Жанр: Политика
Дюжина ножей в спину
...оль обвинителя. С этого момента начались истинные
испытания моего здоровья - как физического, так и духовного.
15 марта 1996 года оперативные работники Управления по борьбе с
экономическими преступлениями в Санкт-Петербурге, входившие в состав
следственной бригады, увезя меня в машине с работы, предложили сотрудничать
с ними и, как они выражались, "сдать" Собчака А. А.
Выбор пал на меня не случайно. Я профессионально занималась жилищными
вопросами в городских властных структурах с 1979 года, то есть еще за 12 лет
до выборов Собчака А. А. мэром Санкт-Петербурга на первый срок. С момента же
избрания Собчака А. А. мэром города в 1991 году я работала в секретариате и
позднее - в аппарате мэра, в должности помощника и консультанта по жилищным
вопросам.
Все воздействия на меня в нарушение моих гражданских прав происходили
тайно, в автомашине работников Управления по борьбе с экономическими
преступлениями, без протоколов и свидетелей.
Убеждали меня в скором аресте Собчака и препровождении его в Лефортовскую
тюрьму в Москве, назывались сроки ареста - через 5-10 дней.
После моего категорического отказа участвовать в этом спектакле меня
несколько раз предупредили об ужасной участи моей в случае отказа дать
показания против Собчака А. А. Предупредили о предстоящем через два дня
допросе в качестве свидетеля руководителем следственной бригады генералом
Прошкиным.
Все угрозы оперативных работников в мой адрес подтверждались действиями.
За отказ дать показания против Собчака А. А. я получила возможность испытать
весь ужас следствия на себе. Меня допрашивали в качестве свидетеля по 8-12
часов подряд. Я теряла сознание прямо на допросах и попала в больницу с
диагнозом "мозговой криз". Это состояние продолжалось до сентября 1996 года,
и казалось, что предела нарушениям моих человеческих прав нет.
Меня допрашивали без протокола прямо в больнице в июле 1996 года.
Обманывали врачей, пугали медперсонал, доводя до абсурдности ситуацию, при
которой я не могла находиться в той или иной больнице. Мне не позволяли
лечиться ни в больнице, ни дома, где я находилась после выписки из больницы
и могла продолжать лечиться вне стационара. Психологический прессинг
переходил все дозволенные рамки.
Меня, больную, забрали на даче в конце августа 1996 года и в
сопровождении оперативных работников насильно увезли на очную ставку с
Евглевской А. А. в Лефортовскую тюрьму в Москве, чтобы, учитывая мое крайне
тяжелое состояние здоровья, попытаться все-таки добиться от меня
подтверждения своих лживых, выстроенных на домыслах и обмане предположений
против Собчака А. А. И когда очередной молниеносный акт оперативников не
сработал, группа работников Управления по борьбе с экономическими
преступлениями Санкт-Петербурга, руководимая местной коммунистической
организацией, составила мерзкий и ложный по содержанию донос в
Государственную Думу своим "духовным отцам" в лице Иванова и Гдляна, умеющим
фабриковать подобные дела еще с коммунистического прошлого, когда сажали
всех, на кого пальцем показал сосед. В этом обращении к Думе, используя
абсолютную ложь, эти оперативные работники, а именно Данилов Николай
Николаевич и Меньшиков Константин Николаевич, добились продления срока для
издевательств и создали новую следственную бригаду в усиленном депутатами
составе. Учитывая, что против Собчака А. А. не удалось в течение года
доказать ничего - не получилось уговорить, запугать и устрашить привлеченных
к делу людей, - последовало продолжение. Были затрачены огромные деньги из
коммунистических источников, и, следовательно, нужен был любой результат
любой ценой.
Новая группа получила новое задание: раскрыть коррупцию чиновников,
работавших с Собчаком А. А., а точнее, сфабриковать дело или же против
Собчака, или против его приближенных.
И начиная с апреля 1997-го все следственные действия снова возобновились.
Компроматы как снежный ком собираются на меня, мою семью и родственников.
Положение усугубляется еще и тем, что в России продолжается политическая
борьба и в методах этой борьбы нет предела "совершенству". Обвиняются в
коррупции, и прокурор города Санкт-Петербурга, и руководители многих
некоммунистических газет.
