Жанр: Политика
Нашей юности полет
...я на-пишу рапорт командованию обо всем, что было. Он сказал,
что это все равно донос. Потом он попросил меня не делать этого: у него
жена, дети, родители, они ни при чем. Еще раз попросил дать ему пистолет --
за-стрелиться. Я отказался. Он попросил меня пристре-лить его. Я тоже
отказался. Он спросил, зачем же я спасаю его. Я сказал, что это — мой долг
как комму-ниста. "Ясно, — сказал он, — долг коммуниста, а не человека и
солдата. Действуй!"
Я дотащил командира до госпиталя. Привел себя в человеческий вид.
Отоспался. И само собой разумеет-ся, меня вызвали в Особый отдел. Я доложил
обо всем. Командира судил военный трибунал. Меня наградили орденом. Не за
то, что спас командира, а за то, что про-явил бдительность.
— Ну а дальше что?
— Ничего особенного. Как видишь, живу.
Нельзя из прошлого вернуть Те смерть несущие полеты. Правдивых песен
про войну Не сочинят уж рифмоплеты.
ТОСКА О ПРОШЛОМ
Я сижу на бульваре в центре Москвы. Пригревает солнце. Лениво
прохаживаются сварливые голуби. Бе-сятся бесшабашные воробьи. Слева от меня
обнимают-ся молодые люди. Эта манера обниматься и целоваться на виду у
прохожих в последнее время стала распространяться среди молодежи, — по
мнению западных на-блюдателей, признак либерализации нашего общества и
невозвратимости сталинизма. Справа от меня пенсио-неры говорят о
распущенности нынешней молодежи и о необходимости суровых мер, — по мнению
тех же за-падных наблюдателей, такие настроения в среде стар-ших поколений
представляют собою угрозу реставрации сталинизма. Но мне одинаково чужды как
те, так и дру-гие. Я думаю свою навязчивую думу.
Сталинский период — один из самых интересных в истории человечества. А
точное и полное научное опи-сание его практически невозможно. Документы тех
вре-мен уничтожены или сфальсифицированы. Многое важ-ное делалось вообще без
документов. То немногое, что сохранилось, недоступно ученым и писателям.
Мемуа-ров тогда не писали. Боялись. Не надеялись на их бу-дущность. Да и
записывать-то было нечего. Те воспо-минания, которые пишутся сейчас, есть
фальсификация прошлого задним числом. А задним числом можно любую концепцию
примыслить к любому поведению людей. Можно утверждать, например, что мы
знали и понимали все, и потому были преступниками или со-участниками
преступлений. Но можно с теми же осно-ваниями утверждать, что мы не знали и
не понимали ничего, и потому были ни при чем или не ведали, что творили. И
то и другое одинаково бессмысленно. Мы знали и не знали, понимали и не
понимали. Но — в духе и в меру своего времени. Если хочешь придать смысл
этим категориям, перенесись в те годы и живи в тех условиях. А если
перенесешься в те годы, немедлен-но испарится сама проблема знания и
понимания. Эта проблема есть проблема лишь для исследователя про-шедшей
эпохи, но не для ее участников.
Но почему тебя эта проклятая сталинская эпоха вол-нует? Плюнь на нее!
Она заслуживает забвения. Ника-ких уроков на будущее из нее все равно не
извлечешь. Ты уцелел, и этого с тебя достаточно. Живи себе на здоровье.
Наслаждайся солнцем. Наблюдай этих прожорливых голубей и озорных воробьев. И
жди, ког-да судьба пошлет тебе маленькую радость. А она милостива к таким,
как ты. Непременно что- нибудъ по-шлет, как это она уже делала много раз
ранее. По-считай, сколько раз тебя должны были убить! А ты все еще жив.
Нам в спину целился в упор Башкир заградотряд. А перед нами — косогор.
Колючей проволоки ряд. Один. Другой. Четвертый. Пятый. Вот лейтенант
вскочил: Ребята! Вперед, ваш мать! За Родину! За Сталина — уродину! Пускай
устроит он, вампир, Из потрохов из наших пир.
Соседи слева, не прерывая основного занятия, шутят и хихикают. Он
рассказывает "самые свежие" анекдоты про Ленина. Анекдоты действительно
смешные, и мне стоит усилий, чтобы не рассмеяться. Интересно получа-ется, с
пьедестала сбросили Сталина, а смеются над Ле-ниным. Почему?
