Жанр: Политика
Нашей юности полет
...власти вождей, активистами, волюнтаризмом, при-зывами, насилием и
прочими атрибутами; а с другой сто-роны, это была система
партийно-государственной вла-сти с ее бюрократизмом, рутиной,
профессионализмом и прочими ее атрибутами. В сталинский период достиг
высочайшего уровня первый аспект власти. Но и второй развивался и набирал
силу. Шла постоянная борьба их. И даже в сталинские времена второй аспект
часто доми-нировал, доказывал свою в перспективе главенствующую роль.
Сталинские репрессии в некоторой мере выража-ли стремление народа помешать
превращению партийно-государственного рутинного и делового аппарата власти в
нового господина общества. Я был одним из последних руководителей
сталинского типа. Главное, с кем мне пришлось бороться, был не народ --
народ был еще по-слушен, — а именно второй аспект нашей системы влас-ти и
управления. Меня сковырнули люди из этого аппа-рата. Правда, они еще
использовали сталинские методы сковыривания, но сделали-то это они. А я уже
был бес-силен применить к ним сталинские методы. Я уже не мог приказать
арестовать кого-то. Я уже должен был интри-говать в рамках
партийно-государственного аппарата, чтобы убрать тех, кто мне мешал. По
отношению к мас-сам народа я еще был вождь сталинского периода. Но по
отношению к новой системе власти я уже был подчинен-ный им чиновник,
зависящий в своей деятельности от них. Если бы я ценой невероятных ухищрений
не дер-жался сталинских методов, стройка не была бы заверше-на. Если бы
новый аппарат власти сумел полностью одо-леть сталинизм в это время, была бы
катастрофа. Всему свое время!
Возьмем теперь систему хозяйства и культуры страны. Сталинский тип
власти и управления был хорош в усло-виях полной разрухи и бедности, когда
все заводы, строй-ки, учреждения можно было запомнить одному человеку, когда
функции управления и контроля были сравнитель-но примитивны. Развернув
грандиозное строительство и начав великую культурную революцию, сталинизм
тем самым подписал себе смертный приговор: создаваемое им детище не могло
уместиться в его утробе и функциониро-вать по его примитивным правилам. Моя
стройка по сте-пени сложности была уже такой, что лишь самые грубые и
трудоемкие работы осуществлялись сталинскими мето-дами. Главная же часть
дела, связанная с машинами, при-борами, технологией, делалась специалистами,
которые фактически уже игнорировали сталинизм и жили в новой эпохе. Конечно,
они еще ощущали сталинизм в той или иной форме. Но они уже успешно отражали
его пополз-новения. Меня самого не раз высмеивали на всякого рода
совещаниях. Я имел мощную поддержку в коллективе, но, увы, среди самых
низов. Народ чувствовал грядущее раз-деление общества на классы и
образование новых господ. Нас, представителей сталинского руководства, он
новыми господами не считал. Мы все-таки были с ним в борьбе против новых
господ.
Наконец — человеческий материал. Тот человеческий материал, на котором
держался сталинизм и который сам держал сталинизм, в значительной мере был
уничтожен, поредел, постарел, утомился, переродился. Конечно, были
пополнения из молодежи. Но это уже было не то. Все рав-но это были уже
другие люди по психологии, образова-нию, условиям жизни. На моей стройке
почти весь инже-нерно-технический состав, мастера, квалифицированные
рабочие, конструктора, учетчики и прочая элита коллек-тива были из новых
поколений. Я чувствовал себя среди них совсем чужим человеком- Мне не о чем
с ними было говорить — они были люди совсем иной культуры и иной
психологической реакции на происходящее. Я чувство-вал себя человеком лишь
среди самых простых рабочих, да среди той полууголовной массы людей, без
которых невоз-можно было строительство. Интересно, лишь среди них я
чувствовал себя своим человеком, одновременно ощу-щая свое превосходство над
ними. Хотя масса новых лю-дей была послушна и делала все то, что нужно
(одобряла, клеймила, разоблачала, аплодировала), это все-таки в са-мой
основе была другая масса. И сказалось это, в частно-сти, в том, что был
нанесен сокрушительный удар по роли самодеятельного актива, о котором я уже
говорил. Над ак-тивистами стали открыто издеваться. Провалили несколь-ко
начатых ими кампаний и персональных дел. Доносы утратили былую
эффективность. Многих самых заядлых и активных сталинистов стали проваливать
на выборах в комсомольские и партийные бюро.