В этой ситуации ни о каком правовом поле рассмотрения дела, фабрикуемого
против меня или еще кого-нибудь, связанного с громким политическим именем
Собчака А. А., не приходится говорить. Все вне закона.
Не будучи уверенной ни в одном своем дне после возвращения из США, я
оставляю это письмо для использования и огласки через международные
организации в защиту прав человека.
Да поможет мне БОГ!
Харченко Лариса Ивановна".
К моменту, когда я пишу эти строки, многие участники следственной группы
были уволены из органов прокуратуры и МВД. Почти все организаторы этого дела
потеряли свои посты. Коржаков, Сосковец, Барсуков, Куликов, Скуратов - все
они уже не у дел, в отставке, но их дело живет. Сказывается инерция, да и
просто профессиональное нежелание признать, что "дело" надуманное, пустое,
провокационное.
Сегодня руководители следствия утверждают, что для его завершения им
необходимы мои показания. Хочу напомнить им о существовании статей 49 и 51
Конституции РФ, признающих за обвиняемым право не давать каких-либо
показаний по своему делу. Но весь фокус состоит в том, что за четыре года
следствия по "делу" Собчака я фигурирую в нем как свидетель. Нынешние
следователи Генпрокуратуры, верные принципу Вышинского - Ежова о признании
обвиняемого как главном доказательстве, хотели бы сначала выбить у свидетеля
нужные им показания, а потом уже решать вопрос о передаче дела в суд.
Кстати сказать, я сам неоднократно пытался помочь следствию и дать
показания. Свидетельство тому - два, увы, безответных письма, посланных мной
генеральному прокурору - одно еще будучи в Петербурге, другое - из Парижа.
Вот они.
Генеральному прокурору РФ Скуратову Ю. И.
от Собчака А. А., проживающего по адресу:
Санкт-Петербург, Мойка, 31, кв. 8.
Заявление
Уважаемый Юрий Ильич!
Как Вам известно, 3 октября с.г. работники следственной группы
Генпрокуратуры совершили попытку моего фактического задержания с целью
"допросить в качестве свидетеля", как они объяснили это потом в своих
интервью СМИ.
Я говорил Вашим сотрудникам о своем плохом самочувствии, о том, что у
меня была предварительная договоренность о встрече с врачом, о том, что я не
отказываюсь от допроса, но прошу перенести его на более позднее время -
после посещения врача, но мне в этом было отказано.
Дальнейшие события Вам известны - сейчас я нахожусь в кардиореанимации с
диагнозом острый инфаркт миокарда. Сейчас, спустя три недели, мое состояние
стабилизировалось. Поскольку сотрудники следственной группы продолжают в СМИ
распускать слухи о том, что я якобы "испугался допроса" или что моя болезнь
- уловка, чтобы уйти от дачи показаний, я заявляю, что мне нечего скрывать и
я готов ответить на вопросы следователей.
Учитывая, что, по-видимому, мне вскоре предстоит операция, я хотел бы, по
понятным причинам, чтобы моя встреча со следователями состоялась до
операции.
Думаю, что состояние здоровья и разрешение врачей позволят мне это.
Надеюсь, что Вы понимаете, что травля, продолжающаяся в СМИ с подачи
"источников, близких к следственной группе", не прибавила мне здоровья, но
тем более я не хочу давать повод для новых инсинуаций.
Прошу Вас выделить для моего допроса любого следователя, но не из тех,
кто своими грубейшими процессуальными нарушениями и бесцеремонным обращением
с законом уже довел меня однажды до больничной койки.
А. А. Собчак.
23. X. 97 г.
И второе:
Генеральному прокурору РФ Скуратову Ю. И.
от Собчака Анатолия Александровича,
проживающего по адресу:
Санкт-Петербург, Мойка, 31, кв. 8.
Уважаемый господин Генеральный прокурор!
Мне стало известно о заявлении руководителя следственной группы
Генпрокуратуры г-на Лысейко о том, что группа не может завершить
расследование по делу фирмы "Ренессанс" из-за невозможности получить мои
свидетельские показания по данному делу. Это очередная ложь, которой за три
года ведения следствия накопилось более чем достаточно. Напомню, что 23
октября 1997 года я из больницы написал на Ваше имя заявление о своей
готовности дать свидетельские показания следователям и о том, что врачи
разрешили сделать это. Однако ответа (реакции) на мое заявление не
последовало.