И рассыпается все в прах. Становится напрасным страх. И историческая
веха Становится предметом смеха.
Соседи справа не выдержали такого богохульства, сло-жили шахматы,
ругаясь, ушли искать другую свободную скамейку. Слова и движения соседей
слева утратили смысл социального протеста. Им стало скучно. Они тоже ушли. Я
для них никакого интереса не представлял. Сто-ит ли выпендриваться перед
каким-то неопрятным буха-риком?
Хочу в ушедшие года. Пусть будет нестерпимо плохо. Твоим я буду
навсегда, Меня родившая эпоха.
Это "пусть будет" я произнес для красного словца, ибо мне сейчас
плохо. Зверски болит голова со вчераш-него перепоя. Нужно во что бы то ни
стало похмелиться. А денег нет. Их всегда нет. Но сейчас их нет в выс-шей
степени. Никогда раньше не думал, что отсутствие чего-то может тоже
различаться по степени, может уменьшаться или возрастать. Неужели все-таки
та, моя эпоха навечно ушла в прошлое? Ушла серьезно, а не из каких-то
коварных тактических соображений? А ведь это все было совсем недавно.
Настолько недавно, что это вроде бы можно потрогать руками.
Разбиты в клочья "прохари"'. От пота гимнастерки стлели. Натерли плечи
"винтари"2. А мы упорно песню пели, Какую знал тогда любой:
Идем в последний, смертный бой.
Вот сейчас я отчетливо вижу изрытую ухабами гряз-ную дорогу, серое
унылое небо серые, окаменевшие лица товарищей с раскрытыми ртами. Слышу
хрипы той бе-зобразной песни, которая должна была вдохновлять нас на
подвиги.
Теперь уж позабылось, что
Для нас "последний" означало Пути в Грядущее начало, А не конец пути в
Ничто. И ведено последний бой Нам выиграть ценой любой.
— Разобраться в нашей прошлой жизни трудно, — говорит случайно
подвернувшийся собутыльник. — Мо-жет быть, вообще невозможно. Моя жизнь,
например, до ужаса банальна с точки зрения событийности. Но сто-ит
задуматься, как какой-нибудь пустяк обретает гран'
Прохари — сапоги. 2 Винтари — винтовки.
диозный исторический смысл, а то, что вроде бы дол-жно быть важным,
испаряется в ничто. В сорок первом мы с боями отступали от самой границы до
Москвы, попадали в окружение, выходили из него... Вроде бы богатое событиями
время. Но я о нем не могу наскре-сти воспоминаний даже на страничку. А вот
об одной лишь ночи, в которой вроде бы не произошло почти ничего, могу
думать и говорить часами. Вроде бы! У нас все превращается во "вроде бы" и в
"как будто бы", по-скольку у нас нет критериев различения важного и
не-важного. В ту ночь мы не обратили внимания на то, что пятьдесят человек
сбежало к немцам. Зато пришли в дикое возбуждение, когда один парень
сообщил, что у него кто-то украл сухарь. Особенно распинался по сему поводу
Политрук. Он заклеймил этот поступок как пе-режиток капитализма в нашем
сознании.
Смешной был этот Политрук. Совсем еще мальчишка. Бывший студент.
Окончил шестимесячные курсы полит-руков. Попросился на фронт, причем на
самый трудный участок и в самую трудную часть. Его и сунули к нам, к
штрафникам. И сразу в бой, причем в самый нелепый, ка-кой только можно было
придумать. Когда нас немцы от-резали от своих и окружили, он спорол свои
политруков-ские нашивки. Спорол, потому что немцы политруков в плен не
брали: на месте расстреливали. А ведь он призы-вал нас драться до последней
капли крови.
Эти сведения о Политруке мы узнали с его слов. И что здесь правда, а
что — вранье, различить невозможно. Люди о себе вообще всегда врут, а в
таких случаях — особенно. Но люди всегда врут на основе некоторой правды и
в ее окружении. Майор, например, говорил о себе, что он — бывший майор,
бывший командир пол-ка — пожалел своих людей и не погнал их в бессмысленную
атаку, был приговорен трибуналом к расстрелу, но расстрел заменили на
десять лет штрафбата. Один па-рень из соседней роты говорил, однако, что
Майор был всего лишь капитаном, что командовал лишь батальо-ном, что людей
своих он не жалел, он просто не смог их поднять в атаку. Попробуй установи,
чей рассказ тут ближе к истине. А парень по прозвищу Кулак был образцовым
комсомольцем, был отличником боевой и политической подготовки. Погорел он
вроде бы на пу-стяке: дал ребятам почитать письмо от матери, в кото-ром она
описывала безобразия в колхозе. Кто-то донес в Особый отдел, и ему дали пять
лет штрафного за ан-тисоветскую агитацию, причем как "затаившемуся ку-лаку".
