Жанр: Политика
Нашей юности полет
...го
невозможно. Все ос-тальное — пустые гадания. Сталин был вытолкнут на роль
политического деятеля, а не академического мыс-лителя. Актер не несет
ответственности за то, что со-чинил автор пьесы и что навязал ему режиссер.
Актер несет ответственность лишь за то, насколько хорошо он сыграл свою роль
в навязанных ему рамках. Сталин сыграл свою роль актера в спектакле,
поставленном ему Великим Автором и Режиссером — историей. Теперь, глядя
назад, мы можем приписать ему любые скверные мотивы и любые роковые ошибки.
Но что с того? Роль-то все равно уже сыграна. И сыграна навечно. Сталин был
величиной реальной.
Как ты ушел, товарищ Сталин,
Худые времена для нас настали.
Ворует пуще прежнего и пьянствует народ.
В идеологии — шатанье и разброд.
Теряют нюх и навык стукачи.
Успехи без восторга славят трепачи.
В самом ЦК творится кавардак.
И если дальше будет продолжаться так...
СТАЛИН-АНТИСТАЛИНИСТ
— Этот хрущевский доклад мы готовили еще для самого Сталина после
войны, — говорит мой собе-седник.
— Не может быть, — говорю я. — Зачем это нужно было Сталину? Слух
был, что доклад готовился для Бе-рии.
— Верно. Но Берия действовал по поручению Стали-на. Сталин хотел
провести всеобщую амнистию. Причем он хотел использовать антисемитские
настроения времен войны и свалить вину за массовые репрессии тридцатых годов
на евреев.
— А почему же он не осуществил этот замысел?
— Не успел. К тому же он допустил ошибку. Он счи-тал русских не
способными на большие политические операции и хотел реализовать свой замысел
силами са-мих евреев. Но они на сей раз его подвели.
— Если это так, то...
— Именно так. Сталин на самом деле был величайший политический гений.
Как мастер управления многомилли-онными массами людей он не имеет себе
равных в исто-рии. Наполеон? Наполеон в основном был вождем массо-вых армий.
И он потерпел поражение. А Сталин победил. И проживи он еще десяток лет, он
вошел бы в историю как величайший освободитель. Ему простили бы все его
прегрешения.
— А в чем заключалась ваша роль?
— Отбор подходящих лиц. Подготовка их к показа-тельным процессам.
— Что?! К каким процессам?!
— Сталин хотел провести по всем городам страны от-крытые показательные
процессы. К ним надо было под-готовить сотни тысяч свидетелей и обвиняемых.
— Но почему мы ничего не слыхали об этом?
— Потому что это делалось почти открыто, и никто не придал этому
должного значения. Почти все реабилити-рованные говорят о слухах, какие
ходили в лагерях по поводу предстоящей амнистии. А кто серьезно исследо-вал
тот огонь, который производил этот дым? А возьми идею, будто сам Сталин
ничего не знал о массовых реп-рессиях! Мы всегда ее внедряли в сознание
народа, но особенно активно это стали делать в период подготовки "амнистии".
Кто исследовал массу обращений заключен-ных лично к Сталину в то время?
Думаешь, что это все — случайно? Хрущев и его сообщники присвоили себе все
то, что Сталин и его сообщники собирались де-лать и готовили. Если бы Сталин
не был изолирован в последние годы, мы провели бы кампанию по освобож-дению
так, что мир содрогнулся бы от ужаса и одновре-менно от восторга. И не было
бы этого ублюдочного ли-берализма. И жизнь в стране была бы куда лучше, чем
теперь. И вера в идеалы сохранилась бы. А теперь нуж-ны десятки лет, чтобы
залечить раны, нанесенные стра-не Хрущевым и либералами.
ВЕРШИНА МАРКСИЗМА
Мы ходили в ресторан Да были в кафетерии. В мире нету ничего, Акромя
материи.