Я мог бы рассказать тебе и о многом другом, что про-исходило в толще
нашей жизни и что означало конец сталинизма, что подготовило открытое и
официальное признание этого конца. Но думаю, что и того, что я уже наговорил
тебе, достаточно для размышлений.
Да и бытовая жизнь руководителя сталинского вре-мени была не сахар.
Работа до изнеможения. Бессонные ночи. Постоянное ожидание быть снятым с
поста и, как правило, арестованным. Бесконечные заседания. Поезд-ки. Порывы.
Штурмы. В общем, как на фронте, причем в самых плохих условиях. Некогда было
почитать книгу, сходить в театр, посмотреть выставку. Я женился. Появи-лись
дети. Но я почти не бывал в семье. Вознаграждение за это по нынешним
масштабам совершенно ничтожное. Конечно, были и пьянки, и женщины, и дачи, и
квартиры, и машины. Но — как неизбежный спутник способа руководства и его
необходимое условие. Конечно, были среди нас такие, кто умел использовать
положение и на-слаждаться жизнью. Но большинство жило как команди-ры в
фронтовых условиях. Мы приносили в жертву мил-лионы людей, это верно. Но мы
сами были лишь слепым механизмом грандиозного исторического
жертвоприно-шения. И сами же были жертвами. Наградой нам было ощущение
причастности к Великой Революции.
Сравни теперь положение нынешних руководителей с нашим. И материальные
условия не сравнишь с на-шими. Мы были просто нищими в сравнении с ними. И
условия работы не те — их условия суть курорт в сравнении с нашими. И
гарантии не те — они в пол-ной безопасности, а мы висели на волоске. Вот,
моло-дой человек, главная причина, почему сталинизм ни-когда не вернется.
Поражение сталинизма означает, что новые господа общества наконец-то взяли
власть в свои руки открыто, обезопасили себя и устроились комфор-табельно. С
ликвидацией сталинизма Великая Револю-ция кончалась. Началась вековая скука
и серость.
Массовые репрессии прекратились. Концлагеря поте-ряли свое былое
значение. В сталинских концлагерях, меж-ду прочим, был один смысл помимо
всего прочего. Это был земной ад, в сравнении с которым все ужасы
нормаль-ной жизни выглядели как земной рай. Тем самым каждый, находящийся на
свободе, имел что терять. А коммунизм не может долго существовать без страха
потери. Сейчас в мас-сах людей страх возможной потери ослаб. И если в той
или иной форме не будет восстановлен земной ад, т.е. страх потери для всех,
коммунизм разрыхлится изнутри и по-гибнет. Рай, молодой человек, немыслим
без ада. Сталин-ское время было земным раем, поскольку был ад.
ИТОГИ
— Пора подвести итог прожитому, — говорит он. — Что это было? Роман
с моим обществом как с живым суще-ством, как с капризной, неверной и вместе
с тем недоступной женщиной. Так обычно и бывает в случае настоящей любви: не
поймешь, где любовь и где ненависть, где рав-нодушие и где страсть. Только
трагический конец создает видимость подлинности. Хотя я и сталинист, я давно
на опыте понял, что наше общество есть образец самого низ-кого уровня
организации. Но именно благодаря этому оно может развить более высокий
уровень цивилизации — здесь фундамент для здания общества глубже и шире,
чем когда бы то ни было. Кроме того, наше общество выводит новый, более
гибкий, более адаптивный, хотя и неизмери-мо более омерзительный тип
человека. Мы были первы-ми опытными экземплярами этого нового человека. Но
наше общество разовьет высочайшую цивилизацию через много столетий или даже
тысячелетий. А ждать столетия и тысячелетия — это слишком скучно и
утомительно. Я устал даже от нескольких десятилетий.
"А я, — подумал я о себе, — разве я не таков же, хотя я
антисталинист? Есть, пожалуй, одно отличие тут: я хо-тел быть одиноким
волком и не примыкать ни к какой стае. А главный враг одинокого волка — не
охотник, а стая. Я хотел независимости, а он всегда рвался в стаю, в
зависимость от стаи. Мы — противоположности, но по отношению к одной и той
же стае. Я жаждал независи-мости от стаи, но при том условии, что я тоже
вынуж-ден оставаться в стае. Я жаждал невозможного, как и он".
— В чем же должна быть моя роль Судьи, если судить некого и судить
поздно? — спросил я.
— В том, — сказал он, — чтобы понять это.
— Но все-таки вас что-то волнует, раз вы пришли ко мне, — сказал я.
