Жанр: Политика
Дюжина ножей в спину
...и резко ответила мне: "Лучше ты умрешь на моих
руках, чем от скальпеля запуганного хирурга или от руки какого-нибудь
поганого опера!!! У нас есть возможность лечиться в хороших, а главное -
спокойных условиях, где для врачей ты будешь только пациентом, а не гонимым
политиком. Ты прав, что у нас сильные врачи, но наши кретины из
правоохранительных органов, к сожалению, пока еще сильнее!" Я не знал, что
возразить. Прожив с женой почти 20 лет, я никогда прежде не видел ее такой
отчаянной и самоотверженной, сверхволевой. Ее решительность убедила меня.
Еще минута - и мои возражения ушли прочь. В самом деле, подумалось мне, я не
застрахован от повторения провокаций со стороны Скуратовых и Куликовых (цену
этим господам я хорошо знал), а если сейчас со мной что-то случится, я так и
уйду из жизни оболганным и затравленным на радость моим врагам. Нет, во имя
будущего я обязан выжить и бороться!
Впереди меня ожидала тревожная ночь, полная раздумий и неизвестности,
волнений за дочь, которой предстояло остаться в Петербурге и ничего не знать
о нашем отлете.
Жена начала поступать строго по своей программе действий, ведомой ей
одной. Накормив меня сырниками собственного приготовления и напоив
клюквенным морсом, уже ближе к полуночи она ушла домой. В ту ночь она
заперла меня в палате и унесла ключ с собой. Для экстренной связи у меня
имелся радиотелефон.
В тот период за Людмилой велось активное "наружное" наблюдение, телефоны
прослушивались, и вся наша жизнь тех дней была пропитана бесконечной
всепроникающей слежкой, внедрением стукачей в наше окружение.
Для сохранения конфиденциальности своего плана Людмила вспомнила все те
детективные и шпионские книги, что читала в молодости.
Очень верным оказался ее выбор дня вылета - 7 ноября, когда все, кого мог
заинтересовать мой отъезд, праздновали свой традиционный коммунистический
праздник - день большевистского переворота и скорее всего пьянствовали.
Людмила сумела дезориентировать и наружное наблюдение: через
прослушиваемые телефоны она назначила знакомым встречи и на 7-е, и на 8-е в
разных районах Петербурга. А кого-то даже пригласила в гости - на день
рождения дочери (16-летие!). Все переговоры с финской компанией, аэропортом
и нашими парижскими друзьями о вылете она вела с "незасвеченных" телефонов.
И это дало свой результат.
Вместе с тем в Петербурге о вылете знало достаточно много людей - кроме
меня, жены и наших друзей ряд сотрудников аэропорта "Пулково", руководитель
станции "Скорой помощи", кое-кто из врачей Военно-медицинской академии. Всех
их потом будут допрашивать - почему знали, но не донесли!
Моя дочь, родители жены, дальние и близкие родственники - все они
пребывали в неведении, всем им Людмила говорила, что проведет выходные дни у
меня в Военно-медицинской академии. Они узнали о нашем отбытии во Францию
только 10 ноября, когда в СМИ поднялся шум. Дочь Ксения, привыкшая к тому
времени к самым причудливым поворотам в судьбе семьи, нисколько не удивилась
сноровке матери. "Мама, вы действительно в Париже?" - невозмутимо спросила
Ксения 10-го и, получив положительный ответ, справилась, в безопасности ли я
во французской столице. Людмила обнадежила ее. В тот же день Людмила
успокоила и всех наших родственников.
Лишь к 4 утра в ту драматическую ночь отошел я ко сну. Во сне мучили
кошмары - кто-то гнался за мной, а я безнадежно опаздывал на поезд, который
на моих глазах уходил со станции, и мною овладевало чувство безысходности.
Тревожный сон был прерван женой - уже в 6 утра 7 ноября она приехала в
больницу, разбудила меня и предложила выпить чашку чая перед началом самого
ответственного этапа моей эвакуации.
Неспешная беседа, недосказанность фраз и упование на Господа - таким был
наш диалог в то утро. Диалог людей, идущих на смертельный риск во имя
спасения своей чести и достоинства.