2 февраля 1998 года в телефонном разговоре с Лысейко я вновь подтвердил
свою готовность дать свидетельские показания в официальной обстановке в
Российском посольстве во Франции. Лысейко обещал в течение 1-2 недель
сформулировать вопросы и направить их по официальным каналам в Париж. Но и
этого не произошло.
Считаю, что попытка сфабриковать против меня уголовное дело и
расправиться со мной имеет явную политическую подоплеку и ничего, кроме
вреда, ни Вашему ведомству, ни России не принесет.
Я по-прежнему готов ответить на любые вопросы следователей, так как мне
нечего скрывать и бояться - я никогда не совершал каких-либо действий,
противоречащих закону. Опасаюсь я только одного - недобросовестности
следствия и грубых нарушений законности со стороны Ваших подчиненных, как
это уже имело место 3 октября 1997 года при незаконной попытке моего
задержания.
С уважением и готовностью ответить
на любые Ваши вопросы
Анатолий Александрович Собчак.
9 марта 1998 года.
О подробностях самой этой истории с моим задержанием я расскажу чуть
позже, а здесь хочу только напомнить, что суд и только суд может признать
кого-либо виновным в совершении преступления. Но именно суда боятся
организаторы данного "дела" - ведь суду им предъявить нечего. Газетными
статьями доказательств не заменишь! Поэтому они будут затягивать следствие
как можно дольше, на годы. По старому принципу Ходжи Насреддина: либо шах
помрет, либо ишак сдохнет.
И еще они надеются на то, что годы проходят и все в конце концов забудут
и Собчака, и его злополучное "дело".
Об этом "деле" лучше всего написал Е. Евтушенко, который навестил меня в
Париже:
У киллеров нет перекура.
Счастливцы, кто недоубит,
И бывший мэр Санкт-Петербурга
В Париже вроде бы забыт.
Но он, вдали от всех рогатин
Здесь наблюдаемый врачом,
Непоправимо элегантен,
Неумолимо обречен.
Есть обреченные на зависть.
Порода эта такова,
Что в ребра им всегда вгрызались
И рвали в клочья рукава.
И не пошел он с остальными
Ни в паханы, ни в холуи.
Глаза старались быть стальными,
Не вышло. Теплые. Свои.
Такие в них блестят грустинки,
И в самой-самой глубине
Лежат, как девочки-грузинки,
Надежды мертвые на дне.
Ни от кого не ждет поблажки,
Ни на кого не держит зла.
Подделать можно все бумажки,
Но не подделаешь глаза.
И не беглец - скорей изгнанник,
Герой еще вчерашних битв,
Он подозреньями изранен
И обвиненьями обвит.
Смакуя слухи-однодневки,
Злорадствуют кому не лень,
Но бродит где-нибудь у Невки
Его оболганная тень.
Есть перья на любые вкусы -
Сейчас их просто взять внаем,
Мы, как безропотные трусы,
Героев собственных "сдаем".
Нам пошлость изменила гены.
Да на какого ей рожна
Политики-интеллигенты?
Россия-дура ей нужна.
Залечь героям неуместно,
Как уголовникам, на дно.
Россия - это наше место,
Хотя и проклято оно.
Когда-нибудь, кто чист, кто урка,
Мы разберемся навсегда,
И бывший мэр Санкт-Петербурга
Дождется правого суда.
Глава 2
ПАРИЖСКАЯ ЖИЗНЬ
ОПАЛЬНОГО МЭРА
В первую же ночь после прибытия в Париж в изгнание мне в Американском
госпитале, где я тогда находился, привиделся необычный сон. Его необычность
была особенно остра, если учесть, в какой ситуации этот сон появился: начало
мучительной эмиграции, постельный режим, ожидание консилиума врачей и угроза
проведения рискованной операции шунтирования. В ту ночь я заснул поздно -
около часа ночи. В предыдущую ночь, в Военно-медицинской академии
Петербурга, я спал не более четырех часов, тревожно и беспокойно, -
одолевали мысли о предстоящем отъезде. Тогда я поднялся в 6 утра, пережил
мучительный отлет с Родины, а вечером уже лежал в этом чужом госпитале на
окраине Парижа.