Такие частушки мы сочиняли еще в студенческие годы, задолго до смерти
Сталина. Работа Сталина (или припи-сываемая ему) "О диалектическом и
историческом мате-риализме" всегда служила для нас предметом насмешек.
Шел вечор по переулку, Дали мне по темени. Мир в пространстве
существует И еще во времени.
Даже самые тупые студенты чувствовали себя утончен-ными интеллектуалами
в сравнении с интеллектуальным уровнем этого своего рода шедевра марксизма.
Правда, после того, как сдавали экзамен по меньшей мере на "хо-рошо"
("посредственно" по философии получать было запрещено
).
Но я очень рано стал подозревать, что эта работа есть не "своего рода
шедевр", а подлинный шедевр без иро-нических слов "своего рода". Дело в том,
что я стал рас-сматривать марксистские произведения как явления не в рамках
науки, а в рамках идеологии. А критерии оценки научных и идеологических
текстов различны. Если при-нять работу Сталина "О диалектическом и
историческом материализме" как сочинение идеологическое, то она бу-дет
выглядеть уже не как банальная чепуха, а как вы-дающееся произведение
идеологии — как вершина мар-ксизма без иронии и холуйского преувеличения. С
этой точки зрения эта работа сыграла в истории нашей стра-ны роль,
сопоставимую с ролью Нового Завета, а может быть, еще более значительную.
Именно она позволила осуществить в стране беспрецедентную идеологическую
революцию, впервые в истории создать нерелигиозное, а чисто идеологическое
общество. Но это — предмет осо-бого разговора. Сейчас меня интересует
другое: кто был подлинным автором этого идеологического шедевра?
Я изобрел свои собственные методы анализа языка, которые позволили мне
путем сравнения этой работы и многочисленных текстов того же рода,
предшествовав-ших ей, прийти к следующему выводу. Эта работа есть либо
результат коллективного творчества, либо компиля-ция из различных
источников. Но в ней был один глав-ный автор, определивший общую ее
композицию, ее направленность, ее стиль, ее дух — ее целостность как
явления идеологии. Я без особого труда установил источ-ники, из которых были
заимствованы компилятором все идеи работы, или возможных ее авторов,
коллективно создавших ее. Я затруднялся только идентифицировать главного
автора, режиссера или дирижера группы, или самого компилятора, создавшего
идеологический шедевр из жуткого дерьма марксистских текстов. Кто он — сам
Сталин или неизвестный человек, уничтоженный затем по приказу Сталина?
Взвесив все обстоятельства в пользу и против первой гипотезы, я
решительно отверг авторство Сталина. Ко-нечно, эта работа похожа внешне на
собственные рабо-ты Сталина. Но я нашел достаточно много признаков того, что
это была подделка под сталинский стиль или лишь окончательная стилистическая
редактура Сталина. Но если принять во внимание сущность и масштабы
идеологической революции в стране, интеллектуальное и психологическое
состояние масс, характер аппарата идеологии и прочее, то нужен был
интеллектуальный гений, во много раз превосходящий самого Сталина.
Я предпринял титанические усилия напасть на след этого безвестного
гения идеологии. Но безуспешно. Про-шли годы. Умер Сталин. Во время своих
пьяных стран-ствий по московским забегаловкам я встретил человека, который
сказал мне, что это он написал интересующую меня работу. Я рассказал этому
человеку о моих безус-пешных поисках. Сказал, что я дорого отдал бы, если бы
напал на след автора. Он сказал, что автор — он и что дорого ему не надо,
достаточно пол-литра на двоих.
Я, разумеется, не поверил этому человеку, но пол-лит-ра поставил.