Около 8 утра в палате появился главный врач академии Юрий Шевченко,
который стал за последние недели почти родным для нас человеком, оградил как
мог от неприятностей и готов был, кажется, пожертвовать собой ради жизни
пациента. Еще накануне мы с Людмилой написали ему ходатайство о досрочном
прекращении моего лечения в академии, не желая подставлять этого настоящего
Человека и Врача и его коллег. Жена отдельно дала ему расписку в том, что
берет на себя всю ответственность за мою транспортировку за границу и
продолжение лечения за счет собственных средств.
Осмотрев меня, главврач одобрил выписку и передал Людмиле историю болезни
(латынь, применяемая медиками при диагностировании болезни и назначении
рецептуры, облегчила впоследствии работу французских кардиологов). Мы тепло
попрощались. Дежуривший в то утро медперсонал думал, что жена забирает меня
домой в связи с праздником.
Около 9 утра в палату принесли носилки, меня спустили во внутренний двор
и погрузили в "скорую".
К 10 часам - времени, когда обычно Людмилу начинала пасти "наружка", - мы
уже прибыли в аэропорт. "Скорую" со мной пропустили на летное поле, а
Людмила вместе с нашими документами, деньгами и двумя небольшими сумками
прошла в зал вылета для прохождения таможенного и паспортного контроля.
Таможенники сочувственно отнеслись к нам и предложили было пройти сугубо
формальный контроль, однако жена настояла на полномасштабном досмотре -
предъявила наши декларации о вывозе 8.000 долларов США и пропустила сумки
через видеоконтроль. Мы не хотели, чтобы потом сплетничали о незаконном
вывозе чего-либо ценного, да и подставлять ребят не хотелось. Людмила как в
воду глядела - когда она возвратилась из Парижа, работники аэропорта и
таможни рассказали ей о тех допросах, которым их подвергли, и поблагодарили
ее за предусмотрительность.
Паспортный контроль - и тоже без эксцессов. Людмила решила отказаться от
использования своего дипломатического паспорта (положен по статусу депутату
парламента), и пограничники проверяли наши обычные загранпаспорта. Они были
в полном порядке, с годовыми визами, но ощущение тревоги все еще не покидало
Людмилу - коммунистический режим наплодил много стукачей. Тем приятнее было
потом узнать, что никто из десятков людей, видевших тогда нас в аэропорту,
не позвонил куда следует.
Когда Людмила прошла контроль, я был уже возле нашего миниатюрного
самолетика, в карете "скорой". Ее появление придало мне новые силы, и я
поднялся с носилок, чтобы выйти наружу и подышать свежим воздухом. Как поет
Пугачева, на душе у меня тихо падал снег, а аэропорт все больше погружался в
снежную пелену, но грязь превращала этот чудный белый снег в серую мякоть.
Погода, как нельзя кстати, отражала в то утро мое душевное смятение.
Тем временем шла рутинная техническая подготовка самолета к дальнему
беспосадочному перелету: туда-сюда сновали электрики и прочие техники
предполетной эксплуатации, "снеговики" неспешно бороздили летное поле,
керосиновоз проехал на заправку самолета.
Технический персонал совмещал свою работу с любопытством по отношению ко
мне. То и дело ко мне подходили служащие аэропорта, здоровались, желали
скорейшего выздоровления. Некоторые поздравляли с праздником 7 ноября, хотя
было видно, что они считают этот день праздником исключительно по инерции,
запутавшись в кутерьме разнообразных трактовок смысла данного нам историей
выходного дня.
Наконец пришло время посадки в самолет. Экипаж состоял всего из трех
человек - пилота, штурмана и врача-кардиолога. Все они находились в
прекрасном расположении духа, жаждали полета и излучали оптимизм. Пилот
скрупулезно проверял все приборы и системы связи. Экипаж, естественно, не
ведал, кого они должны транспортировать в Париж и почему.
Повалил мокрый снег, и диспетчеры отложили наш рейс, что мгновенно
отразилось на самочувствии Людмилы, решившей, что это неспроста. Было видно,
как она занервничала. Я же был спокоен и покорился судьбе. Странно, но
волнения я действительно не испытывал.
Мы не спешили подниматься по трапу, предпочитая дожидаться разрешения на
вылет на земле.