Мне снился сон о похоронах Ленина. 21 января 1999 года - 75-я годовщина
со дня его смерти. Москва. Красная площадь. 9.50 утра. Рота почетного
караула Кремлевского полка под траурный марш величественно выносит из
мавзолея гроб из красного дерева с телом вождя мирового пролетариата и
устанавливает его на временный постамент. Метрах в пятидесяти от гроба стоят
высшие руководители государства - президент Ельцин, Черномырдин, Немцов,
Чубайс, Лужков и почему-то Хрущев. Чуть в стороне стоит Патриарх Московский
и всея Руси Алексий II, заметна его некоторая отстраненность от церемонии и
углубленность в свои сокровенные мысли. Раздается бой кремлевских курантов.
Начинается митинг. Вся страна прильнула к телеэкранам: в связи с церемонией
захоронения ленинских останков и учитывая его историческую роль в судьбе
нашего государства, этот день был объявлен президентом общероссийским
выходным днем и назван "Днем проводов Ленина", а российское государственное
телевидение вело прямую телевизионную и радиотрансляцию с Красной площади.
Как только стихли куранты, с Манежной площади стали доноситься истошные
выкрики пенсионеров и коммунистических фанатиков - десятки тысяч почитателей
Ленина с его портретами и красными флагами в руках заполонили в это утро
подступы к Красной площади. Они хотели во что бы то ни стало сорвать
захоронение своего кумира. В этот морозный, солнечный день они производили
впечатление самой отвратительной и тупой черни, в их рядах было немало
бывших служителей сталинско-бериевского ГУЛАГа.
Тысячи милиционеров и курсантов школ милиции едва сдерживают ожесточенный
натиск ленинистов. А тем временем тысячи заранее подобранных участников
траурного митинга на Красной площади (в основном чиновники, военные и
студенты) внимают президенту Ельцину. Едва стоя на ногах, он с явно
выраженной брежневской дикцией объясняет, почему решил захоронить Ленина.
Мол, все беды нашей страны проистекают из-за того, что тело Ленина до сих
пор не предано земле, а его душа - не нашла успокоения. Речь закончилась, и
послышались жидкие аплодисменты. Вслед за Ельциным слово берет Святейший
Патриарх. Вспомнив все страдания, выпавшие на долю Церкви от режима Ленина,
он затем поддерживает решение Кремля по-человечески и по-христиански
упокоить в земле его останки. "Это святейший долг всех нас перед любым
усопшим!" - завершает Патриарх. Дрожащий от холода Борис Немцов
нежданно-негаданно для себя получает слово - "царским" жестом Ельцин
указывает ему на микрофон. "Может, не надо, Леонид Ильич?" - пытается
отпереться ошеломленный Немцов, уже делая, правда, робкие шаги к микрофону.
"Ты обязан сказать слово, Борис Ефимыч. А я скажу потом слово о твоей
судьбе", - отвечает президент. Неуверенным голосом Немцов говорит о великой
значимости этого события для всей мировой истории, намекает на более
счастливое будущее страны, а в конце слегка славословит в адрес президента:
дескать, без вас, Борис Николаевич, никто не решился бы на такой отважный
поступок. Решительным движением Ельцин отодвигает Немцова от микрофона. По
программе митинга, после выступления Патриарха должен был выступать
премьер-министр, а не вице-премьер. Затем симфонический оркестр под
управлением Ростроповича должен был сыграть отрывки из "Реквиема" Моцарта.
Однако президент нарушил весь ход церемонии. Он снова взял слово. На этот
раз его речь была четкой и сильной, чувствовалось, что она будоражит его
самого и он скажет что-то действительно важное и для себя самого, и для
страны. Поблагодарив Немцова за выступление, похвалив организаторов
церемонии, он вдруг сказал: "Вот здесь и сейчас хочу объявить об отставке
Правительства России. Назначаю новым премьером всем вам хорошо известного и
очень умного Бориса Ефимовича Немцова. Второе. Объявляю Немцова своим
официальным преемником на посту главы нашего государства. После утверждения
в Думе его кандидатуры (а иначе я ее распущу и сам назначу Немцова) я ухожу
в отставку и передаю Борису Ефимовичу бразды правления страной как
исполняющему обязанности президента! От этих решений не отступлю ни на шаг.
Я хороню Ленина, освобождаю тем самым народ от бремени прошлой эпохи. Теперь
могу с чистой совестью уйти на покой, пожить спокойной жизнью вместе со
своими близкими!" - с этими словами президент завершил свой внеплановый и
судьбоносный спич. Не преминул сразу же обратиться и к сотням журналистов со
словами: "Вот и думайте, понимаешь, о чем первым делом сообщать - о
похоронах Ленина или о моих кадровых решениях!"