— Да, — сказал он, — чувство невиновности. Груз невиновности тяжелее
груза вины. Я хочу, чтобы кто-то разделил с нами нашу непосильную ношу. Я
хочу Суда, любого суда, ибо суд есть акт внимания. А если уж эпоха даже суда
не заслуживает, то грош ей цена.
— Если бы я был Богом, — сказал я, — я открыл бы для вас врата рая и
сказал бы: входи!
— О нет! — воскликнул он. — Шалишь! Я знаю, что такое рай. Я сам его
строил. С меня хватит. Пусть дру-гие испробуют, что это такое.
Он ушел, оставив мне свои записки. После этого я его
никогда не встречал. Записки его я забросил под койку, а хозяйка
комнаты, где я снимал койку, выбросила их на помойку. Символично! Последнее
правдивое свидетель-ство эпохи выброшено на помойку.
ЭПИТАФИЯ ПАЛАЧАМ
Спокойно спите, палачи! Мы ваш покой не потревожим. Мы на могилы ваши
сложим Необнаженные мечи.
ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ
Слово "забегаловка" появилось совсем недавно. Если оно и существовало
ранее, оно было изобретено вновь независимо от этого прошлого употребления,
подобно тому, как органы государственной безопасности были от-крытием
революции, а не продолжением царской охран-ки, как полагают западные
советологи, ищущие объяс-нения сталинизма еще в опричнине Ивана Грозного.
Оно появилось в Москве для обозначения питейных заве-дений, которые в
большом количестве появились после войны и в которые жаждущие выпить
буквально забе-гали на минутку проглотить какую-нибудь бурду с гра-дусами.
Тогда поголовное пьянство было единственно доступной компенсацией за
материальное и духовное убожество бытия. По мере улучшения условий жизни
число таких забегаловок и их посетителей сокращалось, а время пребывания в
них самой устойчивой части пью-щего населения увеличивалось. И словом
"забегаловка" в кругах пьяниц, пропойц, бухариков, алкашей и забулдыг стали
называть самые дешевые, грязные и терпимые к нашим слабостям места выпивок.
У нас сложилось свое-образное братство пьющих отбросов общества назван-ных
выше категорий. Мы знали друг друга по именам, а чаще — по кличкам. У нас
были свои излюбленные места выпивок, излюбленные маршруты и компании. Они
менялись в зависимости от обстоятельств. Но составные компоненты были более
или менее устойчивы. Если, на-пример, было любовно-лирическое настроение, то
сама собой складывалась одна компания, пился один набор одуряющих напитков,
проходился один маршрут. А если было мрачно-политическое настроение, то
компания, на-бор напитков и маршрут передвижения были уже ины-ми. Но при
всех вариациях наиболее вероятным заверше-нием цикла являлись вытрезвители,
возникавшие тогда как грибы после дождя. Партия и правительство прояв-ляли
трогательную заботу о благе трудящихся.
В один из таких мрачно-политических запоев в нашу компанию попал палач
в буквальном смысле слова — во времена Сталина он приводил в исполнение
смертные приговоры.
— Как же тебя не шлепнули?! — удивились мы.
— А зачем? — в свою очередь удивился он.
— А чтобы секреты не разбалтывал, — сказали мы.
— А теперь не те времена, — сказал он. — Теперь сек-реты все
наперебой стремятся выболтать.
У него была кличка Гуманист, поскольку он был доб-рый и отзывчивый
человек, склонный к гуманным ме-тодам убийства. Абсолютно ничего палаческого
в его внешности не было. И пил он с достоинством, не те-ряя лица.
— А не страшно было на такой работе, не против-но? — спросили мы.
— Почему же страшно? — усмехнулся он. Это тем, кого казнят, страшно.
А для меня это была работа. Ра-бота как работа. Не хуже других. Платили
хорошо. Квар-тира. Паек.
— А родственники, — спросили мы, — родственники знали? И как они
относились к этому?
— Родственники знали, что я--на важной секретной работе, — сказал он.
— А что за работа, знать им не по-ложено было.
— А если бы разрешили рассказать? — спросили мы.
— И рассказал бы, — сказал он, — что в том особен-ного? Вы думаете,
другие работники органов были луч-ше меня? Я никого не судил. Я работал.
Хорошо работал. Меня ценили. Осужденные почитали за счастье попасть ко мне.
Другие пили водку да стреляли в затылок. И все. А я людей готовил к смерти
так, чтобы им умереть при-ятно было. Я свое дело хорошо делал, с любовью. Не
то что другие.