И он уже стал воспринимать себя как критиче-ски настроенного по отношению к
советскому строю, в особенности к колхозам. Что тут правда и что плод
воображения? Когда он попал в плен, ему просто в го-лову не пришло
использовать этот факт своей биогра-фии. Зато другой парень из нашего взвода
по прозви-щу Летчик сразу заявил о себе как о принципиальном противнике
советской власти, особенно колхозов.
Этот Летчик присвоил себе то, что по праву должен был бы использовать
Кулак. Что же получается? Если взять их двоих, то вранье Летчика уже не
будет врань-ем. А если вообще взять большую массу людей и сум-му того, что
они рассказывают о себе, сравнить с сум-мой того, что они на самом деле
творили, то будет иметь место точное соответствие сказанного и сделанного.
Вот тебе и ключ к раскрытию "секрета" сталинизма. Ника-кого секрета нет и не
было. "Секрет" — это теперь вы-думали. Вот почему я не принимаю всю эту
комедию разоблачительства и реабилитации.
Реабилитация! Словечко-то какое придумали. Не наше словечко, не
русское. У нас если человека осудили, зна-чит, он виноват. У нас невинно
осужденных не бывает. Если человека осудили, то он виноват уже тем, что его
осудили. А под каким соусом, т. е. с какой формулиров-кой, — дело
второстепенное. Возможно, невинно осуж-денные и были где-то. Я лично за всю
свою жизнь не встретил ни одного. Кулак, например, считал, что попал за
дело: то письмо не надо было никому показывать. Его вина — разглашение
общеизвестной тайны о положении в колхозах. Согласно генеральной линии
партии в кол-хозах все должно быть прекрасно. Не имело значения то, что
письмо было правдиво. Оно не соответствовало этой генеральной линии. А то,
что он дал его читать другим, истолковывалось как подрыв этой линии. А то,
что ему пришили кулацкую агитацию, роли не играло. Он даже не обратил на это
внимания. И вообще никто не прида-вал этому значения. Имело значение одно:
влип, получил пять лет, дешево отделался, если уцелеешь в бою и по-лучишь
ранение, то вернешься в училище героем, воз-можно — с "железкой". Обидно
было только то, что он подвел мать. Ей тоже дали срок. Но учли
чистосердечное раскаяние и многодетность, так что свой срок ей раз-решили
отбывать по месту жительства. Была такая фор-ма — "принудиловка".
Как видишь, событий вроде с гулькин нос, а рассуж-дений — на целую
книгу хватило бы. Если бы аналогич-ный поступок совершил я сам, я бы
переживал его так же, как Кулак, и осудил бы его как преступление. У нас не
было одной мерки для себя и другой для других. Мер-ки были универсальные.
Интересное это дело — сознание вины и невиновнос-ти. Это сейчас можно
позволить себе иронизировать над тем, что кто-то был осужден, например, как
японский шпион, хотя даже толком не знал, где находится Япония и ни разу в
жизни не видал живого японца. С какой бы формулировкой человек ни был
осужден, он не чувство-вал себя невиновным и подыскивал для себя подходящую
вину. Сознание и чувство невиновности появились лишь теперь, когда началась
официальная реабилитация. Они появились как новая партийная установка — вот
в чем дело! Это не есть какое-то общечеловеческое качество. Это есть лишь
исторический зигзаг в генеральной линии партии. А раз такая установка вышла,
все перевернулось:
после этого я не встречал уже ни одного человека, осуж-денного за дело.
Все стали невинно осужденными. И мне теперь уже кажется, что я тогда ни за
что пострадал. А почему так кажется? Да потому, что то время ушло, и новая
установка констатировала этот факт. Когда даже виновные стали ощущать себя
невинно пострадавшими, это означало, что эпоха сталинизма окончилась.
