Жанр: Политика
ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА И БЕЗОПАСНОСТЬ том 2.
...ла
эрозия национального государства в том виде, в каком оно складывалось начиная
с XV в. и достигло наивысшего развития к концу XIX в. . С одной стороны, в
ходе интеграционных процессов государства передают ряд своих функций наднациональным
органам. С другой - эти процессы являются лишь отражением растущего
могущества транснациональных экономических структур, влияние которых
превосходит влияние любого отдельно взятого государственного ведомства.
Регулирование деятельности таких структур в рамках отдельно взятого национального
государства часто оказывается бессмысленным. Как отметил (не без
преувеличения, но верно определив тенденцию) итальянский исследователь
Ф. Коломбо, "технологическая власть внезапным маневром лишила государственные
институты всякого смысла и оставила без опоры центр общественной
структуры... (Власть) открыто организуется вне центра и середины общества,
ближе к зоне, свободной от общих задач и общей ответственности, и таким образом
неожиданно и открыто выявляется необязательный характер государственных
институтов" . Таким образом, эрозия национального государства оборачивается
эрозией демократии, снижением способности общества воздействовать на условия
своего развития. Сфера влияния выборных институтов власти сужается. Ограничиваются
также и возможности взаимопонимания в обществе в условиях роста
индивидуализации (которая ведет, например, к эрозии единой системы образования).
Выработка форм демократии, соответствующих эпохе транснациональных
структур, по-видимому, дело будущего. Если она не удастся, человек, включенный
в такую структуру, окажется в гораздо большей зависимости от нее по сравнению
с зависимостью от демократического государства XX в.
Конечно, вряд ли правильно предсказывать полное исчезновение национальных
правительств. Скорее следует ожидать, что они будут постепенно утрачивать
функции носителей исключительного суверенитета и включаться в иерархическую
вертикаль в качестве среднего звена (над ними - международные организации и
наднациональные органы интеграционных группировок, под ними - органы регионального
и муниципального управления с расширенными полномочиями).
В этих условиях транснациональные корпорации, создавая собственные
охранные и разведывательные службы, превращаются не просто в центры экономического
влияния, но до известной степени в центры власти. Интересы связанных
с ними социальных групп, как отмечают западные социологи, "не совпадают
более с интересами никакого государства вообще" . При принципиально
ином экономическом базисе политическая и социальная структура становится до
некоторой степени сходной со средневековой Европой, объединенной авторитетом
папы, где короли лишь до определенной степени могли контролировать своих
вассалов, а монашеские ордена действовали по всему континенту.
С учетом этого необходимо по-новому взглянуть на смену парадигмы общественных
наук. Переход от "французского" образца как идеальной модели
развития общества к "английскому" - явление не только российское, но и мировое
(отметим, в частности, усиление критического отношения к отечественной
истории в интеллектуальных кругах самой Франции). В значительной мере оно
отражало наступление либерально-консервативной идеологии, реванш сторонников
дерегулирования над социалистическими и дирижистскими концепциями.
Однако у проблемы есть и иной аспект. Национальное государство в законченном
виде - продукт Великой Французской революции, один из наиболее ярких
примеров вклада Франции в цивилизацию.
Эрозия этого государства в условиях развития ТНК порождает стремление
принизить общезначимость французского примера и универсализировать пример
британский, для которого характерно постепенное "врастание" в капитализм
феодальных институтов, противоречащих идее народного суверенитета и равенства
всех перед законом на ограниченной территории.
Развитие транснациональных структур в развитом мире и рост их могущества
продолжаются . В то же время эти структуры распространяют свое влияние
и на остальную часть мира - развивающееся и постсоциалистическое пространство.
Идеологическим обоснованием этого процесса служит классический экономический
либерализм, основные постулаты которого применяются уже в
масштабах не отдельного национального хозяйства, а всей планеты. Благотворность
конкуренции, нерациональность постороннего вмешательства в нее, создающего
помехи для оптимальных экономических связей, считаются аксиомами.
