Жанр: Политика
Нашей юности полет
...рь стала иной, чем раньше: по до-носам лиц, от которых
зависит твоя судьба, составляют мнение о тебе. От этого зависит, получишь ты
награду или нет, будет повышена твоя зарплата или нет, будешь ты повышен в
должности или нет, получишь ты кварти-ру или нет, выпустят тебя за границу
по туристической путевке или нет. Одним словом, от этого зависят многие
очень важные элементы твоей жизни. Потому определенная категория советских
людей живет в постоянном стра-хе, что на них пишутся доносы. Потому
возникает пробле-ма; как избежать доносов и как парализовать их действие.
Полностью избежать доносов нельзя. Вернее, можно, если ты ни на что не
претендуешь, если ты есть такое ничтожество, что даже не заслуживаешь
доноса. А если ты к чему-то стремишься, чего-то добиваешься и хоть чу-точку
преуспеваешь, доносов тебе не избежать. Актуаль-ной для тебя становится лишь
проблема нейтрализации доносов. Обычный и общепринятый способ такой
ней-трализации — наше видимое поведение в коллективе. Когда мы всячески
стараемся показать окружающим от-крыто, что мы — надежные советские люди,
настоящие коммунисты, свои в доску, мы при этом (среди прочих функций)
осуществляем и функцию нейтрализации воз-можных доносов. На втором месте
стоит наше поведение в присутствии предполагаемых стукачей. Слово
"пред-полагаемых" тут могло и не фигурировать, так как мы обычно хорошо
знаем своих стукачей (не считая того, что сами таковыми часто являемся). Мы
многое говорим и делаем специально для стукачей. Мы подыгрываем им, льстим
им. Мы как бы просим их написать на нас доно-сы, но — в нашу пользу. Мы
забываем о том, что по са-мой сути доноса он не может быть в нашу пользу.
Его или нет совсем, или он есть во вред нам. И при всех об-стоятельствах
донос способствует тому, что человек стре-мится соответствовать идеалу
советского человека.
Донос вносит в нашужизнь динамику. Насколько по-серела бы и без того
серая советская жизнь, если бы совсем исчезли доносы! Наш беспрецедентный
антисо-ветский анекдот потерял бы свою прелесть. Тех, кого за границу не
выпускали из-за доносов, все равно не выпу-стили бы и без оных. Зато тех,
кто ездил за границу при доносах, теперь не выпустили бы ни под каким видом,
ибо советский человек может выехать на Запад только в сопровождении стукача,
если даже он сам стукач, или в качестве стукача (но все равно в
сопровождении другого стукача). И вообще, жизнь приобретает глубокое
содер-жание, если человек чувствует, что на него может быть написан донос.
Лишь существование стукачей и доносчиков придает нам чувство собственного
достоинства. Мы гордимся тем, что на нас могут настучать. Мы хвас-таемся
этим, если это случается на самом деле. Человек, на которого никто не
сочиняет донос или донесение и который не боится стукачей и доносчиков, есть
абсолют-ное ничтожество. Он тогда вообще не есть советский че-ловек .
Донос утратил прежнее значение по многим причи-нам, среди которых не
следует забывать и ту, что была нарушена мера доносов. А согласно диалектике
наруше-ние меры ведет к качественному изменению. Доносы были написаны
практически на всех. Причем на каж-дого были написаны все логически мыслимые
доносы:
шпионаж, вредительство, подготовка покушения, анти-советская агитация,
попытка создания антипартийной группы... Карательные органы просто не в
силах были не то что реагировать на все доносы, но даже прочи-тывать их. А
если лишь один процент доносов давал ощутимый результат, их роль можно было
считать сыг-ранной еще задолго до смерти Сталина.
Тайный осведомитель и доносчик — это, повторяю, явления
общечеловеческие, лишь развитые у нас до неслыханной ранее степени.