Мне хотелось остаться здесь, на родной земле, в своем городе, и мысли
отказаться от полета все еще не покидали меня. Трап казался мне ступенью в
совершенно иной мир, где все не родное и все не мое, и оттуда, возможно, я в
свой мир уже никогда не вернусь.
Почти целый час продолжалось ожидание вылета, пока наконец взлетную
полосу не очистили и не обслужили регулярные рейсы - тогда и наше
томительное выжидание закончилось.
Прозвучал сигнал к посадке. Мои ноги были впервые так тяжелы при подъеме
по трапу - я не хотел покидать родную землю на носилках. В самолете первым
делом врач с Людмилой уложили меня на носилки. На шею, грудь, руки и ноги
мгновенно были закреплены датчики для оперативного мониторинга.
Я закрыл глаза и весь ушел в себя. Мне было до боли противно это жалкое
зрелище моего отлета на чужбину. По мере разгона самолета по полосе мы все
сильнее и острее ощущали, что, быть может, вот этим полетом и завершается
моя жизнь в России. На память приходили строки воспоминаний многих русских
эмигрантов вроде Галича, Синявского и других. В какой-то момент стало плохо
и самой Людмиле. Мне пришлось ее успокаивать.
Самолет благополучно взлетел и взял курс на Париж, где я рассчитывал
найти покой и пристанище. Лишь горечь от сознания того, что ты гоним и в
опале, не оставляла меня. Все происходящее со мной я воспринимал как дурной
сон. Никогда и помыслить не мог, что со мной может случиться нечто подобное.
После вылета из "Пулкова-2", диспетчеры заставили самолетик дважды на
низкой высоте облететь один из новых районов Санкт-Петербурга, в чем Людмила
узрела коварное совпадение - природа как будто напоминала мне о тяготах
жизни в изгнании и давала шанс вернуться в аэропорт моего города. Города,
которому я вернул его историческое наименование - Санкт-Петербург и с
которым прожил самые счастливые и самые тяжелые годы своей жизни.
В ответ на мои неугасавшие сомнения и терзания Людмила решительно
утверждала, что вся операция по отлету из страны есть единственно разумный
шаг, на который, по ее глубочайшему убеждению, ее сподвигли некие высшие
силы. В конце концов я понял, что обратной дороги у меня нет, а потому
перелет в Париж есть данность, которую нужно признать и принять.
Первый час полета, в течение которого мы находились в воздушном
пространстве России, Людмила вспоминала об известном эпизоде с уничтожением
силами ПВО в 1983-м году южно-корейского "боинга" с почти тремястами
пассажирами. Она мрачно шутила в том духе, что уж коли не пощадили столько
людей, то наш-то "Фолкер" с двумя пассажирами сбить - пара пустяков.
Реалистичным, разумеется, казалось наземное требование о принудительной
посадке. Поэтому мы облегченно вздохнули, услыхав от пилота информацию о
вхождении в воздушную территорию Латвии.
Вскоре после сообщения о вылете за пределы России я даже на короткое
время задремал. Трехчасовой полет прошел без неожиданностей. Сопровождавший
нас врач-финн, бородатый, добродушный и розовощекий (как на рекламных
рисунках финского сыра), неплохо говорил по-английски и даже немного
по-русски.
Он внимательно следил за работой моего сердца по монитору, потягивая
кока-колу и олицетворяя собой спокойную уверенность и домашний уют. Мы
немного поговорили, а потом Людмила стала по памяти читать мне свои любимые
стихи. Начала она почему-то с лермонтовских строк:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ...
Потом Мандельштам:
Мы живем, под собою не чуя страны.
Наши речи за десять шагов не слышны...
А затем пророческое И. Бродского:
Я вернусь в этот город, знакомый до слез...
И еще Б. Ахмадулиной:
Я этим городом храним,
И провиниться перед ним -
Не дай мне Бог, не дай мне Бог - вовеки!