Кулак действительно дешево отделался. За то, что со-творил он, положено
было минимум десять лет. Он получил пять только благодаря тому, что
чистосердечно раскаялся, признал правильной формулировку трибуна-ла и
попросил отправить на фронт искупить свою вину кровью. Он был правильный
преступник. И все осталь-ные в нашей части были точно так же правильные. Был
у нас во взводе парень по прозвищу Тихоня. Настоящий летчик, в отличие от
того самозваного Летчика, о ко-тором я упомянул выше. Он оказался
принципиальным антисталинистом, засыпался на провокаторе, получил "вышку".
Но даже он оказался правильным — покаялся и попросился на фронт. А
неправильных преступников на фронт не посылали: их расстреливали в тылу.
И еще обратите внимание на то, что я без всяких эмоций вспомнил о
доносчике, который донес о Кула-ке, и о провокаторе, который разоблачил
Тихоню. Не думайте, что мы их любили, — мы их презирали. Были случаи, мы им
устраивали темную. А если в штрафной части обнаруживали таких, так их просто
убивали. Но мы никогда не возвышали проблему доносчиков и про-вокаторов до
уровня морализаторства, как это делают теперь, и не впадали в состояние
священного ужаса по поводу явлений такого рода. Мы принимали это как факт,
причем как факт естественный и неотвратимый. И не видели в нем причины наших
злоключений. По-вторяю, причиной своего несчастья Кулак считал свою
собственную глупость, а Тихоня — неосторожность, а не социальный строй и
его неотъемлемый атрибут — систему доносов. Многим из нас и самим
приходилось выполнять (вольно или невольно) функции доносчиков. Был в нашем
взводе парень по прозвищу Стукач. Так он на самом деле был стукачом. Погорел
он на ограб-лении хлеборезки. Получил, как и я, "пятерку". Был рад, что
благодаря этому он перестал быть стукачом. Поскольку все знают, что он был
стукачом, его теперь уже никто не будет использовать в этой роли. Не бе-русь
судить, насколько это верно. Эта психологическая проблема мне не по зубам.
Мы рассматривали свое нынешнее положение как временное, рассчитывали
"искупить кровью" свою вину, т. е. уцелеть в бою и вернуться в прежнее
положение. Стоит ли говорить о том, как мы питались, как были одеты, как
выматывались, как с нами обращались, как были вооружены. И стоит ли
говорить, что мы были оз-лоблены на все это. Но я не помню ни одного случая,
чтобы наше недовольство перерастало в протест против нашего строя и нашей
власти. Даже Тихоня ни разу даже намеком не выразил намерения бороться
против нашего строя и помогать в этом немцам. Потом мно-гие из нас убежали к
немцам, но не из принципиаль-ных соображений, а из желания просто спасти
свою шкуру. Майор командовал частью, расположенной на самой границе. Так что
он пережил панику первых не-дель войны. Тогда число наших пленных перевалило
за два миллиона. "Но люди сдавались в плен, — уверял Майор, — не из
идейных соображений, а в силу воен-ной ситуации, в силу невозможности
воевать, по при-казу командиров". Были, конечно, идейные враги но-вого
строя. И не мало. Однако и они в большинст-ве случаев лишь прикрывали
трусость и шкурничество некоей враждой к советской власти. Это не означает,
что мы любили наш новый строй. Дело в том, что наше сознание и поведение
просто находились совсем в иной плоскости. Перед нами просто не стояла такая
пробле-ма — отношение к советскому строю. Эту проблему уже решило
предшествовавшее поколение. Для нас эта вой-на уже не была проблемой выбора
исторического пути. У нас были свои проблемы — проблемы нашего поло-жения в
новом обществе и нашего пути в нем. Изо всех врагов нашего строя, каких мне
приходилось встречать в жизни, самым яростным и непримиримым был Тихо-ня. Но
его позиция была такова: против коммунизма, но на основе коммунизма и в
рамках коммунизма. Тог-да эта позиция казалась мне словесными выкрутасами.
Сейчас я понимаю, насколько мудр был этот человек. Он вовсе не хотел этим
сказать, что он — за комму-низм. Он этим хотел сказать лишь то, что теперь
надо вести борьбу против таких явлений жизни, которые по-рождаются самим
новым общественным строем с не-обходимостью и будут порождаться, как бы мы
против них ни боролись. Но это не делает борьбу бессмысленной. Это делает ее
неизбежной, т. е. просто заурядным фактом жизни коммунистического общества.