Между тем подобная аргументация в пользу глобального дерегулирования
выглядит по меньшей мере некорректно, ибо конкретная структура мирового
рынка предопределяет ситуацию несовершенной конкуренции. Речь идет не
только об олигополии (ситуации ограниченного числа продавцов), но и о сложной
системе производственно-технологических связей, опосредованных рыночными
отношениями. Предприятия, включенные в цепочки этих связей, не "борются
за рынки" с помощью конкуренции цен и качества, а работают на том
уровне и в том ритме, который задан требованиями всей цепочки.
Изменить структуру этих связей может не конкуренция производителей
сходного товара, а технологический прорыв, который позволит удовлетворять
данную потребность на более высоком уровне и/или с меньшими издержками.
Технологический уровень предприятий (включая способность работников соответствовать
этому уровню), их научный потенциал - обязательные условия
конкуренции в современной системе мирохозяйственных связей.
Этим и определяется принципиальное различие между деятельностью
транснациональных экономических структур в развитом мире и за его пределами.
В промышленно развитых государствах существуют тесные экономические взаимосвязи
на соответствующем уровне, в которые вовлечена большая часть населения.
Поэтому возможности маневра для отдельных лиц, предприятий, производственных
комплексов достаточно широки. Связанная с конкуренцией и транснационализацией
перестройка экономической и социальной структуры, хотя и не
обходится, как и любое крупное социально - экономическое преобразование, без
известных издержек, тем не менее не ведет к разрушению этой структуры.
Иначе обстоит дело в развивающемся и постсоциалистическом мире.
Здесь технологический уровень существенно ниже, а развитая система тесных и
вместе с тем гибких рыночных связей отсутствует. В результате предприятия и
их комплексы, способные к интеграции в международные производственные
структуры, выделяются в относительно обособленные анклавы. При этом "в
"ареалах МНК" деятельность и сознание используемой рабочей силы подчиняются
господствующему здесь типу отношений, то есть "интернационализируются".
За пределами же этих ареалов, в среде "используемых" групп населения,
интернационализация отсутствует. А вместе с ней отсутствует и развитие вообще"
. Более того, исключение из сложившейся внутринациональной воспроизводственной
структуры наиболее эффективных звеньев нередко приводит к полному
или частичному распаду этой структуры, к сокращению производства и занятости,
к понижению технологического уровня экономики и жизненного уровня населения.
В результате страны, не сумевшие обеспечить свое развитие, образуют, по выражению
А. Неклессы, "глубокий Юг", в котором огромную роль играют "паразитарные,
деструктивные алгоритмы организации хозяйственной жизни" .
Соответствующие процессы происходят и в сфере культуры. Дело в том,
что идеология обновленной западной цивилизации - итог компромисса двух
конкурирующих концепций. Либерально-консервативная концепция предусматривает
свободу предпринимательства и индивидуального поведения в условиях
жесткой социальной дисциплины, определяемой законом и традиционной протестантской
этикой. Либерально-реформистская и социал-демократическая концепция,
напротив, подчеркивает право каждого на любой образ жизни и деятельности
и решение конфликтов на основе компромисса (экстремистский вариант
этой концепции, взращенный на экзистенциалистской философии и идеях
контркультуры, в принципе отвергает любые социальные нормы).
Социальный порядок современных западных стран является результатом
борьбы этих концепций, в ходе которой вырабатывается компромисс, учитывающий,
в зависимости от обстоятельств, потребности индивидуальной ответственности
на социальной солидарности, право жить по-своему и обязанность считаться
с другими. Если консервативные концепции обеспечивают общественную
стабильность, то реформистские - способствуют гуманизации общества (влияние
тех и других концепций на экономическое развитие неоднозначно и зависит
от конкретной ситуации). Между тем в незападных обществах и, в частности в
России, усваиваются в первую очередь не созидательные, конструктивные, а
наиболее легко воспринимаемые стороны этих концепций: из либеральноконсервативной
идеологии - культ денег и успеха, бесконтрольность богатства,
из реформистско-контркультурной - асоциальность, безответственность личности
в отношении других людей. В итоге социокультурный базис развития не укрепляется,
а размывается.
