Жанр: Политика
Нашей юности полет
...-ся очень простой. И мы переносим нынешние критерии на
прошлое, забывая о том, что произошли по крайней мере два таких изменения:
1) сыграли свою роль и от-пали многие поступки, которые были существенны в
сталинское время; 2) в стране выработалась практически действующая система
юридических норм и норм другого рода, которой еще не было в сталинское
время. И люди в то время ощущали себя виновными или невиновными в иной
системе норм и представлений об этом, чем сей-час. Например, руководитель
стройки, который не вы-полнил задание в заданные сроки по вполне
объектив-ным причинам (например, из-за погоды), ощущал себя, однако,
виновным. И вышестоящие органы рассматрива-ли его как виновного.
Родственники, сослуживцы и дру-зья тоже. Одни из участников дела переживали
судьбу арестованного начальника как несчастье, другие радова-лись этому. Но
ни у кого не было сомнения в его виновности; Я принимал участие в одной
такой стройке за По-лярным кругом. Начальник соседней стройки обрек на
гибель пятьдесят тысяч человек ради незначительного ус-пеха. Его наградили
орденом. Начальник нашей строй-ки "пожалел" людей: угробил не пятьдесят
тысяч, а все-го десять. Его расстреляли за "вредительство". Первый не
испытывал чувства вины за гибель людей. Второй ощу-щал себя вредителем. Я не
встретил тогда ни одного че-ловека, кто воспринимал бы происходившее как
вину пер-вого и как невиновность второго.
Я сам прошел через все это. На студенческой вечерин-ке я наговорил
лишнего о Сталине. Я никогда не был принципиальным врагом нашего строя,
Сталина, поли-тики тех времен. Просто случилось так, что высказал вслух то,
что накопилось в душе. И это тоже нормаль-ное явление. Тогда многие
срывались. На меня написали донос. Я знал, что донос будет, и это тоже было
общим правилом. И не видел в этом ничего особенного. Я знал, что сделал
глупость, и чувствовал себя виноватым. Я счи-тал справедливым и донос, в
котором я не сомневался, и наказание за мою вину, которое я ожидал. Если
теперь посмотреть на этот случай, то все будет выглядеть ина-че. Доносчики
будут выглядеть как безнравственные по-донки. А они на самом деле были
честными комсомоль-цами и хорошими товарищами. Я буду выглядеть героем,
которого предали товарищи, а власти несправедливо на-казали. А я не был
героем. Я был преступником, ибо я и окружающие ощущали меня таковым. И это
было в стро-гом соответствии с неписаными нормами тех дней и с не-писаной
интерпретацией писаных норм.
ДОНОС
— Надо различать, — говорил Он, — донос как отдель-ное действие,
совершенное конкретным человеком, и до-нос как массовое явление. В первом
случае он подлежит моральной оценке, а во втором — социологической. Во
втором случае мы обязаны прежде всего говорить о его причинах и о роли в
обществе, о его целесообразности или нецелесообразности, социальной
оправданности или неоправданности. И лишь после этого и на этой основе можно
подумать и о моральном аспекте проблемы. В том, что касается доносов
сталинского периода, моральный аспект вообще лишен смысла.
Смотри сам. Новый строй только что народился. Очень еще непрочен.
Буквально висит на волоске. Вра-гов не счесть. Реальных врагов, а не
воображаемых, меж-ду прочим. Что ты думаешь, все население так сразу и
приняло новый строй, а власти лишь выдумывали вра-гов?! Малограмотное
руководство. Никакого понимания сути новых общественных отношений. Никакого
пони-мания человеческой психологии. Никакой уверенности ни в чем. Все
вслепую и на ощупь. Не будь массового до-носительства в это время, кто
знает, уцелел ли бы сам строй. Но широкие массы населения сами проявили
ини-циативу и доносили. Для них доносительство было фор-мой участия в
великой революции и охраной ее завоева-ний. Донос был в основе доброволен и
не воспринимался как донос. Лишь на этой основе он превратился в нечто
принудительное и морально порицаемое ханжами и ли-цемерами. И роль доноса с
точки зрения влияния на ход событий в стране была не та, что теперь, --
грандиознее и ощутимее. Я имею в виду не некое совпадение каждо-го
конкретного доноса и действий властей в отношении доносимого, а соотношение
массы доносов как некоего целого и поведения властей тоже как целого. Масса
до-носов отражалась в судьбе масс людей.