Все это пробудило во мне калейдоскоп воспоминаний. Явственно привиделась
картина моего отчаянного сопротивления вводу войск в Ленинград во время
августовского путча 1991 года, то, как я напоминал генералитету о
Нюрнбергском трибунале и ночи напролет бился за жизнь города. Вспомнилось,
как по своему домашнему телефону в декабре 1991-го дозванивался до канцлера
ФРГ Гельмута Коля и просил его о срочной продовольственной помощи городу -
поставках картофеля, муки, мяса, консервов и других продуктов; как добился
от американского президента Джорджа Буша согласия на отправку в Ленинград с
американских баз в Германии десятков тысяч тонн продовольствия - и тем спас
город от назревавших голодных бунтов. Вспомнилась также череда усилий по
возврату моему городу его исторического имени, множество осуществленных идей
по возрождению духа столичности и культурного престижа города на Неве.
И какой мелочной и пошлой на фоне всего этого показалась политическая
хлестаковщина моего преемника, посулившего горожанам золотые горы, причем
сразу и всем. Все это не могло не обернуться для горожан большим обманом, а
не большой работой, как было обещано. Но было обидно за город, который под
водительством губернатора-сантехника стремительно возвращается к положению
областного провинциального центра с соответствующими нравами и обычаями.
Впрочем, доля вины за это лежит и на мне самом. Однако об этом позже...
Несмотря на миниатюрные габариты нашего самолета, полет проходил
нормально, и лишь дважды кратковременно трясло. В такие моменты я невольно
вслушивался в себя, беспокоясь за сердце, но, слава богу, самочувствие было
нормальным.
Когда мы вошли в зону парижского аэропорта "Бурже", в наш салон ударило
такое ослепительное солнце, что Людмиле пришлось срочно закрывать фильтры на
иллюминаторах и пожалеть об оставленных дома солнцезащитных очках. Всего три
часа полета разделяли наши миры, такие непохожие друг на друга: там -
глубокая осень с отъявленно мрачной, неприветливой, пасмурной погодой,
мокрым снегом и слякотью, а здесь - позднее лето, ясная теплая погода,
немного поблекшая, но все-таки по-прежнему зеленая трава. Неприятный
контраст в пользу Франции, невольно наводящий не только на климатические
сопоставления.
На финише полета возникло ощущение схожести наших переживаний с женой и
отвлечение от страшных мыслей и чувств, которые каждый из нас хранил внутри
себя на протяжении всей операции по моему выезду из страны.
Франция встретила нас радушно - посадка была легкой. У трапа меня уже
ожидала парижская карета "Скорой помощи". Людмила быстро прошла паспортный и
таможенный контроль, благо представители этих служб сами подъехали к нашему
самолету. Никаких вопросов пограничники и таможенники ни мне, ни жене не
задавали.
По договору ответственность за мою доставку со стороны перевозчика
заканчивалась в момент передачи меня на борт парижской "скорой". Так что наш
врач с чувством выполненного долга передал своему французскому коллеге
носилки со мной, слава богу без осложнений перенесшим полет. О чем тут же и
была сделана запись в истории болезни и в сопроводительном акте. Мы
поблагодарили финский экипаж и подписали все необходимые документы. Меня
переложили на носилки парижской "амбуланс", заново подключив датчики для
мониторинга.
Минут через двадцать после приземления мы уже мчались через парижский
пригород Нейи. А через полчаса ехали по знакомым парижским улицам, едва
тронутым золотой осенью.
Спустя час Людмила оформляла мои документы в регистратуре всемирно
известного Американского госпиталя. Американским он называется потому, что
был построен для обслуживания американских военнослужащих после войны. Когда
американские войска были выведены из Франции, госпиталь передали Парижу, и
теперь в нем работает исключительно французский персонал. Здесь мне
предстояло пройти новое обследование и получить курс лечения в течение
недели (а если бы дольше - обанкротился).
В запасе у меня было три дня спокойной госпитализации. 10-го днем, когда
все выпуски новостей в России начинались с сенсационной информации о моем
исчезновении из Петербурга, приемный покой Американского госпиталя наводнила
толпа русских и французских репортеров, чтобы разузнать сведения обо мне
любыми способами.
Поместив меня в палату госпиталя, Людмила воспользовалась своим правом и
запретила персоналу давать какую-либо информацию обо мне, что впоследствии
очень помогло. Сама же поехала в отель "Амбассадор", что на бульваре Османн.
Одновременно были зарезервированы еще два отеля, куда она в дальнейшем
переселялась, дабы избегать вездесущих журналистов. Друзья снабдили ее
персональной машиной и радиотелефоном, помогали с переводом.