— Ты мне, конечно, не веришь, — сказал он, когда мы выпили по первой
стопке. — Мне никто не верил и не верит. А мне на это наплевать. Знаешь,
как я написал эту галиматью? Очень просто. Я готовился к экзаменам по
марксизму. Сам знаешь, какая это муть. Чтобы сэконо-мить время и силы, я
собрал шпаргалки, которые ребята заготовили, и по этим шпаргалкам составил
свою, мак-симально краткую и примитивную. Экзаменатор меня за-сек, закатил
мне двойку и прогнал с экзамена. Шпаргал-ку, разумеется, отобрал. Где она
потом гуляла, одному Богу известно. Только однажды я раскрыл сталинскую
работу и глазам своим не поверил: моя шпаргалка! Ко-нечно, стиль немного
изменен. Кое-что подпорчено. Но в общем и целом — моя шпаргалка!
Услыхав это, я хохотал до слез. И я поверил этому че-ловеку. Я сам
сдавал десятки экзаменов. Сам делал шпар-галки. Видел такие шпаргалки, что,
будь они опубли-кованы, они подняли бы нашу идеологию на еще более высокую
ступень. Но такое возможно только раз в исто-рии: нужен был Сталин, чтобы
шпаргалка ленивого и по-средственного студента какой-то партийной школы
при-обрела функцию шедевра идеологии.
ЭПИТАФИЯ ЭПОХЕ
Чем завершился этот бой, Уж не узреть и не услышать И тем, кем
жертвовали свыше, И тем, кто жертвовал собой.
СУДИТЕ
Он представился мне как сталинист, причем как не-раскаявшийся
сталинист.
— Впрочем, — добавил он, — слово "нераскаявшийся" тут излишне, так
как раскаявшихся сталинистов в приро-де нет и не бывает. Бывают такие,
которые прикидывают-ся раскаявшимися. Но только намекни им на возможность
возврата прошлого, как они сразу же обнаружат свою на-туру. Если уж ты
однажды стал сталинистом, то ты им бу-дешь до гроба. А я не скрываю того,
что я — сталинист. Поэтому, между прочим, я и влачу теперь жалкое
суще-ствование. При Сталине я занимал высокий пост. Не буду называть тебе
своего имени — это не имеет значения. Не-задолго до смерти Сталина был
арестован, как и многие другие его верные соратники. При Хрущеве меня
реаби-литировали. Я мог занять прежний пост, а то и повыше. Но я заявило
своем категорическом .несогласии с полити-кой разоблачения "культа
личности", а точнее — с отказом от сталинизма. И меня вытурили на пенсию. А
ведь я мог неплохо спекульнуть на том, что я — жертва сталиниз-ма. Я на
самом деле был жертвой. А я остался верен Ему в ущерб себе. Зачтется это мне
перед судом Всевышнего?
Когда мы в лагере узнали о смерти Сталина, мы пла-кали, — говорит он.
— Были случаи самоубийства из-за этого. Хотя с минуты на минуту ждали
освобождения и реабилитации, но, узнав о разоблачительном докладе Хрущева,
мы срочно устроили собрание и приняли резо-люцию, осуждающую доклад и вообще
весь курс на пре-одоление ошибок сталинизма. Если бы мне в это время
предложили выбирать — освобождение и восстановление моего общественного
положения, но ликвидацию стали-низма, или сохранение сталинизма в прежнем
виде, но продолжение моего заключения и даже гибель в лагере, — я без
колебаний выбрал бы второе. Моя жизнь фактичес-ки прекратилась не с арестом,
а с освобождением и реа-билитацией, ибо это означало конец Великой Эпохи, а
значит, и меня самого как ее частички. Что это — плюс или минус в моем
отчете перед Судом Истории?
Он боится, что не так уж много осталось жить, и пишет воспоминания. Не
взялся бы я обработать их ли-тературно? Обратиться ко мне ему рекомендовал
наш общий знакомый такой-то, с которым мне приходилось выпивать. Кроме того,
ему хотелось бы знать мое мне-ние о его прожитой жизни — хочется суда. Я
сказал, что не ощущаю в себе права и способности быть судь-ей чужой жизни.
— Суди, не бойся, — сказал он. — Суд истории есть всегда суд
молодых. Интересно получается: суда истории над нами боимся не мы, настоящие
сталинисты, а те, кто нас осуждает. Почему? Я начал читать его записки и
ду-мать по поводу излагаемых в них фактов.