Теперь отпала потребность в доносе как социальном массовом явлении.
Одновременно отпали породившие его условия. На место доноса сталинского
периода пришел донос как элемент профессиональной деятельности оп-ределенной
организации, т. е. как заурядное явление, по-рицаемое на моральном уровне.
Конечно, нет четкой гра-ницы между этими эпохами. И в сталинское время была
мешанина из доноса как формы революционной самоде-ятельности миллионных масс
населения и доноса в его привычном полицейско-жандармском смысле. Тот
пер-вый донос на меня был детищем великой революции. Зато второй раз я пал
жертвой доноса в его банальном, совсем не революционном значении. Этот
второй донос был уже не во имя революции, а во имя личного положения в
но-вом обществе, которое уже родилось в результате рево-люции и было глубоко
враждебно ей.
В ЗАЩИТУ ЭПОХИ
— Если хотите знать основу сталинизма и его успе-хов, — говорил Он,
— проделайте хотя бы самое прими-тивное социологическое исследование.
Выберите харак-терный район с населением хотя бы в один миллион. И изучите
его хотя бы по таким показателям. Числен-ность населения, его социальный
состав, профессии, имущественное положение, образованность, культура, число
репрессированных, передвижения людей (куда люди покидали район и откуда
появлялись в нем вновь). Изучите, что стало с теми, кто покинул район.
Сделать это надо по годам, а иногда — по месяцам, ибо исто-рия неслась с
ураганной скоростью. Знаю, трудно по-лучить данные. Но все же что-то
возможно получить. И группа грамотных социологов могла бы дать доста-точно
полную картину. И вы бы тогда увидели, что реп-рессии в ту эпоху играли не
такую уж огромную роль, какую вы им приписываете теперь. И роль их в
значи-тельной мере была не такой, как кажется теперь. Вы бы тогда увидели,
что главным в эту эпоху было нечто иное, позитивное, а не негативное. Вы
смотрите на эту эпо-ху глазами репрессированных. Но репрессированный
вы-рывался из нормальной жизни общества. Тут собира-лись люди самого
различного сорта, причем далеко не всегда лучшие люди общества. Хотя в
лагерях люди гиб-ли, но постепенно они там накапливались — люди из разных
слоев, эпох, поколений. Хотя репрессии и конц-лагеря были обычным делом той
эпохи, они не были мо-делью общества в целом. Общество отражалось в них,
поставляя в них своих представителей, но сами они существовали по жутким
законам таких объединений людей, вырванных из исторического процесса. Можно
на эту эпоху смотреть и глазами уцелевших и преуспевших, а их было много
больше, чем репрессированных. А кто подсчитает число тех, кто в какой-то
мере пре-успел, причем подсчитает это также в ряде поколений? Странно"
почему советские идеологи не сделают этого?
РЕПРЕССИИ
— О том, что кого-то где-то арестовали, — говорил Он, — мы слышали
постоянно, не говоря уж о сенсаци-онных арестах на высшем уровне. Но не
думайте, что вся наша жизнь была заполнена этим.
В нашем доме арестовали инженера, который жил вдвоем с женой в
двадцатиметровой комнате. Мы его считали богачом: у нас была десятиметровая
комната на пятерых. Наша семья не рассчитывала на эту комнату. Мы
рассчитывали на комнату тех жильцов, которые по-лучат комнату арестованных
(жену его тоже арестовали). Но совершенно неожиданно комнату арестованных
отда-ли нам. Что творилось в доме, невозможно описать. Со-седи,
претендовавшие на комнату, лили нам в кастрю-ли керосин и прочую гадость.
Приходилось все запирать. А что нам оставалось делать? Не в нашей власти
было ос-тавить инженера с женой на свободе. Если бы мы в знак протеста
отказались от комнаты, нас самих арестовали бы. Мы не могли отказаться. Но
мы и не хотели это де-лать. И в этом было наше соучастие в репрессиях: нам
все-таки тоже кое-что перепало. После этого мои роди-тели портрет Сталина на
стенку повесили на самом вид-ном месте. Несколько лет агитаторы нам твердили
о том, что советская власть проявила о нас заботу. Нечто подоб-ное
происходило в тысячах точек общества.