Утром 8-го Людмила поставила свечу в православной церкви на Рю Да Рю
(около кафе "Петроград") в благодарность Господу за благополучный исход
столь рискованного путешествия.
В тот же день и в последующие жена постоянно находилась рядом со мной в
палате, пока разразившийся в России скандал в связи с отлетом не нарушил
наше спокойное существование.
Слава богу, в Париже она была избавлена от оперативной слежки, но
журналистское преследование было ничуть не легче.
Дабы не выглядеть боязливыми беглецами, я посоветовал Людмиле созвать
открытую для всех пресс-конференцию.
Журналистов собралось тьма-тьмущая. Корреспонденты французских редакций
прибыли на встречу на стареньких "Пежо" и "Рено", в то время как собкоры
"Правды" и "Советской России" выделялись на этом фоне своими роскошными
современными "Мерседесами".
Наибольшую бестактность проявил, как и следовало ожидать, русский
репортер Юрий Коваленко, уже подозрительно долго живущий в Париже вначале от
газеты "Известия", а теперь перекочевавший в "Новые известия".
Профессионально поставленным голосом агента спецслужб он требовал на
конференции от Людмилы немедленно предъявить наши паспорта, чтобы увидеть
наш визовый статус. Тоталитарное мышление этого господина было как-то
особенно неуместно ощущать в Париже - центре объединенной Европы,
объявленной безвизовой территорией в рамках Шенгенского соглашения и тем
самым привнесшей в наш мир совершенно новую культуру миграции, культуру XXI
века.
За несколько дней до пресс-конференции, чтобы удовлетворить любопытство
этого господина и воспрепятствовать различным домыслам о том, как мы выехали
из России, Людмила показала ему наши паспорта с визовыми отметками. В
строгом соответствии с Законом РФ "О порядке выезда и въезда в Российскую
Федерацию", одним из авторов которого в свое время довелось быть и мне.
Врачебный консилиум под началом двух ведущих французских кардиологов
полностью подтвердил поставленный в России диагноз и вынес вердикт: мне
предписали проведение аортокоронарографии. Кратковременная передышка
сменилась новым этапом нервозности и неопределенности.
Людмила, как могла, успокаивала меня - оттого оптимизм окончательно не
покинул пациента. В день исследования я твердо настроился на благополучный
исход - я не собирался капитулировать перед продолжателями дела Вышинского и
Берии.
Жена была до крайности изумлена, когда медики пропустили ее в
предоперационную в верхней одежде, уличной обуви и без халата - настолько
сильны напольные и настенные антисептики в госпитале. Ей предложили
наблюдать за ходом операции по выведенному в соседнее помещение
компьютерному монитору. Зрелище потрясло Людмилу: она лицезрела введение
через артерию зонда, контрастного вещества и прочищение сосудистых "бляшек",
- одним словом, была заочной соучастницей бригады хирургов. Нервное
перенапряжение сыграло с Людмилой тогда злую шутку. По окончании процедуры
негр-санитар вывез меня из операционной с наглухо наброшенной белой
простыней на лицо да к тому же вперед ногами.
Реакция Людмилы была неожиданной - она оттолкнула санитара и сорвала
простыню с криком: "Ты жив?!" Я пробурчал, что все в порядке. Она по-русски
обругала санитара, повергнув того в шоковое состояние. Позже ей разъяснили,
что вывозить послеоперационного пациента вперед ногами - общепринятая во
Франции практика для отслеживания дыхания больного, а простыня служит
дополнительной профилактической мерой для дезинфекции.
Вплоть до глубокого вечера Людмила находилась в тот день рядом со мной,
ухаживая и помогая мне прийти в себя. Мы не поверили своим глазам, когда
медсестра принесла ужин с бокалом красного бургундского вина спустя всего
несколько часов после коронарографии. Либерализм больничного меню поистине
безграничен. Да и разве может француз или гость Франции ужинать без
национального вина, будь он хоть при смерти?! И вообще больничные порядки
здесь либеральные, к тебе могут приходить сколько угодно посетителей, в
больничном ресторане ты можешь заказать для них обед (разумеется, за
дополнительную плату).