ЗАПИСКИ
Я все время думаю о Нем. Я не могу не думать о Нем. И это меня
раздражает. Кто Он такой, в конце концов, чтобы я постоянно думал о Нем?!
Такой же человечишка, как и все мы. И не самый лучший из нас. Многие из нас
лучше его, а о нас никто не думает. В чем дело?! По-чему?! Хватит! С этой
минуты я не буду думать о Нем! Я рву Его портрет.
— Что ты там делаешь? — подозрительно спрашивает мой старший брат. Он
сидит на постели, разложив учеб-ники. За столом ему места не хватает. Стол у
нас малень-кий, к тому же наполовину заставлен посудой. Брат уже студент. Он
кандидат в члены партии, член комсомольс-кого бюро курса. Мы сидим спина в
спину, и каждое мое неосторожное движение беспокоит его. — Что ты
дерга-ешься? — сердится Брат. Он оборачивается и заглядыва-ет через плечо
на мои бумажки. Я от ужаса покрываюсь холодным потом. Поспешно закрываю
обрывки портре-та тетрадкой по математике.
— Задачка, — говорю, — трудная попалась. Помог бы? — Просьба моя
явно провокационная: Брат в ма-тематике не силен.
— Некогда, — говорит он, утратив интерес к моему дерганью. — У меня
же завтра экзамен!
Осторожно собрав клочки портрета, я пробираюсь в туалет. Это не так-то
просто. Комнатушка наша — всего десять квадратных метров, а живем мы в ней
по край-ней мере вшестером. "По крайней мере" это означает, что у нас сверх
того часто ночует муж сестры (он — сверхсрочник старшина в воинской части в
ста кило-метрах от города) и деревенские родственники. Сестра, конечно,
могла бы жить с мужем в его части — там у него есть комнатушка. Но жаль
бросать хорошую рабо-ту в городе — она работает продавщицей в продукто-вом
магазине, по нынешним временам это важнее, чем быть профессором. От
родственников тоже избавиться нельзя. Они нам привозят кое-какие продукты из
де-ревни, а на каникулы и в отпуск мы все ездим к ним. Правда, мы им там
помогаем в работе, но все-таки на воздухе, и какой-то отдых получается.
Я бросаю обрывки портрета в унитаз и дергаю за це-почку, чтобы спустить
воду. Но ничего не выходит — как всегда, сломался спускной механизм. Тоже
мне "ме-ханизм"! Пара примитивных деталей, а механизм! И ломается чаще, чем
часы. Часы наши тоже ломаются, но реже. Я дергаю за цепочку опять, но
безрезультатно.
— Что ты там раздергался? — слышу я злобный го-лос соседки, с которой
у нас сейчас вражда ( у нас по-стоянно с кем-нибудь вражда, так как в
квартире семь семей). — Грамотные, а в нужнике вести себя не уме-ют!
Безобразие!
Я от ужаса почти теряю сознание, встаю на унитаз и пытаюсь исправить
механизм спускного бачка.
— Открой, — стучит в дверь туалета сосед, с которым у нас сейчас
дружба, — я мигом поправлю.
— Я- сам, — говорю я, чуть не плача. Запускаю руку на дно бачка и
открываю клапан пальцем. Вода с ре-вом устремляется в унитаз, смывая следы
моего пре-ступления. Я вздыхаю с облегчением, собираюсь поки-нуть это
грязное и вонючее заведение, но в последний миг замечаю, что один клочок
портрета прилип к стен-ке унитаза. Причем какой клочок! С частью носа и
усов. Любой обитатель квартиры сразу же узнает, кому они принадлежат. А
установить, кто устроил это подлое бе-зобразие, после моих шумных
приключений со спускным механизмом — задачка на пять минут для работников
органов государственной безопасности. Я поспешно сдираю клочок портрета со
стенки унитаза, комкаю его и сую в карман — ждать, когда в бачок снова
набежит вода, нельзя, так как в дверь туалета с нетерпением ба-рабанят
другие жильцы. Не забыть бы выбросить этот комочек бумаги где-нибудь по
дороге в школу! Иначе мой Брат, регулярно обшаривающий мои карманы,
не-пременно найдет его. И кто знает, чем это может кон-читься? В этот момент
я Его ненавижу каждой клеточ-кой своего тела.