Специфически советским изобретением являются публичные ("честные и
откры-тые") заявления граждан, играющие роль, аналогичную роли доносов и
донесений. Отмечу две формы их: сиг-нал и разоблачение ("срывание маски",
"выведение на чистую воду"). И в этом деле у нас произошел замет-ный
прогресс. Раньше это делалось грубо и примитив-но. Теперь наше общество
стало высокообразованным. Изобретены утонченные формы, не наносящие
никако-го морального ущерба тем, кто к ним прибегает, а по-рою даже
повышающие их моральный статус.
БИТВА ГИГАНТОВ
— Был у нас в учреждении сотрудник, — рассказывал тот же самый
чиновник. — Неглупый. Хороший семья-нин. Не пьяница, но не прочь выпить в
компании. Любитель шуток. Короче говоря, душа парень. И неплохой работник.
Но эпидемия доносов коснулась и его. Начал он с пустяков. Постепенно
втянулся. И отдался этому делу, как это часто и бывает с талантливым русским
челове-ком, всей душой и телом. Не было дня, чтобы он не на-писал бы донос.
Слухи насчет того, что он — доносчик, крепли и обретали силу полной
уверенности. Да он и сам не скрывал. По пьянке он сам признавался, что
"кое-кому свинью подложил". Бывало, он открыто грозил-ся "засудить" своего
оппонента. По его доносам было не одно персональное дело. Десятки людей
таскали на Лу-бянку для допросов. И надо признать, что скоро от него просто
житья не стало. Стонали все — от директора до уборщицы. Даже штатные
стукачи и энтузиасты-донос-чики в панике разбегались при виде его.
Его пытались умаслить — давали премии, повышали зарплату, награждали
медалями и орденами, избирали в партийные органы. Ничто не помогло. Что было
делать? Собрались на тайное совещание ведущие лица учрежде-ния --директор,
заместители, секретарь партбюро, пред-седатель месткома и прочие. Пронюхай
он про это со-вещание, не миновать бы беды: посадили бы всех. Но выхода не
было, пришлось рискнуть. Весь вечер проси-дели, но ничего придумать не
могли. Всю ночь просиде-ли, но ничего путного не родили. Собрались было
разой-тись и покорно нести свой крест, как вдруг секретаря партбюро осенило:
а что, если мы сами напишем на него донос?! "Прекрасная идея, — согласился
директор, — но только не групповой донос. За групповщину нам влепят по
первое число". Идею секретаря поддержали осталь-ные. Встал вопрос: кто будет
писать донос? Все взоры обратились на председателя месткома — у него тоже
была репутация старого и опытного доносчика. Председатель молча кивнул.
Заговорщики разошлись по домам, не зная определенно, к чему готовиться, — к
новым неприятно-стям или к избавлению.
Председатель месткома был действительно старым доносчиком. Появление
мощного конкурента, который вскоре превзошел его в мастерстве доноса, сильно
заде-ло его самолюбие. Председатель пытался переплюнуть конкурента, но
ничего не вышло из этого: не хватило во-ображения и образования — у
председателя за плеча-ми был лишь заочный библиотечный институт, который
оканчивали отъявленные лодыри и дебилы, а у конкурен-та — дневное отделение
университета. Председатель пы-тался подкосить конкурента, сочинив на него с
дюжину доносов, но и тут потерпел неудачу: в органах вышла ус-тановка
выдвигать новые кадры. Теперь председатель ре-шил взять реванш за все
прошлые неудачи и обиды. Но как? На чем подловить этого мерзавца?
По дороге домой председатель купил две поллитров-ки водки: он хорошо
знал, что в России ни одну слож-ную проблему без пол-литра не решишь. Осушая
первую бутылку и подъедая все, что осталось со вчерашнего дня, председатель
вспомнил голодное детство, работу на удар-ной комсомольской стройке, где он
заработал язву же-лудка, кошмарные военные и еще более кошмарные
пос-левоенные годы. Ему стало нестерпимо жаль себя, свои ни за что
загубленные таланты. Утирая слезу, он фальши-вым голосом спел обычный набор
старинных народных песен. Ему подпевала супруга, пропустившая пару рю-мок.