Нам, признаться, стало жутковато от таких слов. Но волшебная
целительница водка сделала свое дело. Мы перешли в цинично веселое состояние
и засыпали Гу-маниста вопросами. Он отвечал охотно, кратко, четко, умно.
Если бы где-то ввели специальный курс лекций на эту тему, он, я думаю, был
бы первоклассным про-фессором.
— И сколько штук ты шлепал в день?
— Обычные стрелки обрабатывали в среднем десять па-циентов. В особых
случаях — до пятидесяти. Я сначала тоже был как все. Но по мере повышения
квалификации... У нас, как на всякой работе, тоже были свои разряды... число
пациентов сокращалось, а время на обслуживание каждого увеличивалось. Когда
я стал мастером, то прини-мал в день не больше пяти пациентов. Чаще — один
или два в день. Бывало, что целую неделю никого не было.
— А как вам платили? Поштучно?
— Был постоянный оклад в зависимости от разряда. Потом дополнительная
оплата за каждого пациента.
— Сколько за штуку?
— По низшему разряду — пятерка. По высшему — пятнадцать. Мастера
получали по двадцать пять за па-циента, а иногда — по полсотне. В особых
случаях мне выплачивали сотню.
— Ого! Профессора за лекцию и то столько не полу-чали!
— А ты думаешь, наша работа легче профессорской? Я бы такое мог
рассказать, что никакой профессор ни из каких книжек не вычитает. Думаешь,
человека лег-ко убить по-хорошему? В затылок выстрелить и дурак может. А с
душой, с приятностью, с пользой для дела — тут, брат, высшая наука нужна.
— Что значит: с пользой для дела?
— Ну, узнать что-либо от осужденного. Заставить его говорить на суде
то, что требуется.
— Как так?!
— Вот чудаки! Что вы думаете, человека осудили, пе-редали мне, и все?!
С иным до пяти раз работать при-ходилось. Тут психология нужна. Вот, к
примеру, слу-чай. Осудили человека при закрытых дверях. Объявили приговор.
Передают Живодеру. Был у нас такой мастер. Он за одну минуту мог привести
пациента в состояние такого ужаса, что тот успевал умереть еще до того, как
Живодер нажимал на спусковой крючок пистолета. Пе-редают Живодеру. Тот
делает свое дело, но не до самого конца. В последний момент приговор вроде
бы отменя-ют. Если после этого пациент ведет себя как следует, после
открытого суда его можно передать даже начина-ющим стрелкам. Но иногда в
качестве награды переда-вали мне. Если пациент упорствует, его передавали
мне. Я его готовил к смерти с приятностью. И опять в пос-ледний момент
исполнение приговора приостанавлива-ют. Предлагают: мол, выбирай, хорошее
поведение, и тогда передаем исполнение приговора Гуманисту, или сейчас же
передаем Живодеру. Не было ни одного слу-чая, чтобы пациент выбрал второе.
— А что значит: с приятностью?
— Умирание есть естественный процесс. А раз так, то если он проходит
правильно, он должен доставлять уми-рающему удовольствие. Есть разные
приемы, как умира-ющего... вернее, предназначенного для умирания приве-сти в
такое состояние.
— Что за приемы?
— Разные. Слова. Движения. Освещение. Запахи. Зву-ки. В общем, разные.
Хотите покажу? Оно понятнее бу-дет.
— Ну нет! Ты уж лучше объясни словами и жестами.
— Первым делом надо суметь завоевать доверие па-циента, вызвать его на
взаимность, заставить его со-трудничать с тобой. Причем сделать это нужно
быст-ро — времени на это нам отпускали минимум. И дей-ствовать надо
безошибочно. Малейшая ошибка, и все прахом пойдет. Никаких сведений о
пациентах нам не давали. Мы должны были по внешнему виду сразу определить, с
кем приходится иметь дело. Посмотришь в глазок, и сразу ясно, что за птица и
как с ней себя вести надо.
— Ну и как же ты завоевывал доверие пациентов?
— Вхожу в камеру, например — вот так.
— Здорово! — закричали мы в один голос. — Тебе в те-атре выступать
надо! В кино сниматься! Артист!!
— Направляюсь к пациенту, допустим, к...
— Э-э-э! — закричали мы, отодвигаясь от него. — Только не меня!