Сам факт массовых репрессий очевиден и общеизвес-тен. Проблема в том,
почему они стали возможны, поче-му люди, которых считают теперь
преступниками, мог-ли совершать их безнаказанно? А потому, что это было
делом не безнравственных и жестоких одиночек, а мно-гомиллионных масс
населения, наделенных всеми мыс-лимыми добродетелями. Это было наше общее
дело — совместное дело жертв и палачей.
ПОЧЕМУ
Почему я стал антисталинистом? Обстоятельства сло-жились так,
что меня постепенно и помимо моей воли вынудили на действия и мысли, которые
в конце концов и навязали мне антисталинистские убеждения и роль
ан-тисталиниста. Например, нам так назойливо твердили о том, что мы своими
"прекрасными жилищными условия-ми" (комната в двадцать квадратных метров на
пять чело-век) обязаны советской власти и лично товарищу Стали-ну, что можно
было во что угодно свихнуться. Однажды я не выдержал и ехидно заметил, что
мы действитель-но этими "прекрасными жилищными условиями" обяза-ны лично
Сталину. С этого момента во мне зародилась ненависть к Сталину. Такого рода
случаев, укрепивших мою ненависть, были сотни.
А потом начала действовать более глубокая причина, которую я осознал
отчетливо только теперь: протест про-тив того общественного устройства,
которое склады-валось в сталинское время и которое, как казалось мне,
противоречило идеалам революции. Я возлагал вину за это "отступление" от
идеалов революции на Сталина и сталинистов. Конечно, это общество
складывалось и бла-годаря их усилиям. Но не только их. Оно явилось
резуль-татом творчества всего населения страны. И сталинизм, как это ни
странно на первый взгляд, сам означал борь-бу против своего собственного
творения. Но эту тонкую диалектику я постиг много лет спустя, когда мой
анти-сталинизм утратил смысл.
СТАЛИНИЗМ
Хочу подробнее развить высказанную ранее мысль. В сталинское время
создавалось общество, которое мы сейчас имеем в стране. Во главе этого
строительства сто-яли Сталин и его сообщники. Во многом это общество
отвечало идеалам строителей, во многом — нет. Во мно-гом оно строилось само
вопреки идеалам и в противопо-ложность им. И строители прилагали усилия,
чтобы нежелаемых явлений не было. Они полагали, что в их власти не допустить
их. И в этом отношении они боро-лись против создаваемого ими общества.
Многое в том, что делалось, можно отнести к строительным лесам, а не к
самому строящемуся зданию. Но леса воспринимались как неотъемлемая часть
здания, порою — даже как глав-ная. Порою казалось, что здание рухнет без
этих лесов. К тому же общество — не дом. Тут не всегда можно раз-делить
строительные леса и само строящееся в них зда-ние. Сейчас многое
прояснилось. Многое понято как леса и отброшено. Так что же во всем этом
есть стали-низм — само новое общество, созданное под руковод-ством Сталина
и его сообщников, исторические методы его построения, строительные леса,
борьба против от-дельных явлений строящегося, общества?
Сообщники Сталина — кто это? Кучка партийных ру-ководителей, аппарат
партии и органов государственной безопасности? Общество строили миллионы
людей. Они были участниками процесса. Они были помощниками па-лачей,
палачами и жертвами палачей. Они были и объек-том, и субъектом
строительства. Они были власть и сфе-ра приложения власти. Создание нового
общества было прежде всего организацией населения в стандартные кол-лективы,
организация жизни коллективов по образцам, которые впервые изобретались в
гигантском массовом процессе путем экспериментов, проб, ошибок. Создание
нового общества — воспитание людей, выведение чело-века, который сам, без
подсказки властей и без насилия становился носителем новых общественных
отношений. Процесс этот проходил в борьбе многочисленных сил и тенденций.
Среди них отмечу две системы власти, порождавшие друг друга, но одновременно
враждебные друг другу, — систему вождизма и народовластия, с од-ной
стороны, и систему партийно-государственного бю-рократического аппарата, с
другой. Что есть сталинизм? Их единство? Или только система вождизма,
система лич-ной власти? Или все более укрепляющаяся система фор-мальной
власти государственного аппарата?