Есть все основания полагать, что структура формирующегося транснационализированного
мира будет включать, помимо гибких планетарных экономических
и социальных структур, также образования, основанные на криминальной
и полукриминальной деятельности.
Сторонники либерально-консервативной парадигмы выступают, как правило,
за силовое подавление таких структур с помощью согласованных международных
действий, а если согласия достигнуть не удается - то и за односторонние
действия западных государств. Между тем очевидно, что эти криминальные
образования являются формой борьбы за выживание тех групп населения,
порой целых стран и регионов, которые выпали из прежних общественных
структур и не смогли включиться в новую воспроизводственную систему. Репрессивный
и конфронтационный подход к ним вполне соответствует традициям
либерализма времен законов о бродяжничестве, но не официально провозглашаемой
при этом цели формирования глобальной демократической цивилизации.
Альтернативой может стать минимизация социальных издержек интеграции
незападных стран в мировое сообщество.
В сложившейся ситуации задачей национальной экономической политики
стран среднего и низкого уровня развития является предотвращение распада нации
на анклавы, интегрирующиеся в транснациональные структуры, и основную
массу населения, выпадающую из всяких структур и переживающую стремительную
маргинализацию. Как подчеркивает Н. Симония, "Незапад, то есть
страны догоняющего развития, не хочет интегрироваться на второстепенных и
подчиненных ролях, и в этом противоборстве он использует свое главное оружие
- национальное государство", которое "поможет Незападу равноправно
интегрироваться в мировое хозяйство, полноценно участвовать в процессе глобализации,
но не сразу и не прямо, а через переходный период, в течение которого
оно будет регулировать взаимосвязи с Западом, сдерживать негативные
тенденции западного варианта глобализации" .
КОНЕЦ МИФОЛОГИИ И ВОЗМОЖНОСТЬ ПРАГМАТИЗМА
Правомерен, однако, вопрос: возможна ли в сегодняшних условиях национальная
экономическая политика? Ведь ослабление национальногосударственных
институтов наряду с массовым тяготением к транснациональным
структурам - объективные исторические закономерности. Производство
товаров, услуг, информации уже не может ограничиваться пределами национальных
производств. Страны и структуры, обеспечивающие высокие стандарты
потребления, превращаются в центр притяжения для людей, руководствующихся
в своем поведении рыночными соображениями.
Рыночные стимулы объединяют людей различных наций и верований. По
мере нарастания международных и межцивилизационных контактов усиливается
критическое отношение к ценностям и стереотипу поведения традиционных цивилизаций,
и универсальные рыночные стимулы постепенно вытесняют региональные.
А потому можно сделать вывод, что действия, направленные на усиление регулирующей
роли государства, на корректировку направлений развития, не только
бесплодны, но и реакционны. Если мир стремится к транснационализации, то препятствуя
ей, можно только ухудшить условия будущего вступления в систему мирохозяйственных
связей. Подобная логика действительно выглядит весьма соблазнительной.
Представление о прогрессе как цели мировой истории и законах истории,
обеспечивающих осуществление прогресса, привело к тому, что осуществление
исторических закономерностей стали рассматривать как цель политики.
Между тем как раз сегодня человечество стоит перед серьезнейшим кризисом
прогресса. Само по себе это не новость - из кризисов состоит почти вся история
XX в. Однако именно к концу века возникли основания говорить об исчерпанности
прогресса в том понимании, которое сформировалось в последние столетия.
Прежде всего, окончательно рассеялась иллюзия перспективы создания гармоничного
общества, которое разрешило бы все социальные проблемы и противоречия и
занялось бы исключительно решением общечеловеческих вопросов - мечта гуманистического
либерализма XVIII-XIX вв. и коммунизма. Вслед за крахом подобных
ожиданий набирает силу "постмодернистский" подход к новой действительности,
сторонники которого отстаивают аксиологический (ценностный) плюрализм.