Потом председатель перебрал в памяти сотни три из запомнившихся ему доносов,
но ни один из них не по-дошел к данному случаю. Всхрапнув пару часов,
пред-седатель распечатал вторую поллитровку. Жена к этому времени раздобыла
где-то квашеной капустки, марино-ванных грибочков и солененьких огурчиков.
Когда вторая бутылка была прикончена, в мозгах у председателя наступила
удивительная ясность и ре-шение проблемы пришло само собой. Через час донос
был готов вчерне. Еще через час был переписан набе-ло каллиграфическим
почерком, запечатан в конверт и отправлен по привычному адресу. Через неделю
донос-чик, терроризировавший учреждение, был арестован. Председатель получил
к очередному празднику премию в виде месячного оклада, был включен в число
перво-очередников на улучшение жилищных условий и полу-чил бесплатную
путевку в санаторий. Прочие заговорщики не раз просили председателя раскрыть
тайну, что он такое написал в своем "письме Туда" (как они по-чтительно
называли донос), но он отделывался шуточ-ками.
Время шло к либерализму. Судьба разбросала участни-ков дела. История
эта забылась. Но вот был реабилити-рован тот самый выдающийся Доносчик. Его
восстано-вили на работе и выплатили компенсацию как невинной жертве "культа
личности". В учреждении он ходил геро-ем. Через год уже был заместителем
директора (нового:
старого уволили на пенсию как сталиниста). Его лю-били и уважали:
состав сотрудников почти полностью обновился, а оставшихся "стариков"
молодежь презира-ла как "недобитых культистов". Наступили мрачные вре-мена и
для Председателя. Ему тоже пришлось уйти на пенсию. Когда мы отмечали это
событие, он, упившись больше обычного, открыл секрет того своего коронного
доноса. Он в нем просто написал, что наш коллектив — здоровый, политически
зрелый и прочее, а согласно до-носам такого-то получается, что у нас все
сотрудники суть антисоветчики, враги партии, морально разложившиеся подонки
и прочее. Он, Председатель, считает, что граж-данин такой-то нарушает меру,
подрывая тем самым ав-торитет самих органов. Последняя фраза и решила
судь-бу доносчика-конкурента.
— Об одном жалею, — сказал Председатель (уже быв-ший, конечно), когда
мы волокли его домой, — что это-го мерзавца там не расстреляли.
Представляете, сколько ребят он там, в лагерях, заложил, подонок?!
ИСКУССТВО ПОДЛОСТИ
— Если вы скажете, что подлость в нашей стране дос-тигла уровня науки,
то считайте, что вы ровным счетом ничего не сказали о подлинной роли
подлости в нашей прекрасной стране, — говорил тот самый чиновник, что и в
предыдущих разделах. — Подлость всегда и везде на-ходилась и находится на
уровне науки. Она просто не может существовать на донаучном уровне. Можно
смело утверждать, что первой наукой в истории человечества была именно наука
подлости. Ибо, совершая подлость, человек тем самым сразу возвышался до
уровня науки. А человек без подлости вообще немыслим. Уже само
оче-ловечивание наших предков было величайшей подлостью в истории Мироздания
по отношению ко всему живому. И к мертвому тоже.
Если вы хотите отразить специфику нашего об-щества, вы должны признать,
что подлость в нашем прекраснейшем из обществ достигла уровня искусст-ва.
Ис-кус-ст-ва! Искусства высочайшего, тончайшего и прекраснейшего. И, само
собой разумеется, полезного. Вот ты идешь, например, со своим старым
приятелем, собутыльником и единомышленником в свое учрежде-ние. Приятель по
пьянке совершил некий неосторож-ный (говори прямо — глупый) поступок. Ему
за это грозят неприятности. Вы, естественно, обсуждаете пер-спективы.