Я мог бы взять другие аспекты жизни этого периода и показать, что он
был чрезвычайно сложен и противоречив. Различные группы людей,
рассуждающихтеперь о сталинизме, связывают с ним только один какой — то
аспект общества в этот период. Но с такими односторонними подходами не
поймешь этот период, и то, что в нем родилось, — его результат. Сталинизм
— это не нечто, подобное гитлеризму в Германии. Сходство есть. Но раз-личие
существеннее. Сталинская эпоха в ее самых суще-ственных свойствах вошла в
структуру нового общест-ва и в психологию нового человека. Отброшено лишь
то, что было связано с процессом строительства, с исто-рическими условиями,
с неопытностью, с наследием ре-волюции и прошлого... Что считать сталинизмом
— то, что осталось, или то, что отброшено? Есть пробле-мы словесные. И есть
проблемы существенные, а имен-но: проблемы понимания эпохи и ее продукта,
причем всестороннего понимания. И без поверхностных анало-гий. Фашизм --
явление мимолетное и бесперспектив-ное. Коммунизм приходит на века.
Для меня сталинизм есть целая эпоха, а не только форма власти и
управления. Вот вам еще один аспект этой эпохи, о котором никто ничего не
говорит. В это время начала складываться новая социальная структура
общества, новые формы неравенства. Сталинизм был попыткой остановить этот
неумолимый процесс. Отсю-да — особо жестокие репрессии в отношении
предста-вителей нарождающихся господствующих классов. Не-способность
остановить этот процесс — вот основная причина поражения сталинизма как
формы власти и ухо-да его со сцены истории.
Посмотрите, что происходило! Сталин и его сообщни-ки при поддержке
определенных кругов населения раз-громили "ленинскую гвардию", т. е. тех
деятелей рево-люции и те слои населения, которые были активными участниками
революции и Гражданской войны. Таким образом, сталинисты действовали как
контрреволюцио-неры — они остановили революционный период. Но, при-ступив к
мирному строительству, они сами выступили одновременно и как носители духа
революции.
Или возьмите, к примеру, коллективизацию. Чего только о ней не
наговорили! Ошибка! Преступление! Бессмысленная жестокость!.. И ни слова о
ее великой исто-рической роли. Я-то это пережил. Да и ты тоже. Мы-то знаем,
что это такое было. Недавно прочитал я статейку. Автор поступает так. Берет
продукцию с приусадебных участков, находящихся в частном владении, и делит
на общую их площадь. Затем берет продукцию колхозов и делит на площадь
колхозных земель. И естественно, по-лучает, что первая цифра превосходит
вторую, — намек на то, что частное хозяйство продуктивнее колхозного. Но
это — грубая ошибка. Надо полученные в обоих слу-чаях цифры разделить на
величины затрат усилий людей соответственно на приусадебных участках и
колхозных землях. И тогда первая величина продуктивности будет много ниже
второй. Вот глубочайшая причина, почему теперь крестьян силой не заставишь
отказаться от кол-хозов и вернуться к единоличному хозяйству. Сколько
миллионов людей охотно бросило тупую и изнуритель-ную крестьянскую жизнь и
ринулось в города и на строй-ки?! А ведь это — тоже дело сталинизма!
То было время великого (великое — не обязательно хорошо) социального
творчества. Многие исторические открытия делались на наших глазах. И мы сами
прини-мали в них участие в качестве материала творчества и в качестве
творцов. Интересное это явление — историчес-кое творчество масс людей.
Проходят годы, и ученые на-чинают ломать голову над какими-то историческими
яв-лениями, пытаясь разгадать их тайну. А для участников этих явлений
никаких тайн нет. Для них все очевидно. Все происходит на их глазах. Но зато
они еще не знают того, во что со временем вырастет их примитивное и
не-приглядное начинание. Им неведомо то, что их жалкое дело рождает великий
феномен истории, который со вре-менем станет таинственным для мудрецов.
Впрочем, лишь для мудрецов. Чтобы эти мудрецы выглядели именно муд-рецами, а
не беспомощными идиотами.