— Чего вы боитесь? Вас же еще не осудили. Это же прошло. А когда
придет снова — нас уже не будет. Ну ладно. От того, как прикоснешься к
человеку, какую позу ему придашь, какие движения по его телу совер-шишь,
зависит и состояние самого человека. Вот сядь-те так. Ножки немного шире.
Ручки вот так. Плечики чуть согнуть. Головку вот так, чуть левее. Теперь
до-троньтесь здесь. Подержите тут руку секунд пять. Сдвиньте вот сюда... Ну
что?
— Здорово! Да ты никак гипнотизер!
— Ну нет. Гипноз — совсем другое. Тут наоборот, тут нужна полная
ясность и трезвость сознания. Абсолютное бодрствование.
— Ребята! Я протрезвел!
— И я!
— И я!
— Верно, опьянение сразу должно пройти. Потом раз-говор. Не трепотня,
как у профессора, а всего несколько слов. Надо их суметь выбрать. Произнести
определенным способом. И пациенту дать сказать слово. И еще ответить словом.
Слыхали, как детские врачи с детьми разговари-вают? Вот что-то в этом роде.
Иногда одно слово решает дело. Слово, уважаемые, это — сила, если его
использо-вать умеючи. Теперь потеряли уважение к слову. Слиш-ком много слов.
Сталин — тот цену слову понимал.
— Ну, скажи такое волшебное слово!
— Повторим?
— Ура, ребята! Конечно повторим!
— Ты, старик, и впрямь волшебник!
— Вношу трешку!
После суматохи, вызванной "повторением", разговор возвращается к той же
теме. Теперь нашим вниманием завладевает Сам.
— А он был хороший человек, — говорит бывший секретарь райкома
партии. — Это его окружение было плохое-
— Конечно, — соглашается бывший полковник, отси-девший с десяток лет
в лагерях. — Прикажет, бывало, расстрелять провинившегося руководителя. А
на другой день с грустью вспоминает о нем. Даже плакал иногда. Родственникам
хотел помочь. А чем поможешь? Покой-ника уж не вернешь. Вот и велит их тоже
расстрелять:
зачем зря страдать?!
— А мы, думаешь, лучше? — сказал бывший работник аппарата ЦК,
отсидевший в лагерях вдвое больше, чем полковник. — Мы же сами и помогали
ему насиловать самих себя. У нас, к примеру, одновременно сидели три
"очереди" бывших сотрудников отдела — те, кого мы по-садили, мы сами, и те,
кто нас посадил. Не помри Сам, пожалуй, и четвертая очередь последовала бы.
— Скажи, старик, кого персонально тебе пришлось шлепнуть?
— Это я не могу сказать. Я же давал подписку о не-разглашении.
— Теперь такие подписки не действуют.
— Их никто не отменял и никогда не отменит.
— Поручили мне написать очерк об одном только что подохшем пенсионере,
— говорит Журналист. — Ро-дился в таком-то году. Родители — крестьяне.
Окончил сельскую школу. Работа. Помощник тракториста. Трак-торист. Медаль за
трудовые заслуги. Армия. Финская кампания. Ранение. Орден. Опять деревня.
Бригадир трактористов. Отечественная война. Партия. Бои, чины, награды,
ранения... Одним словом, газетно-образцовый экземпляр. В конце — начальник
цеха на заводе, депу-тат районного Совета, пенсия. Грамоты, медали, орде-на.
Женитьба детей. Внуки. От скуки подохнуть мож-но. Совершенно не за что
зацепиться. Ничего личного, индивидуального. Я жену попробовал расшевелить.
То же самое: "ничего особенного", "как все", "не луч-ше других", "не хуже
других", "всякое бывало"... Что за люди?! Неужели у них никакой своей
душевной жизни не было?!
— Была. Но их душевная жизнь неотделима от их эпо-хи. Хотите познать
их личную, индивидуальную духов-ную жизнь, познайте события и дух их эпохи.
В истории человечества, пожалуй, никогда не было такого совпаде-ния личного
и общего, как в это время.
— А плохо это или хорошо?
— Ни плохо, ни хорошо. Страшно.
— Неужели и с моим поколением случится нечто по-добное?
— Нет, конечно. Будет хуже.
— Но почему?
— Грандиозная, трагическая эпоха опустошает души, порождая личности,
значительные своей личной пусто-той. А серая эпоха, вроде теперешней,
рождает мелкие душонки. Я бы на вашем месте не стал бы употреблять в
отношении того пенсионера слово "подох". Я бы ска-зал: "покинул мир",
"перестало биться сердце", "погиб на боевом посту"... Одним словом,
что-нибудь достой-ное времени.