Но избавиться от этого проклятого комочка мокрой бумаги с кусочком носа
и уса не так-то просто. Мне ка-жется, что сотни глаз наблюдают за каждым
моим шагом и движением. И именно поэтому мое поведение кажется
подозрительным, и за мной действительно начинают на-блюдать все, кому не
лень. Особенно старухи. От их пыт-ливого взгляда не скроется ничто. Я уже
наметил было помойку в пустом дворе и направился к ней, как передо мною
словно из-под земли выросло такое существо, ис-точающее злобу и подозрение.
— А чего тебе тут надо? — зашипело существо.
— Ничего, — сказал я, — я просто так.
— Шляются тут всякие, — прошипело существо мне вслед. А ведь это
существо наверняка чья-нибудь мать!
Когда я наконец избавился от криминального комоч-ка бумаги, мир для
меня снова обрел краски. Выглянуло солнце. Вспорхнула стайка воробьев.
Мурлыча, проше-ствовала кошка. Детишки выбежали с мячом. Ах, какая
благодать! Как прекрасна жизнь! В это мгновение я обо-жал Его. Я поклялся
занять у "богатых" одноклассников рубль и купить новый портрет Его, еще
лучше прежнего.
Я думаю о Нем.
РАЗГАДКА СТАЛИНИЗМА
Прочитав этот кусок "Записок", я был потрясен мыс-лью, которая молнией
вспыхнула в моем мозгу: стали-низм в основе своей не был заговором кучки
злодеев и преступлением, он был стремлением миллионов глубоко несчастных
людей заиметь хотя бы малюсенькую крупи-цу Света!! Вот в чем была его
несокрушимая сила! Вот в чем был его непреходящий ужас! Он кончился, как
толь-ко эти несчастные вылезли из своих трущоб, получили свой жалкий кусок
хлеба, приобрели унитазы, о которых они раньше не смели и мечтать. Я так и
сказал об этом своему Сталинисту при первой же встрече. Он вытара-щил на
меня глаза — было очевидно, что он не понял моей мудрой мысли. Потом он
рассмеялся. Тщательно собрал коркой хлеба отвратный соус с тарелки.
— Привычка, — сказал он. — С детства приучен це-нить каждую крошку
хлеба. Это теперь люди зажрались. А мы цену хлебу знали. Веришь или нет, а
иногда, остав-шись один в комнате, часами искал завалявшуюся где-нибудь
корочку черного хлеба. Родители запирали шкаф-чик с продуктами на замок.
Сестра имела свой шкафчик. А замочек у него был — ломом не сломаешь- Но
дело не в этом. Совсем не в этом. Ты думаешь, сталинизм был делом рук
голодных людей? Нет! Он был все-таки де-лом сытых. Но суть дела, повторяю,
не в этом. В чем? Не знаю. Ты читай дальше. Может быть, догадаешься. А я сам
не знаю, я жду, когда ты мне скажешь. То, что ты подумал, — верно. Но мне
этого мало.