На площади воцаряется гробовое молчание, которое длится минуту-другую.
Тишину нарушают лишь отдаленные вопли фанатиков с разных концов Красной
площади - они ничего не слышали и потому страстно требуют отставки Ельцина и
сохранения Ленина в мавзолее. Звучит музыка Моцарта. Озадаченные происшедшим
Черномырдин и другие члены правительства смотрят на гроб Ленина. Немцов уже
рядом с президентом. Через несколько минут, как только отзвучала музыка,
митинг объявляется закрытым. Солдаты почетного караула умело подхватили гроб
и под бой барабанов направляются к стоящему в центре площади вертолету.
Вертолет по такому случаю перекрашен в черный цвет. Рядом еще два вертолета
из президентского авиаотряда - для сопровождающих лиц. Четверо гвардейцев
аккуратно вносят гроб в вертолет. Президент (опять же в нарушение программы)
предлагает почтить минутой молчания память Ленина. Площадь вновь затихает.
"К вылету готовы, товарищ Верховный Главнокомандующий!" - рапортует Ельцину
офицер вертолетной эскадрильи. "Летите с богом!" - напутствует глава
государства.
В следующую минуту площадь наполняется ревом моторов этих трех
вертолетов, правительственные и президентские чиновники забираются в
вертолеты сопровождения, а мэр Москвы - незаметно куда-то исчезает. Крики
протестующей толпы, услышавшей моторы вертолетов, заглушает их рев...
И все это мне виделось ярко и в малейших деталях. Потом было
"Шереметьево-2", перенос гроба из вертолета в зафрахтованный Ту-154. И тут
на поле толпа распоясавшихся фанатиков, ор, драки с милицией, сжигание
портретов Ельцина...
Санкт-Петербург. Роскошный "Кадиллак" с гробом до Волковского кладбища. И
снова толпа, в которой мелькают лица Анпилова и Нины Андреевой, грозящих
новой революцией. Под барабанную дробь гроб опускается в могилу...
Из сна меня вывело теплое прикосновение руки - медсестра госпиталя
принесла завтрак. Взглянул на часы - 7.30 утра. Значит, сон длился более 6
часов. Удивительный сон, отголосок реальных переживаний! Но где они сейчас -
герои этого сна? Все поменялось. Другие люди, другое время!
Было время, когда Кремль мог безболезненно исполнить волю усопшего быть
захороненным по-человечески - сразу после крушения ГКЧП в 91-м. Тогда, в
сентябре, на последнем заседании союзного Съезда депутатов именно я выступил
с энергичным и аргументированным призывом принять специальное решение съезда
по вопросу о погребении останков Владимира Ленина в Петербурге. По реакции
зала я ощутил тогда моральную готовность многих парламентариев принять это
историческое решение - и этим достойно завершить жизнь самого союзного
съезда (постановление о самороспуске депутаты в тот момент уже одобрили),
подвести последнюю черту под большевистским этапом истории нашей страны. Но
Михаила Горбачева проблема с захоронением Ленина в ту пору ничуть не
волновала, на кону стояло его собственное политическое будущее. Он даже не
поставил мое предложение на голосование, а просто-напросто закрыл заседание,
попрощался с депутатским корпусом и отправил съезд в историю. Этим, кстати,
лишил и самого себя важной опоры в виде легитимного парламента СССР, что, в
свою очередь, ускорило и его уход спустя несколько месяцев.
Впоследствии я неоднократно убеждал Бориса Ельцина издать указ о
захоронении тела Ленина. "Вам необходимо лишь выпустить такой указ - все
остальные хлопоты я беру на себя. Причем сделаю похороны торжественными и
открытыми, то есть достойными места Ленина в нашей истории", - уговаривал я
Президента России. Но в ответ всякий раз слышал одно и то же: "Я не могу
сейчас пойти на это". Вероятно, коммунистический менталитет Ельцина тормозил
давно назревшее решение о предании земле основателя советского государства.