Естественно, поносите секретаря партбюро ("прохвост", "подхалим", "бездарь",
"кретин"), заведу-ющего отделом ("бездарь", "кретин", "подхалим",
"про-хвост"), заместителя директора ("кретин", "прохвост", "подхалим",
"бездарь") и прочих более или менее ответ-ственных лиц учреждения, почему-то
жаждущих причи-нить зло Приятелю. Ты, конечно, сочувствуешь При-ятелю.
Ободряешь его. Мол, мы тебя в обиду не дадим! Не те времена! Не на тех
напали!!
Вот ты вошел в свое учреждение, выполнил все долж-ные формальности,
занял положенное тебе место в про-странстве, принял привычную позу, наиболее
соответ-ствующую состоянию деловитого безделья. И тут к тебе подходит сущая
ведьма (как по внешности, так и по сущ-ности) — секретарша заместителя
директора ("кретина", "подхалима" и т. д.). "Шшшшшш", — заговорчески
шеп-чет она тебе в ухо, что в переводе на обычный язык означает: "Петр
Сидорыч просют тебя зайти". Ты, разуме-ется, незамедлительно вскакиваешь,
одергиваешь мятый пиджачишко, поддергиваешь засаленные и отвисшие на заднице
и на коленях брючишки, тушишь о ладонь еще не зажженную сигарету и
скользишь, опережая ведьму из дирекции, по направлению к кабинету Петра
Сидоровича. Всем видно, куда ты скользишь. Всем ясно, зачем ты туда
скользишь. Ты всем своим существом ощущаешь невысказанные мысли твоих друзей
и сослуживцев по тво-ему адресу: "прохвост", "блюдолиз", "стукач",
"бездарь", "карьерист"... Не буду вас утруждать перечнем эпитетов такого
рода: вы сами можете продолжить их без особого труда. Возьмите первого
пришедшего на ум вашего со-служивца и скажите себе честно и откровенно, что
вы ду-маете о нем. И слова неудержимым потоком заструятся по вашим мозгам:
"лицемер", "двуличный", "стяжатель", "пьяница", "нечистоплотный"...
Вот ты вошел в кабинет Петра Сидоровича. Он, конеч-но, не встает тебе
навстречу. Он деловито передвигает бу-маги, переставляет телефонные
аппараты, карандаши. Не поднимая головы от важных бумаг на столе, кивает
тебе:
мол, присаживайся, раз пришел. Ты присаживаешься на угол стула и
изображаешь всем своим существом все то, что положено в таких случаях.
— Давненько мы с тобой не беседовали, Иванов, — произносит наконец
Петр Сидорович как бы между про-чим. — Как делишки, как детишки?
Ха-ха-ха!..
— Делишки, Петр Сидорович, как говорится, дрянь, а детишки — пьянь.
Хи-хи-хи!
— Ха-ха-ха! Да ты никак шутник, Иванов! Ха-ха-ха!
— Хи-хи-хи!
— Ха-ха-ха!
— Хи-хи-хи!
— Ну, хватит! Пошутили, и хватит. Я тебя не для анек-дотов позвал,
Иванов. Дело серьезное. Пятно на коллек-тиве!
— Знаю, Петр Сидорович!
— Плохо знаешь, Иванов! Дело-то хуже оборачивает-ся. Органы
заинтересовались.
— Не может быть, Петр Сидорыч!
— Все может быть, Иванов! Вы ведь с Петровым за-кадычные друзья?
— Да какие мы друзья?! Сослуживцы, Петр Сидорыч! Не больше.
— Ты же выпиваешь с ним.
— Ас кем нам выпивать не приходится?!.
— Домами встречаешься.