Вот возьмите эту форму рабского труда, которая при-обрела такой размах
в Советском Союзе и стала необходи-мым элементом жизни, — посылку миллионов
людей из городов в деревни, на стройки, в отдаленные районы. Пропаганда
рассматривает ее как начало "подлинно коммунистического отношения к труду",
как признак будуще-го райского коммунизма. Я согласен с тем, что это --
при-знак коммунизма. Только уже наступившего. И далеко не райского. Как эта
форма зародилась? Очень просто. В ре-зультате политики коллективизации и
индустриализации деревни опустели. А война вообще почти полностью ис-требила
деревенское мужское население — деревенские парни и мужики погибали на
фронте в первую очередь. Они были на самом низу армейской иерархии,
выпол-няли самую опасную и самую черновую военную работу. Положение в
деревне стало катастрофическим. И это уг-рожало катастрофой всей стране.
Выход был один: послать людей из городов в деревни. Так и сделали. Часть
напра-вили насовсем. А основную массу — на сезонные работы.
Обратите внимание: другого выхода не было! Либо гибель, либо делать
таким-то единственно доступным путем. Вот вам одна из особенностей
исторического творчества: необходимость. Необходимость в смысле на-сущной
потребности и возможности реализовать ее та-ким путем. История подобна реке:
она течет туда, куда можно течь. Она течет в "социальные" дыры. Она течет в
силу законов тяготения. А когда опыт удался, люди, от которых зависела
судьба масс народа и страны, сделали определенные выводы: 1) можно без
катастрофического ущерба для экономики страны посылать миллионы лю-дей из
городов туда, куда нужно; 2) можно этих людей использовать как дешевую
рабочую силу там, где не хва-тает людей и куда люди добровольно не поедут;
3) это даже удобно, так как эти люди нужны и в городах и ими можно
манипулировать в масштабах государства; 4) мож-но эти мероприятия
использовать как мощное средство коммунистического воспитания людей.
РЕАЛЬНОСТЬ И УТОПИЯ
Эпоха сталинизма была воплощением в жизнь сказ-ки, утопии. Но
воплощение это произошло в такой фор-ме, что сказка превратилась в объект
для насмешек. И дело не в том, что реальность оказалась хуже сказки — во
многом она оказалась лучше, — а в том, что жизнь пошла в непредвиденном
направлении и сказка утратила смысл.
Коммунистическая утопия создавалась при том усло-вии, что не
принимались во внимание многие существен-ные факторы человеческой жизни:
распадение человече-ства на расы, нации, племена, страны и другие общности и
объединения; усложнение системы хозяйства и культу-ры; иерархия социальных
позиций; наличие всякого рода соблазнов (вещи, слава, власть, развлечения);
возможно-сти делания карьеры и другие. Утопия предполагала лишь сравнительно
небольшие объединения более или менее однородных индивидов, со скромным
трудовым бытом и с примитивным разделением функций. Утопия создава-лась для
самых низших слоев населения и самого низше-го уровня организации жизни
общества.
Люди верили в коммунистическую утопию, не подо-зревая о том, что
отвлекаются от упомянутых выше со-циальных факторов. В самом деле, почему бы
людям не заботиться друг о друге? Почему бы не жить в мире и дружбе? Почему
бы не распределять трудовые усилия и жизненные блага по справедливости?
Почему бы не воз-давать людям почести по их способностям, достоинствам,
реальным заслугам? Почему бы...? Почему бы...? И абст-рактно рассуждая (т.
е- не принимая во внимание все те неустранимые обстоятельства, которые
объясняют, поче-му все это невозможно или возможно в такой форме, ка-кая не
имеет ничего общего с мечтой), все это вроде бы возможно. Но абстрактная
возможность еще не есть воз-можность реальная.
Коммунистическая утопия осуществима в реальнос-ти лишь в той мере, в
какой упомянутые выше факто-ры отсутствуют в реальности. Но для какого рода
чело-веческих объединений это возможно? Как много таких объединений? Какова
их роль среди прочего человече-ства? А главное — в каких масштабах, в какой
форме и как долго коммунистическая утопия может просуще-ствовать в таких
объединениях реально? В нашей стра-не экспериментов на этот счет было
достаточно. Кое-что в них было удачным, кое-что — нет. Кое-что вошло в нашу
нынешнюю жизнь. Кое-что исчезло как нежиз-неспособное. То, что у нас есть,
есть результат поисков наиболее жизнеспособных вариантов организации жиз-ни
в условиях, предсказанных в утопии.