— Считается, что мы — злодеи, — продолжает мой со-беседник. — А
злодеи не имеют переживаний, не имеют психологии. Нагляделся я на эту
психологию у других. Психология! Переживания! Вот в нашем доме, в соседней
квартире живет супружеская пара. Она сразу завела лю-бовника. И не одного. И
он баб таскает к себе в дом при удобном случае. И вся их психология состоит
в одном:
выкроить удобный момент, чтобы совершить очередную банальную измену. А
все их переживания — как бы не забеременеть и не подцепить венерическую
болезнь. Эта-жом выше живет профессор. Есть и у него переживания:
вырвать новую квартиру в своем институте, в старой ему уже недостойно
жить. Вся его психология — бросить ста-рую работу и устроиться в новый
институт, где ему по-обещали квартиру. Я наблюдал его, я видел, как он стал
профессором. Во всей его прошлой жизни психологии этой не наскребешь и на
одну страничку. А нынешних критиканов возьми. Жалуются, что их сажают в
сума-сшедшие дома и лечат принудительным порядком. А зна-ешь ты, сколько
нашего брата в этих психушках пере-бывало? А как нас лечили? Нас "лечили"
так, что я до сих пор слово "мама" с трудом пишу. А критиканы пос-ле
психушек книжку за книжкой сочиняют.
Прожили бы они хотя бы с год в тех условиях, в ка-ких я семь лет
отмучился, посмотрел бы я на них. Их за дело сажают. А за что меня? За то,
что я верой и правдой служил Партии? Думаешь, мне легко было? А известно ли
тебе, что сначала собирались устроить образцово-показательные
разоблачительные антисталин-ские процессы над такими, как я? Хотели из нас
коз-лов отпущения сделать. Нас и в психушки-то посадили, чтобы подготовить к
этим процессам. Только ничего из этого не вышло. Представь себе, среди нас
не нашлось ни одного, кто согласился подыгрывать Им в этой за-тее. Ни
одного!! Наши жертвы наперебой соглашались делать все, что мы их просили. А
мы не захотели. Что это? Мы сыграли бы любую роль, если бы это было нужно
для нас же, для таких же, как мы. И мы игра-ли такие роли. Но в
разоблачительных антисталинских процессах — это не для нас! Случайно ли
это? Поче-му? Объясни! Вы, молодые, все понимаете.
Но помни, — говорит мой Сталинист, — все то, что теперь говорят
критики о нашем времени, есть отноше-ние к нему с позиций сегодняшней, а не
прошлой жиз-ни. И потому это все есть ложь. Знай, в истории нашей страны
время было самым ужасным, но оно было и са-мым прекрасным. Пройдут года, и о
нем будут мечтать лучшие люди. О нем легенды будут сочинять. Однажды (это
было в тридцатом восьмом году) пришлось мне це-лый месяц просидеть в одной
камере с молодым пар-нем — "врагом народа" (так было надо для Дела). Мы
го-ворили с ним обо всем с полной откровенностью с его стороны. Он ненавидел
Сталина и "всю его банду". Я его как-то спросил, кем бы он хотел стать. Он
сказал, что в глубине души у него таится, как это ни странно, одно желание:
стать чекистом, а в крайней случае — партий-ным руководителем. Он был
смелый парень, держался с достоинством, ни в чем не покаялся. Он знал, что
его расстреляют. Он ненавидел тех, кто его расстреляет. Но он мечтал быть в
числе расстреливающих. Что это? Эпо-ха, молодой человек! Э-по-ха! И правду о
ней надо ис-кать в ней самой, а не в сочинениях уцелевших жертв. Жертвы...
Кто был на самом деле тут жертвой?..
Признаюсь откровенно, я был буквально раздавлен этой речью Сталиниста.
Я почувствовал себя жалким червяком, не способным не то что судить, но хотя
бы в ничтожной мере понять. "Самонадеянный кретин, — сказал я себе,
оставшись один. — И ты смеешь присва-ивать себе функции судьи, не будучи
способным спра-виться с самыми примитивными функциями самого при-митивного
человечка!"
— Как вы представляете приход сталинизма? — говорил он. — Думаете,
была хорошая "ленинская гвардия", умная, с добрыми намерениями, благородная.