В условиях столкновения и смешения различных культур все труднее становится
не замечать, что при несомненном и объективном техническом прогрессе
критерии социального прогресса в значительной мере субъективны. Утверждение
тех или иных общественных форм, отношений, нравов и т.д. может квалифицироваться
различным образом в зависимости от того, какой системы ценностей придерживается
наблюдатель. Его позиция подспудно предполагается при формулировке
любых оценочных суждений, в том числе и при определении прогресса. Если
признать право на существование различных систем ценностей, тем самым будет
признано и равноправие различных оценок явлений социальной действительности.
Тем не менее существует один бесспорный и объективный, внеидеологический
критерий прогресса. Это - численность населения Земли. Путь развития, по
которому шла с XVI в. западная цивилизация, постепенно увлекая за собой все человечество,
позволил увеличить численность населения с 480 млн. в 1600 г. до
5,6 млрд. в 1995 г. (за предыдущие 1600 лет она возросла лишь в 2,4 раза) .
И именно этот единственный критерий прогресса человечества в целом, а
не отдельных сторон его деятельности, свидетельствует об исчерпании потенциала
прогресса. Стратегия устойчивого развития, которая рассматривается сегодня
как единственный способ сохранить жизнь на планете, включает в себя
стабилизацию численности населения Земли. На Международной конференции
по народонаселению и развитию (Каир, 1994 г.) США заявили о своем намерении
увязывать помощь развивающимся странам с реализацией этими странами
программ контроля над рождаемостью. Конференция одобрила американскую
трактовку вопроса о взаимосвязи между народонаселением и окружающей средой.
Принятая конференцией программа призывает прилагать усилия к замедлению
роста населения. В историческом плане это, вероятно, самый серьезный рубеж
по сравнению с любым политическим переворотом. Рост человечества, который
до сих пор обеспечивался прогрессом, прекращается .
В этих условиях призыв "загоним клячу истории" лишается своего оправдания.
Социальная эволюция, даже неизбежная, вряд ли может рассматриваться
исключительно как положительный процесс. Новые условия существования действительно
имеют ряд преимуществ перед прежними, но в то же время характеризуются
и рядом новых негативных сторон. При этом издержки перехода в ряде
случаев не компенсируются преимуществами нового образа жизни не только для
отдельных лиц, но и для целых человеческих сообществ.
Проблему устойчивого развития можно по-настоящему решить только в
глобальном масштабе. Однако для этого необходимо как ее осознание на национальном
уровне, так и достижение планетарного консенсуса относительно распределения
бремени, связанного с ее решением. Рост нагрузки на природную
среду в той мере, в какой его не удастся самортизировать внедрением новых
технологий, можно остановить двумя способами - ограничением потребления
каждого человека и ограничением численности человечества. Оба способа будут
неизбежно использоваться, вопрос в их соотношении. И это соотношение будет
зависеть не только от политических решений, но и от стереотипа поведения, который
будет преобладать на Земле в грядущие десятилетия.
Угроза экологической катастрофы и исчерпания природных ресурсов вызвала
интерес к опыту незападных цивилизаций в отношении поддержании равновесия
между человеком и природной средой. Идея самоограничения
(А. Солженицын) рассматривается как важный инструмент сохранения и восстановления
такого равновесия. В частности, ограничение индивидуального потребления
является средством стабилизации экологической ситуации - более
приемлемым, чем сокращение численности населения, с точки зрения моральных
ценностей любой цивилизации.
С другой стороны, экономическая и культурная экспансия западной цивилизации
(хотя и в превращенной форме) требует увеличения производства, а для
этого - стимулирования потребления. Причем современные формы такого стимулирования
имеют в ряде случаев прямой разрушительный эффект, особенно в
отношении незападных обществ.