— Сплетни, Петр Сидорыч. Сплетни. Было, конечно, пару раз. Да и то
так, случайно. Напросились в гости. Не выгонишь же!
— Сплетничают у нас, верно, много. И про меня не-бось...
— Что вы, Петр Сидорыч! О вас как раз не смеют.
— А что ты думаешь о Петрове, Иванов?
— А что о нем думать? Работник он, прямо скажем, не ахти какой.
— Прямо скажем — халтурщик.
— И в моральном отношении, прямо скажем, не об-разец.
— Прямо скажем — морально растленный тип.
— В политическом отношении... оно, конечно, того... нельзя сказать,
что...
— Не финти, говори прямо! Не наш человек!
— Нашим, конечно, не назовешь...
— Будем персональное дело заводить.
— Давно пора, Петр Сидорыч.
— Придется тебе, Иванов, на собрании выступить. Расскажешь прямо, как
честный коммунист, все, что знаешь и думаешь. А то слухи ходят, Иванов...
— Понимаю, Петр Сидорыч!
— Скоро сюда придет товарищ из органов. Он тебя ознакомит. Смотри,
Иванов, не подкачай. А то ведь и на тебя...
— Не подведу, Петр Сидорыч!
В коридоре тебя уже ждет Петров. Повсюду группка-ми толпятся
сотрудники. Ты проходишь мимо Петрова, будто никогда не был с ним знаком, --
пусть все видят, что никакие вы не друзья. А Петрову слегка моргаешь:
мол, потом. Петров не дурак, сразу понимает, в чем дело. И сам делает
вид, что он просто покурить выскочил, что никаких шашней у него со мной нет:
зачем подводить товарища?!
Ночь, конечно, не спишь. Петров — тоже не лапоть, его голыми руками не
возьмешь. Он десятерых заложит, а сам выкарабкается. Уверен, сейчас он
строчит донос в органы, все сваливает на своих собутыльников, в том числе --
на меня, себя изображает неустойчивой жерт-вой морально и политически
разложившихся мерзавцев вроде меня, клянется в преданности, обещает
испра-виться. Сволочь он, этот Петров! И как я раньше не заметил, что он --
не наш человек? Гнать таких из пар-тии надо. И органы правильно делают, что
очищают общество от таких.
Настроившись таким образом и припомнив тезисы то-варища из органов, ты
начинаешь обдумывать свою ра-зоблачительную речь на партсобрании. Речь
получается красноречивая и страстная. Удовлетворенный, ты засы-паешь сном
праведника.
СВЕРХЧЕЛОВЕК
— Еще в школьные годы, — говорил тот чиновник, — я выработал для
себя основные жизненные принципы. Мне не нужно бытового благополучия, убедил
я себя, не нужно наслаждений, власти, славы, почестей. Я буду просто
Человеком. Я себе это "быть Человеком" пред-ставлял так. Если дал слово
что-то сделать, в лепешку расшибись, а делай. Защищай слабых. Не обманывай.
Не подхалимничай. И так далее в том же духе. Мне казалось, что этим
принципам можно сравнительно легко следо-вать. Лишь бы желание было. И я им
следовал. Но — до поры до времени. Как только я столкнулся с более
труд-ными, чем в школе, проблемами, я понял, что в нашем обществе мало быть
Человеком: надо быть Сверхчелове-ком. Надо научиться ловчить, выкручиваться,
хитрить, чтобы уцелеть. Нет, я не делал подлостей и не изменил своим
юношеским принципам. Я просто постиг другую истину: чтобы этим принципам
следовать, надо быть на-ходчивым, гибким, изворотливым. Постепенно у меня
выработались навыки играть нужную роль вполне есте-ственно и без усилий,
автоматически. Это было разумное приспособление к условиям существования.