--Вы?..
— Нет, я был враг той эпохи. Но — когда она была жива. Мертвые же
врагами не бывают. Я ведь тоже сын моей эпохи.
— Враг, — вмешивается в разговор Пенсионер. — Кто враг? Где враг?
Это сейчас кажется все просто. А тогда это было ой как трудно. Это вы сейчас
склоняете — "ли-повый враг народа", "так называемый враг народа", "ли-повый
процесс"... А для нас это была реальность, и да-леко не липовая... Я, между
прочим, принимал участие в разоблачении "монархического центра" в Н. Хотите
рас-скажу? Очень поучительная история.
— Давайте, только короче!
— Короче! А куда спешить? Так вот, я с отличием окончил университет,
был рекомендован в аспиранту-ру, профессора сулили мне блестящее будущее в
области теории права. Идиоты! Какое может быть будущее у нашей теории нашего
права? Но я это только теперь понял, а тогда-то я верил в это право. Смешно
вспо-минать: я заново переписал всю Конституцию. Жаль, не сохранилась, а то
мы с вами посмеялись бы до слез. Короче говоря, мне предложили пойти на
работу в ор-ганы. Я очень хотел стать ученым с мировым именем. Но тогда я
еще в большей мере верил в то, что сотруд-ники органов на самом деле имеют
горячее сердце, хо-лодный ум и чистые руки. Сердце у меня было
действи-тельно горячее, а свой ум я считал холодным как лед и острым как
бритва. А что касается рук, то чище их и придумать было невозможно — я не
написал еще ни одного доноса. И соблазн пойти работать в органы пе-ресилил.
И меня сразу послали в Энск разоблачать этот центр. Поскольку я считался
человеком образованным и талантливым, мне поручили хотя и закулисную, но
практически главную роль. И я действительно проявил свою образованность и
талант так, что все ахнули. На-чальник местного отделения органов сказал,
что "таких умников, как я, надо давить на месте, как клопов!". Это была
высшая похвала в его устах. Не буду утомлять вас деталями. Изложу только
принципы, которыми я руко-водствовался и которыми горжусь. Первый принцип:
членов центра надо выбирать из реальных или потен-циальных врагов. Раз
была великая революция, значит, должны быть враги. Не может быть, чтобы их
всех уничтожили. Не может быть, чтобы уцелевшие прими-рились. Покуда будет
существовать наш строй, будут и враги из прошлого. Именно из прошлого, а не
из бу-дущего. Враги почти всегда приходят из прошлого. Те, что приходят из
будущего, не враги. Второй принцип:
никаких насилий и никакой лжи в деталях. Все долж-но быть добровольно и
все должно основываться на правде. Помните те нелепые случаи, когда один
враг народа встречался с троцкистом в несуществующем оте-ле, а другой
садился на аэродром, закрытый в это вре-мя на ремонт? Из любой правдивой
информации, ка-кую они нам дадут, мы составим любую, желаемую нам, картину
целого. Нам нужна великая ложь, а ее не сложишь из маленьких "лжей", ее
можно сложить толь-ко из маленьких правд. Третий принцип: наши жертвы должны
стать нашими сообщниками. Надо им самим предоставить возможность сыграть ту
пьесу, которая им кажется наиболее желательной. А мы, режиссеры спек-такля,
поменяем затем роли и произведем перестанов-ки в действиях и получим тот
спектакль, который ну-жен нам, а не им. Эти принципы теперь кажутся очень
простыми и естественными. А тогда приходилось их от-крывать заново как
мудрейшие истины. А знаете, каких усилий стоило провести их в жизнь? Процесс
прошел, разумеется, с блеском. Всего тогда осудили немного — человек
пятьдесят. А знаете, сколько человек было за-нято в разоблачении "центра" и
подготовке процесса?
— Человек сто, я думаю.
— По крайней мере пятьсот.
— Так чем же вы гордитесь? С одной стороны — гор-стка ничем не
защищенных жертв, а с другой — огром-ная свора цепных псов и палачей,
опирающихся на всю мощь государства!..
— К чему такие красивые выражения? Все дело в том, кого считать
врагом. Наш враг был гораздо сильнее нас. Эти несчастные пятьдесят человек
были лишь полем, на котором происходило сражение с реальным врагом.
— И кто же был ваш враг?
— Не знаю. Этого нам вообще не дано знать. Реаль-ный
...Закладка в соц.сетях