Спустя день, врачи обрадовали меня своим решением отказаться от операции
аортокоронарного шунтирования и предписали консервативное медикаментозное
лечение.
Кроме жены меня опекал в те дни и наш друг Владимир, неплохо знающий
медицину и помогший с переводом. Пишу сейчас о Владимире и не могу не
вспомнить о моем страшно несправедливом отношении к нему в бытность мэром
Петербурга. Как-то раз он приезжал в город по делам и хотел обсудить со мной
ряд вопросов, однако тогда как назло я настолько был загружен текущими
проблемами, что отмахнулся от него и просил отложить беседу на будущее.
Вспоминая этот и другие эпизоды моего пребывания во власти, еще и еще раз
убеждаюсь - власть портит и калечит людей. Об этом я писал еще в своей
первой книге "Хождение во власть" в 1990 году. Когда мне доводилось покорять
в молодости горные вершины, на высоте всегда ощущалась нехватка кислорода и,
если ты надолго задерживался там, могла возникнуть горная болезнь. Властная
высота не менее опасна.
Не могу сказать, чтобы я стал циником или эгоистом во власти, либо
испытал упоение властью и стал свысока смотреть на других. Для меня
нахождение во власти было прежде всего интересной работой и возможностью
реализовать давние идеи. Но и считать, что был всегда безупречен, - было бы
неправдой.
В реальной жизни все оказалось куда сложней, чем представлялось. Многому
приходилось учиться на ходу. Но власть - это прежде всего время, отпущенное
тебе на осуществление задуманного. А жизнь постоянно отвлекает на текущие
дела, и главного делать не успеваешь.
Ведь с чем мы - демократы первой волны - шли во власть? С желанием
покончить с господством коммунистической номенклатуры, с желанием изменить
отношения между человеком и властью, освободить конкретного человека от
произвола бюрократической власти, ликвидировать привилегии власть имущих и
т. д. А жизнь подбрасывала то путчи, то распад страны, то угрозу
надвигающегося голода - и так каждый день, а время шло, и главное дело
демократии - дебюрократизация власти, уменьшение зависимости человека от
государства, от произвола со стороны чиновников, - к сожалению, не делалось
или делалось плохо, с постоянными оглядками, с потерей времени. Это общая
наша вина, так как в конечном счете мы упустили шанс на быструю
демократизацию страны, позволили нашим противникам исподволь
дискредитировать саму идею демократии и получили то, что имеем сегодня:
полукриминальное полицейское государство и грабительский капитализм под
благозвучным названием - "номенклатурная демократия".
Начав свое хождение во власть, я отдавал себе отчет в том, что это
временное занятие и нужно вовремя власть покинуть, пока самоуверенность,
амбициозность, подхалимаж и прочие пороки не захлестнули тебя, пока
властвование над другими людьми не превратило тебя в мутанта, которому ты
сам еще несколько лет назад не подал бы руки. На моих глазах подобное
превращение происходило с Ельциным и его окружением. Но, конечно, свой уход
из власти я видел по-другому: делом чести было исполнить долг перед городом
и страной - обеспечить необратимость реформ, заложить незыблемый фундамент
демократии. А в Петербурге решить главную проблему - уничтожить коммунальные
квартиры и весь тот повседневный бытовой ужас, который с ними связан. Но
жизнь распорядилась иначе.
Во мне постоянно жило подспудное желание освободиться от бремени власти,
чтобы вернуться к нормальной личной и профессиональной жизни. Настоящая
счастливая жизнь, которая, как я считал, и наступит после отставки -
наступила не по моей воле и не так, как я представлял. И оказалась совсем
иной - счастьем здесь и не пахло. Драматическая утрата власти и
последовавшие за этим травля и преследования, однако, как это ни покажется
странным, сыграли и положительную роль.
Я снова вернулся к себе - обычному человеку и гражданину, семьянину,
преподавателю, ученому, публицисту. Более того - нормальному человеку с
естественным восприятием жизни. Прилипшие к облеченному властью Собчаку, но
чуждые мне по сути наслоения - разом отпали. Моим друзьям и знакомым стало
куда приятнее общаться со мной. И это сегодня для меня большое благо.
Борьба за власть, конкуренция во власти неизбежны, но если в их основе
лежат интриги, если конкуренция н
...Закладка в соц.сетях