Именно это приспособление и имело следствием нашу способность легко
переходить из одного состояния в другое, ему про-тивоположное. В конце войны
и в послевоенные годы число таких людей, как я, стало огромным. Многие из
тех, кого я знал, были перед этим безупречными советс-кими людьми с точки
зрения органов. Иначе мы не уце-лели бы и не сыграли бы потом свою великую
историчес-кую роль. Это мы нанесли удар по сталинизму! Если бы не мы, то...
ЦЕНА ЖИЗНИ
В те дни крушения сталинизма настроение у меня было такое, что я
серьезно подумывал о самоубийстве. Жизнь, казалось, утратила смысл. А жить
без страсти и идеи, объ-единяющей жизненный поток в единое целое, я не
привык. И в этом я не был одинок. Но никто из тех моих знако-мых, кто в то
время собирался покончить с собой, не реа-лизовал свое намерение наделе.
Случайно ли это? Вопрос этот оказался частью более общего вопроса об
отношении человека к своей собственной жизни.
В литературе, посвященной сталинским репрессиям, иногда мелькает
недоумение по поводу того, что очень немногие люди покончили с собой, хотя
знали, что их все равно уничтожат. Почему? Во-первых, сейчас невоз-можно
иметь статистические данные на этот счет, чтобы с уверенностью ответить --
многие или немногие покон-чили с собой. Случаи самоубийства тщательно
скрыва-лись. Я лично знал об одном случае, когда ответственный работник
застрелился, но органы изобразили дело так, будто его арестовали. Арестовали
всю его семью, чтобы скрыть факт самоубийства, и кое-кого из осведомленных
соседей. Слух все же возник — сын успел рассказать о самоубийстве ребятам
во дворе, а те разнесли слух по всему району. Во-вторых, не так-то просто
было покон-чить с собой. Не успевали. Оружия не было. Я по себе знаю, что
это значит. Будь у меня пистолет, я бы, может быть, застрелился. Но каждый
раз, когда у меня назре-вало желание сделать это, я ехал к своему фронтовому
другу за сто километров от Москвы — он ухитрился со-хранить именное оружие
со времен войны (у меня тоже такое оружие было, но у меня его отобрали,
когда я пересекал границу после демобилизации). Когда я добирался до друга,
мы, естественно, отмечали встречу хорошей выпивкой и желание стреляться
пропадало. А вешаться или кидаться под поезд не хотелось. Снотворные пилю-ли
достать было трудно. И в-третьих, идея самоубийства не входила в тип
самосознания людей той эпохи. Это, пожалуй, главное.
Социальный тип самосознания проявляется во многих аспектах жизни, и в
том числе в отношении к самой сво-ей жизни. Сознание людей имеет всегда
определенную ориентацию, определенную тем, что общепринято и по-ощряется в
данном обществе и что отвергается и пори-цается. В обществе, где дуэль
принята и поощряется, смерть на дуэли не вызывает того состояния ужаса,
ка-кое появляется в иных случаях. Там, где самоубийст-во как следствие
бесчестья рассматривается как норма, люди относятся к нему иначе, чем в
обществе, где утрачены понятия о чести, а самоубийство порицается. Тысячи
советских людей той эпохи легко расставались с жизнью, если это требовалось
ради интересов группы людей, партии, страны. Те же самые люди, способные на
самопожертвование в общественно одобряемых слу-чаях, оказывались
неспособными расстаться с жизнью добровольно в ситуациях, когда все равно
судьба их была предрешена.
Упомянутая общая ориентация играла существенную роль и в том странном
на первый взгляд явлении, что так мало было попыток покушения на Сталина и
дру-гих деятелей той эпохи. Люди легко совершали убий-ство других людей в
ситуациях, общественно оправ-дываемых, причем без всяких колебаний,
раскаяний и угрызений совести. Порою даже с удовольствием. Но те же люди
пасовали перед самыми примитивными ситуа-циями, которые выходили за рамки
общественно приня-той ориентации на этот счет. Еще до войны я обдумы-вал
покушение на Сталина. Конечно, мои практические возможности были ничтожны.