Не ограничиваясь Ельциным, я говорил об этом и со Святейшим Патриархом
Московским и всея Руси Алексием II - все же авторитет Русской Церкви и ее
главы сослужил бы хорошую службу в пользу захоронения. Патриарх саму идею
поддержал, но дело не двигалось с места. Все мои усилия по погребению Ленина
оказались заблокированными. Многие из политиков и государственных деятелей,
с которыми я говорил на эту тему, отвечали, что нужно подождать, пока не
вымрет все поколение заядлых коммунистов, тогда наконец и Ленин найдет свое
успокоение. При внешней логичности такого подхода он все же весьма отдает
абсурдом, поскольку обрекает останки Ленина на дальнейшее публичное
глумление, - может быть, еще не на одно десятилетие.
Ну а тогда, на следующий день после моего обращения к Съезду народных
депутатов СССР, все коммунистические газеты напечатали язвительные
карикатуры на Собчака и поместили злобные комментарии, назвав меня главным
могильщиком из стана демократов. Редакторы этих изданий даже не задумывались
над тем, что сами же снова втаптывают в грязь и последнюю волю Ленина о
своем погребении, которая во все времена непременно исполнялась. И
неоднократную мольбу об этом Н. К. Крупской, грубо пресеченную Сталиным, для
которого мавзолей с телом вождя был гробницей живого бога и который нужен
ему был для собственного самоутверждения. Известны его слова, сказанные
Крупской: "Если не уйметесь, мы найдем другую вдову!" Я уже не говорю о том,
что в традициях нашего народа не было практики мумифицирования трупов и тем
более выставления их напоказ. Едва ли можно сыскать в мировой истории пример
большего глумления над усопшим, чем в случае с Владимиром Ульяновым!
После завтрака я вновь мысленно углубился в ленинскую тему. Подумалось о
судьбе мавзолея после неминуемого захоронения вождя. На ум пришел пример
Израиля, в котором есть потрясающий по силе впечатления музей мировой
катастрофы еврейского народа.
Мавзолей Ленина - уникальное архитектурное и технологическое сооружение:
помимо наземной конфигурации он простирается в глубь земли еще примерно
метров на 80, там несколько подземных этажей, на которых в бронированных
комнатах ныне гнездится обслуживающий аппарат - и медики со своими
лабораториями, и охрана, и всякого рода технический персонал. Поэтому
демонтировать мавзолей было бы не только крайне сложно без ущерба для
Красной площади, но и просто неразумно. Мавзолей с его уникальностью мог бы
пригодиться как памятник злодеяниям большевистского режима. В мавзолее можно
было бы открыть музей большевистского террора. Экспозицию начать с Ленина -
автора и практика первой волны террора большевиков. Один этаж - "ленинский
террор и военный коммунизм". Второй этаж - "сталинский террор,
коллективизация, послевоенные репрессии". Третий этаж - "постсталинский
ГУЛАГ". Четвертая секция - "политические репрессии последнего периода
большевизма". Наши архивы буквально забиты документальными свидетельствами о
зверствах режима - а у Александра Солженицына целая "стена плача" жертв
коммунизма. Если этим очертить сюжет музейной экспозиции с соответствующим
музыкальным сопровождением, то у посетителей будет леденеть кровь в жилах, а
душа будет содрогаться от ужаса и сострадания. Только так можно сотворить из
мавзолея обитель нравственного чистилища вместо культового храма
большевистской тирании. И тем наглядно опровергнуть замысел Сталина,
стремившегося утвердить марксизм-ленинизм как государственную религию и
давшего народу возможность созерцать мумию Ленина вместо отвергнутого Бога и
разрушенных храмов с расстрелянными священнослужителями.
Когда я, спустя неделю, покидал Американский госпиталь с прописанной
рецептурой дальнейшего лечения, меня одолевала мысль, а где, собственно, я
буду жить в Париже. Никакой собственности, к моему великому сожалению, здесь
у меня не было. Не было даже арендованных апартаментов. В час выписки я все
еще не знал моего нового места жительства. Но позаботились знакомые,
заказавшие мне номер в дешевом двухзвездочном отеле в относительно спокойном
районе города. Хотя раньше мне не доводилось жить в Париже в гостиницах
такой низкой категории (в бытность мэром Петербурга мне любезно открывали
свои двери лучшие отели французской столицы), я, будучи человеком
неприхотливым в житейских делах, спокойно поселился в своем номере. Все там
было предельно просто - старенький телефон, полутораспальная деревянная
кровать, затертый пылесосо
...Закладка в соц.сетях