И вот появился ма-лоизвестный проходимец, жестокий, коварный, глупый. Всех
растолкал, всех оттолкнул, все себе забрал. Чушь все это! Сталин был из тех,
кто в глубине исторического про-цесса работал на революцию. Это не он, а
Троцкий и ему подобные примазались к революции. Троцкий потерпел поражение и
был выброшен именно как спекулянт за счет революции. И другие тоже. Сталин
был настоящим пре-емником и продолжателем дела Ленина. Потому Ленин в конце
и взбунтовался против него. Я был со Сталиным. И нисколечко не раскаиваюсь в
этом. Знаешь, сколько на-роду я к стенке поставил? Жалею, что мало.
Сталин, между прочим, любил шутить и ценил шут-ку. Был я однажды на
приеме у него с другими делегата-ми съезда.
"Как у вас с приближением коммунизма?" — спросил он у одного делегата
из отдаленного района страны.
"Товарищ Ленин нас учил, — ответил делегат, — что коммунизм есть
советская власть плюс электрификация всей страны. Мы, товарищ Сталин, еще
только на пол-пути, так как у нас еще пятьдесят процентов населения
ненаэлектризировано".
Ты бы посмотрел, как смеялся Сталин. Он несколько раз вспоминал про эти
пятьдесят процентов ненаэлектризированных граждан. И смеялся. И мы, конечно.
Это был самый счастливый день в моей жизни.
А санкцию на репрессии и я давал. И не вижу ничего в этом плохого. Я
сам не раз исправлял списки. Кое-кого вычеркивал. Кое-кого вписывал от себя.
Ну и что? А ты попробовал бы обойтись без этого! Долго бы ты протянул? Много
бы ты сделал? Иначе было нельзя. Не ты его, так он тебя. И людей надо было
держать в страхе и в напря-жении. Подъем нужен был. Без подъема мы ничего не
сде-лали бы. Погибли бы. А подъем без страха не бывает. Сей-час не сажают. А
много ли ты видишь подъема? То-то!
УРОКИ ЖИЗНИ
— Этот период, — говорит Сталинист, — психоло-гически был самым
трудным в моей жизни. Потом слу-чались события и похуже, но я к ним был
внутренне готов. А к тому, что произошло в тот раз, я готов не был. Я ожидал
что угодно, но только не это. И знаешь, что я переживал тяжелее всего? Не
готовность моих дру-зей на любую подлость, а нелепость обвинений. Неле-пость
происходившего — вот что для меня было совер-шенно неожиданно и ново.
Впоследствии я был на короткий срок арестован и освобожден (такое тоже
слу-чалось довольно часто, между прочим). Меня обви-нили в том, что я --
японский шпион. Трудно было придумать что-либо нелепее. Но к тому времени я
уже имел жизненный опыт такого рода и воспринимал эту нелепость как
естественную норму. Я и в этот раз пе-реживал. Думаешь, приятно потерять
комфорт (пусть примитивный по нынешним понятиям), семью, люби-мую работу? Но
я уже не имел никаких переживаний по поводу нелепости обвинений: я знал, что
это — лишь внешняя и сугубо формальная оболочка некоего суще-ства дела. А
последнее не вызывало сомнений. Мы об этом поговорим позже, когда ты
дочитаешь мои запис-ки до того периода.
Вот возьми ты эту самую нелепость происходящего! Как вы теперь
реагируете на нее? Смеетесь! А ведь нам было не до смеха. Мы не видели в ней
ничего смешного. Я и теперь не вижу в ней ничего смешного, ибо я пони-маю ее
житейский смысл и ее роль. В наше время она играла великую историческую
роль. И нам надо было эту роль осваивать. А освоив ее, мы начинали ощущать
гран-диозность происходившего. Благодаря этой нелепой на первый взгляд форме
исторических событий мы возно-сились на вершины исторической трагедии,
воспринима-ли даже свои маленькие рольки как роли богов в антич-ной
трагедии. Боюсь, что ты не понимаешь этого. По-пробую растолковать.
Вот, допустим, тебя арестовали. Ни у тебя самого тог-да, ни у твоих
родственников и сослуживцев не возни-кал вопрос о твоей виновности или
невиновности. Раз "взяли", знач
...Закладка в соц.сетях