Но не они остановили меня: я запутался в моральных проблемах. Потом у меня
появился единомышленник. Он утверждал, что приблизиться к Сталину на
расстояние, достаточное для выстрела или бросания бомбы, можно. Но он тоже
не мог преодолеть некий морально-психологический барьер. Мы выросли в
условиях, в которых индивидуальный террор порицался морально и считался
неэффективным поли-тически.
Но вдруг меня осенило: месть! Надо мстить! Кому? Им! За что? За себя!
За страдания близких. За все!
Выход все-таки есть.
На свете полно гадов,
А средство от них — месть.
Добровольно сдаваться не надо.
Вспомни мужскую честь.
Сто раз повторяй кряду:
Месть!
Месть!
Месть!
Никогда сдаваться не надо.
Всегда оружие есть!
Любая падет преграда,
Когда закипает месть.
С жизнью сквитаться надо --
Советую всем учесть:
Пусть гада ждет не пощада,
А месть,
Месть,
Месть!
Я изложил свое замечательное открытие своему сооб-щнику.
— У меня нет к Ним ненависти, — сказал он. — Я Их презираю, а из
презрения мстить невозможно. Они по отдельности слишком ничтожны для мести.
А все вместе Они воплощают в жизнь самые светлые идеалы челове-чества.
Мстить некому!
Оставь дурацкие затеи. Мир не изменишь все равно. Нелепо драться за
идеи, Осуществленные давно.
ДОЛГ
— Так ты тоже был пилотяга? — спросил я, уловив в речи моего
компаньона выражения из авиационного жаргона.
— Нет, — сказал он, — я всего лишь воздушный стрелок.
Мы стали вспоминать войну. Я рассказал, как по-гиб мой воздушный
стрелок, а он — как погиб его командир.
— Мы штурмовали железнодорожный узел, — гово-рил он. — Уже кончили
работу, как шальной снаряд залепил нам в мотор. Машина загорелась. Но высота
была небольшая, и командир успел посадить ее в мел-колесье. Едва я успел
вытащить из кабины потерявше-го сознание командира (ему раздробило ноги) и
отта-щить в сторону, как машина взорвалась. Из соседней деревни пришли
немцы, покачали головами и ушли:
они, очевидно, решили, что мы взорвались вместе с машиной.
Командир пришел в себя. Хотел застрелиться, но я отобрал у него
пистолет. До линии фронта было совсем недалеко. Я решил попытаться выйти к
своим и выта-щить командира. Сделал нечто вроде саней. Впрягся в них. И
поволок свою тяжелую ношу. Целых семь дней волок. Что это были за дни, лучше
не вспоминать. Ког-да мы все-таки чудом выбрались, смотреть на нас
при-ходили со всей дивизии.
Но дело не в этом. Командир не думал, что выжи-вет. И перед смертью
решил раскрыть мне свою душу, исповедаться. И начал говорить такое, что в
первую ми-нуту я сам хотел пристрелить его как предателя. Я ведь был
комсомольским активистом. Был комсоргом полка. Рано вступил в партию. Сталин
был для меня богом. Все, что касалось нашей истории, идеологии, генераль-ной
линии партии, было для меня святыней. Я никог-да не был доносчиком. Когда
при мне заводились со-мнительные разговоры, я честно и открыто пресекал их.
А командир рассказывал о том, что потом, после хрущевского доклада, стало
восприниматься как преступления "периода культа личности". Я сам знал о
многом из того, что говорил командир. Но я считал это все справедливым и
исторически необходимым. И по-малкивал, как все. Преступлением тогда был сам
тот факт, что об этом говорилось вслух и что это интерпре-тировалось как
преступление.
Когда появилась надежда, что мы выберемся, коман-дир спросил меня,
донесу я о его речах или нет. Я ска-зал, что я не доносчик, а честный
коммунист, что
...Закладка в соц.сетях