В качестве примера можно назвать, в частности, современную рекламную
индустрию. Эта индустрия сочетает традиционную ориентацию на максимальный
коммерческий эффект с нетрадиционны ми методами достижения этой цели.
Ассимилировав элементы контркультуры, реклама обращается не к рационально-прагматическому
потребителю, а к импульсивному гедонисту, потребляющему
не столько ради пользы, сколько в силу минутного желания. В то время
как потребности глобальной цивилизации настойчиво диктуют необходимость
самоограничения и ответственного отношения к окружающей среде, современная
культура в значительной степени помогает формированию типа личности,
не способной ответственно относиться к чему бы то ни было.
Объективный характер социальных закономерностей не подлежит сомнению.
Однако следует пересмотреть привычный взгляд на такие закономерности
и понять, что они, во-первых, не исключают альтернативных вариантов исторического
развития (как правила дорожного движения не исключают возможности
езды по разным маршрутам), и, во-вторых, не могут сами по себе указывать человеку,
какие цели ему надлежит ставить перед собой. Законы истории представляют
собой причинно-следственные или статистические соотношения, которые
действуют там и тогда, где и когда возникают соответствующие условия.
Исключив возникновение соответствующих условий, можно блокировать
действие конкретного закона. Орудием такой блокировки служит, в частности,
культура. Так, закон стоимости действует лишь в отношении тех предметов, которые
являются объектом купли - продажи. В противном случае запрет на вовлечение
предмета в сферу оборота является экономическим фактором и приводит
к формированию специфических экономических структур, которые в ином
случае были бы бессмысленными. На этой почве возникают вполне конкретные
экономические интересы . Отказ от запрета означает ломку как культуры, так и
социально-экономических структур.
Конец эпохи линейного прогресса настоятельно требует от нас отказаться
от мнения, которое никогда не было верным, но на определенном этапе могло
стимулировать интеллектуальную и социальную активность - от мнения, что
можно путем научного исследования определить "естественные" цели общественного
развития. Как подчеркивает классик современной экономической мысли
М. Аллэ, "определение целей не входит в сферу экономической науки (оно вообще
не входит в сферу науки)... Что же касается экономиста, то он может ответить
лишь на два вопроса:
1) Являются ли поставленные цели совместимыми?
2) Являются ли используемые средства действительно пригодными для
достижения намеченных целей?" .
Экономическая политика вырабатывается на пересечении объективных
закономерностей с существующими в обществе экономическими интересами и
ценностными установками. При этом сами по себе экономические закономерности
нейтральны по отношению к целям, которые ставит перед собой общество,
так же как и закономерности природные.
Человек не может построить двигатель внутреннего сгорания или ядерный
реактор без знания законов физики. Однако, решая вопрос о целесообразности
их создания, он обсуждает цели, которые хочет достигнуть, а о законах физики
говорит лишь постольку, поскольку их необходимо учитывать в процессе строительства.
Если бы кто-нибудь, доказывая необходимость создания двигателя или
реактора, сказал: "Если мы его не построим, законы физики все равно будут работать,
а мы не сможем их использовать", то такой аргумент показался бы бредом.
Но в экономике подобная "аргументация" звучит сплошь и рядом!
Пора, наконец, понять, что мы, разумеется, не можем отменить законы истории,
но это вовсе не означает, что нам следует создавать условия для их "более
полного осуществления" или "более быстрой работы". Это значит лишь, что
нам следует учитывать и использовать их при достижении целей, которые мы
ставим перед собой. Цели же эти вряд ли рационально сводить к скорейшему
достижению нового, пусть и неизбежного исторического этапа. Демократический
подход подсказывает другой ориентир: обеспечить максимальный выигрыш
для максимально возможной части населения на всех этапах исторической
эволюции и минимизировать число людей, которые должны понести ущерб в результате
перемен, и размер такого ущерба. Для достижения такой цели осознанная
национальная экономическая стратегия представляется необходимой.