Но хватит теории. Нам, штрафникам, было приказа-но взять такой-то
укрепленный пункт противника. Ни-кто не верил в то, что мы этот пункт
возьмем. Наше начальство, отдававшее приказание, тоже в это не вери-ло. Но
произошло чудо: мы этот пункт все-таки взяли. Наше начальство растерялось от
нашего успеха и не зна-ло, что делать с ним. И когда оно решило отвести нас
назад, было уже поздно. Немцы очухались и отрезали нас от своих. Вернее,
большую часть нашего брата немцы перебили, небольшая часть пробилась
обратно, а человек сто пятьдесят оказалось в ловушке. Человек пятьдесят
сразу же сбежало к немцам. Они рассказали, кто мы та-кие. Если бы не
наступила темнота, то, может быть, и ос-тальные сбежали бы, вернее --
сдались бы. И никаких теоретических проблем тогда не возникло бы. Но немцы
решили отложить это хлопотное дело до утра. Это было подло с их стороны, так
как они тем самым задали нам одну непосильную задачу: сумеем мы образовать
некое социальное целое, обладающее общими качествами на-шего общества и
представляющее его, или нет? Конеч-но, мы сами не осознавали эту проблему
буквально в такой форме. И немцам в голову не приходило то, что они эту
проблему поставили перед нами. Это получилось случайно, само собой, в силу
стечения обстоятельств. Но получилось именно так.
Когда мы поняли, что отрезаны от своих и окружены и что имеем какое-то
время пожить "спокойно", перед нами первым делом возникла проблема
организации — разделения на группы и командования. Так получилось, что все
мы были штрафниками, за исключением Полит-рука. Он не успел добежать до
группы, которая проры-валась обратно, и застрял с нами. Он же оказался
един-ственным офицером среди нас. Среди нас было много бывших офицеров и
сержантов. Но они все были разжа-лованы. А Политрук — молодой мальчишка,
только что попавший на фронт и не способный командовать даже отделением. Мы
все, естественно, с надеждой взглянули на Майора: человек полком... ну,
пусть батальоном командовал, ему и карты в руки. Но Майор сказал, что мы
пока еще граждане Советского Союза и в соответствии с советскими законами
командование должен взять на себя Политрук. Он — старший по званию среди
нас и един-ственный, кто имеет право представлять здесь советскую власть.
Речь майора решила дело. Политрук тут же на-значил Майора своим
заместителем. И тот фактически стал командиром, к чему мы и стремились.
Майор быст-ро распределил нас по взводам и отделениям и назначил командиров.
Но Политрук все же сохранил за собой вер-ховную власть, вернее — ее ему
навязали. Проблема вла-сти вообще не есть проблема военная. Это — проблема
социальная. Не случайно власть в стране в то время со-храняли за собой
безграмотные и бездарные в военном отношении люди во главе с самим Сталиным.
И это было нормально. Если бы власть захватили военные специа-листы и гении,
мы проиграли бы войну. И во-вторых, власть не столько захватывается, сколько
навязывается. Захват лишь завершает или оформляет навязывание.
Признание Политрука в качестве верховной власти было социально
правильной акцией — тут сработал не-кий социальный инстинкт. Военная
проблема даже в нашем положении была не главной. Главной была про-блема
целевой установки, т. е. проблема "что будем де-лать дальше?".
Продовольствия нет. Воды нет. Патро-нов — на десять минут жиденькой
стрельбы. Все наше оружие — винтовки со штыками. Сопротивление
бес-смысленно. И тут Политрук сработал так, будто он про-шел большую школу
партийного руководства. Он объ-явил от имени советской власти всеобщую
амнистию. Объявил, что все, исключенные из комсомола и из пар-тии, считаются
членами комсомола и партии. Назначил комсорга и парторга. Велел парторгу
собрать членов партии на чрезвычайное собрание. Это было, навер-но, самое
удивительное партийное собрание в истории партии — партийное собрание
людей, исключенных из партии. Эти мероприятия произвели на нас магическое
действие. Люди стали спокойнее. Появилась вера в не-кое чудо. Если хочешь
понять, что такое партия в на-шей жизни, приглядись хотя бы к этому
маленькому примерчику. Это — необходимый элемент управле-ния массами людей
и объединения этих масс в целое. Партийное собрание — явление удивительное
при всей его кажущейся обыденности и серости. Я уже говорил, что положение
наше было отчаянное, что сопротивле-ние бесполезно. По отдельности это
понимал каждый. Но, собравшись вместе, мы не могли принять такое ре-шение,
не могли даже высказать вслух эту мысль. Вме-сте мы приняли бессмысленное
решение сражаться до последней капли крови. Но это решение было вполне в
духе нашего общества в целом. Разве не так выгляде-ло решение нашего народа
и руководства воевать во что бы то ни стало, несмотря на жуткие потери в
начале войны? Потом комсорг собрал комсомольцев, сообщил им решение
партийного собрания. И мы единоглас-но приняли решение сражаться до
последней капли крови.
