поэтов? Иссяк источник муз. Вижу
одновременно уничтожение веры и науки"[32 - Цит. по: Бибихин В. В. Примечания к
публикации "О мире веры" Николая Кузанского. // Вопросы философии. ѕ 5. 1992, с.
51.].
Католичество по основным своим чертам - это средневековое восприятие
христианства. Властность, юридизм, стремление заковать Церковь в латы
схоластического разума, канонических предписаний и папского авторитета[33 - По
выражению современного диссидентствующего католического богослова Ганса Кюнга,
"невозможно отрицать, что католики порой переоценивали Пастырские Послания (речь
идет о пастырских посланиях ап. Павла, утверждающих иерархический принцип
церковной жизни), в результате чего экклезиология во многом была превращена в
иерархологию" (цит. по: Мануччи В. Библия - Слово Божие. - М., 1996, с. 265)]. В
отличие от православного мира, католичество последние сто лет испытывает
ощущение неудобства от своей старины и пробует "обновляться"[34 - "Отслужив
правдою и неправдою абсолютизму, латинство вздумало полиберальничать" (Самарин
Ю. Ф. Как относится к нам Римская Церковь? // Сочинения. - М., 1996, с. 524).].
Часть этих реформ явно идет католикам на пользу; часть, по моему ощущению, - во
вред. Во всяком случае, во второй половине ХХ века в католическом богословии
появилась плеяда блестящих мыслителей, поставивших своей целью прорваться сквозь
стену средневековой схоластики к антично-христианскому наследию, к Отцам первых
веков, то есть - к Православию (это прежде всего Ив де Конгар, Анри де Любак,
Жан Даниелу, Луи Буйе, Ганс Урс фон Бальтазар). Если еще в середине нашего века
папа Пий XII требовал от ватиканского официоза "Оссерваторе романо", чтобы
писали не православные, а так называемые православные или в кавычках[35 - свящ.
Всеволод Рошко. Письма о. Александру Меню. // Вестник русского христианского
движения. ѕ 165 . - Париж, 1992, с. 55.], то после Второго Ватиканского Собора
католической церковью на официальном уровне практически сняты все вероучительные
претензии в адрес православия. Католик может без всяких укоров совести читать
православный символ веры. Католическая церковь признает, что православие
сохранило неизменными древнехристианскую веру и образ благочестия. Обвинений в
ереси со стороны католиков нам более не выдвигается. Так осуществилось то, о чем
мечтал в прошлом веке св. Иннокентий Херсонский[36 - Рассуждая о чине приема
католиков в православие, св. Иннокентий обратил внимание на то, что если
католический священник пожелает перейти в православие, его принимают, признавая
его священническую благодать ("в сущем сане"), что означает воздержание нашей
Церкви от объявления католического мира безблагодатной пустыней. Эта позиция
православной Церкви представлялась св. Иннокентию противоположной отношению
современных ему католиков к Православию: "Поелику католики утверждают, что вне
их церкви нет спасения, то здесь (в Православии - А. К.) требуется верить, что в
вере греческой есть спасение. Требование это весьма скромно, и показывает
примерную веротерпимость. Следовало бы сказать, вопреки гордым католикам, что
вне греческой церкви нет спасения; между тем, по скромности христианской,
говорится только, что и в греческой церкви есть спасение" (архиеп. Иннокентий
(Борисов). Сочинения. Т. 6. - СПб., 1908, с. 655).].
В православии же существуют два образа католичества. Один - это образ
обновленного католичества, на православный вкус слишком много уступившего духу
секуляризации[37 - Владимир Зелинский однажды заметил, что православные
богословы, заинтересованные в диалоге с католичеством, вряд ли хотели бы иметь
дело с католичеством дособорным, - "но можно вполне поручиться, что мало кому из
них доставит удовольствие зрелище католицизма "размытого", "разжиженного",
"удешевленного" - католицизма, затопленного столь знакомой и столь тошнотворной
прогрессистской фразеологией" (Зелинский В. Приходящие в Церковь. // Журнал
Московской Патриархии. 1992. ѕ 5, с. 16).]. Слишком много светской идеологии,
светской психологии и политики в жизни современной католической церкви. Не
догматы, но стиль жизни более различает нас сегодня и вызывает недоумение
православных. Отстраняя от себя черты прежнего, средневекового католичества,
католические реформаторы приобрели немало таких черточек, которые не сделали их
более близкими в православном восприятии.
При этом в православии хранится память и о прежнем, средневековом образе
латинства. В таком случае различие православия и католичества может, например,
ощущаться изнутри православной традиции так: "Непомерное развитие схоластики в
вероучении и художественных форм в церковнослужении не спасло католической
Церкви, этой блудной дочери христианства, - пишет В. О. Ключевский, - ни от
богохульного папства с его учением о видимом главенстве и непогрешимости, ни от
мерзости религиозного фанатизма с его крестовыми походами на еретиков и
инквизицией, явлениями, составляющими вечный позор католицизма. Люди, о которых
идет речь (славянофилы - А. К.), никогда не были за такую Церковь: они слишком
прониклись духом своей строгой матери, учащей "пленять разум в послушание веры",
чтобы сочувствовать учению другой Церкви, внушающей "пленять его в послушание
чувства"... Они никогда не были за Церковь, в которой Слово Божие слишком
заглушается человеческими звуками, живая и действенная истина поочередно
анатомируется схоластикой и гальванизируется религиозным фурором, и вера тонет в
море форм и впечатлений, возбуждающих воображение и поднимающих страсти сердца...
Они ценят дух своей Церкви, предлагающей сознанию человека чистую божественную
мысль, как она высказана в простоте евангельского рассказа и в творениях
первоначальных церковных учителей - мысль, не закрытую для человеческой веры
схоластическими наслоениями и не разбавленную поэтическими развлечениями и
декорациями. Ее обряд, скудный художественным развитием, всегда трезв и не
туманит, не пьянит верующей мысли... Этих характеристических свойств православия
не могут не ценить люди, не любящие жертвовать чистой созерцаемой религиозной
истиной возможно красивому ее выражению, возбуждающему наиболее приятные
законные ощущения - люди, привыкшие не терять из-за негармоничного голоса
одинокого дьячка нити воспоминаний, вызываемых его чтением и пением, - и пусть
указывают им на неразвитость православного церковного искусства или на
недостаток пропагандистской энергии, также характеризующих нашу Церковь, - они
не посетуют ни на то, ни на другое, зная, что с Церковью связаны у человека
потребности повыше художественных
...Закладка в соц.сетях