О ДИАЛЕКТИКЕ
В России серьезно отнеслись к диалектике. И она прочно вошла в нашу
идеологию. И в этом наше преиму-щество перед Западом. Западная идеология
антидиалек-тична. Даже Германия, где диалектика была открыта, от-вергла ее.
И это было одной из слабостей германского способа мышления, одной из причин
поражения Герма-нии в войне. А Сталин был диалектик. Пусть в прими-тивной и
карикатурной форме, но все-таки диалектик. Вот возьми сталинские репрессии в
отношении команд-ного состава Красной Армии. Общепринятое мнение:
Сталин ослабил армию, и это было причиной поражения в начале войны. И
Гитлер, помогая Сталину устранять "лучших" военачальников, думал, что
ослабляет советс-кую армию. Да, в какой-то мере это ослабило Красную Армию и
способствовало поражениям в начале войны. Но только ли это? И это ли
главное? Мы-то с тобой зна-ем, каким был командный состав нашей армии до
чист-ки. Не будь чистки, мы не имели бы таких поражений в начале войны, но
мы проиграли бы войну. Сталин (ин-стинктивно или сознательно, не могу
судить) поступал правильно, намереваясь обновить командный состав ар-мии. Я
ведь тоже был предназначен для этого обновле-ния. У нас целая рота была
ребят со средним и высшим образованием, нас готовили в офицеры. Сталин не
учел инерции огромного общества и не успел провести обнов-ление командного
состава армии до войны. Пришлось это делать в ходе войны. Но одно из условий
нашей по-беды — именно это обновление, т. е. повышение обра-зовательного и
интеллектуального уровня командного со-става. Вот тебе классический пример
диалектики.
Все, что сейчас говорят критики нашей истории и на-шего общества,
пронизано чудовищной антидиалектичностью, непростительной в наш век буйства
науки. Кста-ти, после Сталина началось некоторое ослабление диалектичности
нашей идеологии. Появились бесчисленные умники, уличающие Сталина в
вульгаризации марксиз-ма. А сами эти умники занимаются тем же, только в
по-токе безудержного словоблудия.
СОУЧАСТИЕ
— Великая эпоха ушла в прошлое, осужденная, но не понятая,твердил я
себе, словно в бреду. И в бреду тоже. Я прожил лучшую часть жизни в эту
эпоху. В ней есть доля и моего участия. В нее вложена моя душа. Я не хочу ее
оправдывать — не бывает преступных эпох. Бы-вают трагические эпохи, в
которые совершается много преступлений. Но трагедия не есть преступление. Я
не хочу оправдываться сам — совесть моя чиста. Я — сын своего времени.
Верный сын. Я работал до кровяных мо-золей, заранее зная, что не получу за
свой труд ничего. Я голодал. Я мерз. Меня ели вши. Я постоянно ожидал
ареста. Я добровольцем ходил в разведку. Я доброволь-цем оставался прикрыть
отступающих товарищей. Я впе-реди роты шел в атаку. Я работал там, куда меня
посы-лали. Я делал то, что меня заставляли. Меня обходили наградами и
чинами. Я никогда не жил в хорошей квар-тире, не носил красивых вещей, не ел
пищу и не пил вин, о которых читал в книгах. Мой опыт в отношении жен-щин
достоин насмешки. Меня никто не обманывал и не запугивал, я делал все сам,
добровольно. Я никогда не верил в марксистские сказки о земном рае. Знал,
что происходило в нашей реальности. И все же я рад, что жил в ту эпоху и жил
так, как прожил. Если бы мне пред-ложили повторить жизнь, я бы выбрал
прожитую мною в ту эпоху жизнь из всех возможных.
Великая эпоха ушла в прошлое, осужденная, но не по-нятая. Я тоже
когда-то хотел принять участие в ее разоб-лачении и осуждении. Я имел что
сказать. Я имел мо-ральное право на осуждение. Но вот прошло время, и я
понял, что эта эпоха заслуживает понимания. И защиты.Не оправдания,
повторяю, а защиты. Защиты от поверх-ностности и мелкости осуждений. В
условиях, когда все спекулируют на разоблачениях эпохи и ее продукта (т. е.
общества, которое сложилось в эту эпоху), самый силь-ны
...Закладка в соц.сетях