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ДЛЯ НЕЗАПАДА:
НАПРАВЛЕНИЯ ПОИСКА
Итак, к настоящему времени в мире сложился "клуб" высокоразвитых государств,
территория которых покрыта плотной сеткой геоэкономических связей,
обеспечивающих производство товаров и услуг на современном уровне. В
эту сетку включен и ряд экономических объектов, расположенных в менее развитых
государствах. Однако большинство таких объектов занимает подчиненное
положение в структуре сложившихся связей. В то же время большая часть населения
данных стран выпадает из этой системы связей вообще. Она включена либо
в традиционные общественные структуры, либо в структуры, соответствующие
предыдущему этапу индустриализации, которые сегодня практически во
всем мире находятся в состоянии кризиса.
В этих условиях замена деления человечества на три "мира" делением на
транснациональные геоэкономические структуры и выпадающий из них "внешний
пролетариат" представляется вполне реальной. При этом границы "ядра"
формирующейся высокотехнологичной цивилизации еще не вполне определились.
Поэтому среди стран, не принадлежащих к числу наиболее развитых, идет
конкурентная борьба за возможность включиться в это ядро. Выигрыш одной
страны вовсе не означает здесь проигрыша другой - требуется лишь дополнительное
усердие в поиске "ниш" мирового рынка, заполнение которых позволит
встроиться в геоэкономическую структуру.
Какую же роль в этой борьбе должна играть государственная политика?
На этот вопрос обычно даются ответы в духе "или - или" - либо защищать
экономические субъекты, страдающие от иностранной конкуренции (протекционизм),
либо устранить препятствия на пути свободной торговли и ограничить
госрегулирование контролем за соблюдением правил честной конкуренции
(фритредерство). Сегодняшняя Россия также не избежала подобной односторонности.
Неизбирательный протекционизм простейшая, чисто "физиологическая"
реакция недостаточно конкурентоспособного национального хозяйства на внешние
раздражители. Это не ответ на вызов, а отказ от развития, стремление сохранить
обособленность, которая все равно не может быть абсолютной, и в итоге
превращается в одностороннюю зависимость. "Нам не до развития - нам выжить
надо" - обычный аргумент его приверженцев. Но в динамичной системе,
какой является рыночная экономика, нельзя выживать, не развиваясь.
Фритредерская позиция, в отличие от протекционистской, учитывает перспективу
мировой истории. Однако она по существу является частным случаем
описанного нами явления - отождествления законов развития с целями развития.
В результате происходит подмена цели средством. Успехи экономической
политики оцениваются по степени либерализации внешнеторгового, валютного,
инвестиционного режима. Предполагается, что экономическое и технологическое
развитие, повышение жизненного уровня станут естественным следствием
этих мер. При этом не останавливаются перед радикальным разрушением существующих
экономических структур, ссылаясь на то, что если наладить конкуренцию,
рост все равно будет. В конце концов, действительно, что-нибудь неизбежно
начнет расти, но для будущего страны вовсе не безразлично, что именно.
Фритредерская политика создает условия для интеграции в мирохозяйственные
структуры отдельных, наиболее конкурентоспособных в настоящий момент
лиц, предприятий, производственных комплексов. При этом такие "фавориты
мирового рынка" заранее объявляются лучшими и достойнейшими, прошедшими
проверку конкуренцией. Судьба остальных уже считается вопросом не
экономики, а благотворительности. Между тем очевидно, что заслуги отдельных
предприятий в достижении конкурентоспособности практически невозможно
отделить от специфических условий, обеспечивших ее достижение.
Если учесть все изложенные соображения о целях государства в сфере
экономики, то оптимальным вариантом, на наш взгляд, является ориентация на
включение национальной экономики в систему мирохозяйственных связей в качестве
единого комплекса. Отличительная черта такого курса - органическая
увязка структурного регулирования и внешнеэкономической политики. На основе
анализа национального потенциала и тенденций мирового рынка определяется
место страны в мировом хозяйстве и отрасли, перспективные для экспорта.
Всеми возможными в данной конкретной ситуации
...Закладка в соц.сетях