И выиграть тот смертный бой Решили мы ценой любой.
Но это был лишь спектакль. Разбившись на мелкие группки, люди стали
шептаться о безнадежности положе-ния, о том, что мы тут все --
антисоветчики, что немцы ничего плохого нам не сделают. Еще человек двадцать
сбежало к немцам. Мы слышали, как их остановили, ве-лели лечь на землю и
ждать утра. Немцы явно забавля-лись.
Начало светать. Мы отчетливо увидели немцев. Это была уже не
воображаемая, а олицетворенная смерть. Вот поднялись с земли ночные
перебежчики и с поднятыми руками пошли в сторону немцев. Игра окончилась.
На-чиналась реальная жизнь. Политрук сжег документы. От немцев к нам
направился один из перебежчиков и пере-дал приказание сложить оружие и
выходить по одному в указанное место.
Все вроде бы (опять это "вроде") было прозрачно ясно и просто. Но
произошло то, к чему мы готовились це-лую жизнь, но что оказалось для нас
совершенно нео-жиданным.
— Ребята! — крикнул Майор. — Разве мы не русские люди?! Умрем, как
подобает русским солдатам!
Не помню, как я оказался рядом с Майором. К нам присоединился Тихоня и
еще двое ребят. Остальные с ос-тервенением набросились... на нас! Политрук
тоненьким голоском пищал, что мы "подводим своих товарищей". Нас били ногами
и прикладами.
Политруки, увы, не врали. Мы ради жизни умирали.
НЕДОБИТЫЙ КУЛЬТИСТ
В один из наших саморазрушительных "загулов" к нам присоединился
закоренелый сталинист. От нас он отли-чался лишь тем, что мог пить в два
раза больше нас и при этом всегда на своих двоих добирался до дому. Когда на
нас нападала милиция, к нему почему-то обращались на "вы" и никогда не
забирали. Если он говорил, что берет нас на свою ответственность, милиция и
нас не забира-ла: она была уверена, что этот человек нас не бросит ва-ляться
на виду, а утащит куда-нибудь в укромное местеч-ко. Этот нераскаявшийся
сталинист рассказал нам такую историю.
Опишет ли кто-нибудь серьезно то, как проходило разоблачение "культа
личности"? Сомневаюсь. Почему-то никто не заинтересован в истине. Все лгут.
Лгут сами себе и друг другу. Лгут враги и друзья. Лгут палачи и жертвы. По
моим наблюдениям, основная масса отнес-лась к этому индифферентно, ибо
поворот к новому для них уже фактически произошел независимо от
разобла-чения. Разговоры были. Но разговоры суть разговоры. В нашем районе
по поводу одного уголовного убий-цы, убившего больше двадцати человек,
говорили много больше, чем о сталинистах, убивших двадцать милли-онов.
Разоблачение "культа" само по себе лично косну-лось сравнительно небольшой
части населения. Хоти-те я вам расскажу, как это произошло в нашем
учреж-дении?
Был у нас, в учреждении самый что ни на есть зауряд-ный прохиндей. Но у
него была особая роль в нашем коллективе: с молчаливого согласия членов
коллектива и высшего начальства он был как бы выделен или предназ-начен в
качестве объекта критики и насмешек со сто-роны самой прогрессивной,
талантливой и остроумной части коллектива. В каждом номере стенгазеты на
него непременно появлялась карикатура, сатирические стихи, фельетон. Трогать
прохиндеев похуже острякам было за-прещено. Да и они сами побаивались. Эти
худшие про-хиндеи даже за самую малую насмешку над ними кого угодно со света
сживут. Заставят партийное бюро зани-маться разбором "этих вопиющих
безобразий". Всякую насмешку над собою они рассматривают как клевету на весь
наш строй, как происки западных разведок, как тле-творное влияние Запада,
как... как... как... У вас волосы от ужаса зашевелятся, если я перечислю эти
"как". Все учреждение будет лихорадить от склок, сплетен, интриг,
...Закладка в соц.сетях
